Прямо сейчас

Роман

Сергей Нагаев

© Сергей Нагаев, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1. Я стараюсь изо всех сил

– Можно огня? – восхитительной внешности девушка с сигаретой в руке возникла перед Данилой неожиданно. Не в том смысле неожиданно, что он курил в полвторого ночи здесь, у бара, в углу бильярдного зала, а между зелеными столами петляла очередь из соблазнительных девушек, желающих познакомиться с Данилой, и одна из них, стоявшая в конце вереницы, потеряла терпение и, без церемоний расталкивая конкуренток, пробилась к нему напрямик. Нет, не в этом смысле неожиданно. Вокруг Данилы никогда не обнаруживалось особой концентрации девичьих грез: он не был знаменитостью, не был глянцевым красавчиком, не был богат. Ни в ночном клубе «Moscow. dot», где он в одиночестве коротал этот вечер, ни где-либо еще к нему не могла выстроиться гипотетическая очередь из обольстительных девушек.

Причина же, по которой Данила не заметил, как незнакомка оказалась рядом с ним, заключалась в том, что он увлеченно наблюдал за искусной игрой на ближайшем столе. Седоватый джентльмен играл в русский бильярд сам с собой, но был так сосредоточен, будто состязался с заклятым соперником за титул чемпиона планеты. Это был действительно виртуоз. Белесые шары на зеленом сукне то соприкасались с иступленной нежностью, словно головы любовников счастливым летним утром, то гуртом толклись у лузы, точно пассажиры в час пик, стремящиеся быстрее спуститься на эскалаторе в метро, иногда направленный уверенным кием крученый шар сновал между другими шарами, как радушный хозяин на вечеринке, успевающий перемолвиться словечком со всяким попавшимся на его пути гостем… По воле маэстро здесь разыгрывалась сама жизнь, и сам он был частью этой игры в жизнь.

Девушка положила свою маленькую сумочку-клатч на стойку бара, рядом с зажигалкой Данилы. Он оторвался от наблюдения за бильярдной партией, встал, соскользнув с высокого барного стула, и принялся добывать огонь.

Пламя никак не хотело появляться.

– Ну правильно, – с усмешкой сказала девушка, – зажигалка – одноразовая, ты один раз прикурил, значит, всё, остальным не досталось.

– Нет уж, она должна зажечься, – серьезно сказал Данила скорее даже не девушке, а зажигалке.

Наконец, с седьмой, или какой там по счету, прокрутки колесика, сине-золотой лепесток огня выпрыгнул, потанцевал и, подобно танцору же, распрямился и застыл в гордой финальной стойке. Незнакомка прикурила свою тоненькую сигаретку.

Другой бы на месте Данилы за время, пока шла борьба за огонь, наверняка придумал, как продолжить разговор, о чем-то спросил бы, пошутил, отпустил, в конце концов, какой-нибудь немудрящий комплимент и в итоге, возможно, познакомился. Но Данила смущался. Как всегда. Да, вечно в его жизни находилось что-то, из-за чего он тушевался, или даже чувствовал себя ущербным – при том, что научился умело скрывать это. Скажем, долгое время в детстве он стеснялся своих беспорядочно торчащих светло-русых волос. А еще веснушек (на самом деле и тогда, и сейчас едва заметных). Хотя вроде бы понимал, что стесняться тут нечего. А в юности, бывало, ему казалось, будто в профиль он – натуральная Баба Яга, вопреки тому что, лишь приглядевшись, можно было заметить на его носу маленькую горбинку.

В данном случае смущение Данилы было вызвано тем, что он оказался не в состоянии изящно и быстро выполнить простую просьбу замечательной девушки. Ее выразительные серые глаза под русой челкой были настолько близко, что невозможно было не оценить их прелесть; что же до фигурки, на нее он не пялился, это неприлично, но и того, что вмещала периферия поля зрения, было достаточно, чтобы отметить про себя: сложена девушка тоже как надо.

Задумчиво глядя в сторону ближайшего бильярдного стола, она выпустила изо рта струйку дыма, и вслед за ней Данила машинально вновь обратил взгляд на игрока, за которым наблюдал до появления девушки.

У Данилы мелькнула мысль, что этот игрок похож на крупного хищника, пожалуй, на тигра. Его манера поведения заставляла быть настороже, хотя он просто играл в бильярд – не глядя по сторонам, не обращая ни на кого внимания; он был поглощен игрой, но было в его движениях что-то такое, что указывало на слишком большую меру внутренней свободы. В нем удивительным образом сочетались отстраненность от жизни и внимание к ней – пусть и в виде игры: к положению шаров на столе, к тому, как они то яро мечутся, то робко скользят по зеленому полю, ограниченному бортами, между ожидающих поживы луз. Данила был бы не прочь хотя бы отчасти походить на него, был бы не прочь стать, если уж не таким же независимым, то хотя бы раскованным. Впрочем, все эти наблюдения пронеслись в голове Данилы лишь мельком. Какое ему дело до неизвестного игрока? Гоняет себе шары, и пусть гоняет. А он, Данила, следит за игрой – она того стоит, вот и всё.

Незнакомка стояла рядом, а Данила уже приготовился к тому, что сейчас она уйдет, и тогда он позволит себе хотя бы со спины получше рассмотреть ее. Он даже представил себе, как будет с сожалением глядеть вслед уплывающему от него очередному жизненному шансу, и тут ему пришло на ум, что с тем же успехом можно все-таки посмотреть на этот практически уже ускользнувший шанс немедленно, без отлагательства. По крайней мере можно будет хорошенько разглядеть ее лицо. «Один черт, жизнь-то – одноразовая, как зажигалка, – пронеслось в голове у Данилы. – Поэтому – прямо сейчас». И он развернулся к девушке, одновременно отступив на полшага, и уставился на нее. Лицо у незнакомки было действительное чрезвычайно милое, а улыбка, вроде как не относящаяся ни к чему и ни к кому вокруг, была непередаваемо притягательной.

Девушка кинула взгляд на него и поблагодарила «за огонек».

«Ну почему я такой баран?! – подумал он. – Я уже старик, мне двадцать шесть, а я все еще впадаю в оторопь, когда рядом красивая женщина!» Момент был решающий.

– Меня зовут Данила, а вас… тебя как? – выпалил он, плохо соображая, что делает.

– Ксения. Но, знаешь, я подошла, чтобы прикурить, а не для того, чтобы познакомиться.

– А я… э-э… наоборот, для того, – промямлил Данила. Ну вот, подумал он, сейчас она повторит, что не собиралась с ним знакомиться, или, скорее всего, просто хмыкнет и уйдет. Ладно, по крайней мере, попытался.

Но она не хмыкнула и не удалилась.

– Ты чего тут – один и грустный? – спросила Ксения. – Девушка бросила? Или уволили?

Она встала несколько боком к Даниле и говорила с таким видом, словно вынуждена беседовать из вежливости.

– И то, и другое, – ответил он, – и девушка бросила, и уволили. А как ты угадала?

– Я такое же выражение лица видела в зеркале десять минут назад, когда ходила в туалет. Меня тоже уволили, – она усмехнулась, и теперь своей манерой держаться она как бы говорила уже не «Ой, ну вот опять приходится отвечать всяким прилипалам!», а что-то вроде «Славно мы болтаем ни о чем, хотя, конечно, мне сейчас надо будет идти к своей компании».

– И тоже кто-то бросил? – спросил Данила.

– Менеджер на работе, когда увольнял, сказал, что ничего личного, просто в России, как и во всем цивилизованном мире, очередной финансовый кризис, – ответила она.

– И мне сказали про кризис. Только – в России. Без цивилизованного мира.

– Интересная деталь, – заметила Ксения. – А что ты украл с работы, когда тебя уволили?

– Украл? Зачем?

– Ладно тебе, не прикидывайся паинькой. Все в такой ситуации что-то воруют. Даже если особо нечего тибрить, все равно. Обидно же, что тебе дали пинка, хочется напоследок поиметь с паршивой овцы хоть шерсти клок. Ну, колись, ты что унес? Пачку бумаги для принтера? Упаковку салфеток с пропиткой для монитора?

– Да мне, вообще-то, надо еще неделю доработать.

Она чуть отступила, развернулась к нему, как пару минут назад он, когда решился разглядеть ее, и стала смотреть несколько исподлобья. Казалось, она разочарована и даже немного рассердилась.

– Хорошо, – сказала Ксения. – Но когда пройдет эта неделя, что ты собираешься украсть в последний день? У тебя ведь есть на работе что-нибудь, что можно украсть уволенному сотруднику? Что-нибудь более-менее ценное?

– Ценное? Ну, из ценного у меня, наверно, только сперма, – задумчиво и без тени улыбки сказал Данила.

Девушка подавилась дымом сигареты и было рассмеялась, но, похоже, на ум ей пришла какая-то неприятная мысль, она снова стала серьезной и сказала:

– Да-а. А с виду ты, Данила, не такой…

– Какой – не такой?

– Неважно. Ладно, мне пора.

– А! Постой, ты неправильно поняла, я реально работаю в банке спермы, поэтому так и сказал.

– Правда, что ли?

– Ну да.

Девушка рассмеялась.

– А я до вчерашнего дня работала на фабрике резиновых изделий. Где презервативы выпускают.

– Ага, конечно, – Данила ощутил, что уже не так напряжен. – Ты это сейчас придумала, чтобы меня подначить, потому что думаешь, что я вру.

– Я реально на фабрике презервативов работала. Это в Бакове, в Подмосковье. Я была там дизайнером.

– А я в Быкове. Это тоже в области, где военный аэропорт.

– И кем же ты в Быкове работаешь? Отечественным производителем? Ха-ха, даже страшно представить, как вы там, ха-ха-ха, трудитесь по восемь часов в день. Мозоли, наверно, на руках.

– Вообще-то, там не мужскую сперму собирают.

– А какая же еще может быть сперма, женская?

– Нет, я в смысле – сперма не человеческая, а быков, гм, крупнорогатого скота.

– Скота? Крупного и рогатого? Господи, ха-ха-ха, ну вы там просто маньяки какие-то собрались в этом своем Быкове. Это на самом деле что-то нечеловеческое.

– Ага, а презервативы выпускать – это обычное дело. Жутко представить, как вы там, в своем Бакове, резиновые изделия испытываете. Наверно, дым столбом стоит от перегрева, – Данила прикусил губу: шутка была на грани или даже за гранью пристойности. Хотя она ведь тоже про мозоли на руках сказала, мысленно оправдал себя Данила, она первая начала.

– Лично я уже ничего не испытываю, – сказала Ксения. – Так кем ты там трудишься?

– Сисадмином. Я для них внутреннюю сеть и сайт построил. Еще аналитику рынков провел. И еще я в паре мест на удаленном доступе время от времени подрабатываю – как фрилансер. В общем, я к быкам никакого отношения не имею. Гм. Я бы выпил кофе, – Данила поймал взгляд бармена, который скучал у дальнего конца стойки, и спросил кофе.

– Тебе взять? – обратился Данила к девушке.

– Знаешь, Данила, тебе не надо стесняться твоего места работы. Банк спермы – это романтично, – ответила Ксения.

– Романтично? – уточнил Данила.

– Да. И эротично. Разве нет?

– Какой будете кофе? – спросил Данилу приблизившийся бармен.

– Ты какой любишь? – спросил Данила Ксению.

– Чистый, без сахара, без ничего, – ответила она. – Но сейчас мне не хочется.

Бармен перевел вопросительный взгляд с Ксении на Данилу.

– Мне нравится капучино, с сахаром, – сказал Данила, и бармен направился к кофе-машине выполнять заказ.

В этот момент блистательная бильярдная партия на ближайшем столе закончилась. Виртуоз, игравший сам с собой, положил кий на стол. Уставший, но, похоже, довольный своей игрой, он, уходя, напоследок вдруг коротко глянул на Данилу, как бы говоря: «Ваша игра, молодой человек, покажите характер».

От стены напротив стола отделились два крепыша, одетых, несмотря на жаркую погоду, в темные костюмы. Данила и не замечал их до этого, парни слились со стеной, будто две камбалы. Судя по тому, как оба мгновенно пристроились к удаляющемуся мастеру (один чуть левее на шаг сзади, другой чуть правее на шаг впереди), они были его телохранителями.

– Сыграем? – предложил Ксении Данила. – Я за этим дедулей занимал. Хотел со своим другом сыграть, но он что-то никак не подъедет. Хотя обещал.

Данила назвал игрока дедулей, потому что ему рефлекторно хотелось каким-то образом освободиться от подавляющего воздействия, которое оказывал этот человек на него. Конечно, Данила произнес это слово негромко, чтобы «дедуля» не услышал.

Впрочем, Данила тут же забыл о нем, едва Ксения согласилась сыграть.

Он построил треугольник шаров и, хорошенько прицелившись, разбил его. Ни один шар в лузу не закатился.

Ксения взяла кий и стала осматривать позицию на сукне.

– На что играем? – спросила она.

– На твой номер телефона. Если я выиграю, ты дашь мне номер своей мобилы.

– А ты мне что дашь? – Она натирала мелом ударный конец кия. – Если я выиграю?

– А что ты хочешь?

Она ударила, и первый шар залетел в лузу.

– Я подумаю и потом скажу, – ответила она. – Играем до четырех шаров.

– Ваш кофе готов, – донеслось со стороны бара, и Данила махнул рукой в знак того, что услышал.

– А почему до четырех? – спросил он у Ксении.

– У меня времени уже маловато: нам с подругой надо домой, она слегка перебрала, а ей завтра с утра на работу. Она сейчас там, на танц-поле.

– Нет, я имел в виду, почему до четырех шаров, а не до трех, например. Обычно считается, что тройка счастливое число.

– Мое счастливое число – четверка. Но, если ты хочешь, чтобы я быстрее ушла, то давай до трех.

– Э-э… нет, лучше до четырех.

– Ладно, до четырех, – Ксения улыбнулась. – Раз уж ты настаиваешь.

– А где ты живешь – в Москве, или там, где работаешь, в Подмосковье? – спросил Данила.

– Я в Москве. С родителями. А ты?

– Я тоже в Москве. Мы с товарищем квартиру снимаем. Как раз с этим, который сейчас уже давно должен быть здесь.

– Жить в Москве, а работать за МКАДом – это прикольно, правда? – сказала Ксения. – Обычно бывает наоборот.

– Не столько прикольно, сколько удобно, – сказал Данила. – Утром замкадыши толпами сюда ломятся, а в область автобусы и электрички пустые идут, всегда есть свободные места. И вечером то же самое, только направления меняются.

– Ага. Ненавижу ездить в толпе. Обязательно рядом встанет какой-нибудь урод, от которого перегаром или пόтом несет, да еще и прижиматься начинает, якобы случайно, и никуда от него не денешься.

Через десять минут каждый из игроков имел на своем счету по два шара. Ксения, несмотря на то, что, по ее словам, была не бог весть какой любительницей игры в русский бильярд, оба своих шара уложила в лузы очень уверенно, при том что выбирала для удара достаточно сложные позиции. Данила предпочитал удары повернее, попрямее, но все равно то и дело мазал и, когда Ксения после этого вдруг тоже теряла сноровку и промахивалась, очень приободрялся.

После того, как Данила, в очередной раз тщательно изготовившись к удару, киксанул, Ксения вздохнула и сказала:

– Я смотрю, ты прямо поставил перед собой задачу увильнуть от получения моего телефона.

– Ты что? – искренне возмутился Данила. – Я стараюсь изо всех сил.

Глава 2. Культурологический шок

Тем временем к Даниле и Ксении, которые увлеклись игрой на бильярде, подошла темноволосая девушка в брючном костюме.

– Ксюха! – сказала она пьяненьким голосом, взяла Ксению за локоть и, тут же глянув на Данилу и кивнув ему («Привет, я Оля!»), снова обратилась к подруге: – Ксюш, ты не видела, здесь писатель куда-то прошел?

– Очень приятно, а я – Данила, – сказал Данила.

– Ага, – сказала Ольга, вновь бросив на него взгляд (на сей раз почему-то удивленный), и обернулась к подруге. – Ну, куда писатель-то пошел?

Данила вспомнил о своей чашке кофе и, сказав Ксении: «Я сейчас», отошел к стойке бара.

– Писатель? Какой? – Ксения прицеливалась и слегка отстранила Ольгу, чтобы та, будучи после нескольких коктейлей, не толкала ее.

– Какой-какой – бухой, – сказала Ольга.

– Фамилия такая? – рассеянно спросила Ксения.

– Блин, Ксюха, ну не тупи. Это ты напилась или я? Фамилия у него Кутыкин. Я разве не сказала? Он пьяный в хлам, еще хуже меня.

Данила вернулся к игре, нескольких секунд было достаточно, чтобы выпить остывший, приторный кофе и расплатиться с барменом.

– Как, говоришь, его фамилия? – спросила у Ольги Ксения.

– Виталий Кутыкин. Никогда не слышала?

– Да нет, почему? Слышала. Но не читала.

– Ну, без разницы. Пошли, найдем его, – сказала Ольга.

– Зачем? Я играю, не видишь? И вообще, ты давай присядь-ка здесь рядом на стуле, я сейчас быстро доиграю, и поедем. Тебе завтра на работу, сама же просила, чтобы я тебя тормозила.

– Ну, знаю я, господи, – Ольга открыла свою сумку и стала там что-то искать. – Потащусь я на эту работу, никуда не денусь. Вот, смотри, – она вынула из сумки небольшую книгу и шмякнула ее на бильярдный стол. – У меня с собой как раз его книга. Только что вышла.

Данила посмотрел на книжку. Посредине белой обложки располагался рисунок, где неправдоподобно крупный таракан сидел, подбоченившись, на пуфике у затейливого трюмо и, как барышня, с кокетством смотрелся в зеркало. При этом в отражении почему-то фигурировал зеленый богомол. Получалось, что обычный рыжий обитатель грязных кухонь видел себя в зеркале благородным диким насекомым. На спине таракана была помещена черная латинская буква «g», неровная, словно выведенная рукой подростка, начинающего граффити-озорника. Наверху, над рисунком, значилось: «Виталий Кутыкин».

– А как называется? – спросила Ксения, взявшись за книжицу.

– Написано же, – ответила Ольга, перехватив книжку и показав пальцем на спину таракана, – Видишь? «Джи». Это по-английски.

– А если по-нашему, значит, «гэ»? Хорошее названьице, – сказала Ксения. – Это он такой самокритичный, твой писатель? А почему буква маленькая?

– А почему ей непременно надо быть заглавной? Короче, откуда я знаю? Для прикола, наверно.

– Мало того, что назвал свою книгу на букву «гэ», – продолжила свои рассуждения Ксения, – так это еще и маленькое «гэ».

– A piece of «гэ», – вставил Данила.

Ольга хихикнула, но тут же осеклась, будто позволила себе недопустимое легкомыслие.

– Ладно вам вредничать, – Ольга огляделась. – Куда он мог отсюда двинуть, интересно?

– Может, туда, в ресторан, чтобы догнаться, – равнодушно предположила Ксения.

– Пойду, возьму у него автограф, – сказала Ольга и, уже пятясь в сторону ресторана, спросила у Ксении: – Ты здесь будешь?

– Да, – ответила Ксения и, обернувшись к Даниле, сказала: – Ну, твой удар, маэстро.

Данила, польщенный таким обращением, хорошенько прицелился и с треском заколотил свой третий шар в лузу.

– Йес! – Он достал из кармана мобильный телефон и протянул его Ксении. – Набивай свой номер.

– А ты не торопишься? Мы же до четырех играем, – сказала она.

– А, ну да, – Данила стал подыскивать, каким шаром ударить. Затем положил телефон на стол, ближе к углу, у которого стояла Ксения, а сам прильнул к бильярдному борту из лакированного дерева, неспешно прицелился, ударил – и шар уверенно закатился в лузу.

– Ага! – сказал Данила. – Ну? И ты будешь говорить, что четверка – твое счастливое число?

Ксения пожала плечами.

– Ты победил.

В этот момент Данилу хлопнул по плечу быстро подошедший к столу молодой человек – с усами, худощавый, подтянутый, энергичный.

– Как дела, Даницыл? – сказал он.

– О, а я уж думал, ты не придешь, – ответил Данила и добавил, обращаясь к Ксении: – Это мой друг, Фигаксель… – Представляемый при этом воздел глаза к потолку. – Э-э… то есть Витя, – спохватился Данила.

– Так Витя или… – Ксения взглядом осадила нагловато-изучающий взгляд друга Данилы, – …или все-таки Фигаксель?

– Все-таки Витя, – ответил Виктор.

– Ксения, – холодно-вежливым тоном представилась в ответ Ксения, но сразу же добавила: – Но, кстати, «Фигаксель» звучит прикольнее.

– Может, и прикольнее, – сказал Виктор. – Но лучше – Витя.

– А что такое Фигаксель? – спросила Ксения.

– Да так, кликуха, – ответил за друга Данила. – Вот, забивай номер.

Он протянул ей свой мобильник.

Ксения, однако, не шелохнувшись, продолжала ясным взором глядеть на Виктора.

– Мне просто любопытно, – мстительно продолжила она свои изыскания, – откуда взялась такая кличка – Фигаксель?

– Фамилия у меня – Фияксель, – сказал Виктор и стал поглядывать на Данилу в поисках поддержки.

– Ну вот, теперь все встало на свои места, – Ксения царственно отвернулась от Виктора. – Что ж, Данила, – она взяла у него телефон. – Ты завоевал право позвонить мне.

Но не успела Ксения ввести и пары цифр своего номера, как из ресторана донеслись крики. Там явно разгорался скандал.

– Оля вроде бы туда пошла, да? – спросила Ксения у Данилы, и это был риторический вопрос, потому что они оба слышали, как Ольга сказала, что пойдет туда, и оба видели, как она пошла именно туда, в ресторан.

Ксения вложила мобильный телефон Данилы обратно ему в руку, а сама, взяв с ближайшего кресла свою сумочку, направилась к арке, из которой доносился шум.

Данила положил кий на стол и поспешил за ней, на ходу сказав Виктору:

– Вить, посторожи стол, разомнись, я сейчас вернусь – сыгранем.

Войдя в зал ресторана, Данила подумал, что они с Ксенией, пожалуй, зря беспокоились насчет Ольги. Все, кажется, было спокойно. Но, посмотрев на Ксению, Данила увидел, что она выглядит встревоженной. Ксения действительно интуитивно поняла, что Ольга все-таки попала в переплет. Вернее, еще не попала, но уже на всех парах мчала прямым назначением к станции «Неприятности», которую людям, озабоченным приличиями, следует миновать экспрессом – Ольга приближалась к столику, за которым в одиночестве сидел некто коротко стриженный, в темных очках, с плоским, но при этом одутловатым лицом. Видимо, это и был писатель Кутыкин. Он был пьян и, судя по нервным движениям и злобному бормотанию, был настроен поделиться с окружающими переполнявшей его желчью. Ольга направлялась к этому типу, неся большую рюмку, которую она, похоже, только что взяла в баре, находившемся в левом углу ресторанного зала.

В кармане пиджака писателя заверещал мобильный телефон. Он выудил его, промычал «алле», затем сказал в трубку: «Приду, когда мне вз… звз… вздумается!», дал отбой и положил аппарат на стол.

– Ну что уж мы так разволновались, – приговаривала Ольга, обращаясь к отечному типу, как к капризничающему ребенку. – Ну никто ведь не хочет нас обидеть. Никто-никто.

– Нет! – вскрикнул он, заслышав Ольгу. – Никакие не никто-никто, а все-все-все. И Винни-Пух тоже, – Писатель добродушно усмехнулся собственной шутке, но тут же вновь помрачнел. – Все хотят что-то получить с меня на халяву. Интервью – задарма, автограф – на шару, всё сволочам – free. А может, я не хочу? Может, я, как Тюч… как Чуть… Тютчев – «Молчи, скрывайся и таи»… и это… как там дальше?..

Язык у писателя заплетался сильнее, чем у Ольги.

– Нет-нет-нет, – продолжала, меж тем, гнуть свою линию Ольга, глядя на него с тем особенным сочувствием, с которым смотрят на душевнобольных. – Надо просто сразу сказать людям, что сначала забашляйте. Нам вот сейчас хочется водочки, правильно?

– Да, вот хочется. Афтару хочется йаду. Немедленно!

– Ну и пожалуйста, – она указала на рюмку, которую уже успела поставить на стол. – Водочка за автограф, всё по-честному. Ой, у вас такой же телефончик, как у меня. И тоже зелененький.

В этот момент Ольга увидела Ксению и, старательно артикулируя, но при этом тихо, чтобы не услышал писатель, сказала ей:

– Сними.

Ксения не поняла, и Ольга достала из сумочки свой мобильный, показала его Ксении (но снова так, чтобы не привлечь внимание писателя) и громко прошептала:

– Сними нас. На видео!

Ксения кивнула и нацелила свой мобильник.

Ольга присела на стул справа от писателя и положила на стол перед собой сумочку и телефон.

Тип в темных очках взялся за рюмку, но, поскольку эта емкость была рюмкой лишь по форме, а объемом сошла бы за добрый фужер для вина и, главное, была для писателя явно лишней, он смог одолеть ее совсем не сразу. Произошло это в два захода следующим образом. Сначала он сделал глоток, отпив половину. После чего щеки его вдруг надулись, и одновременно с этим он конвульсивно дернулся, словно кто-то невидимый резко взял его за грудки. Стоявший сбоку от этого фрукта Данила увидел, как за темными очками выпучились его мелкие глазки. Писатель замер. В течение нескольких секунд его плоское лицо было похоже на бубен, как бы выдавленный изнутри вскипевшим содержимым духовного мира прозаика. Затем щеки его сдулись, а глазки вернулись в орбиты. Было ясно, что сдержать у последнего порога рвотный позыв стоило беллетристу Кутыкину немалого напряжения.

Однако, сделав глубокий выдох, он все равно тут же влил в себя из рюмки остатки водки. После второго глотка история с конвульсией и бубном верхнего мира писателя, вспученным под напором его нутряного хаоса, который порывался наружу, повторилась. Впрочем, и на сей раз все обошлось.

Когда писатель Кутыкин пришел в себя и задышал, Ольга вынула из своей сумки книжку «g», раскрыла ее и положила перед ним. Затем еще достала из сумочки шариковую ручку и протянула ему.

– Ну, вот, Виталий Олегович, я вам принесла водку, с вас теперь автограф. Напишите, пожалуйста, что-нибудь доброе и вечное, как вы умеете.

Кутыкин потянулся за ручкой, но не успел взять ее, потому что в этот момент снова дернулся, на сей раз особенно вздыбисто, и в следующую секунду прозаика уже обильно, если не сказать – вдохновенно, рвало прямо на собственную книгу.

Ольга, взвизгнув, схватила сумочку и мобильный телефон со столика, но не успела отскочить, и брызги попали на ее костюм.

Она с отвращением оглядела себя, потом писателя, изгаженную книгу и стол, и тут уж стошнило и ее. Рвотные массы почитательницы творчества Кутыкина тугим потоком хлынули на прилизанные короткие волосы, лицо в темных очках и серую водолазку сочинителя.

– Фу-у! – скривилась Ксения. – Блин, Оля, ну ты даешь!

– Я не виновата, – пролепетала в смятении Ольга, едва закончила ответную реплику в этом обмене любезностями с беллетристом. – У меня культурологический шок.

– Да я не про это, – попыталась уточнить Ксения, только теперь убирая телефон (она и забыла, что снимает на видео Ольгу и писателя). – Какого черта ты вообще?.. – Она с отвращением посмотрела на Кутыкина, который застыл, как ни странно, с просветленным и вполне удовлетворенным выражением лица. Если бы не обстоятельства, можно было бы даже подумать, что он присутствует на литературном вечере и собирается продекламировать публике какие-нибудь величественные стихи из русской классики, например, строки того же Тютчева.

– Ну и урод! – сказала Ксения и взяла Ольгу под руку. – Пошли отсюда быстро, а то меня сейчас тоже стошнит.

Данила окинул взглядом малолюдный зал. Никто не обратил на происшествие особого внимания. Видимо, никто, кроме Ольги, и не узнал в пьяном посетителе известного писателя. Данила последовал за быстро удаляющимися из ресторана девушками.

– Ничего-ничего, – на ходу говорила Ксения начавшей всхлипывать Ольге. – Пойдем в тубзик, приведешь себя в порядок – и домой. Мало ли какие придурки попадаются, не переживай.

– Он не придурок, – сказала сквозь всхлипы Ольга. – Он мне рассказал, как ему мало платят за романы. И у него фамилия похожа на кутенка – Кутыкин. Мне его жалко.

– Его фамилия должна быть не Кутыкин, а Блевин.

– Нет, он – хороший, – хлюпая носом, бормотала Ольга.

– То, что он уже хороший, было видно за километр. Блин, ну, надо ж, писатель, а блюет! – Ксения усмехнулась с видом превосходства.

Данила тоже заулыбался и отметил про себя, что и у него возникло это чувство именно не презрения к неприлично ведущему себя посетителю ресторана, а превосходства над знаменитостью: будто бы то, что известный писатель может выпить лишнего и блевануть, как обычный человек, добавляло ему, Даниле, значимости, делало его практически равным писателю.

Увидев ухмылку Ксении, Ольга остановилась, внезапно перестала всхлипывать и сказала:

– Ты, наверно, когда в детстве поняла в первый раз, что твои родители не боги, а всего лишь люди, тоже сильно обрадовалась.

Ксения, конечно, не ожидала подобной перемены настроения и смутилась под серьезным взглядом Ольги, а та в этот момент скосила глаза на Данилу, который по инерции продолжал улыбаться той же самой гаденькой улыбочкой. Данила поспешил выпрямить губы и придать лицу нейтральное выражение, а в голове его мелькнула догадка, что эти его суетливые потуги выглядят, скорее всего, еще более жалко, чем сама ухмылка. Но никаких укоров от Ольги далее не последовало – ни в его адрес, ни Ксении. Ольга сказала: «Ладно», подразумевая, что это мелочь, не стоящая внимания. Все эти обмены взглядами произошли очень быстро, в считанные секунды, и тут же Ольга вспомнила, что на ней брызги блевотины, посмотрела на себя, и вновь лицо ее стало расстроенным, и они с Ксенией скрылись за дверью туалета.

Данила, однако, не так быстро забыл фразу Ольги насчет родителей, которые перестали казаться богами. Он вспомнил, что произошло в последние несколько мгновений, все эти их взгляды, и то, как Ольга одернула их с Ксенией, и ее «Ладно» – словно пылинку с плеча сдунула и забыла; и у него мелькнула мысль, что Ольга могла бы стать ему другом. А Ксения – неизвестно.

Действительно, мысленно задался он вопросом, кем может быть для него Ксения? Собственно, вопрос он в таком вот виде не формулировал – это все были не мысли, а некие всполохи полумыслей-получувств. И первое, что мелькнуло в голове в ответ на собственный вопрос, что Ксения – незаслуженный приз. С подобной девушкой невозможно встречаться, быть на равных, надеяться на любовь с ее стороны. То, что она общается с ним сегодня, – редкостная удача, не более. Ксения может быть только случайной любовной добычей, трофеем. Если ему еще обломится, конечно.

Глава 3. Джига

Данила вернулся к товарищу, который поджидал его у бильярдного стола.

– Ну что там было-то? – спросил Виктор, когда они начали партию.

Данила вкратце поведал ему историю с автографом Кутыкина, и надо заметить, Виктора история про писателя не заинтересовала. С гораздо большей долей любопытства и увлеченности он стал расспрашивать Данилу о Ксении и Ольге.

Подруги вышли из туалета спустя четверть часа. Ольга была бледна. Она выглядела подавленной, Ксения – сосредоточенной. Данила заметил их через весь бильярдный зал и вместе с Виктором, немедленно увязавшимся за ним, поспешил к девушкам. Но девушки беседовали и не замечали приближающихся приятелей.

– Оля, ты все-таки можешь мне объяснить, какой смысл был во всем этом? – голос Ксении был суровым.

– В чем?

– Вот в этой безобразной сцене с этим писателем.

– О чем ты?

– Ну что, всё в порядке? – спросил девушек подступивший к ним Виктор.

Они посмотрели на него, но не ответили, обе были, похоже, сильно увлечены спором. Лишь Ксения, глянув на Данилу, кивнула в сторону дверей на улицу, и они все направились туда – девушки впереди, Данила с Виктором чуть сзади.

– Я, что, знала, что ли, что так получится? – сказала Ольга Ксении.

В этот момент из сумочки Ольги донеслась мелодия, она достала мобильный телефон, аллекнула в него, а затем ответила: «Девушка, вы не туда попали» и дала отбой.

– Конечно, ты не знала, что так получится, – сказала Ксения, дождавшись, пока подруга даст отбой. – Но все равно, Оля, в твоих действиях должен быть смысл, правильно? А у тебя что? Откуда ни возьмись появился писатель, и ты зачем-то идешь к нему за автографом. На кой черт тебе сдалась его подпись в книге? Ты думаешь, книга станет от этого интересней?

– Чего ты пристала? Он мой коллега. Я, вообще-то, тоже пишу, если ты забыла. А во-вторых, кто бы говорил! Ты, Ксюха, тоже постоянно во что-то вляпываешься. Сама без конца ищешь приключения на свою задницу, а мне что-то выговариваешь с умным видом.

Покинув клуб, подруги подошли к краю тротуара и стали ловить такси.

– Девчонки, я, между прочим, на тачке, – сказал Виктор. – Куда двигаем? Давайте рванем к нам домой? Или к вам.

Ксения опустила руку, которой призывала такси, посмотрела на него, но сказала ему только: «Одну секунду, хорошо?», – потому что в этот момент Ольга спросила ее:

– Нет, Ксюш, это вот ты теперь мне скажи, какой смысл в твоих приключениях?

– Ну хотя бы такой, – ответила Ксения, – что когда я буду бабушкой, то расскажу это внучке, и мы с ней вместе похохочем. А если, например, не будет внучки, то все равно, когда буду на пенсии, мне будет что вспомнить. А ты когда поперлась за его автографом, зачем это сделала? Ты можешь себе представить, что вот ты будешь старушенцией и будешь на последней больничной койке, и тогда откроешь эту чертову книжку, посмотришь на подпись писателя и порадуешься? Это что, интересное воспоминание, как тебе незнакомый человек что-то черканул в книгу? Это, по-твоему, называется: «Будет что вспомнить на старости лет?».

– Вообще-то, я хотела познакомиться с ним, – голос Ольги стал кокетливым, – а может, он неженатый?.. А во-вторых… – Ольга хохотнула. – Знаешь, Ксюха, если бы он просто подписал мне книжку, то тогда бы – да, ты была бы права: я, скорей всего, забыла бы это. Но вот конкретно этот случай – я его точно никогда не забуду. На смертном одре буду вспоминать, ха-ха-ха, и ржать, как сумасшедшая.

Ксения тоже рассмеялась.

– И ты тоже запомнишь, – сказала Ольга Ксении. – И он тоже, – Ольга показала на рассмеявшегося Данилу, который все это время стоял за спиной Ксении в смиренном ожидании номера телефона.

– И Виталий Олегович, я думаю, не забудет, – между тем еле выговорила сквозь смех Ольга.

– Писатель-то? – вставил Данила. – Это да. Если, конечно, назавтра сможет хоть что-то вспомнить.

– Ничего, ему можно напомнить, – сказала Ксения. – Я сняла на видео, как он там блевал. Завтра же выложу на YouTube.

Виктор подмигнул Даниле, шепнул ему: «Сейчас подгоню тачилу, повезем этих телок к нам», – и скрылся за углом дома.

– Не вздумай выгружать это в интернет, – сказала Ольга Ксении. – Опозорить меня хочешь? Представляешь, какая стыдобища – на всю Москву.

– Я бы сказала, на весь мир, – сказала Ксения. – Да ничего. Зато станешь знаменитой. Тебя будут приглашать на всякие телевизионные шоу. Ха-ха-ха. Потом еще свою книгу воспоминаний напишешь.

– И писатель Кутыкин возьмет у тебя автограф, – сказал Данила.

– Ага, – подхватила Ксения. – Причем после сегодняшнего ты уже в курсе, как надо круто подписывать свои книги.

– Ой, ну не знаю, – внезапно посерьезнев, сказала Ольга. – Мне Виталия Олеговича все равно жалко.

Телефон в ее руке вновь запиликал. Поднеся трубку к уху, Ольга послушала, затем сказала в нее:

– Девушка, я вам уже сказала, вы не туда… Сама ты прошмандовка! Проспись, чтобы в правильные кнопки попадать… Что?.. А я тебе эпиляцию всей башки сделаю, причем голыми руками. Иди в жопу, овца!

На этом Ольга прекратила беседу и, демонстрируя Ксении свой телефон, словно вместо него на ее ладони была уменьшенная копия только что звонившей девушки, сказала:

– Нет, ну это нормально? Второй раз попадает не туда и еще матерится, что почему я беру трубку, дрянь.

Ольга раскрыла свою сумку и в сердцах швырнула телефон внутрь.

Данила протянул Ксении свой мобильный и торжественно сказал:

– На правах победителя бильярдного турнира прошу вбить свой номер мобилы.

– Галантно, но слабенько, – ответила она и стала набирать в его мобильнике свой номер. – На правах победителя надо требовать, а не просить. Вот я бы потребовала.

– Интересно, кстати, чего? Ты так и не сказала, чего бы ты хотела, если бы выиграла у меня.

Ксения на секунду всерьез задумалась. От клуба доносилась зажигательная мелодия. Ксения сказала:

– Я прошу станцевать для меня. Заметь: прошу, а не требую, потому что выиграл ты. Ну что, станцуешь?

– Сейчас? – уточнил Данила, одновременно понимая, что не может не принять этот вызов.

Она кивнула. Данила улыбнулся и кивнул в знак согласия.

Он отступил, чтобы иметь вокруг себя достаточное пространство, и начал танцевать джигу.

Ольга заворожено улыбалась. Пожалуй, она не ожидала от Данилы такого огня. Ксения тоже смотрела, чуть ли не разинув рот, хотя сегодня, до знакомства с Данилой, уже видела, как искусно и залихватски он сбацал рок-н-ролл на танц-поле. Обычно так танцуют в кругу знакомых, а он, как заметила Ксения, наблюдая за ним после танца, был в клубе один. Этим он ее и заинтриговал.

Данила эффектно отбил последние такты джиги и остановился, когда подъехал на машине Виктор и одновременно стихла мелодия.

Девушки зааплодировали.

– Данила у нас в этом деле профи, – с гордостью сказал Виктор в открытое окно машины.

– Серьезно, что ли? – спросила Ольга. – Данила, ты профессиональный танцор?

– Да нет, – ответил он. – Профессионал зарабатывает своей профессией деньги, а я на это трачу.

– И давно ты этим занимаешься? – спросила Ксения.

– Когда еще учился на втором курсе, начал. Так с тех пор и продолжаю. Мне нравится.

Ксения вспомнила про телефон Данилы, который все еще держала в руке. Она внесла последнюю цифру своего номера, для верности нажала на зеленую кнопку и, дождавшись звонка на своем телефоне, чтобы и самой иметь его номер, вернула Даниле его мобильник.

Виктор выпростался наружу из-за руля потрепанной машины марки «Ниссан», стараясь, чтобы движения были элегантными, и подошел ближе.

– Ну что, девчонки? Прыгайте в тачку, – сказал он.

– О, кавалеры провожают дам до дома, – сказала Ксения. Она открыла заднюю дверцу и сказала Ольге: – Падай.

– Откуда у тебя Ниссан? – тихо спросил Виктора Данила.

– Длинная история. Вернее, не столько длинная, сколько не для этого момента.

– А твоя Тоета где?

– В ремонте.

Когда девушки устроились на задних сиденьях, Данила закрыл дверь, а сам сел рядом с Виктором.

– Так, девушки, куда помчимся? Предлагаю к нам в гости, – сказал Виктор, когда они тронулись.

– Ты настаиваешь на этом слове? Что мы именно «помчимся»? – спросила Ксения.

– Нет, лучше медленно и нежно. Я как-то устала, – сказала Ольга; она уткнулась головой в плечо подруги, закрыла глаза и, казалось, мгновенно уснула.

– Мы с Данилой двухкомнатную квартиру снимаем, – сказал Виктор, – и у нас всегда есть, что выпить. А иногда и закусить.

– Да, я бы еще чуть-чуть выпила, а то какой-то дурацкий конец у вечера получился, – сказала Ольга и осеклась: ее пихнула локтем Ксения.

– А я думала, вы нас по домам развезете, – сказала Ксения. – В общем, давайте все-таки не помчимся, а потихоньку…

– И нежно, – вставила томным голосом Ольга.

– Потихоньку и нежно поедем, – продолжила Ксения, – а мы с Ольгой еще подумаем, куда ехать, да, Оль?

– Когда ты начинаешь думать, все кончается какими-нибудь приключениями на нашу… голову, – ответила Ольга.

– Ничего подобного, – негромко сказала Ксения и тоном телевизионной ведущей продолжила:

– Итак, команда девушек в студии думает, куда ехать, и у меня в связи с этим есть вопрос к участнику нашего шоу Даниле.

– Какой вопрос? – сонно спросила Ольга, не открывая глаз.

– Вот какой, – сказала Ксения. – С одной стороны, можно, конечно, мальчики, к вам в гости. Ну а с другой стороны, Данила, как ты думаешь: мы же не обязаны вот так вот сразу к какому-то парню домой ехать? Даже если он клево танцует, правильно? – Ксении не нравилось, что Данила так быстро, да еще настолько, стал ей симпатичен. И ей неприятно было сейчас вспоминать, как она несколько минут назад не только вбила свой номер в его мобильник, но и сделала после этого имитационный звонок, чтобы получить его номер на свой мобильник, а Данила все это видел – и наверняка возомнил о себе.

– Нет, не правильно, – отозвался Данила. – Я считаю, что надо. Прямо сейчас.

– Это почему? Ну правда, по какой причине, например, лично я в принципе должна продолжать знакомство, например, лично с тобой? Ваши аргументы, сэр. Потому что вы крутой?

– Ну, я бы не сказал, что я такой уж крутой. Но… если понадобится…

– Чтобы быть крутым, когда понадобится, надо тренироваться, когда не очень надобится, а ты, похоже, не тренируешься.

– С чего ты взяла? – спросил Данила.

– Ты даже ничего не собираешься с работы украсть. Тебя вышвыривают к черту, а ты не хочешь отплатить им.

Данила обернулся и пристально посмотрел на Ксению, его, похоже, задели ее слова. Только что аплодировала ему и смотрела чуть ли не с обожанием – и здрасьте.

– А ты-то что стырила, когда тебя вышвырнули? – сказал он. – Небось, какую-нибудь мелочь? Типа степлера.

Ксения тихо открыла свою сумочку и сказала ему:

– Дай-ка мне руку, Данила. Ну протяни, не бойся.

– Чего мне бояться? – Данила, полуобернувшись, протянул ей правую руку. – Погадать хочешь?

– Фокус показать, – ответила она. И, не успел он мигнуть, как раздался щелчок у его запястья. Данила отдернул руку и увидел, что в руке у Ксении большой степлер. Он глянул на рукав своей джинсовой куртки, пощупал – в манжету была вколота довольно крупная скоба.

– Ты угадал, – сказала Ксения. – Я украла степлер! Это хоть что-то. А еще я этим степлером пробила кучу готовых элитных презервативов в кабинете своего менеджера. Пусть теперь дарит почетным гостям фабрики.

Данила попытался вытащить скобу из рукава, но она сидела крепко.

– Все свои дизайнерские работы собственной рукой пробила, – продолжила она. – Черт, мои родные креативные работы!

– Какие работы? – спросил Виктор.

– Художественные. Я дизайнер. Я накреативила кучу новых форм презервативов, и по моим эскизам даже опытные образцы успели сделать.

– Ого, – сказал Виктор. – Презервативы новых форм!

– Да, новых. Чего вы ржете? – сказала Ксения.

– Мы не ржем, – сказал Виктор, с трудом подавляя смех. – Просто не очень понятно, какие могут быть новые формы у презервативов. Члены у мужчин во все времена были одинаковые. Ну, у нормальных, я имею в виду, мужчин, не мутантов каких-нибудь.

– Основная часть презерватива, естественно, одна и та же, – ответила Ксения. – Но тот, знаете, чулочек на конце, который для спермы предназначен, вот его можно делать разной формы. Например, в виде петушиной головы. Хотя и основную часть тоже можно по-разному сделать. Плюс по-разному можно роспись на резину нанести.

– Роспись? – сказал Данила. – Под Гжель? Или под Жостово?

– Под Жостово – это для жосткого секса, – сказал Виктор и гоготнул.

– Виктор, у меня такое ощущение, что это не Данила, а ты работаешь на скотобазе, – сказала Ксения. – Ты, кстати, где работаешь?

– Да так, то в одной фирме, то в другой, – ответил Виктор.

– А кем? – спросила Ксения.

– Сейчас верхолазом, кондиционеры на стенах зданий устанавливаю. Так ты не договорила, какая там у тебя роспись на презервативах. Под Гжель?

– Гжель и всякий там Палех – это уже вчерашний день, – ответила она. – У меня, например, была серия в стиле хай-тек. Даниле как программисту понравилось бы. В общем, это, конечно, надо видеть, так трудно объяснить. Все равно, что про картины в Третьяковке читать, вместо того чтобы посмотреть.

– Я бы с удовольствием посмотрел на подлинники твоих работ, – сказал Данила.

– Теперь уже не посмотришь, – Ксения вновь помрачнела. – Теперь меня выкинули, а мое творчество себе зацапали.

Данила, все еще сидя вполоборота, не оставлял попыток вытащить скобу из рукава.

– Мелочь, а неприятно! Правда? – ехидно спросила Ксения, заметив со своего места его старания.

– Да, неприятно, – сказал он, прекратив возню с рукавом. – И это на самом деле мелочь. Мелкое воровство. Мелочевка.

– Мелочевка. Хорошо, – согласилась Ксения. – Ну тогда давай ты покажешь пример масштаба.

– Я уже говорил, что у меня на работе из ценного – только сперма. Комп, на котором я там работаю, не такой уж крутой, и его тупо красть, сразу на меня и подумают. Еще быки там породистые. Но быка тоже как упрешь? Грузовик, что ли, подгонять? Таким образом, остается сперма. И я могу украсть ее когда угодно, – сказал Данила. – Я знаю, как открыть заднюю дверь в производственном корпусе, и я знаю, где лежит запасной ключ от хранилища, а сторож в корпусе по ночам всегда спит, он часов в десять заваливается спать, потому что ему в пять утра вставать, чтобы утренний корм быкам задать. Ночью его пушкой не разбудишь, считай, что его и нет. Но дело не в этом. Просто кому и что я докажу, если украду что-нибудь с работы? Что от этого изменится?

– Откуда я знаю? – ответила Ксения. – Может, всё в твоей жизни изменится. А, может, и нет. Но в любом случае, приятную мелочь-то себе позволить можно?

– Э-э, алле, хватит вам, – сказал Виктор. – Может, вы отложите свою семейную сцену? Сейчас мы приедем к нам домой, выпьем и спокойно поговорим.

– Если Данила не пообещает, что украдет бычью сперму, мы к вам не поедем, – отрезала в запале Ксения.

– У Данилы в принципе и своя сперма может найтись, – сказал Виктор. – Зачем ему бычья?

– Как это… изысканно, Фигаксель. Какой тонкий заезд к девушкам, – сказала Ксения. – Но вообще, дело, конечно, ваше. Витя, тормози, мы с Олей выходим.

– Да пожалуйста! Мне этот дурацкий разговор как-то уже надоел, – Виктор резко затормозил, так что Ольгу, которая уже успела задремать, да и всех остальных, ощутимо тряхнуло вперед.

– Что, уже приехали? – сказала спросонок Ольга.

– Это нам сейчас Данила, наверно, сообщит, – сказала Ксения. – Ну, решай.

– Ладно, тогда – прямо сейчас, – ответил он, выделив последние два слова. – Витек, поехали ко мне на арбайтн, в Быково.

При этом в голове у Данилы мелькнуло, что с Ксенией ему на удивление легко далось решение, над которым раньше он скорее всего размышлял бы долго – так долго, что и решение уже принимать было бы незачем. И еще Данила ощутил радость, почти физическую радость от того, что он так легко может проявлять не свойственное ему безрассудство. Да, ему определенно нравится произносить эту фразу – «Прямо сейчас».

– У тебя с головой в порядке? – спросил, однако, Виктор.

– Всего-то пять километров за МКАДом.

Виктор забарабанил пальцами по рулю.

– Ты мне друг? – сказал Данила.

Виктор посмотрел на него с осуждением и злостью, затем обернулся и в упор посмотрел на Ксению – с такой ненавистью, что казалось, сейчас сорвется и ударит ее, но она ничуть не стушевалась. Ксения смотрела на Виктора с вызовом, и сколько он ни буравил ее своим взглядом, ее взгляд от этого не становился менее твердым, и в конечном итоге игру в гляделки она выиграла – Виктор отвернулся, шумно вздохнул, посидел некоторое время молча, глядя на светофор, беспрерывно мигавший в ночном режиме желтым огнем, а затем, словно бы найдя во всей этой ситуации что-то забавное, усмехнулся и сказал:

– Ладно.

При этом он без особой надобности огляделся по сторонам, и Данила заметил, что его друг непроизвольно захлопал ресницами. Данила знал, что значит это неконтролируемое хлопанье ресницами: Фияксель решился, и теперь его уже не остановить, даже если Данила и все остальные вдруг передумают.

– Так куда помчимся? – сонно спросила Ольга. – Домой или за приключениями? Давайте лучше домой. Когда я спать-то буду?

– Оль, – сказала Ксения, – можешь спать уже прямо… как ты говоришь, Данила?

Данила мгновенно понял, о чем она, и когда Ксения специально повторила: «Можешь спать…» и артистично взяла паузу для вдоха и продолжения, он подхватил, и они завершили фразу хором:

– Прямо сейчас!

Глава 4. Топающий йожег

На следующее утро изможденный, но выглядящий прилично (гладко выбритый, в новеньком костюме) писатель Виталий Кутыкин сидел в одной из комнат Сенатского дворца в Кремле, в приемной президента Российской Федерации. Слева от Кутыкина располагалась солидная дверь, а на ней была крупная табличка золотого цвета, на которой так и значилось: «Президент Российской Федерации Владимир Иванович Паутов».

Виталий был в затемненных пляжных очках, что выглядело несколько странно в помпезно-казенной обстановке приемной. Зато очки, как и всегда, помогали ему чувствовать себя в безопасности. Выходя на люди, он почти всегда надевал их. Когда он был в очках, окружающие с трудом могли проследить, куда он смотрит, а он мог видеть их глаза, и это позволяло ему ощущать себя вооруженным перед враждебным и чуждым ему реальным миром.

В ожидании встречи с президентом мающийся похмельем Кутыкин не глядел ни на золотую табличку у двери, ни на что другое (при том, что глаза его были широко раскрыты). Взгляд Кутыкина на мир был туманным и стерильно бессмысленным. В комнате еще была секретарша, дама средних лет, сидящая за большим письменным столом, и стоящий по правую руку от писателя улыбчивый мужчина лет пятидесяти, который встретил Виталия при входе в Сенатский дворец, и который теперь пытался быть с ним гостеприимным и любезным.

– Чайку или кофейку не хотите? – спросил мужичок у Кутыкина.

Виталий промолчал.

Секретарша работала за компьютером, тихо постукивая по клавишам, хотя вряд ли правильно называть эти звуки постукиванием, скорее уж, слышалось шлепанье. Наверно, по этой причине Кутыкин вдруг вспомнил, как он однажды упал пьяный на даче в траву и не силах подняться (да и не желая вставать) долго лежал на животе, не двигаясь, но и не засыпая, и настолько слился с матушкой природой, что забредший на дачный участок ежик стал безбоязненно бегать туда-сюда мимо его лица. Ежик мягко топотал по грунтовой тропинке, и слышались звуки, точь-в-точь похожие на те, которые издавали сейчас клавиши клавиатуры под порхающими пальцами секретарши.

– А вы-то сами, Артем Алексеевич, попить чайку не хотите? – прервав работу на компьютере, спросила секретарша мужчину, который сопровождал Кутыкина.

Артем Алексеевич отказался, а сам обратился с вопросом к писателю.

– Это, наверно, очень трудно – писать книги?

Он сказал нарочито бодро, как видно, в расчете на то, что этот тон заставит беллетриста откликнуться. Но ответом было молчание. Артем Алексеевич выдержал паузу, достаточную для того, чтобы писатель мог отреагировать, но Виталий так и не проронил ни слова.

– Может, вам снять очки? – спросил Артем Алексеевич у Кутыкина. – Неудобно в таком виде идти к президенту. В темных очках. Нехорошо.

Сопровождающий хотел было еще что-то сказать, однако передумал и только откашлялся.

Кутыкин молчал. Секретарша продолжала печатать, а перед внутренним взором писателя (щека на траве) продолжал бегать ежик.

* * *

…Тем временем, президент России Владимир Паутов в задумчивости стоял у окна в своем кабинете. Мощным плечом он опирался о раскрытую створку, и складывалось впечатление, что крепкая оконная рама прогибается под его непроизвольным напором и вот-вот треснет с жалким хрустом, словно сделана из тоненьких реек. Фигура у лидера самой просторной страны мира была действительно могучей, почти квадратной, под стать державе. Такой комплекции хватило бы на двух человек.

Вид из кабинета Сенатского дворца, открывавшийся на древнюю Колокольню «Иван Великий», настраивал на философские размышления. Собственно, президент как раз и думал о том, что составляло смысл его жизни, о годах – уже десятилетии! – верховной власти. Он пытался быть беспристрастным, старался отстраненно думать о себе, оценивая, что сделано за это время.

Десять лет – подходящая дата для обобщений и оценок. Десять лет! Бесчисленные заседания правительства, выступления на всевозможных форумах и конференциях, несчетное количество международных переговоров, поездок по стране и миру, отработанных улыбок при перерезании красных ленточек на фоне новых домов культуры, больниц, стадионов, огромное число бесед с «простым народом», распеканий нерадивых чиновников, телемостов, онлайн-конференций, интервью… И это только верхняя часть айсберга. А сколько работы невидимой! Сколько сил потрачено на продумывание и воплощение всяческих коротких и многоходовых комбинаций в борьбе с оппонентами внутри страны и с внешними недоброжелателями!

Конечно, интриги всегда удавались ему и были даже в радость. Кто-то из тех, с кем он стартовал на пути к заветному трону, разбивался на бурных порогах политической реки и, если удавалось не утонуть после этого и догрести до берега, до какой-нибудь тихой, более или менее доходной должности, считал, что ему повезло. Он же в передрягах борьбы за власть всегда чувствовал себя, словно рыба в воде, и вопреки любым проискам всегда двигался только вверх по течению, как лосось, идущая на нерест. Сколько усилий, времени, нервов на это потрачено! Он уже десять лет уверенно удерживает за собой пост главы государства. Но что в итоге? Чем он может гордиться, если говорить об этом не перед телекамерой, а просто самому себе – сейчас и здесь, в Кремле, среди храмов и дворцов, которые видывали по-настоящему великих царей империи. Чем запомнится миру он, сегодняшний самодержец России? Что напишут о годах его правления в учебниках истории?

В этот момент располагавшаяся позади массивного президентского кресла небольшая потайная дверь, поверхность которой не отличалась от отделки стены, без стука раскрылась и в кабинет впорхнула молодая блондинка. Ее легкий сарафан контрастировал с напыщенно-официозным убранством кабинета.

– Привет! – сказала она Паутову. – Мне сказали ты еще не начал прием.

– Э-э, да, – ответил, оборачиваясь, президент.

– Отвлекаю, да? – искренне виновато, но одновременно и с лукавой улыбкой спросила она. – Я только на секундочку, посмотрю на моего Вову свет Иваныча и убегу.

– Да, минутка у меня есть, – ответил Паутов. Морщинки на его лбу расправились, он улыбнулся ей в ответ и добавил:

– Для тебя есть.

– Я придумала новые обнимашки, – сказала она и, подскочив к Паутову, неожиданно вскинула вверх правую ногу, так что ее ступня, обутая в изящную туфельку (из тех, что называют балетками, без каблука) оказалась у него на плече.

Он вскинул брови и охнул от удивления, но впрочем, тут же подхватил ее за талию и, чуть приподняв, прижал к себе, пах к паху.

– Это действительно новое слово в обнимашках, – сказал Паутов, светясь улыбкой.

– Ну, как думаешь, кто еще может обнять тебя в таком шпагате?

– Никто. И никогда.

– А еще что ты сейчас думаешь? – с озорством прошептала она. – Лично я вот думаю, что мы могли бы в такой позе не только обниматься… Как тебе такой сюрприз?

– Да… идея мне нравится. Это большой плюс, что ты у меня цирковая акробатка. И с меня тогда тоже сюрприз. Я обязательно придумаю что-нибудь необычное. Но, Леночка, радость моя, сейчас… у меня дела.

– Ладно, извини, – она счастливо улыбнулась и, чуть отстранившись, непринужденно опустила ногу с его плеча.

– Там уже люди ждут, а я хотел до приема еще кое о чем подумать.

– Еще кое о чем? – снова с лукавой улыбкой уточнила Елена, впрочем, всем своим видом показывая, что это всего лишь шуточный вопрос, который не требует ответа, и что она больше не намерена отвлекать его.

– Да, – Паутов вздохнул, вспомнив о том, о чем думал перед ее появлением.

– Дела державные, понимаем. Все, я испаряюсь.

Она нежно поцеловала его в шею и было шагнула прочь, но Паутов придержал ее за локоть.

– Не столько державные, сколько… гм… вообще… о жизни… – лоб Паутова прорезали морщины. Он хотел поделиться с Еленой своими размышлениями, однако не был уверен, стоит ли открывать ей свои тягостные мысли. Чем она, в самом деле, может помочь, такая молодая и неопытная в сравнении с ним?

– Когда я думаю о жизни, – сказала она, – я закрываю глаза и представляю себе, где бы я была, с кем и что я бы делала, если бы могла свободно выбирать. Ну, без оглядки, не знаю, на деньги, там, или еще на что-то. А ты как думаешь о жизни?

– Я? Э-э… я просто думаю… просчитываю.

– А ты попробуй сделать, как я. Закрой глаза. Ну, закрывай, это две же секунды.

Паутов с сомнением пожал плечами, но закрыл глаза.

– Так. Теперь забудь про все проблемы. Вот какая картина у тебя перед глазами – это и есть твоя мечта.

Елена смотрела на Паутова, тот все не открывал глаза. Похоже, он всерьез отнесся к эксперименту.

– Ну, что-нибудь видишь?

– Да, – ответил он и открыл глаза. Она улыбнулась, радуясь, что ее рецепт пригодился, однако не стала расспрашивать его о том, что он представил себе.

Паутов испытующе смотрел ей прямо в глаза, словно пытался угадать что-то или определиться с чем-то.

– Я пойду? – спросила Елена.

– Да, – с несколько отсутствующим выражением на лице ответил Паутов.

– Все в порядке?

– Да, – на сей раз ответ его был более твердым, морщины на лбу расправились, – все нормально. Давай, тебе пора. Не обижайся.

– Ну что ты, это ты не обижайся. Мне просто не терпелось сказать тебе про мое обнимательное открытие. Мы эту позу потом обязательно попробуем, хорошо?

– Можешь не сомневаться.

Они поцеловались, и Елена, больше не задерживаясь, скользнула в ту же дверь, в которую вошла.

Несколько секунд Паутов с глуповато-счастливой улыбкой смотрел на эту дверь. Но затем снова устремил взгляд в окно, на Ивановскую площадь, и улыбка пропала с его губ. Он вернулся к мыслям о своих годах в политике. О своей роли в истории России. Он мысленно так и сформулировал для себя вопрос: какова его роль в истории России. Звучит, конечно, помпезно, Паутов даже усмехнулся. Но, с другой стороны, кто другой, как не глава государства, вправе задать себе этот претенциозный вопрос? Он не просто вправе спросить себя об этом, а даже обязан сделать это, после десяти-то лет на президентском троне. Итак? Не ввязался ни одну большую войну. Не вогнал страну и в одну слишком масштабную реформу, которая неизбежно ухудшила бы жизнь большинства людей. Ни одного дурацкого шапкозакидательского проекта. Хотя возможности и соблазны были. Это плюс? Еще какой! Безусловное благо для любой страны. Но оценит ли кто-нибудь это достижение? В большой истории, в истории с заглавной буквы сохраняются только яркие события, захватывающие дух прорывы, а не каждодневная возня. Людям нравятся эффектные сальто, а не эффективная размеренная походка.

А может быть, ну их всех к черту? К черту всех этих незнакомых ему людей, которые будут судить о годах его правления, и к черту всех знакомых людей, и к черту большую историю. Что если взять и просто уйти в отставку? Тогда можно было бы наконец развестись с женой и в открытую зажить с Леной в одном из трех своих замков, например, на юге Франции. Прямо сейчас, взять и уйти. Выступить с официальным заявлением, наплести какую-нибудь лабуду о проблемах со здоровьем – и уйти. Или нет, про здоровье зазря говорить не надо, а то можно сглазить. Ну в таком случае дождаться выборов и не выдвигать свою кандидатуру. И плевать даже на то, что следующий, кто придет к власти, обязательно отнимет весь бизнес в России. И без бизнеса денег припрятано в швейцарских банках – горы. И обоим сыновьям на всю жизнь хватит. И будущим внукам, когда появятся. И будущим детям от Лены, если появятся – почему бы и нет?

* * *

…Писатель Виталий Кутыкин тем временем по-прежнему дожидался аудиенции президента в соседней комнате, в приемной.

Артем Алексеевич, улыбчивый сопровождающий беллетриста, сел на кресло рядом с ним, затем прямо посмотрел на него. На лице Виталия застыло выражение отстраненности. Абсолютно ничего в нем не менялось. Сопровождающий, судя по некоему едва заметному движению уголков его рта и прищуриванию, смекнул что-то. Он опустил взгляд на свои руки, стал рассматривать их, разминая пальцы, и сказал тоном, не требующим какой-либо вовлеченности в разговор со стороны присутствующих – тоном, каким иногда люди говорят сами с собой, размышляя вслух:

– Конечно. Сложно быть писателем. Почитаешь вот интервью – чем писатель занят, это ж голова идет кругом. Надо постоянно писать, придумывать что-то. В интернете свой блог обновлять, там тоже надо что-то выдумывать, отвечать читателям. А их вон сколько. Конечно, перегрузки, иногда хочется как-то расслабиться… Но… солнечные очки лучше, по-моему, снять. Здесь же нет солнца.

Артем Алексеевич умолк. Через какое-то время секретарша перестала печатать, посмотрела на писателя, затем на сидящего рядом с ним сопровождающего, который в ответ поднял брови, как бы говоря ей: «Такие вот бывают люди, писатели», затем она вновь глянула на Кутыкина и сказала:

– Виталий Олегович, может, все-таки кофейку? Для бодрости духа.

Кутыкин уставился на зеленые ветви березы за окном и молчал, однако, глядя на него, можно было бы предположить, что теперь он мысленно уже здесь, в кремлевской приемной, а не даче или где-то еще.

Секретарша вернулась в своему занятию.

– Й-о-жег, хватит топать по клаве, – нечленораздельно прохрипел вдруг Кутыкин, по-прежнему глядя за окно.

Он повернул лицо в сторону секретарши, дождался, пока она поймет, что он обращается именно к ней, и в свою очередь, посмотрит на него, и тогда отвернулся. Надо отметить, что, общаясь с людьми, Кутыкин, всегда избегал сколько-нибудь долгих взглядов глаза в глаза, даже через затемненные очки, словно опасался чужого внимания, а между тем выражение его лица, когда он уводил свой взгляд от взгляда собеседника, демонстрировало его явное пренебрежение к этому вниманию и, пожалуй, к самому собеседнику.

Секретарша несколько смешалась, очевидно, не зная, как воспринимать его обращение – как шутку или как хамство? Какой же она ежик? Она, вообще-то, помощница самого президента, черт побери! Кутыкин сидел с каменным лицом, хотя по его полуулыбке было видно, что он отлично понимает, в чем заминка, и намеренно, чуть ли не наслаждаясь моментом, ждет ее реакции. Женщина, однако, сначала предпочла считать это шуткой.

– У вас тут аспирина нету? – спросил Кутыкин, не глядя ни на кого.

Секретарша, усмехнувшись, живо вскинулась, подошла к шкафу в углу комнаты, раскрыла дверцы и вдвинулась между ними, так что несколько секунд была видна одна ее спина. Раздалось шуршание и стеклянное звяканье, затем она отступила, уже с хрустальным стаканом в одной руке и пластиковой облаткой с таблетками аспирина в другой. Она набрала из кулера воды и выдавила из облатки таблетку в стакан, отчего в нем немедленно разразилась пузырьковая суматоха и шипение.

Женщина подошла к писателю.

– В следующий раз называйте меня, пожалуйста, Клавдией Степановной, а не Клавой.

Да, ее, конечно, задела фраза писателя. Она посерьезнела и, отходя на свое место, прибавила тоном, в котором причудливым образом совместились радушие, чуть ли не ласковость, и угрюмая официальность:

– И тем более не надо называть меня ежиком.

Она улыбнулась писателю самым лучезарным образом, а взгляд ее говорил о том, что она могла бы ответить более изощренно и, главное, более беспардонно, но не желает грубить, потому что он ей не ровня, с ним она ни в чем состязаться не собирается.

Кутыкин держал стакан, демонстрируя улыбку дурачка, не понимающего, о чем идет речь, и как только таблетка полностью растаяла, залпом выпил. Затем он молча поставил стакан на широкий подлокотник кресла.

Тем временем у секретарши зазвонил телефон, она сняла трубку и, почти сразу сказав в нее: «Хорошо, Владимир Иванович», дала отбой и пригласила писателя входить.

Но на пути к двери Виталия Кутыкина опередил Артем Алексеевич. Он вскочил первым со своего места, воскликнув: «Я вам открою», и в преувеличенном порыве усердия, сопя и фыркая, словно ежик, вдруг нелепо засуетился и так неловко взмахнул рукой перед лицом еще не успевшего встать с кресла Виталия, что зацепил пальцами темные очки, и они полетели в сторону и приземлились на пол у стола секретарши. Быстро извинившись и сказав: «Ничего-ничего, я сейчас подниму, извините, пожалуйста», Артем Алексеевич бросился к очкам, но, наклоняясь, сделал неуклюжий шаг и всей подошвой наступил на них. И скорее даже не наступил, а этак топнул по ним. У очков не было ни шанса уцелеть. Они хрустнули, распавшись на фрагменты.

– Вот же проклятье, сломались! – констатировал Артем Алексеевич, убирая ногу и демонстрируя то, что осталось от очков.

Писатель обескуражено застыл, глядя на обломки.

– Надо же! – с сожалением в голосе проговорил сопровождающий. – Неудобно-то как. Ну, ладно, придется без очков идти. Прошу вас.

И, не мешкая, Артем Алексеевич с радушной улыбкой глуповатого, но старательного холопа, всегда готового услужить гостям хозяина, распахнул дверь.

Кутыкин покраснел и глубоко задышал от ярости. Однако ж скандалить нельзя было: дверь к президенту раскрыта, надо проходить. И в смешанных чувствах, пытаясь изобразить улыбку на перекошенном от недоумения, обиды и гнева лице, он шагнул в кабинет.

Глава 5. Вагинная

Тем же утром Данила – необычно рано для него, аккурат к началу рабочего дня – вышел из пригородного автобуса на остановке «Быково» и уже через пару минут вошел в двухэтажное здание, на стене которого имелась табличка «Станция искусственного осеменения сельскохозяйственных животных». Лицо Данилы выражало тревогу и загнанность. Озираясь, он прошел по коридору первого этажа, на ходу извлек из кармана ключ и, отперев одну из дверей, оказался в комнатушке с узким оконцем. Это было его рабочее место.

Он бросил сумку на стул. Здесь, казалось, напряжение с него несколько спало. Содрогаясь от зевоты, Данила запер дверь изнутри на ключ, сгреб на большом столе к стене бумажки, провода, пустые коробки от компьютерных запчастей и сами запчасти, отшвырнул туда же, не заботясь о том, что могут покарябаться, лазерные диски, по поверхности которых заметались радиусы неживой радуги, и лег, свернувшись калачиком на расчищенном пространстве столешницы.

Данила лежал и прислушивался к тому, что происходит за дверью, но ничего особенного там не происходило. Иногда лишь слышалось то цоканье женских каблучков, то мужская поступь, то унисекс шарканье, порой доносились и голоса, которые Данила, приподняв голову и навострившись, узнавал – это были сотрудники станции. Время от времени его веки смежались, и тогда он старательно таращил глаза, чтобы не уснуть, но в конце концов не удержался на краю реальности и провалился в сон.

Спал он крепко и, когда проснулся от громкого стука в дверь, не сразу даже понял, где находится.

– Емельянов, ты там? – услышал Данила женский голос из-за двери. – Может, его нет?

– Да там он, – донесся второй женский голос, – я видела из окна, как он на работу плелся. Опять, наверно, в наушниках сидит, ни хрена не слышит. Данила, открывай!

В дверь вновь забарабанили. Данила приподнялся и тут, похоже, вспомнив о чем-то, внезапно стал с тревогой и волнением прислушиваться к происходящему снаружи. Затем он слез со стола, подошел, прихрамывая на затекшую ногу, к двери и повернул ключ в замке.

– О, вот он, – улыбаясь, сказала одна из двух теток, стоявших на пороге каморки, она была в синем рабочем халате. – Что, Емельянов, опять свою музыку безумную слушал? Что-то у тебя вид какой-то ошарашенный. Или запуганный.

– Да не запуганный он, – ответила за него вторая тетка, на которой был белый халат, и, хохотнув, добавила: – Дрых, скорей всего. Вон, глянь, ухо красное.

Надо признать, первая женщина, та, что была в синем халате, угадала – Данила и в самом деле выглядел очень обеспокоенным. Стараясь скрыть волнение, он ответил нарочито весело и, пожалуй, даже развязно:

– Я не спал, а работал в ждущем режиме.

По выражению лиц женщин было ясно, что оценить этот юмор они не в состоянии, поскольку бесконечно далеки от мира компьютеров. Между тем по выражению лица самого Данилы и по тому, что он, сделав вроде бы случайный шаг к женщинам, бросил быстрые взгляды за их спины и еще по сторонам, как будто хотел удостовериться, что кроме них его никто не поджидает, – словом, по его поведению можно было бы решить, что он ожидал увидеть монстра и пребывает в сильном смятении, чуть ли не в панике. А это явно не соответствовало ситуации: вряд ли добродушные подтрунивания теток-коллег по поводу сна на рабочем месте могли быть причиной такого волнения.

– Ждал, говоришь, чего-то? – Хмыкнула тем временем та, что была в синем халате. – Ну тогда ты дождался – пошли.

– Куда? – отступив на шаг, спросил Данила.

– Господи, да чего ты так нервничаешь? Просто поможешь мне сперму брать, а то Клим куда-то пропал. С похмелья, небось, паразит, а план-то выполнять надо.

При этих словах Данила непроизвольно вздохнул с облегчением.

– Зина, ну как я буду помогать? – ответил он. – Я же не умею.

– А чего там уметь. Я за Клима буду техником, сама все сделаю, а ты побудешь бочаром за меня, только быков подводить будешь, это ж легко. Давай, в общем, выходи минут через пять на двор.

Женщины ушли.

Данила умылся холодной водой в туалете и отправился куда позвали.

Он шел нехотя. Казалось, его, по-прежнему, что-то сильно беспокоило, он был настороже, и при этом отчаянно старался не подавать виду, что опасается чего-то, даже стал насвистывать, как бы демонстрируя беспечность и отсутствие проблем тем, кто может его вдруг увидеть. Однако он быстро заметил, что насвистывает, фальшивя, и к тому же, как-то слишком громко, и когда дал явного петуха, так что свист превратился в шипение, прервал эти маскировочные пассажи.

На станции искусственного осеменения бычья сперма добывалась круглогодично. Зимой, в стужу, процесс происходил в производственном корпусе, а летом, как сейчас, и вообще, когда было более или менее тепло, быков для этого приводили из стойла на прилегающий к корпусу двор. Чтобы попасть во двор, Даниле нужно было пройти из административного здания через производственный корпус. Данила шел по нему не спеша и с каждым шагом двигался все медленнее. В длинном коридоре с утра, видимо, помыли пол, и от желтого кафеля теперь веяло благостной прохладой. Может, Зина во двор еще не вышла, с надеждой подумал Данила. Он глянул на распахнутую дверь в конце коридора, в проеме которой виднелась часть двора, залитая палящим солнцем. Лучше бы подождать ее где-нибудь здесь, в тени, решил он. Если она выйдет во двор и не застанет там его, ну тогда, не дождавшись, все равно сюда придет и позовет еще раз. Господи, как же не хочется заниматься после бессонной ночи хоть чем-то! Тем более выводить быков из стойла и вести их на веревке, породистых, огромных, иногда норовистых, опасных, к забору у производственного корпуса, где обычно у них берут сперму.

Между тем это были не подлинные, не истинные мысли Данилы – он думал так, но думал так лишь понарошку, для виду, как будто любой посторонний сейчас мог прочесть его мысли, и ему нужно было скрыть то, что по-настоящему волновало его. Он не размышлял, а скорее заставлял себя размышлять о том, что ему вот вроде как неохота идти на жаркий двор и лень участвовать в отборе бычьего семени, но в действительности предстоящее дело вовсе не угнетало его. Даниле очень хотелось бы испытывать именно такие чувства, именно так думать, потому что он надеялся, вернее, изо всех сил старался убедить себя в том, что всё в его жизни остается прежним, что ничего не изменилось прошлой ночью. Он, словно актер, старательно играл самого себя – того себя, который мог бы быть сейчас на его месте в обыкновенное утро после, скажем, обыкновенной бессонницы в собственной постели. Или пусть не после бессонницы в своей постели, а, предположим, после того же ночного клуба, после кутежа с какими-то забавными шалостями и похождениями. Но никак не после того приключения, которое ему пришлось пережить минувшей ночью.

В общем, он был совершенно не против поработать сейчас с быками и даже, наоборот, был чертовски рад, что его вызвали именно по этому делу, а не по кое-какому другому. Однако сколь он ни старался отогнать от себя мрачные мысли, они вырисовывались в его сознании, нависая черной горой декораций на заднике сцены, где он, отчаянно, водевильно переигрывая, пытался исполнять роль беззаботного парня. При этом время от времени в его памяти всплывал один и тот же момент из прошлой ночи. Перед глазами его периодически на миг возникала и тут же пропадала ужасная картина: у порога обитой жестью двери, в растекающейся луже темной крови, раскроенная голова неизвестного мужчины, который распластался на пяти ступеньках бетонной лестницы, спускающейся от этой двери в зал банка семени. И еще – алые брызги на белой кафельной стене хранилища спермы, у самой дверной рамы, прямо над этой головой с зияющей на макушке раной, из которой шла и шла, стекая и густея на коротких темных волосах, багряная кровь.

Дверь в банк семени, где кто-то убил этого мужчину (а это, несомненно, было убийство), находилась в конце коридора, по которому сейчас шел Данила. Издалека было видно, что дверь заперта. Собственно, по-другому и быть не могло. Понятно, что никто из работников станции туда сегодня еще не входил, иначе уже поднялся бы шум, приехала бы милиция. Но ему-то, Даниле, что до закрытой двери хранилища бычьей спермы? Ведь его не было здесь прошлой ночью, когда всеэто произошло. Он ничего не видел. Он ничего не знает. Тем более что он действительно не знает, что все-таки произошло. И поэтому, когда кто-нибудь, кто первым зайдет в банк семени, обнаружит за порогом труп, и когда весть об этом разнесется по станции и дойдет до Данилы, то тогда он, Данила, очень сильно удивится, будет вместе со всеми круглить глаза, будет гадать, что там случилось и почему.

Пройдя с половину коридора, он остановился у другой двери, деревянной, посредине которой было устроено откидное окошко. К этой двери была пришуруплена синяя табличка. Табличка, как и дверь, имела свою историю, в смысле была, по меркам Данилы, доисторической. Если присмотреться, то по строгому, угловатому шрифту надписи, в котором прочитывался стиль сталинского классицизма, а также по тому, что края синего прямоугольника хранили следы многочисленных, не очень-то аккуратных разноцветных покрасок двери (сейчас дверь была коричневой), – по этим признакам можно было понять, что дверь с табличкой появилась здесь несколько десятилетий назад. На табличке было написано: «Вагинная». Ну, знаете, как оно бывает: в учреждениях есть приемные, в больницах – операционные, на заводах – бойлерные. А здесь была вагинная – она же лаборатория, где стерилизовались и хранились искусственные коровьи вагины для взятия бычьего семени. Корпус такой вагины был пластмассовым, а изнутри эта чуть ли не полуметровой длины труба была отделана мягкой резиной. С одного конца вагины, как полагается, была дырка для насаживания на член быка, а с другого конца к трубе был прикреплен сменный полиэтиленовый пакетик для сбора спермы.

Может, подумал Данила, Зина сейчас там, в вагинной, треплется о чем-нибудь с Полиной Петровной? (Полина Петровна, та самая женщина в белом халате, что приходила будить Данилу вместе с бочаром Зиной была на станции искусственного оплодотворения заведующей лабораторией – хозяйкой вагинной.)

– Ну чего ты приперся и встал – здесь же стерильные влагалища? – донесся изнутри грозный голос Полины Петровны, хотя Данила не успел даже притронуться к дверной ручке. – Вали отсюда!

Дверь распахнулась, из нее выскочил невзрачного вида человек лет около сорока, в котором Емельянов сразу узнал техника по взятию бычьего семени Клима. Стало быть, это к нему обращалась Полина Петровна.

Судя по несколько разбалансированным движениям Клима, он был, как обычно, в подпитии.

Дверь захлопнулась, а в открывшееся дверное окошко выглянула Полина Петровна.

– Клим, если можешь ходить, иди и работай, – сказала она технику.

– Петровна, ну выдели чуток спирта, будь человек, – сказал Клим. – Видишь, мне поправиться надо?

– Ты и так уже поправился, это я точно вижу, – ответила она. – Поработай, тогда и налью в обед чуток. Сегодня по плану всего-то десять быков.

– Всего десять! – с досадой сказал он. – Так ведь от каждого по два-три раза брать – значит двадцать-тридцать раз дрочить, это ж сколько по времени получается. Я сдохну, Петровна.

– Не сдохнешь, – уверенно сказала женщина, – потому что тебя будет подогревать мысль про пятьдесят грамм чистого спирта.

– Сто пятьдесят, – уточнил Клим.

– Хорошо, сотка, и больше не проси, не зли меня, ато вообще ничего не получишь.

– Ладно, по рукам, – сказал Клим, сосредотачиваясь и оправляя свой синий халат. – Давай манду.

Женщина скрылась на несколько секунд и затем протянула через дверное окошко искусственную коровью вагину.

Клим взял из руки Петровны вагину и двинулся по коридору в сторону двора.

– Подогревать меня, видите ли, будет мысль, – проворчал он скорее по инерции, поскольку был, очевидно, доволен исходом торговых переговоров с завлабом Полиной Петровной. – Жара такая, а тут тебе, вместо опохмелки, видите ли, мысль, мать твою, подогревающая.

– Ну что, тогда я уже не нужен, – с облегчением сказал Емельянов, повернувшись, чтобы уйти в противоположном направлении.

– О, Данила, – сказала Петровна, только сейчас заметившая его из своего окошка. – Слушай, я тебя прошу, пойди хоть на время, подстрахуй этого олуха.

– А чего его страховать-то? – Данила глянул вслед удаляющемуся Климу, который в этот момент проходил мимо той самой, обитой жестью двери хранилища спермы, и усилием воли заставил себя непринужденно добавить: – Он же нормальный, не шатается практически.

– Тебе жалко? Постой немного на подхвате на всякий случай. Если все будет в порядке, тогда иди к себе, – Петровна хохотнула, – в свой параллельный мир.

Встречая на жизненном пути разных людей, Данила иной раз бывал немало удивлен услышанным от них словам и выражениям. В частности, по мнению Данилы, в мирке, где влачила унылое существование заведующая вагинной лабораторией Полина Петровна, понятие «параллельный мир» существовать не могло. Не исключено, конечно, что ей, скажем, при чтении какого-нибудь журнала или женского романчика попадались эти слова, но абсолютно точно они не должны были настолько застрять в ее голове, чтобы она была в состоянии оперировать ими. И однако ж!

Глава 6. Поехалипишем

Президент Российской Федерации Владимир Иванович Паутов сидел за рабочим столом, но при появлении писателя Виталия Олеговича Кутыкина встал и немного прошел ему навстречу, остановившись рядом с соседним, маленьким, столом. В момент рукопожатия части боковой стены кабинета, оказавшиеся двумя раздвижными панелями, разъехались в стороны, и, обернувшись на это еле слышное движение, Виталий Кутыкин увидел в образовавшемся проеме видеокамеру, установленную на треноге, а рядом видеооператора и звукооператора в наушниках. Звукооператор держал обеими руками штангу-удочку, на конце которой имелся крупный микрофон, весь в махре.

Из-за видеооператора тут же выскочил мелким смерчем человечек в кожаном пиджачке. Этот шустрый малый деловито, но вежливо взяв президента за плечи, повернул его нужным ракурсом, в три четверти к камере, затем он взял и беллетриста за корпус и поставил его в нужное место и в нужный ракурс. Ясное дело, человек-смерч был режиссером.

– Ну, что? – спросил режиссер у оператора.

– В норме, – ответствовал тот, поточнее прицелив объектив камеры на стоящих у столика.

– Раз-раз-раз. Как звук?

– В норме, – ответил режиссеру звукооператор, вставши несколько сбоку и двинув свою удочку вперед – так, чтобы махровый микрофон располагался чуть выше голов президента и писателя, ровно посередке между ними.

– Поехалипишем, – в одно слово скомандовал смерч и шмыгнул прочь, за видеооператора.

Паутов, взял со столика оправленный в красивую рамку документ, вверху которого золотом отливал двуглавый орел, и, приосанившись, уставил добрый взгляд на писателя.

– Сегодня, – сказал он с миной отца, взирающего на сына-лоботряса, который наконец-то принес из школы пятерку, – я вручаю вам вот это свидетельство. Которое символизирует ваши успехи писательском деле и в общении с интернет-аудиторией России, да и не только России. Это новое звание – «Заслуженный сетевик Российской Федерации» – лишь на днях утверждено Государственной думой, и вы, Виталий Олегович, – первый, кто удостоился этой новой награды. Поздравляю!

Владимир Иванович вручил писателю свидетельство и пожал руку.

– Спасибо, – сказал Кутыкин, но лицо его не выражало радости, пожалуй, он был в замешательстве. – Хотя, вообще-то, какой же я сетевик? Я писатель. Мне сказали… я думал, это все именно с писательством будет связано…

Разумеется, президент был осведомлен о том, что Кутыкин и о палец пальцем не ударяет, а не то что о клавиатуру, чтобы вести в интернете свой сайт и блог. Эту каждодневную работу выполняли за него безвестные журналисты, нанятые издательством, с которым у писателя был подписан договор на эксклюзивную публикацию его опусов. Но кому какая разница, ведь эта информация не известна широкой публике?

Паутов нахмурился, однако не отпустил руку Кутыкина, а вновь затряс ее и заулыбался снисходительной улыбкой. И с улыбкой тряс руку писателя еще несколько секунд, пока на авансцену вновь не выскочил режиссер, который довольно фамильярным тоном сказал, обращаясь к Кутыкину:

– Ну, ты чего? Съемка же идет. Ты же благодарен за награду? Или нет?

– Ну, да, – писатель осклабился, – конечно.

– Ты же понимаешь, что президент выделил свое дорогое время, чтобы поддержать не лично только тебя, но и…

Режиссер выудил из заднего кармана джинсов бумажку, справился по ней, верно ли формулирует мысль, и хотел уже высказать ее, но, похоже, немедленно забыл, что там написано, и, уставившись вновь в бумажку, прочел вслух:

– «Поддержать новые формы свободы слова в России, которые развиваются в сети интернет», – режиссер поднял глаза на писателя. – Ну, что, разве кто-то против?

– Э-э, да. В смысле нет – никто не против, – сказал писатель.

– Ну, а чего хмуришься? Выглядишь, как аццкий сотона. Расслабься, – режиссер слегка встряхнул писателя, – Ну правда, и так дел хватает. Давай по-быстрому отснимемся, ладушки? Улыбочку – и погнали текст, – увидев по лицу первого заслуженного сетевика России, что тот по-прежнему в ступоре, режиссер добавил: – Ну, давай – камера ждет слова благодарности.

Режиссер быстро вернулся к камере и встал рядом с оператором.

Президент отпустил руку Кутыкина, продолжая улыбаться ему отработанной официальной улыбкой.

Было заметно, что писатель несколько обескуражен не очень-то церемонным обхождением. Впрочем, он предпочел считать происходящее нормальным делом, быстро справился со смущением и, повернув врученное ему свидетельство к камере, сказал президенту слова благодарности, не забыв упомянуть, что считает награду знаком того, что власть поддерживает и всячески приветствует новые формы открытости в интернете. В общем, сказал, что положено.

Едва с его уст слетело последнее слово, стенные перегородки, сомкнувшись, скрыли за собой видеокамеру с оператором, режиссером и звукооператором, едва успевшим утащить с собой мохнатый микрофон на штанге.

Из-за перегородок более не слышалось никакого движения, ни удаляющихся шагов видеолюдей, ни каких-то других их движений или разговоров. То ли они там застыли, как статуи, то ли перегородки были звуконепроницаемыми. Скорее, второе, вяло подумал Кутыкин и почувствовал еще большую слабость, чем прежде.

– Здравствуйте, Виталий Олегович! – с этим приветствием к писателю быстро подступил невысокий человек, который все это время находился в кабинете, у стены, но, имея поистине хамелеонью способность сливаться с окружающей средой, был до сего момента абсолютно не заметен для Кутыкина. – Меня вы, наверно, знаете, я – руководитель администрации президента.

Это действительно был руководитель администрации президента Юрий Владиленович Байбаков.

– Значит… – сказал Байбаков, сложив ладони перед собой и выразительно поведя взглядом сначала в сторону президента, а затем – беллетриста. Надо сказать, этот человек и во всякое иное время без конца косил глаза то в одну, то в другую сторону.

– Да, – отозвался на его «значит» Паутов. Он пожал руку Кутыкину и, тут же отвернувшись от писателя, отправился за свой большой письменный стол, на ходу продолжая: – Пожалуйста, Юрий Владиленович, дальше без меня. Переговорите с… Виталием, э-э… – Президент посмотрел в бумажку на столе, – Олеговичем по поводу дела, которое вы предлагали, на эту тему мы с вами уже перекидывались парой слов…

– Разумеется, – с готовностью ответил руководитель администрации и, взяв Кутыкина под руку, жестом пригласил его на выход. Правда, это был уже другой выход из кабинета, а не те двери, в которые вошел писатель.

Миновав небольшой коридор, они поднялись на этаж выше и вскоре оказались в просторном кабинете, где находился лишь большой стол, несколько офисных кресел да на стене висел телеэкран.

Указав на одно из кресел, Байбаков пригласил писателя Кутыкина садиться.

– Это комната нашего пресс-центра, – сказал Байбаков. – Здесь, думаю, нам будет удобно поговорить. О стране, гм, о перспективах…

Кутыкин сел. Байбаков занял место напротив него и нажал на кнопку, венчавшую золотистый звоночек в углу стола, и почти сразу в кабинет вошла официантка в белом переднике, принесшая заставленный чайный поднос. Она живо выставила на стол чайник кофейный, чайник с чаем, две чашки на блюдечках, в вазочках сахар, конфеты, нарезанный лимон.

– Чай или кофе? – спросила она гостя Кутыкина.

– Кофе, – ответил Виталий.

– Юрий Владиленович, вам как обычно? – спросила она руководителя администрации президента и, не дожидаясь ответа, налила ему зеленого чаю, после чего неслышно покинула кабинет.

– Итак, Виталий Олегович, сразу к делу. Речь о том, чтобы мы с вами написали сценарий фильма. В данном случае, когда я говорю «мы с вами», имеется в виду, что президент хочет, чтобы вы с ним, вместе, вдвоем, написали сценарий художественного фильма. Политико-приключенческую антиутопию.

Кутыкин даже не пытался скрыть удивления. Он по-бараньи уставился на собеседника, челюсть его чуть отвисла.

– Вижу, это сюрприз для вас, – деловито сказал Байбаков, который, похоже, ожидал со стороны писателя как раз такой реакции, да и вообще вел беседу по уже заранее и тщательно продуманному сценарию. – Объясню, в чем суть. Понимаете, большинство крупных политиков, достигнув известных пределов в профессиональной сфере, обращаются к пережитому и пытаются сформулировать некое свое послание миру. Обычно в виде мемуаров. Некоторые пытаются писать прозаические произведения, романы. Кто-то даже стихи сочиняет. И, как правило, им в этом помогают журналисты или писатели – неважно, редакторы. Так вот. Мы не будем создавать печатное произведение. Мы пойдем другим путем.

Писатель, судя по всему, несколько освоившись и перестав робеть, захотел вставить словечко в этот монолог, губы его изогнулись в саркастической улыбочке, и он уже вдохнул и сказал: «Э-э», но Юрий Владиленович строго предупредил его:

– Даже не думайте произнести, что где-то вы это уже слышали.

Кутыкин улыбнулся и указал ладонью в сторону Байбакова, мол, вот как приятно иметь дело с проницательным человеком. Но Байбаков в ответ не улыбнулся, он почти без паузы продолжал:

– Я знаю, что вы это слышали. Все слышали. Какая разница? Я сейчас бы с удовольствием обменялся с вами взаимными колкостями и ехидством и поиграл бы словами в вашем – как это называется? – в постмодернистском стиле, но у меня нет времени заниматься этой… – Байбаков чуть остановился, подбирая слово, и затем, безжалостно и твердо глянув на Кутыкина, закончил: – Лажей.

Глава администрации президента взялся за чашку с чаем и тихо цокнул языком и досадливо мотнул головой, словно признался сам себе, что допустил какую-то оплошность, и когда он вновь поднял глаза на Кутыкина, то уже успел придать своему лицу выражение искреннего дружелюбия. Кутыкин сидел насупившись.

– Не обижайтесь, – примирительно и, пожалуй, даже задушевно сказал он писателю. – Всему свое место и всему свое время. Угощайтесь, это отличный кофе. Давайте говорить конструктивно. Итак, мы живем в век информации, но для правильной организации потоков информации, нам по-прежнему нужны эмоции, философия, в общем, то, что как раз присутствует в романах и фильмах. В хороших романах и хороших фильмах. Но кинематограф – опять же старая истина – для нас все-таки важнейшее из искусств с точки зрения пропаганды, и тем более, что теперь практически с каждым кинохитом сразу выпускается и книга, по которой он был снят. Так вот я и подумал, что лучше уж сразу подготовить сценарий фильма, а пока будут идти съемки, написать на основе сценария книгу. И кто там потом будет разбираться, фильм ли на основе книги снят или книга на основе сценария. Как вы считаете?

Писателя так и подмывало закатить истерику, бросить в лицо собеседнику, мол, какого черта тут за него уже решили, что он будет на них работать, но он сдержался. Вместо этого, после некоторой паузы Кутыкин, отхлебнув кофе, ответил:

– Лучше все-таки транслировать потребителю, что фильм сделан на основе книги, а не наоборот. Тогда ее купят. А иначе, зачем книгу покупать, если основа уже посмотрена?

– Это разумно, – руководитель администрации президента был явно доволен, что разговор приобрел практический характер. – Согласен.

– Единственное, чего я все никак не могу понять, – осторожно сказал писатель, – почему, собственно, я?

Байбаков продемонстрировал поднятием бровей удивление, хотя было также заметно, что подобного вопроса он все-таки ожидал.

– А разве это не круто – написать сценарий с президентом? – спросил Байбаков. – Пиар для вас просто фантастический. То, что фильм, по крайней мере, в нашей стране, посмотрят все и книгу купят тоже все, сомневаться не приходится. Разве это плохо?

– Ну, я думаю, в принципе сделать фильм, где один из сценаристов сам президент, – это вообще отличный ход, – сказал писатель. – С отличным пиар-потенциалом в первую очередь для самого президента.

– Гонорар весь ваш.

– Ну, это как-то… – Кутыкин зарделся.

– Это решено и не обсуждается, – сказал Байбаков, уверенным движением опустив пустую чашку на блюдце, словно бы молоток на аукционных торгах. – Плюс еще, я знаю, у вас проблемы с жильем; думаю, мы их тоже решим. Трехкомнатная квартира в центре Москвы – это будет дополнительная благодарность за ваше участие в проекте.

– Да? Ну, спасибо… Только… А почему президент не хочет значиться единственным автором? Литературных негров у нас сколько угодно, любой с удовольствием напишет что хотите. За хороший-то гонорар.

– А, вы об этом. Понимаете, никто ведь не поверит, что президент сам способен создать сценарий или написать роман. Даже если он способен. Люди неизбежно начнут поминать брежневскую «Целину», «Малую землю». Хочешь – не хочешь, будут ходить всякие сплетни, мол, за него поработали негры. Поэтому лучше уж сыграть на опережение. Гм, – Байбаков вдруг насупился. – Или вы в принципе не хотите, чтобы ваша фамилия стояла рядом с президентской фамилией? Брезгуете – так и скажите, мы поймем. То есть не поймем, а примем к сведению, потому что президент, думаю, этого не поймет.

– Э-э… – Здесь просто еще такой нюанс есть… – сказал Кутыкин. – Как это действительно будет смотреться? Он – президент, а я в своих романах писал про него иногда… ну, не про него, конечно… э-э… про власть… ну, критиковал.

– Ну и что? С этой точки зрения работает та же логика, – ответил руководитель администрации. – Наверно, мне надо было сразу тематику фильма с вами обсудить, тогда вам было бы все ясно. Дело в том, что это должен быть фильм о возможных сценариях развития страны. Однако не заунывный, не напыщенный, без жеманства, а такой, знаете, разлюли экшен, с присвистом, с юмором, но… – Байбаков поднял вверх указательный палец, – но по сути фильм должен тонко подвигать зрителя в правильном направлении и одновременно не давать четких ответов. Чтобы зрителям было не очень-то понятно, то ли действительно мы планируем это будущее для страны, то ли высмеиваем такие варианты будущего. А вы у нас писатель как раз саркастический и утонченный, в своих романах всё тут у нас высмеиваете, норовите поглумиться… но при этом как-то так исподтишка, без шашек наголо. Заметьте, я не говорю, что вы критикуете трусовато. Нет. Вы это делаете тонко. А? – Глава администрации хохотнул, хитро прищурившись и вопросительно кивнув головой, дескать, согласись, старина, в точку я попал.

Кутыкин в ответ лишь криво и смятенно улыбнулся.

– Чувствуете уже, к чему я клоню? – продолжал Байбаков. – Этот фильм продемонстрирует, что теперь у нас власть стала беспредельно демократичной. Настолько демократичной стала власть, настолько она стала своей в доску, что не боится никакой критики, а сама, наоборот, вместе со своими критиками и даже раньше них готова покритиковать себя и затем конструктивно подумать о путях развития России. Премьера ленты должна состояться через год, накануне президентских выборов.

– Мало времени… – отреагировал писатель. – Даже если очень постараться… маловато времени… – Ему все еще хотелось сказать вместо этого другое: что он должен подумать и потом решить, хочется ли ему в принципе что-либо делать для президента.

На Юрия Владиленовича слова Кутыкина не произвели ровно никакого впечатления, он, похоже, в успехе проекта не сомневался и сейчас думал совсем о другом. Руководитель администрации деловито налил себе полчашки чаю, мыча под нос какую-то мелодию.

– Конечно, есть доля истины в ваших словах насчет вашего с президентом тандема, – бодро сказал Байбаков. – Даже не знаю… – И снова проницательный сторонний наблюдатель, если бы он присутствовал при этом разговоре, сразу бы понял, что на самом деле все-то он знает, этот Байбаков, все он давно продумал и просчитал. – Есть в этом, конечно, что-то неестественное в таком сочетании авторов, а, как известно, все, что неестественно – обычно нежизнеспособно. Так что… на самом деле, возможно, лучше нам сделать так – автором будете вы и только вы, а президент будет автором идеи романа. Причем негласным. Ну, так, мы пустим слушок, что Владимир Иванович – автор идеи. И сам президент будет присутствовать на премьере, а накануне премьеры пустим по первому каналу телевидения интервью с президентом, и он на прямой вопрос корреспондента про эти слухи уйдет этак красиво от ответа, чтоб все безусловно и четко поняли, что идея действительно его, Владимира Ивановича Паутова, а вы ее талантливо воплотили. Да! Решено! Вы правы. Так и сделаем. А работать можете начинать хоть сегодня. Даже нужно, наверно, уже сегодня. Я, честно говоря, очень рассчитывал на то, что вы согласитесь, и специально распорядился, чтобы вам для работы была выделена трехкомнатная квартира в центре Москвы. Там у вас будет все, что нужно для жизни, полное обслуживание. И квартира потом будет оформлена в вашу собственность. Это – помимо гонорара, естественно. Презент от президента.

Кутыкин молчал.

– Ну? – сказал руководитель администрации президента. – Я все-таки не получил вполне четкого ответа. Вы согласны?

– Очень щедрое предложение, конечно, – сказал Кутыкин. – Даже не верится… В смысле не то, что я вам не доверяю, а что… ну вот я уже говорил, что все это немного странно. Я всегда критиковал устройство власти у нас… как бы выступал за принципы… э-э…

– Либерализма? – попытался уточнить Байбаков.

– Нет, не прямо уж либерализма. Может быть, я это не очень четко сформулировал, но точнее объяснять долго…

– Гм. Стало быть, все-таки либеральные принципы не позволяют? Давайте называть вещи своими именами. Ну, смотрите, дело ваше. С вами или без вас проект состоится. Мы просто к вам первому обратились. Но если откажетесь, я абсолютно уверен, кто-то из следующих претендентов, а они уже намечены, и они, знаете ли, в своих произведениях высказываются о власти похлеще вашего, – так вот я уверен, кто-то обязательно согласится. И получит то, что я обещал: деньги, дорогую квартиру и всемирную известность, – Байбаков поднял вопросительно брови, всем своим видом предоставляя слово Кутыкину.

– Вообще-то, мои книги известны не только в России, – кокетливо сказал Кутыкин, – они переведены уже на двенадцать языков.

Байбаков посмотрел на него стальным взглядом.

– Не хотел бы понижать вашу самооценку, – сказал руководитель администрации, – но вы, как мне кажется, достаточно трезвомыслящий человек, чтобы понимать: всемирная известность – это когда речь идет о звездах уровня Джоан Роулинг, Харпер Ли, Хемингуэя, Льва Толстого, в конце концов. Вот о каких масштабах идет речь. Вы же не будете всерьез утверждать, что ваша известность может сравниваться с известностью этих авторов? А после нашей с вами работы, с учетом средств, которые будут вложены в рекламную кампанию, ваша известность… ну, возможно, она все равно не будет настолько широкой, но хотя бы это будет уже действительно кое-что на международном уровне.

Глава 7. Густо, жирно, с душой!

Данила как бы скрепя сердце согласился подстраховать техника Клима при отборе бычьей спермы и поплелся вслед за ним по коридору.

– Во-во, иди, – сказала ему вдогонку Полина Петровна из окошка своей вагинной лаборатории, – хоть развеешься, а то торчишь целыми днями в этом своем интернете. Смотри, какой бледный.

На пути к выходу во внутренний дворик Данила должен был миновать вторую боковую дверь – ту самую, обитую жестью, с табличкой: «Банк семени». Он приближался к ней, и шаги невольно становились еще скованней и медленней.

В его памяти возникла картина, как минувшей ночью, он шел к этой двери вместе с Виктором и Ксенией. Ольга с ними не пошла, осталась в машине. Она проснулась на заднем сиденье автомобиля, когда они подъезжали к станции, вспомнила свое клубное приключение с писателем, и ей опять стало нехорошо. После того как все вышли из Ниссана, она сказала, что побудет на стрёме, а сама, вновь улеглась на заднее сиденье и немедленно уснула. Увидев это, Виктор только рукой махнул, и сказал: «Ей самой нужен кто-то на стрёме», и на всякий случай закрыл двери машины, нажав на кнопку брелка сигнализации.

Ниссан они на всякий случай, чтобы не привлекать чужого внимания, остановили метров за сто-двести перед станцией, загнав машину на небольшой бетонный пятачок за автобусной остановкой под кроны старых лип. На этой предосторожности настоял Данила, который отлично знал окрестности станции.

Ведомые Данилой, они прошли по тропинке вдоль высокого бетонного забора до купы густых кустов, за которыми им открылся пролом в ограде, вполне достаточный, чтобы пролезть через него на территорию станции. Затем обогнули производственный корпус и подошли к его заднему крыльцу. Установленная здесь железная дверь выглядела чертовски крепкой и неприступной. В ней не было ни единой замочной скважины. Собственно, в ней не было и самих замков, она запиралась изнутри на примитивный и надежный, как всё элементарное, засов. Да, сама по себе дверь была сделана на совесть, и чужому человеку пришлось бы изрядно повозиться и пошуметь, например, сварочным аппаратом или дисковой пилой, чтобы взломать ее. Но то – чужому. Все свои на станции (и Данила тоже) знали, что мощный внутренний засов можно было открыть снаружи, толкнув его прутиком, просунутым на определенной высоте в щель между стеной и железной дверной рамой. Таким образом попасть в производственный корпус тоже не составило ни малейших затруднений.

Свет в коридоре был включен. Данила подумал, что его просто забыли выключить, и первым делом прошел к каморке ночного сторожа, который обычно в это время спал мертвецким сном и просыпался только к пяти утра, поскольку в его обязанности также входило задавать утреннего корма быкам. Для сторожа, если бы он бодрствовал, у Данилы была наготове басня про то, что он не доделал какую-то работу с компьютером, недавно установленным в вагинной лаборатории, и поэтому вернулся и зашел сюда, в производственный корпус. А что касается Виктора и Ксении, то они, сказал бы Данила, тоже компьютерщики, он их якобы пригласил ему помочь. Эта причина внезапного появления Данилы сомнений у сторожа не вызвала бы – график работы сисадмина на станции искусственного осеменения как-то сам собой, по всеобщему умолчанию, сложился весьма свободным. Данила крайне редко приезжал на станцию утром. Обычно заявлялся к обеду, а задерживался допоздна. А иногда вообще приезжал лишь вечером и всю ночь колдовал за своим компьютером, и когда отправлялся домой, то встречался на проходной с другими сотрудниками станции, которые, как полагается, приходили сюда по утрам. По большей части работники станции в освоении компьютерной грамотности навечно застряли на стадии начинающих юзеров и оттого, что сами ни бельмеса не смыслили в компах и ПО, относились к сисадмину, как к своего рода чокнутому профессору, почти инопланетянину. А какой может быть спрос с чокнутого инопланетянина по поводу соблюдения трудового распорядка?

В эту ночь сторож по обычаю крепко спал на своем топчане. Даже из-за прикрытой двери каморки был слышен его храп. А когда Данила на секунду все-таки, на всякий случай, заглянул за эту дверь, то почувствовал густой водочный перегар, и стало понятно, что сторожа не разбудить даже бычьим мычанием в самое ухо.

Стараясь, тем не менее, двигаться тихо, троица направилась к этой самой двери, к которой сейчас приближался Данила. Он отлично помнил, как все было. Еще издалека, с другого конца коридора, едва они с Виктором и Ксенией оказались в нем, Данила обратил внимание на то, что у двери хранилища что-то стоит на полу. Некий контейнер, похожий на полуметровый в длину пушечный снаряд. «О! Гляньте, – негромко сказал Данила Ксении и Виктору. – Вот это и есть термос, в котором хранится сперма. Только он переносной, маленький». «Как раз нам такой и подойдет, – ответила Ксения, – чтобы перенести его отсюда». «Он чего, так и должен в коридоре стоять?» – спросил Виктор, пока они осторожно продвигались к термосу, стоявшему у двери хранилища. «Да нет, – сказал Данила, – наверно, забыли его, он должен быть в хранилище, или вот здесь, в вагинной». Они как раз дошли до двери лаборатории. Табличка на двери лаборатории привела спутников Данилы в восторг, они остановились и стали тихо хохотать, глядя на надпись «Вагинная». Данила пошел вперед. Виктор с Ксенией отстали от него на несколько шагов, поэтому они и не видели того, что увидел он в приоткрытой двери хранилища, когда поднял с пола переносной термос – он один увидел убитого человека в темно-синем костюме на лестнице, спускавшейся вниз, к покрытому серым кафелем полу хранилища бычьего семени.

Картинка из воспоминаний о прошлой ночи исчезла, едва Данила достиг обитой жестью двери. Он увидел, что из замочной скважины торчит ключ, а сама дверь чуть приоткрыта. Тоска и страх перед чем-то неведомым и ужасным, тем, что скрывалось за дверью, страх перед кем-то, таинственным убийцей, который ночью выстрелил в мужчину у порога, а затем гнался за ними, молодыми балбесами, решившими украсть бычью сперму, страх, что убийство чего доброго могут приписать им, – эта смесь страхов заставила Данилу остановиться, парализовала его. Он пытался мысленно приказать себе двигаться как ни в чем не бывало дальше, но ноги не слушались. Его прошиб пот.

Дверь отперта, значит, в хранилище с утра кто-то уже заходил. Тогда почему не поднялась суматоха? Получается, все-таки пока дверь никто не распахивал. Ее только отперли, чтобы потом войти. Да, скорее всего так. Наверное, это Полина Петровна. Ну да, как раз сейчас ведь Зина собирается брать сперму у быков. Соответственно, что у нас сейчас будет делать Петровна? Петровна, как обычно, разделит каждую полученную порцию, пока сперма свежая, на несколько десятков доз, разбавит их специальным раствором и расфасует по трубкам. (Перед мысленным взором Данилы стали парить в воздухе запаянные с обоих концов пластмассовые трубки, похожие на стержень обыкновенной шариковой ручки; в каждой хранится доза бычьей спермы, достаточная для оплодотворения одной коровы.) Затем, продолжал рассуждать он, Петровна опустит дозы в небольшой переносной термос с жидким азотом.

Данила вспомнил, как горделиво (оттого что знает такие подробности) объяснял Ксении в Ниссане, еще на пути к станции: «Сперму в жидком азоте хранят. При температуре минус где-то двести градусов Цельсия». – «В такой холодрыге?» – «Так надо. Для сохранения жизни сперматозоидов. Они должны мгновенно замерзнуть, тогда сохранятся». – «Бедненькие. Как же они потом отмерзнут?» – «Легко. Перед оплодотворением трубку со спермой бросают в теплую воду – и через десять секунд, плиз, сперматозоиды опять бодры и веселятся. Кстати, этот метод сбора семени и искусственного оплодотворения скота придумал наш ученый, Милованов, лет сто, наверно, назад. При таком способе одного семяизвержения достаточно, чтобы окучить 20—30, а то и 50 коров». – «Ничего себе. А сколько, интересно, всего в этой вашей спермотеке доз?». – «Завлабша, когда мне это все объясняла, говорила, что там хранится что-то около восьми миллионов доз от трехсот быков. Многих быков давно уже и на свете-то нет, а их семя живет и дает потомство».

Так, продолжал лихорадочно размышлять Данила, стоя у двери в банк семени, значит, Петровна, понесет маленькие термосы сюда. Она понесет их сюда, чтобы переложить дозы из термосов в бочки с азотом – на постоянное хранение. Руки у Петровны будут заняты. Все сходится: она заранее отперла дверь, чтобы потом легче было принести в хранилище термосы. Отперла, а внутрь не зашла. Все правильно. «А я ничего не знаю, – приказал себе Данила, – Я просто иду во двор. Сейчас буду помогать Зине с быками».

Данила уже сделал шаг в сторону двора, когда дверь хранилища распахнулась, пребольно задев его плечо. На пороге стояла Зина, в руках у нее были два переносных металлических термоса с жидким азотом.

– Ой, Данила, ударила тебя? – сказала она. – Извини.

– Ничего страшного, – машинально ответил Данила, а сам, между тем, ошарашенно смотрел в проем распахнутой двери. За порогом, на лестнице, не было никакого мужчины с пробитой головой, не было лужи крови, не было ничего из того, что он с ужасом, до оцепенения и холода в спине, опасался здесь увидеть. «Ничего страшного». Так он ответил извинившейся за удар дверью Зине и, надо сказать, попал в точку: в хранилище спермы не обнаружилось ничего страшного. Все было, как обычно.

Зина отнесла термосы в вагинную, отдала Полине Петровне и направилась по коридору во двор мимо Данилы, который, шагнув за порог, стоял и стоял, ошеломленно глядя в просторный зал хранилища. Там все было, как обычно: в ярком освещении ламп дневного света на полу банка семени стояли около пятидесяти огромных металлических бочек-термосов, в которых под мощной изоляцией в жидком азоте хранилась замороженная бычья сперма.

Что все это значит? Что труп ночью ему померещился? Что это был просто пьяный глюк? И хлопок выстрела, услышанный им ночью за секунду до того, как он, уже держа в руке термос, сделал шаг к двери банка семени и увидел мужчину, раненного в голову, – этот выстрел, который судя по звуку был явно сделан из оружия с глушителем, – тоже был глюком? И когда они втроем помчались прочь по коридору, а затем побежали мимо производственного корпуса, и еще потом – вдоль забора к Ниссану – неужели топот за спиной, топот кого-то, кто гнался за ними, тоже был галлюцинацией. У Данилы даже в самом угарно-алкогольном помутнении разума никогда раньше не было галлюцинаций, да еще таких четких. А выстрелы вслед их машине, когда они помчались по шоссе и свернули на проселочную дорогу? Вспышки выстрелов видел в зеркало заднего вида сидевший за рулем Витек. Может, это ему в пылу их побега тоже показалось? Фигаксель (про себя Данила чаще называл друга по кличке, а не по имени) позже уверял, что он потому резко и свернул с шоссе на второстепенную дорогу – потому что увидел, как какой-то мужик выскочил напротив станции на середину шоссе и начал палить по их машине из пистолета. Вроде из пистолета, уточнил тогда же Витек.

«Наверно, Фигакселю приглючилось, надо срочно позвонить ему, – подумал Данила, – Нет, сначала – Ксюше: классный повод позвонить ей. Спрошу, как насчет встретиться и посмеяться над всем этим. Хотя ей рано звонить, она, наверно, еще спит. Фигаксель тоже наверняка дрыхнет, но – ничего, ради этой новости можно и проснуться». Он сунул руку в карман, но нащупав там телефон, вспомнил, что они – Данила, Виктор, Ксения и Ольга – договорились перед тем, как расстаться под утро, ни при каких обстоятельствах не обсуждать это по мобильным телефонам. И еще они договорились вести себя, словно бы ничего не произошло. Именно поэтому Данила и поехал, хоть и было чертовски неохота, на работу. Чтобы быть на месте, когда сотрудники станции обнаружат труп в банке семени. Чтобы показать всем свое удивление и чтобы ни у кого не возникло ни малейших подозрений, что он, Данила, хоть что-то знает обо всем этом.

Так что же, ничего не было?! Данилу охватила эйфория радости, кровь прилила к голове, когда он, от хранилища направился, словно паря в невесомости, по коридору к сиявшему впереди проему распахнутой двери, ведущей на залитый солнцем двор.

Данила вышел на свежий воздух. Здесь уже вовсю шел производственный процесс.

Господи, как же хорошо, подумал Данила. Он был окрылен и счастлив: ночной кошмар вдруг, вот так неожиданно, канул в прошлое – ничего не было! Он мог спокойно вернуться к обычной жизни, мог больше не бояться неведомо каких последствий ночного визита с друзьями на станцию осеменения. Надо же как потрясающе просвечивает солнце в воздухе, разлистанном ветвями старых лип! Какая свобода, какая воля в этом свечении! Данила не формулировал это словами в сознании – просто наслаждался восхитительным видом.

Данила вздохнул полной грудью и, опустив взгляд ближе к земле, увидел, как Зина уводит на веревке из-под навеса быка невообразимых размеров, который, очевидно, только что сдал свою порцию семени. Она повела быка в расположенный рядом бетонный хлев, а под навесом остались окончательно смирившийся с тем, что придется работать с похмелья, техник Клим и привязанный к кольцу, укрепленному в бетонном заборе, второй бык, тоже огромный, тяжело дышащий, видимо, нервничающий.

– Спокойно, Статус, спокойно! – обратился техник к привязанному животному.

Быку действительно было о чем беспокоиться: сегодня ему была отведена роль коровы. Данила знал, что скота женского полу на станции не держали. А как для получения спермы процесс любви имитировать? Выходили из положения просто: подставляли быку-донору либо своего же брата быка, либо некое приспособление, схожее со спортивным конем (это механическое подобие коровы на станции с незапамятных времен называли Кларой – в честь кого, уже никто и не помнил). Данила как раз и расположился чуть в стороне, облокотившись на Клару.

Ободрив быка, Клим пошел сдавать Петровне вагину со спермой.

– Что, Емельянов, устал от виртуального мира, – сказал, проходя мимо, Клим.

«И этот в ту же дудку дует, что Петровна, – подумал Данила. – Достали старперы! Ламеры чертовы». Как они, однако, оба в унисон говорят о нем! Наверняка недавно за глаза обсуждали его между собой, предположил Данила.

– Решил на реальную жизнь посмотреть? – добавил, удаляясь, техник.

– Вроде того, – сказал Данила громко, чтобы Клим, уже шагнувший в производственный корпус, услышал его. Он ответил уклончиво, так как подумал, что если сказать технику, что его специально прислала сюда Петровна, тот непременно постарается захомутать его – попросит чем-то помочь, а может, даже под каким-нибудь предлогом спихнет на него все дело.

Данила закурил. Не прошло и минуты, как техник и бочар вернулись под навес – Клим принес вторую вагину, а Зина привела на веревке следующего быка.

– Клим, я вот давно хотел спросить, а почему вы быка им подставляете, а не Клару? – спросил Данила.

– На Клару у них плохо встает, она ведь неживая, – ответил техник.

Действо тем временем идет своим чередом. Клим похлопывает по крупу нервничающего, пускающего пену изо рта Статуса, к которому сзади подобрался ведомый Зиной второй бык. Эту вторую гору мяса зовут Маклауд.

– Ну, Маклаша, давай! – командует Зина. – Густо, жирно, с душой!

– Ну а как без души? – бесстрастно вопрошает Клим и подскакивает к быку с полиэтиленовой перчаткой на левой руке и с вагиной в правой.

Чудовище Маклауд грузно взбирается на крестец Статуса. Стоя на задних конечностях, Маклауд дышит шумно и учащенно. Статус – тоже. У Маклауда вырастает красный член. Даниле хорошо виден длинный и великолепный в своей аэродинамической изогнутости фюзеляж этого бескрылого самолета, словно устремившегося на взлет. Именно так Данила и подумал – что бычий член поход на реактивный истребитель, или сверхзвуковой штурмовик, или бомбардировщик – словом, на чудо современной военной авиации. Тем временем Статус крепче прижимает хвост, он чует, что сзади творится что-то неладное. Клим Зуев хватает левой рукой рдеющую морковь Маклауда и ловко надевает на нее вагину. Три-четыре быстрых движения вагиной вперед-назад – и Маклауд, мощно подавшись на Статуса, выдает сперму. Вот и вся любовь. Маклауд слезает со Статуса и, удовлетворенный, отходит в сторонку. Зина подхватывает веревку, за которую привела быка, но не уводит его сразу в хлев, а дает ему слегка прийти в себя.

Даниле от всего этого зрелища стало гадко на сердце. Не потому что он впервые увидел, как берут бычью сперму – Емельянов работал на станции уже полгода и наблюдал подобные сцены множество раз. Да и когда он только появился на станции, нельзя сказать, что эта сельская экзотика подействовала на него, исконно городского жителя, обескураживающе и угнетающе. Данила вообще не был слишком тонкой и восприимчивой натурой. Отвращение охватило его сейчас по другой причине. Манипуляции с бычьим членом напомнили ему, что и он сам время от времени занимается мастурбацией, чего Данила очень стыдился.

Он вдруг ясно осознал, почему у него всегда бывало так паскудно на душе после мастурбаций: здесь семя хоть и не попадает в самку, но, забранное в искусственную вагину, по крайней мере предназначено к попаданию по конечному, естественно заведенному в природе адресу. А его семя, которое он смывал со своего члена над раковиной в ванной комнате, пропадало зазря.

Данила был уверен, что в его возрасте абсолютно все нормальные люди уже онанизмом никогда не занимаются, а ведут замечательно регулярную половую жизнь. Трахаются хоть раз в неделю.

Так уж складывалось, что у Данилы почти никогда не было постоянной подружки. Некоторым из редких женщин, с которыми ему случалось сходиться, не очень-то нравилась его нерешительность. Они проводили с ним время, но как-то с оглядкой – с оглядкой по сторонам, и в итоге высматривали себе на стороне кого-то еще, кто им больше подходил.

Другие девушки, которых в Даниле все устраивало, удивительно быстро смекали, что он не готов к браку, и из-за этого тоже теряли к нему интерес – при том что большинство из них, казалось бы, и сами не торопились замуж, по крайней мере, большинство из них находило удобный момент как бы между прочим заявить ему об этом. И в таких случаях Данила всегда ловил на себе их испытующий взгляд, они говорили, что не стремятся скорее под венец, но что-то в их поведении свидетельствовало о том, что это говорится ими лишь для того, чтобы вызвать и распознать некую реакцию с его стороны. А какая, думал Данила, с его стороны может быть реакция? Реакция понятная – он тоже против женитьбы, кто же в двадцать с небольшим сам свою шею в хомут сует? Это же просто глупо! Об этом он и сообщал девушке, с радостью думая, что, похоже, на сей раз ему попалась не нацеленная на свадьбу маньячка, а нормальная девчонка, которая, как и он, не забивает себе голову дурацкими планами. Однако благоволящие ему девицы, которых все в Даниле устраивало, после этого (так уж выходило) с ним больше не встречались. Они оказывались заняты срочными делами, ближайшее запланированное свидание бесконечно откладывалось, и в конце концов очередная его пассия безвозвратно растворялась в окружающей жизни. «Что за невезуха!» – подумал он, подытоживая мысленный обзор краткого списка своих любовных гонок. Вернее, обзор перечня своих сходов с дистанции. Ему и в голову не приходило, что в счет следовало бы принять также ничуть не меньший список им самим отвергнутых девушек – неважно, сразу ли отвергнутых, даже не допущенных до старта, или тех, с кем он разок-другой встретился, а потом тихо отправил на вечную штрафную стоянку. Данила не допускал мысли, что в системе его взаимоотношений с противоположным полом эти бедняжки могут иметь какое-либо значение. Забракованные, они и есть забракованные, полагал он, факт их отставки нельзя причислить к мужским победам, и значит, они учету не подлежат.

Глава 8. Ширится шагреневая кожа

– Итак, вы согласны посотрудничать с нами? – руководитель администрации президента Юрий Владиленович Байбаков смотрел на писателя Виталия Кутыкина с таким видом, будто удивлен, почему тот не бросается к нему с объятиями.

– Да, в целом интересная затея, – ответил писатель.

– То есть вы согласны участвовать в проекте, я правильно понимаю ваш ответ?

– Да. Почему бы и нет?

– Отлично, через неделю я жду готовый сценарий. Ну хотя бы в первом варианте. Но все-таки готовый. Не полностью готовый, конечно, но прочерченный уже каркас, понимаете? Работа напряженная, но и компенсация за нее, по-моему, более чем адекватна. И вот еще что. У меня вдруг возникла идея, – Байбаков задумчиво сощурился, и снова внимательный наблюдатель, не ослепленный возможностью получить за сценарий всемирную известность, деньги и трехкомнатную квартиру в центре Москвы, мог бы заметить, что черта с два эта идея возникла в его голове внезапно, – идея, Виталий Олегович, вот какая. Сейчас в соседнем кабинете у меня будет совещание, в котором примут участие двое сотрудников из нашего государственного кадрового резерва. Ну, вы знаете, что такое кадровый резерв – те, кто, возможно, завтра смогут занять достаточно высокие посты в стране. Так вот, я их попросил представить мне план развития России, причем попросил, чтобы это был как бы реальный план, но разработанный без всякого стеснения фантазии. Даже на грани безумия. Они сейчас представят мне эти свои сценарии будущего России, а вы послушайте. Вам сейчас включат этот экран, – он указал на большой плоский телеэкран на стене. – А я пойду беседовать с ними туда, в соседний зал, и вы все увидите и услышите. Вернее, вы их увидите только со спины. Им я не сообщал, что вы будете незримо присутствовать на нашем совещании. Так лучше, потому что когда люди не до конца понимают цели, решение задач получается более творческим. Ваше присутствие, к тому же, будет, по-моему, смущать этих людей, понимаете? А надо, чтобы они спокойно рассказали все, на что способна их фантазия. И кроме того, вам не стоит их видеть в принципе. Потому что мы их пока не выводим на сцену политической жизни страны, они пока не созрели для этого. Или страна пока для них не созрела, это как посмотреть. Но они занимают реальные должности в… некоторых структурах, у них есть свой штат сотрудников, в общем, это не просто болтологи-политологи, они уже сейчас занимаются вполне ответственной работой. Ну вот, а потом вас прямо из Кремля доставят на квартиру, о которой я говорил, и вы начнете работать.

Ошарашенный быстрым ходом событий, плохо соображающий с похмелья Кутыкин только глазами хлопал. Похоже, дополнительный поток информации был для него уже лишним, как давешний фужер водки. Но он постарался сосредоточиться.

Руководитель администрации оглядел кабинет, как бы вспоминая, не забыл ли он о чем-то сказать писателю. Затем, видимо, решив, что все необходимое обговорено, Юрий Владиленович твердо посмотрел прозаику в глаза, встал и, распрощавшись с ним, направился к двери, но, взявшись за дверную ручку, полуобернулся и сказал:

– Собственно, вы можете начинать работать уже сейчас, – он махнул расслабленной рукой в сторону середины стола, где в пластиковом лотке лежала стопка бумаги и рядом несколько авторучек и остро заточенных простых карандашей в хрустальной вазочке.

Писатель уставился на бумагу.

– Удачи, – сказал деловым тоном Байбаков и скрылся за дверью.

На стене включился экран, показывавший довольно просторную комнату, даже, пожалуй, зал, с большим прямоугольным столом, за которым аккуратно подстриженными затылками к видеокамере сидели двое мужчин. Видеокамера, похоже, была оснащена широкоугольным объективом, поскольку небольшой зал был виден почти весь и изображение представало перед беллетристом Кутыкиным несколько искаженным, словно он наблюдал за происходящим в дверной глазок. Впрочем, скоро камера стала менять фокусное расстояние и ракурс показа – похоже, за дело принялся режиссер.

Вдоль противоположной от видеокамеры стены, обитой деревянными панелями, на дюжине невысоких, несколько ниже человеческого роста, красноватых мраморных колоннах располагались бронзовые бюсты некоторых из прежних правителей России. Здесь были наиболее значительные – от киевского князя Владимира Великого до первого и последнего президента СССР Михаила Горбачева. Между ними на равных с Иваном Грозным и Петром Первым был и Владимир Ленин, и Иосиф Сталин. Каким образом скульптору удалось воссоздать облик властителей Древней Руси, скажем, того же ценителя женщин и вина Владимира Красного Солнышка, который ввел христианство в нашем славном Отечестве, неизвестно. Но как бы то ни было, опознать каждого из них можно было по надписям на золотых табличках, укрепленных на ионических капителях колонн. Над бронзовыми головами, на стене, был укреплен небольшой раздвижной экран для проецирования презентаций и просмотра фильмов.

Писатель встал и прошелся несколько раз туда-сюда вдоль стола, довольно потирая руки

– Я тебе не какая-нибудь проститутка, чтоб за меня все решать, – вдруг нарочито гневно выпалил он в сторону двери, за которой скрылся Байбаков. Но, с другой стороны, это действительно был редкостный заказ. И почему бы его не выполнить? В конце концов, до того, как стать знаменитым, он работал во всяких дурацких редакциях, в рекламных агентствах, где приходилось делать на заказ тексты. И эти тексты точно нельзя назвать литературным творчеством. Это была обычная халтура. Вот и сейчас ему предлагали сляпать халтуру, но за какой гонорар!

Трешка в центре! Кутыкин потер руки. Это же миллион баксов! Как минимум, если комнаты небольшие. А если здоровенные?.. Надо было, конечно, не стесняться и в лоб спросить, какая там площадь. Но в любом случае вряд ли администрация президента будет мелочиться и подсовывать конуру. О, ес!

Деньги деньгами, но еще больше его радовало, что квартира находится в центре Москвы. Кутыкин всю жизнь – сначала с родителями, а потом отдельно – прожил на окраине города, в спальном районе со стандартизированной архитектурой советского периода, в районе, где само слово «архитектура» было неуместно, настолько скучными, иссушающими душу и безликими были дома, наполнявшие его. И, конечно, Кутыкин всегда мечтал жить в центре. Он мечтал ощущать себя богомолом в тропических зарослях, а не тараканом среди коробок от обуви, но эта мечта стоила несбыточно дорого. Даже став известным писателем, он все же не мог себе позволить себе покупку просторной квартиры в центре. А сейчас вдруг все сложилось – лучше и быть не может. Так и нечего кочевряжиться. Это судьба.

Кутыкин уселся напротив экрана и уставился на него. В течение некоторого времени изображение на экране оставалось неизменным, и писатель несколько соскучился, он сник и ссутулился. К этому моменту Кутыкин, видимо, уже совсем обессилел. Он встал и, составив вместе два кресла и расположив между ними стул, устроился на них полулежа – так, чтобы краем глаза видеть происходящее на экране.

Через пару минут писатель, наконец, увидел на нем, как руководитель администрации президента вошел в зал совещаний. Байбаков приблизился к стоящему посреди комнаты большому прямоугольному столу, и двое мужчин в строгих костюмах вставанием поприветствовали его. Надо сказать, что даже если бы Кутыкин сидел к той комнате, на месте Байбакова, и видел их лица, а не затылки, то он и тогда не понял бы, кто эти двое мужчин, снова севшие сейчас в свои кресла. Членов кадрового резерва президента, его советников – Степана Федоровича Казачкова и Аркадия Леонидовича Прибыткова, а это были именно они, – вообще мало кто знал.

Они молча сидели и ждали, пока Байбаков начнет разговор.

– Здравствуйте, – обратился к ним Байбаков, сам он не сел на стул, а остался стоять, держа руки в карманах брюк. – Я позвал вас, коллеги, вы знаете зачем: нам нужно обсудить стратегии – куда пойдет страна. В прошлый раз мы с вами кратко говорили про это, и кое-какие мысли вы накидали. Но, как мне показалось, было недостаточно полета во всем этом, наблюдалась, я бы сказал, какая-то зажатость.

Мужчины промолчали.

– Так что давайте теперь поконкретнее, – продолжил после паузы Байбаков. – Ну, вот ты, Степан, какое ты мог бы предложить идеальное будущее для страны, каков, по-твоему, наш идеальный мир? Ты в прошлый раз что-то такое говорил про восстановление России в границах СССР, или в границах царской России, так?

Степан Казачков приосанился, потыкал (как догадался по его движениям Кутыкин) по клавиатуре расположенного перед ним на столе ноутбука, и на белом раздвижном экране над бронзовыми бюстами былых повелителей страны появилась первая страница презентации «Россия: особый путь».

В этот момент кто-то тихо постучал в дверь зала, где шло совещание, и вошел. Это был брюнет лет тридцати пяти, офицер, судя по выправке, но в штатском костюме. На левой щеке его был довольно большой белый шрам. Он спросил у Байбакова: «Можно?» – тот кивнул, дескать, можно, и мужчина неслышными шагами быстро подошел к Степану Казачкову, пошептал что-то ему на ухо, тот кивнул ему, мол, понял, и офицер в штатском так же тихо, как вошел, выскользнул за дверь.

– Нет, Юрий Владиленович, – обращаясь к Байбакову, сказал Казачков раздумчиво. – Я не думаю, что нам в этом вопросе надо заниматься формализмом. Зачем повторять историю? Зачем нам восстанавливать Советский Союз? Или возвращаться назад к царской России? Нужно делать новую историю. Но в целом, если формулировать сжато, стратегия именно такая: шагреневая кожа России должна снова начать расти. Она слишком сжалась после развала Советского Союза, и это никого не может устроить, сколько бы времени с того момента ни прошло. Если перевести стратегию, которую я предлагаю, на язык практики, то картина складывается такая. Белоруссия, считайте, уже наша – я как раз очень рад доложить последнюю новость, – Казачков кивнул на дверь, за которой скрылся заскочивший на минуту офицер, – президента Белоруссии Микулова инфаркт свалил, и мои специалисты уверены, что он не оправится. Такой вот приятный сюрприз. Нет, ну, то есть мы, конечно, все очень переживаем за нашего белорусского коллегу, – спохватился Казачков, – и дай бог ему здоровья. Но… вы, Юрий Владиленович, сами говорили, что он уже стал невыносим. В общем, судьба помогает нам в наших планах.

– Судьба, – утвердительно сказал руководитель администрации президента, но в то же время отчего-то несколько вопросительно глянул на Казачкова.

– Да, судьба, – твердо ответил Казачков, показывая ладони и пожимая плечами, как бы говоря этим жестом, что он тут не при чем. – Печальная случайность. Конечно, если пофантазировать: наши недруги могут распространить слухи, будто бы президенту Белоруссии повар, или кто-то там еще, подсыпал в чай какой-то там порошок. Ну, что якобы этот инфаркт спровоцирован медицинскими средствами… Но понятно, что на такую чушь даже и отвечать ничего не стоит. Впрочем, я отвлекся. Итак, на днях, я думаю, белорусский парламент мог бы обратиться к президенту России с просьбой ускорить объединение двух братских стран и превратить союзное государство из чисто бумажного в реально единое государство. Российское. Я со своими коллегами такую возможность прорабатывал, так что план объединения министерств и служб двух стран уже есть, это мы живо. А Белоруссия разделится на три области (так решит их парламент), и наш президент туда назначит губернаторов – список претендентов тоже есть. Но чтобы это все заработало, надо будет убедить ключевых игроков в Белоруссии действовать именно по этому плану. Список этих игроков тоже есть.

– Погоди-ка, – руководитель администрации Байбаков наморщил лоб. – Эта информация… в рамках нашего совещания по фантастическому будущему страны, или это серьезно сейчас может происходить?

– Инфаркт настоящий. А все остальное еще нет. Но иногда жизнь бывает фантастичной, – сказал Степан Федорович. – Так ведь могло бы быть?

– А, – несколько озадаченно сказал Байбаков. – Интересное дело, Степа, твои люди уже тебе сообщили об инфаркте, а мои люди мне ни гу-гу. Это как-то… ну, хвалю, хорошую, значит, ты собрал команду. Ладно, докладывай. И что дальше? Становится все любопытнее.

Писатель Кутыкин, до этого момента смотревший на экран, сполз в креслах, улегся поудобнее, заложив руки за голову, и безразлично уставился на свисавшую с потолка большую хрустальную люстру.

– Тоже мне фантасты, – пробормотал он себе под нос. – Такую лабуду я и сам мог бы насочинять.

– Так вот, Белоруссия, можно сказать, у нас в кармане, – донеслись до Кутыкина слова Казачкова – судя по голосу советника, он был весьма ободрен заинтересованностью Байбакова.

Если бы писатель продолжал глядеть на экран, он бы увидел, что на другом, раздвижном, экране в зале совещаний, где демонстрировалась презентация Казачкова, появилась политическая карта Евразии. На ней граница между Россией и Белоруссией еще была, а затем выскочила следующая картинка, где обе страны уже имели общую границу.

– Наш президент, таким образом, делает историю, – возгласил тем временем Казачков, – Владимир Иванович Паутов меняет политическую карту Европы и мира. На очереди – Таджикистан. Примерно по тому же сценарию. Проблем не будет, там у президента тоже сердце барахлит. А вот третий шаг в этом направлении уже будет отражать суть новой стратегии расширения империи, о которой я вам и говорил. Россия должна теперь приращиваться территориями, удаленными от наших границ. И по моему списку третьей в составе России снова, как и при СССР, окажется Армения.

Байбаков посмотрел на Казачкова с удивлением.

– Сама попросится, – сказал Казачков.

– Сама? – уточнил руководитель администрации президента.

Второй из приглашенных на совещание советников, Аркадий Прибытков, располагавшийся за столом по левую руку от Степана Казачкова, сидел до этого неподвижно, стал нервно постукивать пальцами по столешнице.

– Сама, конечно, – заверил Казачков, не обращая внимания на постукивание по столу.

– И с какой радости вдруг Армения сама к нам попросится? – спросил Байбаков.

– Есть разные варианты предшествующих этому событий, – ответил Степан Федорович. На экране за спиной Байбакова появилась следующая страница презентации Казачкова – карта южных пределов России вплоть до Индийского океана. – На мой взгляд, наиболее реалистичная комбинация насчет Армении выглядит следующим образом. Мы сделаем так, что она получит от Турции часть территории, которая исторически ей, то есть Армении, и принадлежала. Ну, скажем, район от Карского ущелья до Эрзерума (включительно) и до озера Ван (естественно, включительно).

На этом месте повествования советника Казачкова в комнате пресс-центра, где находился Кутыкин, раздался храп. Беллетрист окончательно утратил интерес к действительности и заснул.

Между тем в зале совещаний советник Казачков продолжал излагать Байбакову свою концепцию будущего России:

– Армения о том, чтобы вернуть себе Ван, даже и мечтать не смеет, и можно не сомневаться, что в благодарность за такой царский подарок она со всем этим хозяйством присоединится к России. Хотя понятно, что мы проконтролируем, чтобы благодарность выразилась именно в этом – в присоединении братской по вероисповеданию Армении к России.

Байбаков в удивлении скосил глаза сначала влево, потом вправо, словно бы пытаясь сообразить, реальность ли все то, что вокруг него, а затем выпучил глаза на Казачкова. И еще Байбаков обратил внимание на советника Прибыткова, который шумно выдохнул, показывая свое недовольство происходящим.

– Я объясню, Юрий Владиленович, – не сробел Казачков, отвесив соседу по столу пренебрежительный взгляд. – Дело в том, что в обмен на территорию для Армении мы отдадим Турции Азербайджан.

– Братский для Турции по вероисповеданию, – не утерпел и съязвил советник Прибытков.

– Да, братский по вероисповеданию! – вскипел Степан Федорович. – А по языку вообще – один в один.

– Степан, а у самого Азербайджана, – спросил с улыбкой Байбаков, – мы мнение спрашивать не будем? Или у их президента тоже наметились проблемы со здоровьем?

– Я слышу сарказм в вашем голосе, Юрий Владиленович, – обиженно сказал Казачков. – Но я продолжу, если позволите. Так вот. Убедить Азербайджан перейти под крыло Турции поможет наше условие: либо он присоединяется к османам и за это получает от Армении Нагорный Карабах, либо получает войну с Арменией и отделение Нахичевани.

– Погоди-погоди, – остановил Казачкова президент. – А почему Армения подарит Азербайджану Карабах?

– Об этом мы с Арменией заранее договоримся: потому что Карабах перейдет Азербайджану временно. Когда все закончится и Армения войдет в Россию, в Карабахе поднимется мятеж, и он опять вернется к Армении, в смысле уже к России. То есть сначала Карабах никуда присоединяться не будет, а просто отделится от Азербайджана, в смысле тогда уже от Турции, а уже потом присоединится к Армении. Но это детали.

– И в результате этих деталей мы получим войну с Турцией, да? – сказал Байбаков.

– Нет, с Турцией мы заранее договоримся, – ответил Казачков. – Главное, чтобы в Азербайджане об этом раньше времени не догадались.

– А как на все это посмотрит западный мир? – спросил заинтригованный руководитель администрации президента.

– Европа палки вставлять в колеса не будет, – ответил Казачков. – Потому что Турция, таким образом, наконец закроет вопрос по долгу армянам за геноцид, ее даже смогут принять в состав объединенной Европы. Америка, скорее всего, тоже не будет против и даже поможет на первом этапе операции, когда Турция будет возвращать Армении ее земли, чтобы представить этот возврат как собственную политическую победу. Евреи, в смысле Соединенные Штаты, сочувствуют армянам по поводу геноцида как товарищам по несчастью.

На лице Байбакова появилась кислая мина.

– А еще, – добавил Казачков, заметив, что руководитель администрации в сомнении, – в этот период у американцев возникнут большие проблемы в Афганистане. Им будет не до того.

– У них там и сейчас немаленькие проблемы, – сказал Байбаков. – Ты считаешь, что проблемы еще возрастут?

– Еще как! – пообещал Казачков. – Но это все детали. Да, кстати, для того чтобы Турция была посговорчивей во всей этой комбинации, перед началом переговоров можно попросить наши военно-космические силы – пусть тряхнут Турцию. Устроим в районе озера Ван серию землетрясений, туркам неохота будет возиться с восстановлением жизни на разрушенной территории, и тогда им не так жалко будет отдавать эти пустые горы Армении.

– Тряхнуть Турцию и забрать себе Армению? – Байбаков почесал затылок. – Лихо… Ну, тут вот уже есть кое-какой полет мысли. А дальше?

– Дальше – другие республики бывшего Союза, – бодро рапортовал Казачков. – У меня по ним есть отдельные презентации, хотя еще немного сыроватые.

– Это, конечно, все красиво, Степа, – остановил его Байбаков. – А дальше-то что? В мировом масштабе, я имею в виду, что у тебя дальше?

– А дальше – посмотрим, гм, где что плохо лежит. Земной шар большой. Так далеко я еще не планировал, честно говоря.

– А надо бы, – ответил Байбаков. – Время-то идет, а мы сами себя почему-то ограничиваем.

Глава 9. Эффективное управление

– Ну, Степан, в целом понятно: Россия стала какая-то маленькая, пора ее снова расширять, – Байбаков вздохнул. – Значит, резюме такое: хорошо, но мало. Развивай свои планы дальше – нам нужен планетарный масштаб, чудить так уж чудить. Договорились. А у тебя, Аркадий, какая стратегия?

– Моя стратегия совсем другая, Юрий Владиленович, – советник Аркадий Леонидович Прибытков глянул на своего соседа по столу советника Степана Федоровича Казачкова с брезгливостью. На экране, который располагался над бронзовыми бюстами повелителей России, появилась новая презентация; на первой ее странице значилось: «Россия: путь особый», и Казачков продолжил: – Моя стратегия – разумная. Деловая, технологичная, инновационная. Если конкретно, как вы просили, то Россия, наоборот, должна как можно быстрее избавиться от непрофильных активов, то есть регионов. В холдинге под названием Российская Федерация нужно оставить только районы, где можно добывать нефть и газ, а все остальное – продать, как Аляску, и забыть. Дальний Восток – Китаю. Сочи со всем нашим черноморским берегом – Турции. Ту же Белоруссию, даже если она, как утверждает мой коллега, опять прилипнет как банный лист к нашей… э-э… стране, ее можно, я думаю, продать Польше.

– Господи! – Казачков хохотнул. – Даже тактику продумать не в состоянии, а туда же, в стратеги наладился.

– Какую еще тактику? – возмутился Прибытков.

– А такую! Откуда у Польши столько денег возьмется?

Прибытков, если и смешался, то лишь на секунду.

– Да мы ей на это деньги в долг и дадим! – парировал он. – Под хороший процент. И между прочим, я тебя, Степан Федорович, не перебивал.

– Да, Степа, погоди, – сказал руководитель администрации. – Мы ведь тебя слушали. Давайте-ка будем поспокойнее; мы всего лишь обсуждаем абстрактные, теоретические возможности – просто пытаемся размышлять в разных направлениях. У меня вопрос возникает в связи с распродажей, как ты, Аркадий, выразился, непрофильных активов. – Байбаков посмотрел на экран, где уже демонстрировалась следующая страничка презентации Прибыткова – карта страны с отсеченными от нее регионами. – А что об этом подумает население? Не начнутся беспорядки? Я имею в виду людей, живущих в тех непрофильных регионах, которые надо распродать. Ну, и если взять россиян, которые, наоборот, в профильных регионах останутся, у них тоже может быть разная реакция. Сколько, кстати, процентов земли-то у России после этого будет?

– От суши Земного шара? – спросил Прибытков.

– Нет, от той территории, которая у нас сейчас есть, – сказал руководитель администрации.

– Согласно моему бизнес-плану, надо урезать страну наполовину, как минимум, – ответил советник Прибытков. – Тогда можно будет говорить хоть о какой-то эффективности менеджмента и эффективности отдачи в расчете на единицу площади и на человеко-единицу населения. А что касается мнения граждан… Те, кто обитает на ликвидируемых территориях, они… э-э… на момент отделения оценивать ситуацию не смогут. А те, которые останутся, пусть радуются, что их не вышвырнули. И пусть повышают свою квалификацию и производительность труда! Чтоб их не уволили туда же, куда и первых. Давно уже пора четко строить отношения с подчиненными: не умеешь быть эффективным – пошел вон, лишаем тебя гражданства, другого на твое место пригласим! Сколько, собственно, нам требуется граждан в стране? Тут расчеты очень простые: за основу надо брать тот факт, что Россия не нуждается в населении, превышающем количество работников, которые обслуживают скважины и трубопроводы. Может быть, еще выпуск металла, металлопроката. Ну с оговоркой, что к этому еще плюс – их семьи и те, кто обеспечивает нефтяникам, газовикам и металлопрокатчикам определенный уровень комфортной жизни.

Байбаков понимающе кивал, пока Аркадий Прибытков развивал свою теорию. Затем руководитель администрации президента поднял указательный палец вверх, призывая советника смолкнуть, и сказал:

– Аркадий, давай по порядку; сначала рюмка, потом огурец. Хотя нет, мне интереснее сразу про огурец в данном случае. Что значит: отделяемое население не сможет оценивать ситуацию? Вот это мне вообще не понятно.

– Тут как раз все просто, – ответил Прибытков. – Мы их обработаем на нейрохимическом уровне. Есть, предположим, у нас один специалист в Пущино. Он, допустим, может разработать препарат, я даже называние придумал – кенозин. При добавлении этого кенозина в пищу или в питье отключается способность критического восприятия действительности. Препарат – просто фантастика! Остается только испытать его теперь не только на паре бомжей, а пошире… то есть я имею в виду, если бы такой препарат существовал. Но, как я и сказал, это фантастика.

– В Пущино? – перебил его Байбаков. – Мы же больше не занимаемся разработкой биологического оружия, мы международный договор на эту тему давно уже подписали.

– Ну, естественно, мы такими вещами не занимаемся, – Прибытков, казалось, был оскорблен этим подозрением. – Исследования – чисто теоретические с небольшой долей лабораторных опытов! – могли бы проводиться в рамках разработки антидотов, в качестве противоядия от вражеского биологического оружия – обороняться-то мы имеем право.

Байбаков возражать не стал, кивком давая понять, что такая трактовка его устраивает, и Прибытков продолжил:

– Ну так вот. Кенозин, вернее, его модификацию, можно внедрить, скажем, на стадии зачатия в будущую корову, в ее яйцеклетку или в сперматозоид быка. И у тех граждан, кто попьет потом молока от такой буренки, уровень критического восприятия резко снизится. Хоть и временно, на месяц или два, но все же. А могут быть и другие последствия. Если напрямую в питье, скажем, подмешать кенозин, то в первые час-два после употребления не просто критическое отношение пропадет, но и вообще люди мычать только будут. Станут как мычащие овощи. До конца эффекты кенозина пока не изучены. В смысле их можно еще додумать, ведь мы фантазируем. Но, так или иначе, уже понятно (и это важное преимущество препарата), что его распространение через сельскохозяйственных животных гарантирует, что никакие эксперты позже не раскопают, как все случилось – информация, закодированная в кенозине, может работать на очень тонком уровне.

– А откуда это название – кенозин? – поинтересовался Байбаков. – Звучит, как название лекарства.

– Есть такой термин в христианском богословии – кенозис, означает подавление собственной воли, полное самоопустошение при подчинении воле бога.

– Хе-хе, в боги метишь, Аркаша? – спросил Байбаков.

– Нет, конечно. Я не бог, – Прибытков на мгновение скромно потупился. – Но в былые времена правители приписывали себе богоподобие. И их народы с готовностью верили этому. Наш президент… Гм… Я бы хотел еще чуть-чуть объяснить про действие кенозина. Тут суть в том, что, как мы все знаем, в человеке заложен не только инстинкт самосохранения, но также и силы самоуничтожения. Если говорить упрощенно, то в психологическом плане некоторые наши ученые трактуют способность человека к подавлению собственной воли как один из элементов обоих механизмов – как механизма саморазрушения, так и механизма самосохранения. В повседневной жизни люди мастерски пользуются этой своей способностью подчинения чужой воле, часто даже не осознавая ее, чтобы приспособиться к жизни. Вот эту способность мы и активируем на химическом уровне. Нам важно, чтобы сработало самоподавление критического отношения к определенной части действительности, но при этом сохранялась воля к жизни, воля к повседневной работе, чтобы не начал, так сказать, раскручиваться маховик самоуничтожения.

– Мне кажется, это все как-то сложновато… как с Арменией у нашего другого фантаста, – сказал Байбаков, глянув на Казачкова. – Давайте не будем углубляться в дебри психологии и отвлекаться от нашей цели.

– А, ну да, – согласился Прибытков, – я просто хотел объяснить, почему такое название. Да, и еще, если у кого-то возникнут (а я предвижу, что возникнут) мысли насчет того, что как же, мол, вот так – разбрасываться территориями, которые наши предки завоевывали веками и кровью своей полили, зачем это делать? На это я вот что скажу, – Прибытков зыркнул на Казачкова. – Да, полили предки своей кровью эту территорию, спасибо им за это, но наследством надо с умом распоряжаться. Что прибыль дает – развивать, а что одни убытки приносит – продать, так хоть какая-то прибыль. Это всё и будет самой лучшей нашей благодарностью предкам за их кровь и труды – грамотный менеджмент в отношении наследства. А то еще вот сейчас все помешались на инновациях всяких, на том, что наступила эра информационного общества, что вот мы отстаем в этом от мира… Да нам-то что! Мы должны делать деньги на нефти, на газе, на металлах – на недрах в общем. В этом наше конкурентное преимущество перед миром. Глупо же этим не пользоваться. А будут деньги, так за них какие угодно инновации купим, любые продвинутые товары, идеи, технологии, персонал – да всё купим. Нам же ведь жены не шьют рубашки, как в каменном веке, только потому, что нам надо быть одетыми. Разделение труда не нами придумано. Населению это трудно все объяснить, так для них мы инновационный метод используем: кенозинчику им – и спокойной ночи.

В этот момент кто-то тихо постучал в дверь зала, где шло совещание, и вошел. Это был мужчина лет тридцати пяти, офицер, судя по выправке, но в штатском костюме. Спросив разрешения у Байбакова, он подошел к Прибыткову и пошептал тому что-то на ухо. На правой щеке шептуна был довольно большой шрам, и надо сказать, несмотря на то, что он был блондин (в отличие от брюнета со шрамом на левой щеке, что входил сюда некоторое время назад и шептал на ухо Казачкову), оба офицера были в чем-то неуловимом похожи, как родные братья.

Выслушав офицера, который тут же удалился, советник Прибытков нахмурился.

– Конечно, на пути испытаний кенозина с использованием сельскохозяйственных животных могут возникнуть неожиданные сложности. Иной раз, возможно, связанные с недопониманием коллег, – Прибытков покосился на советника Казачкова. – Или, возможно, с действием иностранных разведок. Но в любом случае препарат практически имеется, и я предлагаю не мудрить, а просто добавить его в воду, и пусть народ пьет. Тут ведь еще какой сюжет может быть – напоить кенозином народ, например, накануне выборов…

– В воду, говоришь? А если в водку? – поинтересовался Байбаков.

– Можно и в водку, – ответил Прибытков, – да во что угодно. При определенной концентрации народ замычит и заблеет, ха-ха-ха, как стадо. Но это уже перебор, я считаю. Мы ведь не звери. По моему сценарию мы их слегка только обработаем, чтоб не лезли не в свои дела. А потом мы дадим им другой препарат, противоядие, и критические способности к ним вернутся. Когда уже все нужные процедуры с непрофильными территориями мы закончим. Как вам, Юрий Владиленович, эта идея? – спросил Прибытков; похоже, он был горд собой. – В целом, я имею в виду – как?

Руководитель администрации президента прокашлялся в кулак.

– В целом, это… – сказал он, – ну… впечатляет. Во всяком случае в этом сюжете есть своя логика.

– А вообще? – спросил советник Казачков, ревниво глянув на советника Прибыткова.

– А вообще, – ответил Байбаков, – обе ваши идеи интересные. Но надо еще подумать, конечно. Спасибо, коллеги, за мнения. На сегодня всё, – он посмотрел на наручные часы.

Прибытков постучал по клавишам клавиатуры и презентация с экрана исчезла. Советники начали было вставать, отодвинулись в своих креслах от стола, но тут Байбаков снова обратился к ним:

– Так, стоп. А почему про Украину ни звука? Ты вот, Аркаша, – обратился он к Прибыткову, – здорово тут все разложил, как нам распродать пол-России, чтобы сосредоточиться на добыче нефти и газа. Это ладно. А переправка-то газа в Европу через Украину идет. Значит, нам ее тоже присоединить надо. Это же логично, правильно? И поэтому сюжет с расширением страны, который нам тут доложил Степан, можно вплести в твою концепцию, правильно? Или твою концепцию вплести в его фантазии. Как-то так.

Прибытков с Казачковым обменялись неприязненными взглядами. Похоже, их не вдохновляла идея создания единой концепции развития страны.

– А ты, – обратился Байбаков теперь к Казачкову. – Почему в твоих планах фигурирует Таджикистан, Армения, а про Украину – ничего. Я уж молчу про Казахстан, там же практически все население говорит и думает только на русском языке, там русских – большинство. А ты про Казахстан забыл. Даже странно.

– Нет, я не забыл, просто по этим республикам вопрос еще не проработан в деталях…

– В общем, – прервал его оправдания Байбаков, – еще поработайте и, скажем, через недельку доложите более отточенный вариант. А можете предложить и совершенно новые мысли. Дерзайте, вы же наш резерв, наше будущее.

…Когда Артем Алексеевич, улыбчивый дядя, сопровождавший Кутыкина в начале его визита в Кремль и раздавивший его солнцезащитные очки перед кабинетом президента, вошел комнату пресс-службы, чтобы проводить писателя к выходу из Сенатского дворца, то оказалось, что писатель храпит, раскинувшись на ложе, составленном из двух кресел и стула. На столе лежала стопка нетронутой бумаги с авторучкой на ней.

Глава 10. Стыдливая скотина

Данила Емельянов стоял во дворе станции искусственного осеменения животных, облокотившись об эрзац-корову Клару, очень похожую на гимнастический снаряд под названием конь, и предавался размышлениям о превратностях любви.

– Попробуй хоть разок. Неужели неинтересно? – прервал безрадостные думы Емельянова техник по взятию бычьего семени Клим.

Техник задал свой вопрос, проходя мимо Данилы. Словно факел с олимпийским огнем, Клим держал в приподнятой правой руке искусственную вагину. Эту свежую резиново-пластмассовую трубу для забора бычьего семени он только что взял у заведующей лабораторией Полины Петровны и теперь нес к площадке под навесом, где был привязан у бетонного забора бык Статус.

Неожиданно остановившись и резко развернувшись к Емельянову, Клим протянул ему вагину.

– Держи!

Данила машинально протянул руку, и не успел опомниться, как вагина оказалась у него.

– Ну, давай, – Клим хлопнул Емельянова по плечу. – Это легко.

– Не робей, Данила. Сегодня наш Диснеюшка – ничего, спокойный, – сказала бочар Зина, которая как раз через двор вела к Статусу другого производителя, по кличке Дисней, у которого и предполагалось брать сперму. Статус при этом должен был сыграть роль коровы.

Данила словно в тумане вышел на асфальтовую площадку под шиферным навесом, занял позицию сбоку от Статуса, как это всегда делал Клим, и стал выжидать момента, когда Дисней приблизится, распалится в достаточной мере и взлезет на Статуса.

– Не беспокойся, – сказала Емельянову Зина.

– Да я и не беспокоюсь, – ответил Данила, хотя на самом деле он волновался. К тревоге по поводу предстоявшей церемонии забора семени примешивалось тяготившее его ощущение близкой, но неясной опасности, грозившей ему после ночного приключения. Конечно, опасность вроде бы развеялась после того, как выяснилось, что никакого трупа в хранилище спермы нет, ни малейшего следа от лужи крови тоже нет, и вообще, судя по всему, их там и не было. Но тень все утро висевшей над ним черной тучи, которая теперь, казалось бы, чудесным образом вдруг растаяла, – тень эта не исчезла, она томила и угнетала. В какой-то мере быки для Данилы сейчас стали воплощением того непонятного, ужасного, почти мистического, что стояло за ночным происшествием.

Как он ни храбрился, его поневоле приводила в трепет близость породистых быков с их немыслимыми габаритами. До Статуса Данила мог дотронуться рукой – ее для этого даже не нужно было полностью вытягивать. Огромная туша была слишком близко. Громадная, неохватная взглядом – если смотреть с такой близи, не поворачивая головы. Страшно представить, как легко Статус может расплющить человека, если вдруг прижмет его к бетонному забору. И Дисней сейчас тоже окажется так же близко, как Статус. При этом у Диснея рога длиннее, чем у Статуса. И к тому же Статус крепко привязан к кольцу в заборе, а Диснея ведет за веревку тщедушная Зина. На станции бывали не такими уж редкими случаи, когда быки устраивали работникам настоящую корриду – Данила и собственными глазами пару раз видел, как они могут вмиг, ни с того ни с сего разъяриться. Что если вот сейчас Дисней вдруг рассвирепеет? Удержит его Зина? Нет, конечно. Это просто смехотворно. Если быку чем-то не понравится Данила и если он рванет в его сторону, Зина полетит на своей веревочке за бешеным рогатым бульдозером, как воздушный шарик. Если она, конечно, не успеет отпустить веревку. Скорее всего, она ее просто отпустит. Данила еще раз глянул на рога Диснея. Да, рога у него явно длиннее, чем у Статуса. Гораздо длиннее. И они приближаются, эти вывернутые вперед крепкие дуги на мощной башке. Один небрежный поворот бычьей шеи, и эти два кривых ломика с легкостью продырявят грудную клетку. Или вспорют живот. Черт, а какие у него ноги! Бетонные сваи, а не ноги. А копыта! Гири пудовые, а не копыта!

Дисней уже ступил на асфальтовую площадку, и копыта его каменно застукали по ней. Данила ощущал своими подошвами возникающую с каждым таким стуком дрожь асфальтовой тверди. Даже если бугай не специально шарахнет человека таким копытом, а только нечаянно качнется в сторону и наступит на ногу, будет больно. Данила перевел взгляд с копыт быка на свои обутые в легенькие кеды ступни.

– Ну, Диснеюшка, давай! – скомандовала Зина. – Густо, жирно, с душой!

И тут с Данилой произошла удивительная метаморфоза. Эти фразы, много раз слышанные Данилой, давно уже ставшие на площадке станции ритуальными, и будничный голос, которым Зина произнесла их, подействовали на него успокаивающе, и мятущееся в нем пламя паники, чуть было не заставившее его трусливо ретироваться и отказаться от участия во взятии семени, враз ослабло. Ему все еще было страшно, однако это уже был не парализующий и холодящий ужас. Наоборот, Данила словно перешагнул через Рубикон, у него даже появился кураж, и опасность теперь только придавала ситуации перцу. У него мелькнула мысль, что потом он сможет рассказать об этом свершении своей новой знакомой, Ксении. Никакого хвастовства – просто и сдержанно, по-мужски он расскажет о том, как ради потехи вызвался помочь пьяному в хлам технику, как подошел к самому свирепому быку, взял его за самое уязвимое место и проделал с ним что положено. Ксения оценит. Она, как показала минувшая ночь, просто помешана на приключениях, и ей нравятся те, кто готов рискнуть без особого повода. Емельянов вспомнил фразу, которая к восторгу Ксении стала его девизом минувшей ночи: «Прямо сейчас!» – и эта вспомянутая фраза тоже помогла отнестись к происходящему если не с настоящей отвагой, то, по крайней мере, без страха.

– Давай, Дисней! – сказал Данила. – Густо, жирно, прямо сейчас!

Между тем бык по прозвищу Дисней отфыркивался, косился на Данилу и никак не желал взлезать на Статуса. У него вроде и красная стрела между ног выросла, как полагается, но дальше дело не двигалось. Клим и Зина уговаривали его, как могли, однако бык уперся – и ни в какую.

Выругавшись, Клим подытожил:

– Ничего не выйдет. Он тебя, Данила, стесняется. Ты для него все-таки чужой. Дай-ка лучше я сам.

Вот тебе на – стесняется! Еще минут пять назад Данила был бы лишь рад такому повороту событий, он, конечно, и сейчас вздохнул с облегчением, но в еще большей степени он был раздосадован тем, что подвиг не состоялся. Про что же теперь расскажешь Ксении? Просто скотство какое-то со стороны Диснея.

Он скорчил рожу быку. Дисней отвернулся. Данила с неохотой вернул вагину Климу, а сам отправился на исходную позицию, к искусственной Кларе, бросив по дороге взгляд на Зину. Зина тыкала в кнопки своего мобильника.

– Удаляю видео, – объяснила она Даниле, хотя тот и не спрашивал, что она делает. – Хотела снять на потеху, чтоб на YouTube выложить, у меня там страничка хи-хи-видео. Думала, ты сейчас начнешь мяться, а быки это чувствуют, и какой-нибудь прикольный момент случится, а получилась ерунда, – простодушно сказала она.

– Да? – только и нашел что сказать Данила.

Вспрыгнув, он уселся на Клару и достал новую сигарету.

Процедура взятия спермы потеряла для него всякий интерес, и он снова стал размышлять о событиях минувшей ночи.

Труп мужчины в хранилище ему, скорее всего, примерещился, окончательно решил Данила, но все-таки погоня за ними была – он точно слышал топот за собой. И еще, когда, убегая, Данила протискивался в дыру в заборе, он обернулся и увидел чью-то темную фигуру. И это был не пьяный сторож, а высокий, здоровенный мужик, которого Емельянов раньше на станции не видел. Спрашивается, зачем какому-то мужику за ними гнаться, если трупа не было? Если бы труп действительно был, то тогда, конечно, понятно – убийца услышал, что кто-то подошел к двери хранилища в момент убийства, и, естественно, попытался избавиться от свидетелей. Это было бы логично. А если трупа не было, то зачем вся эта беготня? Да еще и пальба вслед их машине? Не может же причиной быть то, что они сперли какой-то дурацкий переносной контейнер, в котором хранится в жидком азоте бычья сперма? Кто будет стрелять из-за этого? Это же абсурд.

Тогда ночью, вспомнил Данила, они вчетвером, оторвавшись от погони и отъехав на приличное расстояние от станции, рассматривали в машине украденный термос, и Виктор сказал:

– Тут что-то написано. Ке-но-зин, – по слогам произнес Виктор. – Что это значит?

– А черт его знает, – ответил Данила. – Может, материал изоляционный так называется. Или фирма-производитель крутых промышленных термосов.

Других предположений ни от кого не последовало. Когда они отвинтили крышку контейнера и заглянули в широкую горловину, то обнаружили внутри седые, косматые клубы испарений, за которыми ничего невозможно было разглядеть.

– Там должны быть расфасованные дозы спермы, – сказал Данила. – В запаянных пластиковых соломинках.

– А ты уверен? – спросила Ксения и сунула было в термос руку, но Данила успел перехватить ее у запястья.

– Ты с головой дружишь?! Там же азот! Ожог получишь – тебе потом руку ампутируют.

Если бы Данила не был так напуган за нее, он бы заметил, что Ксения кокетливо улыбнулась, ей понравилось, что он так близко к сердцу принимает ее возможные беды.

– А как же тогда сперму достать, если рукой нельзя? – своим вечно томным голосом спросила Ольга, глядя на Виктора.

– Давай займемся этим позже, – ответил Виктор, тоже в своем стиле, игриво.

– Сперму надо вынимать железным пинцетом, – простодушно сказал Данила.

– Брр, садо-мазо какое-то, – сказал Виктор и хохотнул.

– Такой подойдет, – Ольга показала извлеченный ею из сумочки пинцет для бровей.

– Этот слишком короткий, – терпеливо объяснил очевидное Данила.

– А какая должна быть длина в идеале? – спросила Ольга.

– Господи, Оля! В твоем возрасте уже пора знать, какой должна быть длина в идеале, – сказала Ксения. – Двадцать три сантиметра.

Только теперь до Данилы дошло, что сейчас никому на самом деле не было интересно, как выглядят трубки с бычьей спермой, а все увлечены игрой в эротические намеки.

Данила нахлобучил на термос крышку, плотно завинтил ее и поставил его на резиновый коврик между ног. Больше уже проинспектировать содержимое термоса никто не пытался.

…Потом, продолжил вспоминать, сидя на Кларе, Данила, они с Виктором развезли девушек по домам, договорившись с ними созвониться и встретиться в ближайшее время, а сами отправились к себе на квартиру, недавно снятую на паях в Измайлово.

По дороге Виктор, скорее чтобы хоть о чем-то говорить и не уснуть за рулем, а не оттого, что эта тема представляла сейчас какой-то интерес и для него самого, и для Данилы, рассказал, откуда у него появился Ниссан, на котором они ездили всю ночь по Москве и даже за город. Свою Тоету он поставил на ремонт, нужно было заменить прогоревшую секцию выхлопной трубы, а Ниссан, как выразился Виктор, пришлось позаимствовать у одного знакомого. Правда, тот парень о заимствовании вряд ли помнил, потому что в момент, когда Виктор вынимал из его куртки ключи от машины, знакомый крепко спал после суточного веселья в клубах города.

– Я к нему в гости заскочил (мимо проезжал, дай, думаю, зайду без звонка, он же один живет, поэтому никому никакого беспокойства от этого не будет), – пояснил Виктор. – В общем, выхожу из лифта, смотрю, у него дверь нараспашку. Захожу – тишина. Я – в комнату, а он там прямо в кедах на диване храпака давит. И перегар такой стоит, хоть топор вешай. Я себе думаю: а на фига ему тачка, раз он дрыхнет? Ну и взял покататься – чего пешком шарашиться, правильно? Отгоню Ниссан обратно ему под окна, он и не заметит. Пусть еще спасибо скажет, что я его входную дверь захлопнул, когда уходил, а то б еще неизвестно, что у него в квартире осталось бы, разворовали бы всё к черту.

Впрочем, немедленно возвращать занятую таким образом у товарища машину Виктор не стал, ибо и сам теперь только и мечтал, как бы скорее добраться до дивана. Когда они, прихватив с собой термос с замороженной бычьей спермой, поднялись в лифте и вошли наконец в свою квартиру, мечта Виктора в полной мере сбылась – он завалиться спать, напоследок напутствовав Данилу, который принялся готовить себе кофе на кухне:

– А ты Даницыл все-таки не спи – как мы и договорились, поезжай на работу, как будто ничего не было, поразведай там, что к чему.

Глава 11. Поискать Поликарпова

Днем, когда Данила Емельянов наблюдал во дворе станции искусственного осеменения, как Клим и Зина брали сперму у быков, в Москве из черного «Мерседеса», припаркованного на углу Сивцева Вражка и Гоголевского бульвара, вышли двое в светлых костюмах, без галстуков. Один из них был Аркадий Леонидович Прибытков, советник президента. Тот самый, что, судя по его презентации о будущем России, видел страну эффективной корпорацией, не обремененной регионами и гражданами, которые не связаны с добычей и транспортировкой нефти и газа. Второй мужчина был очень похож на него – такого же невысокого росточка, с узким лбом над колючим взглядом голубых глаз, – только был гораздо старше. Собственно, это был отец Аркадия, и можно сказать, из машины вышли Аркадий Прибытков и его копия в старости, облысевшая, с морщинами, дряблой кожей шеи и с животиком.

– Но проверял-то машину не ты, – сказал отец, постукав указательным пальцем по крыше «Мерседеса» после того, как двери захлопнулись. – Учишь вас, учишь…

Старик Прибытков говорил тем особым образом, что присущ вышколенным служителям Лубянки, он произносил слова, почти не открывая рта, едва слышно, будто бы пуская звуки по невидимой трубе прямо в ближайшее ухо собеседника, и казалось, ни на сантиметр в сторону звуки не уклонялись – не говорил, а шелестел, как страницы протокола допроса.

Перед тем, как выйти из автомобиля, этот старичок, сидевший в нем, как говорят американцы, с обрезом, то есть на переднем пассажирском сиденье, и Аркадий Прибытков, который был за рулем, перебросились несколькими фразами.

– Пап, мне совет нужен. Дело важное и… скользкое.

– Может, нам по бульвару пройтись?

– Да здесь вроде лучше: кондиционер, и тихо, – ответил Аркадий.

– Да, тихо. Слышимость зашибательская.

– А, ты насчет этого. Не волнуйся, пап, сегодня утром как раз в машине была плановая проверка на прослушку – все чисто.

– Да я не об этом, – сказал Леонид Прибытков. – Нам-то по хрен – что слушают нас, что не слушают, у нас же секретов никаких нету…

– Э-э, ну вообще-то… – хотел было поправить его Аркадий, но тот с нажимом продолжил шелестеть:

– Секретов нет, просто хочется прогуляться на свежем воздухе.

После этого старик, взгляд которого стал непреклонным, взялся за ручку двери, что знаменовало конец разговора в автомобиле, и Аркадий, поняв это, послушно открыл дверцу со своей стороны.

– Свои, Аркаша, подслушивают всегда. Учишь вас, молодых олухов, учишь… – еще раз проворчал старик, когда они шли по слепящей от яркого солнца зебре пешеходного перехода к каменной лестничке, поднимающейся к тенистым аллеям с их вечными сплетничающими бабушками, с мужичками, попивающими пиво на лавках, и с молодыми мамочками, толкающими перед собой по гравийным дорожкам детские коляски.

– Да ладно тебе, пап, – сказал в ответ Аркадий. – Чего ты завелся?

– «Пап-пап». Я же переживаю за тебя… Ладно. Рассказывай.

– В общем, детали какие-то, я думаю, лучше опустить, – начал объяснение Аркадий, когда они неспешно двинулись в сторону фигуры Гоголя. – Под моим руководством было создано одно средство. Это биотехнология, которая подавляет волю и критическое восприятие. Есть модификация, которая действовует напрямую, если выпить, а есть другая, более хитрая, она может действовать через коровье молоко, но тогда средство внедряется в организм коровы еще на стадии ее зачатия, через сперму быка. Мы хотели его применить. Опробовать. Есть такое госпредприятие – станция искусственного осеменения крупнорогатого скота. Рядом, под Москвой. Мы решили проделать все без афиширования. Чтобы на станции вообще никто и никак про это, даже в общих чертах, не знал. Даже гендиректор, хотя он и сотрудничает с местным отделом ФСБ. В общем, биоматериал был похищен. На моего человека напал кое-кто, как потом выяснилось, человек из нашей же структуры, из конкурирующего подразделения, и мой сотрудник его нейтрализовал. Но потом там, на станции, еще откуда-то взялись трое – двое мужчин и с ними вроде женщина была, – они сбежали с нашим контейнером. На машине скрылись. В общем, если этот биоматериал где-то не там всплывет, будет плохо. Мне будет плохо. Все без согласования, на мой страх и риск делалось. И делается. Проблема в том, что мы в нашей группе не знаем и даже не можем предположить, что это за троица. Главная версия – какая-то разведслужба, может, американцы, может, кто-то еще. Вот так вкратце. Сам понимаешь, раз я в одиночку разрабатываю проект, привлекать на помощь другие подразделения я не могу.

– Значит, у тебя две проблемы, Аркаша, – после полуминуты молчания сказал старик Прибытков; голос его шелестел и скрипел, будто гравийная кашица бульвара под их подошвами. – Первая – сотрудник, которого твой человек нейтрализовал, и вторая – трое похитителей. Если я правильно тебя понял, они ведь между собой не связаны?

– Проверяли – нет.

– Уверен?

– Это последнее, что мы предполагаем. Мой сотрудник преследовал их и говорит, что никого не опознал, а он хорошо знает наших конкурентов.

– А этот конкурент, кстати, который нейтрализованный, он сильно пострадал?

– Ну, ситуация была критическая… – Аркадий адресовал старику бесстрастный взгляд своих голубых глаз, и тот вздохнул и прошелестел:

– Понятно.

Аркадий кивнул и вздохнул.

– Как дети, ей богу, – сказал старик Прибытков. – Труп надежно схоронили, на месте происшествия прибрались?

– Да. Мой человек – опытный офицер.

– Ну, остается делать вид, что вы ничего не знаете. В любом случае ищи, кто слил конкурентам информацию про станцию и ваш биоматериал.

– Ну, это я понимаю. У нас ограниченные средства.

– Таким образом, первая проблема остается, только трансформируется. Теперь второе. Автомобиль похитителей отработали? В угоне?

– Автомобиль, естественно, числится в угоне. Сейчас засаду устроили у дома владельца. На всякий случай. Но на владельца можно не рассчитывать. Мы информацию по нему по всем учетам пробили, по его семье, по знакомым – без толку, полный лох и явно здесь ни при чем. Если машина еще несколько часов не объявится у его дома, сотрудники, конечно, пообщаются с ним, но надежд, что он как-то замешан, практически никаких. И что дальше делать, я без понятия.

– Послушай одну историю. Я начинал работать, ты знаешь, давно, при советской власти. Помню, служил на одном предприятии Минсредмаша, в оборонке. Как-то после майских праздников приходим с утра, и сразу сигнал поступает, что прокатный стан вышел из строя. Ну, начали выяснять, что случилось. Мой начальник отдела пошел с проверкой по цеху проката и меня с собой взял. Я ему говорю: «Это, скорей всего, провокация ЦРУ или других капиталистических спецслужб». А он улыбается. Размечтался, говорит, только работать начал и сразу героем хочешь стать – диверсию тебе подавай. Американцы сюда носа не сунут, говорит, думаю, дело простое. Работяги два дня первого-второго мая водку хуячили без остановки. Сегодня, значит, с тяжкого похмела. Они, говорит, и сломали стан, чтобы не работать. И правда, осмотрели мы с ним прокатный стан повнимательней, а там, под станом, в шестерни какой-то хмырь лом сунул. Здоровый такой, железный лом. Стали обслуживающую бригаду по одному в кабинет тягать. Мы на них давим, но мужики отнекиваются. Каждому говорим, мол, тебя кое-кто видел с ломом у стана, мы уже все знаем, поэтому давай быстро сознавайся. Но – без толку. А потом мой начальник вызвал из всех и говорит: ребята, я все понимаю, после длинных выходных никому вкалывать неохота, а охота градусом поправиться, мне и самому хреново. Но вы поймите, остановка производства уже зафиксирована, мы обязаны найти, кто виноват, и мы найдем, кто-нибудь нам это доложит, но тогда уж пеняйте на себя, а если сами скажете, кто лом в стан сунул, тогда обойдемся наказанием по минимуму, мы же тоже люди. Ну и один прокатчик, Васька Поликарпов, сознался.

– Надо же, до сих пор помнишь его фамилию? Ну и что, посадили?

– Поликарпова? Нет. Премии лишили. И из кандидатов в коммунисты поперли. Прокатный стан-то не сломался, просто заклинило его, парень грамотно всё сделал. Ну и спрашивается, зачем работягу сажать? Он в благодарность, что легко отделался, пахал потом, как Стаханов, – под наплывом воспоминаний о юности старик Прибытков размягчился. – Все равно продолжал бухать, конечно, пролетарий – он и есть пролетарий, но работал, как зверь.

– То есть предлагаешь поискать на этой станции осеменения такого же Поликарпова?

– Думаю, да. Поискать Поликарпова. Может, кто-то из работников созорничал. Или из вредности, если, например, кого-то уволили в эти дни. Так бывает в жизни.

– Прямо втроем решили наш контейнер из вредности украсть?

– Так никто ведь не знает, что он ваш. Может, втроем решили. Может, один или одна – ты сказал, что там одна женщина вроде была – а остальные двое, может, были друзьями. Я просто фантазирую. И еще. Не напрягайся ты так. Полегче. И своим дуболомам скажи, чтобы выясняли у людей на станции все аккуратненько, не в лоб. Знаешь, как говорят: не в силе бог, а в правде.

Аркадий в ответ на призыв быть человечней, занервничал еще больше и с беспокойством покосился на отца.

– Ты что это вдруг? В бога поверил?

– Нет, конечно. Не смотри так на меня, я не спятил на старости лет. Это всего лишь выражение такое, фигуральное. Я имею в виду, что иногда эффективнее работает просто понимание людей, надо только донести до них, что ты такой же, как они, что у тебя тоже проблемы, начальство давит, и ты не хочешь им зла просто так, без повода.

– Ну, это я все знаю. Плохой полицейский и хороший полицейский.

– Конечно. Все вы знаете. Только твой опытный и знающий сотрудник угробил другого сотрудника. Человечнее надо быть.

– Будем, пап, будем, – Аркадий глянул на наручные часы.

– А как вообще обстановка наверху? Сам как?

– Президент? Как обычно. Правда, есть сведения, что он собрался то ли книгу писать, то ли кино хочет делать.

– Хм, если политик мемуары собрался писать, а тем более если его на стихи, на кино потянуло, это… спекся, считай. Хотя сейчас все изменилось, может, я отстал от жизни.

– Слушай, у меня сегодня еще дел много, – сказал Аркадий, еще раз посмотрев на часы.

– Да. Конечно, иди.

– Пойдем вместе, я подвезу тебя.

– Нет-нет, я давно тут не был, здесь хорошо, посижу на скамеечке, а потом на такси поеду. Ты давай занимайся своими делами.

– Да? Ну, все тогда, я пошел. Спасибо за совет, я подумаю.

– На меня всегда можешь положиться.

Аркадий кивнул, развернулся и уже сделал шаг в сторону Сивцева Вражка, когда отец окликнул его:

– Аркаша, еще на два слова.

Аркадий, скрывая досаду, обернулся к отцу.

– Пап, у меня правда мало времени.

– Я тебя сильно не задержу. Быстро скажи мне первое, что приходит тебе в голову – что тебя беспокоит, кроме этой кражи.

– Ну… вроде особо ничего не…

– Не умничай. Просто быстро скажи первое, о чем ты уже подумал.

– Белоруссия. С ней что-то может затеяться. На самом верху. Что-то принципиально новое. У их президента проблемы со здоровьем, но… я не уверен, возможно, это чушь.

– А твой в чем интерес?

– Ни в чем. Просто это не мой проект, а моего конкурента. И он может обойти меня на повороте.

– Ладно. Ну, иди. Не забудь: почеловечнее. Особенно с теми, кто в ваши игры не играет.

– Конечно, пап. Пока.

Будучи уже на приличном расстоянии от отца, спускаясь по каменной лестнице к переходу через проезжую часть бульвара, Аркадий Прибытков хмыкнул и пробормотал:

– «Человечнее». Надо ж. Старость – не радость.

Тем временем старик Прибытков, сидя на скамейке, говорил по мобильному телефону:

– Серега, а у тебя случайно нет телефона Марины Верницыной? Помнишь такую? Она в Минске работала. Что? Да, нет, какие у меня теперь дела. Я тоже на пенсии. Просто на старости лет вот вспомнил, мы с ней когда-то, гм, дружили. Ладно тебе, сам-то ты, помнится, тоже будь здоров был ходок по женской части. О, нашел? Отлично. Ты всегда умел со всеми ладить и никого из виду не терять. Зачем мне записывать? Обижаешь, старче. Я никогда номера телефонов не записывал, и сейчас с памятью все в порядке.

Затем Леонид Прибытков сделал второй звонок, в Минск.

– Марина? Привет. Помнишь такого – Леню Прибыткова? Ха-ха, привет-привет, и я рад тебя слышать. Правда. Давно хотел позвонить, но как-то всё… Я в самом деле очень рад. Даже не думал, что так приятно будет твой голос услышать.

Глава 12. Counter-terrorists win

Данила продолжал сидеть на искусственной корове Кларе.

Тем временем Клим и Зина работали не покладая рук. Движения их были точны и отработаны годами. Быки мельтешили перед глазами. Через каждые несколько минут слышались ритуальные реплики.

– Ну, Жордан (Ривелино, Тигрис, Успех…), давай. Густо, жирно, с душой! – приговаривала Зина.

– А как без души? – вторил Семеныч, унося очередную порцию семени.

Быка Статуса, который играл роль коровы, очень скоро пришлось заменить на привязи у бетонного забора на быка Риголетто: Статус стал слишком нервничать, он отстранялся от пытавшихся взлезть на него быков-доноров, взбрыкивал и лягался.

На каком-то этапе взятия семени и, соответственно, удовлетворения скотской похоти (когда бычина Шквал взгромоздился на спину Риголетто, у которого с губы на асфальт хлопьями падала пена) Даниле от всего этого стало не по себе.

К его облегчению увлекшиеся работой Зина и Клим не обратили внимания, как он мягко соскочил на землю и скрылся со двора, а если и обратили, то не стали задерживать. Данила направился в свой кабинет, где взял сумку и, все так же стараясь не попадаться на глаза сослуживцам, покинул станцию искусственного осеменения животных.

Войдя домой, в квартиру, которую снимал с Виктором, Данила застал друга за компьютером. Тот играл в старый добрый шутер «Counter Strike».

– Кто побеждает? – спросил Данила.

– Контры, – ответил Виктор. – Козлы! Ты скажи лучше, что слышно на работе, – добавил он, не отрываясь от битвы.

Данила рассказал о том, что никакого трупа в хранилище спермы не оказалось, что все спокойно, и, таким образом, как минимум часть их ночного происшествия, похоже, была всего лишь игрой воображения.

– У нас был самый настоящий глюк! – резюмировал он свой рассказ.

– Не у нас, а у тебя, – сказал Виктор, после чего динамики компьютера донесли: «Counter-terrorists win». – Ч-черт, не везет! – Наконец, Виктор отвлекся от игры и повернулся к товарищу. – Не у нас, Даницыл, а у тебя был глюк. Потому что я уверен, что я не мог глюкануть. Я же не был пьяным, ну, может, слегонца. И я четко видел, как тот амбал выскочил прямо на середину дорогу и начал стрелять. Ноги, знаешь, так расставил, присел немного, и у него в руках начались – дынц-дынц – вспышки. Мне, кстати, показалось, что он задел Ниссан. Но я сейчас специально спускался во двор, смотрел, вроде нет никаких следов – ни дырок, ни царапин. Хоть это хорошо, а то как бы я теперь отдавал своему другу тачку, пулями покоцанную.

Данила прилег на диван и с удовольствием вытянул ноги.

– А чего ты до сих пор не отогнал ему Ниссан? – спросил он Виктора.

– Да ломает меня пешком таскаться. Я с утра в автосервис насчет моей Тоеты звонил, они сказали, что ее можно будет забирать через… – Он посмотрел на наручные часы. – Ну вот уже как раз можно за ней ехать.

– А этот твой друг, у которого ты Ниссан взял – ты ему хоть позвонил, предупредил на эту тему?

– Нет, не звонил. Я думаю, он все еще в разобранном состоянии дома, ему не до вождения.

– А если он уже прочухался? Он же тогда, наверно, в шоке, что тачка пропала. Может, уже и заявление в полицию подал.

– Да вряд ли.

– Что это за парниша, кстати? Я его знаю? – Данила зевнул и повернулся лицом к стене.

– Да вряд ли, – ответил Виктор. – Мы с ним в одной школе учились.

– Забавненько, – сказал Данила. – Фигаксель, мы с тобой, вообще-то, тоже со школы дружим, ты не забыл? Значит, я его должен знать.

– Ты не учитываешь, что я к вам пришел где-то в восьмом классе, правильно?

Данила не ответил.

– Или в седьмом? – спросил Виктор. – Эй! Ты засыпаешь там, что ли?

– Нет. В восьмом.

– Ну вот. А с ним я еще в старой школе учился, в Сокольниках. Недавно случайно встретились, и он меня узнал. Представляешь?

– Нет, – ответил Данила, голос его становился все более вялым. – Никак не могу представить себе эту захватывающую картину. Я вообще представляю себе только женщин, а мужиков – нет.

– Забавненько. И это при твоей-то склонности к галлюцинациям.

– Ну, это только если у мужика башка пробита и кругом кровища, тогда – да, тогда он является в мои фантазии.

– Извращенец. Ладно, пора двигать за моей Тоетой, а потом отгонять Ниссан Илюхе. Поехали.

– Его Илюхой зовут?

– Да. Его так и зовут. Но в школе мы его звали Башмаком.

– Почему?

– По фамилии. Вставай.

– Нет, я немножко посплю. Ты сам съезди. Я просто вырубаюсь.

– Ага. И как, по-твоему, я, когда на сервисе свою Тоету заберу, сразу две тачки поведу? Блин, Даницыл, не тормози. В следующей жизни поспишь. Я в Тоету сяду, а ты в Илюхин Ниссан. И еще нам надо будет позвонить по дороге телкам – Ольге и этой, твоей, Ксюше. Пересечемся с ними где-нибудь, как договаривались. Нужно будет им сказать про то, что трупа нет. И вообще, надо бы их успокоить как-то, а то они еще в полицию пойдут. Хотя они вроде не дуры. Но черт их знает, бабы есть бабы. Даницыл, ну встава-а-ай ты, – Виктор ухватил Данилу за щиколотку и стащил с дивана, впрочем, довольно аккуратно, так что тот шлепнулся на пол безболезненно.

– Я уже звонил Ксюше, – сказал Данила.

– Ах ты старый… – начал было фразу Виктор, но Данила посмотрел на него серьезно, и тот лишь добавил: – Ну и?

– Она трубку не взяла. И второй раз ей звонил – то же самое.

– А сама не перезванивала?

– Не-а.

– Наверно, спит, – сказал Виктор и пристально посмотрел на товарища. – Не расстраивайся.

– Да я и не расстраиваюсь, – ответил Данила. – Чего мне расстраиваться?

– Или в ванне отмокает. Или еще что-то такое.

– Ну да. Без разницы.

Друзья спустились на лифте со своего 16-го, последнего в их доме, этажа, во двор. В Ниссане Данила сразу занял горизонтальное положение на заднем сиденье и уснул, едва машина тронулась.

Как и было решено, по дороге в автосервис Виктор позвонил по мобильному телефону Ольге, но на том конце ответил мужчина, который довольно бесцеремонно потребовал «сюда больше не звонить». Недоумевать по поводу такого ответа Виктору долго не пришлось, потому что минут через десять ему позвонила сама Ольга. Она объяснила, что ночью в клубе по ошибке схватила телефон писателя Кутыкина, у которого, соответственно, теперь находился ее телефон, значит, это он сейчас и разговаривал с Виктором.

– Он, вероятно, не в духе, – сказала она о Кутыкине. – Я ему тоже звонила и предложила встретиться, чтобы обменяться мобилками, он вроде согласился, но так и не смог назначить четкое время и четкое место встречи, а потом сказал, что это не к спеху, а после этого дал отбой, что, в общем, странно. Хотя я понимаю: писатели – люди непростые.

– Ну понятно, – сказал Виктор, – в общем, на фиг этого писаря. Поговорим о нас. Я очень рад, что ты звонишь. Приятно, когда звонит такая секси-девушка.

– Э-э. Я просто звоню. Я так и подумала, что ты будешь мне названивать, поэтому я тебе и звоню, понимаешь?

– Чего же тут непонятного, секси-девушка?

– Я просто хотела поинтересоваться, как ты поживаешь, и все такое.

– Что такое – всё?

– Такое все – это еще то, как поживает Данила и тот труп на станции.

Виктор бодро рассказал ей, что труп никак не поживает, потому что он был всего лишь пьяным видением Данилы. Да и вся ночная погоня, уверял Виктор, была недоразумением. Мол, это сторож проснулся и подумал, естественно, что на станцию залезли, как выразился Виктор, «чужие воры», вот сторож и погнался за ними.

Ольга, которая проспала в Ниссане весь поход за спермой в производственный корпус и проснулась лишь, когда троица примчалась от станции осеменения и ввалилась в машину, восприняла его слова без удивления. Разумеется, сказала Ольга, она и сама была уверена, что вся эта история – «пьяная в целом байда и помрачение, в частности, умов». Просто Данила, выпив лишнего, чего-то испугался и остальных перепугал. Хотя на самом деле Данила, по ее мнению, не похож на айтишника-ботаника, у которого от спиртного «зависает персональный мозг». Но что ж поделать? С кем не бывает под сильным градусом?

Виктор в ответ заметил, что не считает, что Данила ночью был пьян, Ольга стала настаивать на своей версии, и у них на эту тему вышел спор. Он предложил версию объяснения поведения Данилы, согласно которой тот был просто сильно уставшим. Ольга настаивала на своем, в частности она заметила, что вряд ли «человек в трезвом, допустим, уме и ясном, предположим, рассудке» мог отправиться в три часа ночи черт знает куда за бычьей спермой.

Виктор про себя приписал затейливость ее изъяснения тяжелому похмелью и прекратил бесполезную дискуссию.

– И ты, кстати, тоже хорош был, – сказала Ольга. – «В нас стреляют, пригнитесь!» Помнишь хоть, сам-то какую пургу нес? Так гнал на тачке, что чуть не угробил нас всех.

Виктор в ответ рассмеялся и предложил встретиться вечером, чтобы выпить за счастливый конец истории. Но Ольга отказалась. То есть она пришла бы на встречу вместе с Ксенией, но Ксения сегодня не может, у нее срочные дела, ее восстановили на работе, и она поехала снова оформляться «на свою резиновую фабрику», а когда вернется, неизвестно. В общем, лучше будет пересечься как-нибудь в другой раз, на днях. Взяв с Ольги обещание «не продинамить», вполне довольный главным итогом разговора (тем, что она посчитала случившееся ночью бредом) Виктор распрощался.

Дальше, впрочем, ему пришлось расстроиться, потому что расстроился его план, согласно которому Даниле предстояло вести Ниссан от автосервиса до дома Ильи. Когда Виктор забрал Тоету из ремонта, оказалось, что Данила просто не в состоянии сесть за руль. Виктору, конечно, удалось разбудить его. Но видя, в какой сонной отупелости и прострации, почти невменяемости, пребывает Данила, Виктор не рискнул доверить ему Ниссан и оставил Тоету рядом с сервисом, чтобы потом подъехать за своей машиной на такси.

Приближаясь на Ниссане к дому своего приятеля (Данила спал теперь на заднем сиденье), Виктор вдруг засомневался в том, что Илья действительно не заметил отсутствия машины. Что если Данила прав, подумал Виктор, вдруг Илюха Башмак с перепою уже позвонил в полицию и сообщил о пропаже? Может, как раз сейчас он стоит вместе с вызванным нарядом у своего подъезда, и они записывают его показания? «В каком конкретно месте двора стояла машина?» «В какое, говорите, время вы ее здесь оставили?» «Вы уверены, что включили сигнализацию?» «А как получилось, что вы потеряли ключи от машины?» Ну и все такое.

На всякий случай Виктор остановил Ниссан на улице, метров за двести до поворота в нужный двор. Данила идти с ним к Илье наотрез отказался (насколько можно наотрез отказаться, едва ворочая спросонок языком) и улегся на заднем сиденье поудобнее.

– Ну пошли вместе, Даницыл. Как я ему ключи отдам? – ворчал Виктор, толкая друга в колено. – Надо же запереть тачку.

– Ну и запирай.

– А как ты потом выйдешь, тупица? Сигнализация же сработает.

– Ну дай ты мне поспать чуть-чуть, господи!

– Ладно, черт с тобой. Я пойду на разведку и пока ему ключи отдавать не буду, а потом уже, если все ОК, подъедем с тобой во двор, и тогда уже тебе придется выползти отсюда. Слышь? Эй, Даницыл, ты понял план?

– Чего?

– Ничего. Дрыхни, я скоро вернусь.

Зайдя в лифтовую кабину, Виктор хотел нажать на кнопку «7», однако вдруг засомневался: может, Илья на восьмом этаже живет? Виктор вспомнил, что в прошлый раз он ошибся этажом, но теперь никак не мог восстановить в памяти, какой этаж в итоге оказался правильным. Его указательный палец то нацеливался на семерку, то на восьмерку, то снова на семерку. «Поеду на восьмой, – наконец решил он. – Если не тот этаж, по лестнице спускаться легче, чем подниматься». Это решение и спасло его от неприятностей.

Когда он вышел из лифта на восьмом и осмотрел номера квартир, то выяснилось, что искомая 31-я квартира все-таки расположена не здесь. Лифт тем временем уже ушел. Ждать его Виктор не стал, пройдя мимо мусоропровода по коридору, он вышел на общий балкон и затем – на лестницу. Он быстро сбежал на два пролета вниз, вот и балкон седьмого этажа, три шага по нему – и вот Виктор уже открывает дверь, за которой предбанник и тут же – вторая дверь, ведущая непосредственно к коридорам седьмого этажа. Первая дверь открылась и закрылась за ним бесшумно. И это обстоятельство также помогло избежать неприятностей, потому что когда Виктор взялся за ручку второй двери и было потянул ее на себя, он услышал доносящийся откуда-то из коридора негромкий, деловой мужской голос:

– Башмаков Илья Алексеевич здесь проживает? Откройте, управление ФСБ по борьбе с терроризмом.

После паузы раздался звук отпираемого замка, затем послышалась какая-то возня, стуки, и тот же деловой голос:

– Лицом к стене, пожалуйста, руки за голову.

И тут же второй голос, рявкающий и взвинченный:

– Кто-то еще в квартире есть? Говори быстро.

Потом, судя по всему, дверь квартиры закрылась, звуки смолкли.

– Counter-terrorists win, – прокомментировал себе под нос Виктор.

Он тихохонько приоткрыл дверь в коридор, выглянул туда и прислушался. В коридоре было пусто и тихо. Фээсбэшники, стало быть, вломились к Илье. Виктор не знал, что и думать. Его старый кореш Башмак имеет отношение к терроризму? Это же совершенно нереально. Илюха, конечно, редкостный раздолбай, может быть, даже похлеще самого Виктора пофигист, но при чем здесь терроризм? Илья Башмаков, как помнил Виктор, всегда был человеком патологически незлобливым и дружелюбным, стать его врагом в школе было просто невозможно. Нет, Башмак и терроризм несовместимы. И тут только у Виктора зародилось подозрение, что дело, возможно, в автомобиле. В Ниссане, на котором они прошлой ночью уходили от погони. Тот, кто стрелял по ним, разумеется, мог запомнить номера. Они с Данилой обсуждали это, когда подъезжали под утро к своему дому, но тогда они решили, что этот кто-то, кто гнался за ними и стрелял по Ниссану, скорее всего какой-то бандит. Ну или что-то в этом духе – да и какая разница, главное, что этот кто-то – не имеет отношения к полиции, и он явно не из какой-то госструктуры. Не будет же полицейский стрелять по людям, которые сперли бычью сперму, это же нонсенс. Так рассуждали они с Данилой, обдумывая под утро, можно ли еще ездить на Ниссане. И они отчего-то с легкостью решили, что вряд ли этот кто-то будет искать машину – раз уж он упустил добычу сразу, потом уже по следу не пойдет. Так что ничего страшного, можно пока ездить, можно тишком вернуть Ниссан, зайти к Илье и подкинуть ему ключи от машины. И можно даже не говорить Башмаку о возможных проблемах. Меньше знает – ему же легче в любом случае.

Чувство самосохранения подсказывало Виктору, что надо срочно линять. Нет, не бежать, конечно, с вытаращенными глазами вниз по лестнице, а просто вернуться на восьмой этаж, затем спуститься как ни в чем не бывало на лифте и неторопливым шагом, глядя себе под ноги, уйти со двора. Но в то же время Виктору захотелось выяснить, зачем фээсбэшники заявились к Илье. Если Илюху сейчас арестуют и уведут, лихорадочно соображал Виктор, то придется потом мучиться в догадках, из-за машины фээсбэшники его взяли, или Башмак вляпался в какие-то совсем другие дела, которые их с Данилой (ну и, кстати, Ольги с Ксенией) не касаются. Главное, чтобы не из-за машины. Потому что если из-за нее, то получается, что гонялся за ними, как бешеный, и стрелял по ним тоже фээсбэшник, и тогда ситуация окажется более серьезной, чем они с Данилой себе представляли.

В коридоре не раздавалось ни шороха. Значит, снаружи Илюхиной двери никто не дежурит. Это хорошо. Фээсбэшники вошли в квартиру только что. «По-любому они там будут не меньше минут пятнадцати», – соображал Виктор. Пока осмотрят хату, пока будут что-то спрашивать у Башмака… Если уж пытаться подслушать, то надо идти к двери немедленно.

Он открыл дверь, скользнул в коридор, но снова замер, напряженно прислушиваясь. Сердце колотилось. «Так, дышим!» – мысленно скомандовал сам себе Виктор. Он почти год работал верхолазом в компании, которая занималась установкой кондиционеров, мойкой не открывающихся окон на высоких этажах зданий, мелким отделочным ремонтом фасадов домов, а до этого Виктор еще занимался спортивным скалолазанием. И он отлично знал, что главное в опасной ситуации – не перекрыть самому себе кислород. Не сбить дыхание и уж тем более не задерживать его надолго.

Он осторожно направился к двери квартиры №31, готовый, если понадобится, быстро и без шума ретироваться. Вдох, осторожный шаг, еще шаг, и одновременно выдох, и двигаем дальше вперед, и не забываем про вдох. Вот она, обитая бордовым кожзаменителем дверь. Виктор приложил ухо к щели между дверью и дверной рамой. Внутри раздавался бубнеж, там шел разговор, но разобрать слова было совершенно невозможно. Виктор решил немного подождать.

Помимо каких-то фраз слышались и стуки, иногда что-то звенело. Обыск? Наверняка. Что этим дятлам надо от Башмака? Вдруг стали различимы некоторые слова, похоже, беседующие приблизились к прихожей, или даже уже оказались в ней. «Не верится как-то». Это явно был голос первого, деловитого фээсбэшника, того, что вежливого предлагал Илье встать лицом к стене. Дальше – невнятное бормотание. Это, по-видимому, отвечает Башмак. «Да-да, – снова деловой голос фээсбэшника, и теперь его слова стали четко слышны, – мы эту версию сразу отработали, вы действительно заявили об угоне. Но, согласитесь, возникает вопрос: где же тогда ваш ключ от машины? И, кстати, брелок сигнализации у вас был?» «Был. Но я же сказал, я выпил вчера, не знаю, куда делся ключ, – этот голос принадлежал Илье, Виктор узнал его. – Сами же видите, ищем-ищем – нету нигде. Может, я его мимо кармана положил, а кто-то подобрал и угнал тачку. Я сильно бухой был». Неожиданно в беседу вклинился другой голос, человек, которому он принадлежал, был, похоже, в ярости: «Башмаков, ты дурак или притворяешься? Мы не ключ ищем у тебя. Говори, куда дел кенозин. Кенозин где, сволочь?» – «Кено… чего? Вы о чем вообще?» – «Так, давайте спокойно, – вновь голос первого фээсбэшника. – Илья Алексеевич, забудьте это слово. Мы знаем, что про секретные материалы вы ничего не знаете. Давайте сейчас поговорим о другом. Поймите, мы вам зла не желаем, мы просто хотим выяснить, не были ли вы за рулем своей машины этой ночью. Или, может, вы накануне передавали кому-то свою машину? Какому-то знакомому, может быть?»

Всё, что нужно было, Виктор услышал и задерживаться у двери далее не стал.

Менее часа спустя Виктор остановил Ниссан на зачумленной улочке у ворот какой-то фабрики. Данила сидел на переднем пассажирском сиденье, сосредоточенный и тихий.

Оба молча вышли из автомобиля. Виктор пошел назад, к багажнику. Он достал оттуда тряпку, разорвал ее надвое и бросил половину Даниле. Потом еще раз склонился над открытым багажником и сказал:

– О! Здесь есть полпузыря водки.

Он разогнулся и показал Даниле бутылку, в которой действительно плескалась прозрачная жидкость.

– Что-то не помню, чтобы мы ее сюда клали, – сказал он. – Наверно, это заначка Башмака. Надо взять с собой.

– Нет, – ответил Данила и направился к Виктору. – Надо тряпки водкой хорошенько намочить.

– На фига?

– Спирт расщепляет жиры. А отпечатки пальцев – это и есть жиры.

– А, правильно, – Виктор отвинтил крышку и начал обильно смачивать тряпку. – Соображаешь, Даницыл.

Затем свою тряпку смочил и Данила.

– Ну, поехали, – сказал Виктор. – Я все протираю снаружи, а ты – внутри.

И они взялись за дело.

– Интересно, эта фигня «плохой полицейский – хороший полицейский» все так же работает? – спросил через какое-то время Данила. – Неужели нельзя что-нибудь поновее придумать?

– Нет ничего лучше старых, добрых, простых, как велосипед, схем, – ответил Виктор. – Это как в магазине выставляют цены: не семьсот рублей, например, а шестьсот девяносто девять. В голове у покупателя фиксируется цифра шестьсот. И он, как зомби, отдает в кассу семьсот, получает рублишко сдачи и при этом счастлив, что купил не за семьсот. Схема работает, как швейцарские часы – хоть миллиард раз это используй.

– Тогда очень хорошо, что Илья ничего про нас и про тачку не знает, – заключил Данила, выглянув из салона машины в открытую дверь. – И еще хорошо бы нам с тобой узнать, что же мы украли с моей работы.

– Нет, дружище Даницыл, – сказал Виктор. – Тогда хорошо бы нам вообще ничего про это не знать. Если уж старые, добрые велосипеды работают, как швейцарские часы. Меньше знаешь – лучше спишь.

– Я уже выспался, – сказал Данила.

Виктор ничего не ответил, и так как у него при этом был вид человека, для которого тема исчерпана и который хотел бы, не отвлекаясь, выполнить свою работу, Данила сел обратно на водительское кресло и вернулся к протирке руля. Между делом он набрал на мобильном номер Ксении, но она не отвечала – и это был уже третий его звонок, на который она не реагировала. Больше он решил не звонить. Из принципа.

Глава 13. Недружелюбный интерфейс

Данила и Виктор протерли тряпками, смоченными в водке, весь Ниссан, и удалились. Миновав для пущей конспирации несколько кварталов пешком, поймали на соседней улице такси, и отправились забирать из автосервиса машину Виктора.

До съемной квартиры они добрались на отремонтированной Тоете, когда уже темнело. Едва оказавшись дома, Данила и Виктор, дети своего века, бросились к компьютеру, чтобы выяснить, что означает слово «кенозин». Но ни Google, ни какой-либо другой поисковик им не помогли. В интернет-вселенной этого слова просто не существовало.

– Меня это напрягает, – сказал Данила. – А тебя?

– Мистика, – ответил Виктор.

– При чем тут мистика?

– Ну, странно же.

– Странно?

– Я имею в виду – стрёмно, – пояснил Виктор.

– Вот и я так думаю. Стрёмно.

Только затем друзья приступили к осмотру украденного ими термоса с наклейкой, которая содержала таинственное и устрашающее слово.

Ради безопасности решено было делать это на кухне, в раковине мойки – вдруг в контейнере какая-то ядовитая жидкость? Тогда можно будет сразу открыть кран и смыть эту гадость в канализацию. Смыть можно было бы, например, и в унитаз, или в ванну. Но вариант с туалетом был отвергнут сразу же из-за его тесноты, тем более что там пришлось бы открывать термос, держа его навесу, а это не очень-то удобно. Также быстро была забракована и ванная комната, она была немногим больше туалета, так называемая сидячая ванна и раковина занимали почти все ее скудное пространство.

Приготовления к открытию были недолгими. Термос был установлен в кухонной раковине. Рядом, на тумбочке, Данила выложил две вилки, чтобы попытаться подцепить ими (в отсутствие специального длинного пинцета) и достать из термоса с жидким азотом запаянные пластиковые трубки с каким-то секретным веществом. Данила был убежден, что в принципе содержимое этого термоса точно таково же, каково оно и во всех подобных емкостях на станции искусственного оплодотворения животных – ровно десять запаянных с обеих сторон пластиковых трубок, установленных в ячейки, только вместо бычьей спермы в трубках сокрыто, безусловно, нечто секретное. Нечто, составляющее государственную тайну. Настолько государственную и настолько тайну, что человек из ФСБ (а гнался за ними, без сомнений, именно фээсбешник), – этот человек из ФСБ пытался пристрелить их, а теперь сотрудники контрразведки из кожи вон лезут, чтобы вернуть пропажу.

Данила взялся за термос, чтобы отвинтить крышку, но стронуть ее с места никак не получалось.

– «Секретные материалы», эпизод три, – сказал Виктор, глядя на кряхтящего от напряжения товарища.

– Кто ее так закрутил? Ты, небось? – сказал Данила, оставив термос и встряхивая руками.

– Почему это я? Мы только один раз туда хотели заглянуть, и это было в Ниссане, и закрывал крышку ты.

Данила предпринял еще одну попытку, но на сей раз сдался быстрее.

– Не идет, сволочь.

– Дай-ка, я, – сказал Виктор и отодвинул от раковины Данилу. – Хиляк.

И первое, что он сделал – саданул кулаком по крышке термоса.

– Ты чего, Фигаксель? – сказал Данила. – А если расколешь?

– Да и хрен бы с ним, – ответил Виктор. – Нам все равно надо избавиться от этой фигни. И сдается мне, надо это сделать как можно быстрее. И, кстати, надо отпечатки… – Его попытка отвинтить крышку тоже не удалась, и тогда он ударил по крышке еще раз. – И надо пальчики отсюда потом не забыть протереть, – Виктор попробовал крутануть крышку еще раз, и тут она наконец поддалась, – Всё. Теперь твоя очередь. Доставай – что там, посмотрим.

Данила взял вилки, словно палочки в японском ресторане, и, повозившись с минуту, добыл изнутри, как он и предугадывал, запаянную с обеих сторон пластиковую трубку, в каких на станции сохраняли раствор бычьей спермы. Трубка была прозрачной, и было видно, что ее содержимое имеет известковый цвет.

Вилки и трубку он сразу бросил в мойку.

– Ну, что, распечатывать? – спросил он.

– Ну а что? Давай…

Данила нахлобучил на термос крышку, слегка завинтил ее, и поставил термос на тумбочку. Затем пустил в раковину теплую воду.

– Зачем кран-то открыл? – спросил Виктор.

– Всегда так делают со спермой. Надо чтоб она в теплой воде оттаяла.

– А с чего ты взял, что это сперма?

– Да я вот чем больше думаю про все про это, тем больше мне кажется, что ничего другого, кроме бычьей спермы, там быть не может. Иначе, зачем вообще этот термос оказался на нашей станции.

– Ну а в чем тогда секретность? – спросил Виктор. – И к чему вся эта беготня за нами? И пальба? И наезд на Башмака? Где логика?

– Логика вот где может быть. Наверно, это не простая сперма, а какая-нибудь инновационная разработка. С применением генной модификации. Может, от этой спермы будут рождаться какие-то такие коровы – супер-пупер, размером со слонов. И молока они будут давать по железнодорожной цистерне в день. Врубаешься?

– Нет. Не врубаюсь. При чем тут ФСБ?

– А при том. Может, они там, – кивок вверх, – решили, что пора не только нефть, газ и автоматы Калашникова, а еще что-то для мирового рынка предложить. А что предложишь? – Данила так вдохновился, что стал туда-сюда расхаживать. – Автомобили? Смешно. Электронику и всякую такую технику? Вообще ухохочешься. За что ни возьмись, всё у нас замшелый отстой. Чтобы что-то на уровне производить, для всего надо сначала современные зарубежные технологии купить. А пока их купишь, пока оборудование установишь, пока научишь людей на нем работать, уже опять все устареет. А вот чего в России до черта, так это земли. Земли у нас больше, чем нефти. Понимаешь? То есть основное средство производства для сельского хозяйства уже есть. Нужно только качественно использовать. Что? – Данила заметил кислое выражение на лице Виктора. – Ты дослушай сначала, я уже заканчиваю.

– Я слушаю, слушаю.

– Ну вот. Если они нашли, как выращивать, слонокоров, и если (что скорей всего) разработали новые растения, чтобы был суперкорм для этого суперскота, то всё сходится – значит, готовится масштабный прорыв на мировые рынки мясомолочной продукции. Мы всю планету завалим дешевым мясом, а сверху молоком польем. Но! Чтобы это сработало, надо новые разработки хранить в строгой секретности. Вот такая логика. Согласись, тут есть четкая логика.

Виктор только бровь поднял да губы выпятил, давая понять, что, возможно, так оно и есть, черт его знает; хотя не менее вероятно, что это совсем не так – кто, кроме черта, опять же, разберет. Данила и Виктор задумались. Вода, барабанившая в дно железной мойки, аккомпанировала их потоку мыслей, такому же неуловиму, как падающая струя.

– Ну, в общем, посмотрим, – сказал Данила и закрыл кран.

Он взял с тумбочки ножницы, положенные туда заранее, повернулся к раковине и собрался отрезать запаянный край пластиковой трубки, но Виктор сказал:

– Стоп. А вдруг там какая-нибудь отрава все-таки?

– Какая? – Данила положил ножницы, сел на табурет и закурил.

– Мало ли. Какое-то боевое отравляющее вещество. Может быть?

– Может, конечно, – согласился Данила.

– Тогда лучше ну его на фиг, – подытожил Виктор.

– Но главный вопрос, один черт, остается: что делать? – сказал Данила и вернул трубку в термос.

– Да. Хотя в то же время мне, например, понятно: надо от этой хрени как-то избавиться.

– Интересно, а можно это кому-нибудь продать? – сказал Данила.

– Кому? Если попробовать впарить иностранцам, то в нашей ситуации получится, мы предаем интересы страны. Сейчас, если нас фээсбешники возьмут за жопу, мы еще можем сказать правду: что не ведали, что творили – просто хулиганили и прикалывались. А если повяжут при продаже, это будет уже совсем другая история, сечешь?

– Секу. А если русским каким-то ребятам продать?

– Каким? – Виктор в задумчивости стал постукивать пальцами по столу. – Фермеру какому-нибудь? Или совхозу? У них, я думаю, денег – кот наплакал. И еще поди докажи им, что это новая разработка, от которой у них коровы слонов рожать начнут.

– Да. И это, кстати, все еще только мое предположение. Мы не знаем, что это за трахинг stuff в реальности.

– Да, – сказал Виктор.

– Да, – задумчивым эхом отозвался Данила.

– Что такое кенозин, точно знают только те, кто за ним сейчас гоняются.

– Да. Фээсбешники.

– Хотя я думаю, что, может быть, Даницыл, не все из тех, кто за ним гоняются, знают, что это такое.

– Их начальники знают.

– Тогда мы можем продать только им.

– Да, – сказал Данила. – И тут мы сталкиваемся с системной проблемой: у этих ребят, судя по всему, недружелюбный интерфейс.

– А у кого интерфейс дружелюбный, когда дело касается больших денег? Или государственной тайны.

– Ну так что? – спросил, как бы спрашивая лишь себя, Данила. – Добро пожаловать в мир больших денег?

– В мир злобных денег, – уточнил Виктор.

– Меня это, если честно, напрягает, – сказал Данила. – А тебя?

– Стремно, конечно, в это влезать. Мы даже не знаем, захотят ли в принципе ребята из ФСБ купить это. Может, лучше просто выкинуть на помойку, пока не поздно?

– Ну, может, и да, – ответил Данила.

– А может, и нет, – ответил на свой вопрос Виктор.

– К этому тоже надо подойти системно, – сказал Данила. – Вот ты как думаешь, Фигаксель, от чего это зависит?

– Что от чего?

– Лезть в это или не лезть – вот в чем вопрос. От чего зависит выбор?

– От того, насколько это нам надо, – ответил Виктор. – От чего же еще?

– То есть от того, насколько нам нужны большие деньги, правильно?

– Да. И большой геморрой.

– Это понятно. Так тебе нужны большие деньги?

– Нет, естественно. Кому они нужны?

– Я неправильно спросил. Давай по-другому: для чего тебе нужны большие деньги? Ну и мне. Вот что главное.

– Для веселой жизни без проблем. Как и всем. Тоже мне вопрос.

– У нас и так жизнь достаточно веселая, Фигаксель. Мы работаем без особого напряга и бабки просаживаем, как хотим.

– А будет еще веселей.

– Если ты так уж хочешь, чтобы было еще веселей, то почему у отца денег не попросишь? Он у тебя бизнесмен, бабла у него лом.

– Я тебе уже говорил.

– Когда ты говорил, мы не рассматривали такой стремный вариант, как сейчас. Нам надо на будущее все теги просчитать, чтобы потом не было сбоев и всяких дурацких ошибок-404.

– Это интернет-ошибка?

– А какая еще? Четыре ноль четыре – «Страница не найдена».

– Я их по номерам не помню. Ну черт с ним. Так о чем ты?

– О том, что мы все должны сейчас для себя прояснить. Поэтому говори: почему ты не используешь этот простой и логичный вариант для получения денег – тупо попросить у отца?

– Потому что он за эти деньги будет меня напрягать. Заставит работать там, где я не хочу.

– Где?

– У него, в сети бензозаправок, например.

– Скажи ему, что тебе это скучно.

– Говорил сто раз. А он: «Тогда иди учиться на того, кем тебе не скучно работать, иди на какую хочешь платную программу, я тебе любой университет мира оплачу». А я ему: «Не хочу!» А он мне: «А чего же ты, баран, хочешь?!»

– Это, кстати, и есть главный вопрос, – задумчиво вставил Данила. – Очень хороший вопрос.

Виктор, увлеченный рассказом и внутренне переживавший разговор с отцом на эту болезненную тему, посмотрел на Данилу со злостью.

– Да! – сказал Виктор. – Это замечательный вопрос.

– Вот именно. Так чего ты хочешь?

– Я не знаю! – Виктор покраснел, глаза его блестели, будто он сейчас отвечал не приятелю, а навязчивому отцу. – Я вот работаю альпинистом, лазаю по самым высоким зданиям Москвы, это не престижно, но зато прикольно, это драйв, и это мне на данный момент нравится! Понятно?! А что мне завтра понравится, я не знаю!

– А чего ты на меня-то орешь?

– А чего ты про отца начал?

– Я не про отца, вообще-то. Я имел в виду, что на данный момент этот вопрос для нас с тобой – ни для какого не для отца, а для тебя, и для меня – главный. Вот я и спросил.

– А ты сам чего в жизни хочешь?

В этот момент в дверь квартиры позвонили.

– Сосед, что ли, опять на пиво сшибить денег приперся? – предположил Виктор и двинулся в прихожую.

– Не открывай ему, – сказал Данила вслед. – Забодал, старый алкаш. Он мне с позапрошлого раза так деньги и не вернул. Говорит, что не брал.

С минуту из прихожей ничего слышно не было, кроме короткого тихого скрипа внутренней двери. Было понятно, что ее, деревянную дверь, Виктор открыл, а внешнюю, железную, открывать не стал. Данила хотел было крикнуть Виктору: «Ну кто там?», но поостерегся, потому что теперь, когда квартиру и лестничную клетку разделял только лист железа внешней двери, его слова могли быть услышаны соседом, если, конечно, там был сосед. В этот момент Данила услышал некий приглушенный гомон со стороны прихожей – похоже, где-то за пределами их квартиры кто-то переругивался.

Данила молча направился в прихожую, стараясь не топать каблуками – туфли он по-холостяцки и не подумал снять, когда они пришли домой (так же, впрочем, как Виктор – свои кроссовки).

– Ну, что там? – шепотом спросил он приникшего к дверному глазку Виктора.

Тот на секунду обернулся, коснулся указательным пальцем губ, показывая, чтобы Данила не шумел, и вновь стал наблюдать за происходящим на лестничной клетке.

Из-за двери доносились мужские голоса, теперь Данила отлично слышал их.

– Мужик, чего тебе надо? Иди, проспись, – один голос.

– Сам иди, – другой голос; Данила узнал его, надтреснутый и хриплый, он явно принадлежал их соседу, пьянице. – Вы кто такие, вообще?

– Кто надо.

– Вы здесь не живете, – снова пьяненький сосед.

– Слушай, мужик, тебе же неприятности не нужны, – еще один голос. – Вот удостоверение, видишь? А теперь вали отсюда. Быстро.

– Так бы сразу и сказали, что ФСБ, – голос соседа стал почтительным, – тогда я пошел.

Виктор и Данила, услышав эту фразу, переглянулись.

– Давай-давай, иди, папаня, – донеслось из-за двери.

В дверь снова позвонили, на сей раз настойчивей.

Виктор сделал шаг назад и быстрым махом, чтобы не скрипнула, прикрыл внутреннюю дверь, остановив ее движение за дюйм до того, как она должна была хлопнуть, и дальше медленно-медленно вдавил ее до конца в створ рамы.

– Недружелюбный интерфейс подкрался незаметно, – шепотом прокомментировал он.

– И хрен куда отсюда денешься, – так же тихо отозвался Данила. – Что с термосом делать? С балкона выкинуть?

– Идея хорошая. Но… э-э… погоди, может, просто дверь не открывать? Типа нас нет дома?

Дверной звонок уже заливался, не переставая.

– Третий звонок, зрители настоятельно приглашаются в зал, – сказал Данила.

Затем звонок неожиданно смолк, и у двери послышалось копошение, как будто кто-то с той стороны вставлял ключ в замок.

– Хотят дверь отмычками вскрыть, – сказал Виктор. – Я думаю, надо валить.

– Спасибо за мысль, капитан Очевидность. Лучше бы сказал, куда валить, мы на пятнадцатом этаже.

– С балкона – вниз.

Виктор шмыгнул в ближайшую комнатку и почти сразу выскочил назад с мотком каната на плече и дощечкой-сиденьем, закрепленной в широких лямках, которые позвякивали пряжками и альпинистскими карабинами.

– Мы на пятнадцатом этаже, – сказал Данила.

– Давай за мной, – скомандовал Виктор и устремился во вторую комнату.

– А с термосом что? – громким шепотом спросил Данила, догнав друга у двери на лоджию.

– Блин, термос! Не знаю, – застегивая на себе альпинистские ремни, Виктор выглянул за перила вниз.

– Термос надо взять с собой. Я сейчас, – сказал Данила и помчался на кухню.

Не прошло и четверти минуты, как он вернулся с рюкзачком, в котором болтался термос. На улице уже было совсем темно. Шагнув к краю лоджии, он посмотрел вниз, за перила. У соседей этажом ниже свет не горел, и через этаж тоже было темно. А дальше попадались горящие окна, там точно были люди, и кто-нибудь из них наверняка заметит, как они спускаются, и понятное дело, сразу настучит в полицию, подумал Данила.

Виктор пристегнул маленький карабин с канатом к металлическому креплению лоджии и стал оглядываться по сторонам, непроизвольно хлопая ресницами, а в голове Данилы мелькнула тоскливая мысль о том, что теперь уже назад ходу нет, потому что Виктор решился. До этого фирменного похлопывания ресницами еще можно было попытаться отговорить Фигаксаля от задуманного, но после – никогда.

Моток каната, один конец которого был зафиксирован на краю лоджии, полетел, разматываясь, вниз, провожаемый взглядом Даниилы, и сгинул во мраке.

– Будешь держаться за меня сзади, – Виктор пропустил канат через механизм большого карабина с рукоятью, который был пристегнут к его поясу, и полез за бетонные перила лоджии. – Давай перелазь, обхвати меня сзади и виси на мне.

– Я боюсь высоты, – с тревогой сказал Данила, не отрывая взгляда от освещенного фонарями асфальта внизу, казавшегося ему сейчас таким далеким и одновременно таким близко-опасным.

– Не ссы, я спущу нас аккуратненько.

– Ладно, не фига отделяться от коллектива, правильно? – сказал Данила, не двигаясь, впрочем, с места.

– Падай мне на хвост быстрее, хватит трындеть.

Данила накинул рюкзачок с термосом на спину и полез наружу, вцепившись правой рукой в воротник Виктора.

– Горло не дави, – сказал Виктор, – за ремни держись.

– Так нормально? – спросил Данила.

– Да. Держишься?

– Да.

– Вперед.

Стоя на карнизе лоджии, Виктор повернулся спиной к открытому пространству, и Данила, висящий на его спине двойным рюкзаком (с учетом рюкзачка с термосом), повис над бездной.

– Ненавижу, – сказал Данила.

Виктор сильно оттолкнулся ногами от карниза, синхронно с этим отпустив механизм большого карабина, и друзья скользнули по канату вниз. Миг – и Виктор уже приземлился ногами на бетонную перегородку лоджии этажом ниже. Вовремя зажатая им рукоять карабина резко застопорила скольжение, отчего друзей ощутимо тряхнуло.

– Дальше поперли, – сказал Виктор, поудобнее уставляя ноги для следующего прыжка. – Приготовься.

– А можно не прыгать, а просто сползти? – спросил Данила.

– Я – человек-паук, а не человек-червяк.

– А трос выдержит?

– Ты, кстати, так и не сказал, чего хочешь в этой жизни, – сказал Виктор.

– Сейчас я хочу не разбиться, – ответил Данила, и Виктор тут же повторил прыжок, и они оказались на тринадцатом этаже.

– Все, перелезай через перила, – сказал Виктор.

– А мы дальше прыгать не будем? – спросил чуть ли не с ноткой разочарования Данила, тут же, впрочем, перекинув ногу через перила.

– На фига дальше? Здесь можно переждать обыск, – ответил Виктор.

– Так можно было тогда только один раз прыгать, зачем сюда?

– Там лоджия застекленная, и все окна закрыты, не видел? – спросил Виктор. – А эта открытая.

– Не обратил внимания, – Данила уже был в безопасности, на лоджии, и молодецки добавил: – Я думал, мы до земли поскачем. А так как-то даже несолидно. Джеймс Бонд со стыда бы сгорел.

– Зубы мне не заговаривай, – сказал Виктор, неспешно перебравшись внутрь лоджии. – Ну, так чего ты в жизни хочешь?

– Сейчас я хочу, чтобы вот эта веревка не свисала с нашего балкона, ее заметят фээсбешники..

– Это предусмотрено, – сказал Виктор.

Он взялся за тонкий тросик, которого Данила прежде не замечал. Тросик тянулся к карабину, что крепил к их лоджии конец основного каната. Виктор дернул за тросик, и карабин с металлическим щелчком отскочил от лоджии.

– До меня только сейчас доперло: мы на тринадцатый этаж попали, – сказал Данила.

Виктор начал сматывать концы каната.

– То есть ты хочешь сказать, что раз мы живем на пятнадцатом, а потом спустились через этаж, то сейчас мы на тринадцатом? – спросил он.

– Ну да, – ответил Данила. – Ты тоже врубился?

– Даницыл, если я – капитан Очевидность, – сказал Виктор, – тогда ты – просто адмирал Ясен Пень.

– Ты не понял. Если здесь тринадцатый этаж, то, значит, это балкон нашего соседа, который сейчас у нашей двери топтался. Лехой его вроде зовут. – Данила стал вглядываться сквозь стекло в комнату. – Кажись, дома его нет, по крайней мере в этой комнате.

Виктор, смотавший к этому моменту в моток весь канат, выглянул за боковую бетонную панель лоджии и сказал:

– В другой комнате и на кухне у него тоже темно. Так, стоп! А термос ты взял?

– Нет, в форточку выкинул, – ответил Данила. – Да взял, взял, не парься.

– То есть у нас все чисто, – сказал Виктор и посмотрел наверх, где была их квартира.

Данила оперся о бетонные перила и тоже посмотрел вверх, а затем оценивающе оглядел путь в воздухе, который они только что проделали.

– Кстати говоря, – сказал он. – Тебе не кажется, что мы совершенно спокойно могли бы слезть сюда и без твоей веревки и без этих диких тарзанских прыжков? Вон, глянь, видишь выступы сбоку. Они есть около каждого балкона. По ним можно спускаться вниз. С выступа на выступ. Хоть до первого этажа.

– Даницыл, не ты сейчас верещал, что боишься высоты?

– Я боялся высоты с учетом того, что я должен был путешествовать у тебя на спине. Как Маша с пирожками на горбу у медведя. А если бы я сам полез и все бы контролировал, тогда бы я так не очковал.

– С выступа на выступ можно было бы слезть, но не тебе. Ты без тренировки скорей всего навернулся бы. И мы бы тут сейчас не разглагольствовали с очень умным видом про ненужные и нужные веревки.

В этот момент со стороны их лоджии донесся звон разбитого стекла, и кто-то наверху негромко выругался:

– Мать твою.

Данила и Виктор мгновенно отпрянули от края лоджии.

– Это они бутылки из-под пива на балконе задели, – прошептал Виктор.

– Не очень-то они осторожничают, – так же тихо ответил Данила.

– Пусть шарят, пошли, – сказал Виктор и толкнулся в полурастворенную дверь. Перешагнув через высокий порог лоджии, он двинулся во тьму комнаты, и тут же раздался звон – судя по всему, он попал ногой по батарее пустых бутылок, и они с грохотом покатились по полу, ударяясь друг об друга, и звуки получились довольно громкими, несмотря на то, что ни одна бутылка вроде бы не разбилась.

– Твою мать, – в голос выругался Виктор.

Едва шум стих, Данила тоже вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

Если бы Данила, как минуту назад, все еще смотрел с лоджии вверх, то при звуках устроенной Виктором игры в стеклянный кегельбан он увидел бы на фоне звездного неба силуэт мужчины, перегнувшегося через перила на пятнадцатом этаже. Впрочем, темнеющая там фигура не выказала в движениях настороженности и подозрительности, наоборот, мужчина сверху без интереса прокомментировал: «Везде один бардак» – и скрылся из виду.

Пообвыкшись в темноте, друзья потихоньку стали продвигаться дальше. Виктор, дойдя до выхода, нащупал на стене выключатель, и комнату осветила лампа, свисающая на электрическом шнуре с потолка без всякой люстры или абажура. При ее свете они увидели, что было ясно и без нее: в бедно обставленной квартире давно не прибирались.

– Сейчас позырим, что у нас творится, – сказал Данила.

Он достал из бокового кармана рюкзачка айфон, положил его на стол.

– О, ты и его не забыл, – сказал Виктор.

– Всегда с собой, – ответил Данила.

– Я на всякий случай гляну, что там, – сказал Виктор и ушел из комнаты. Вернулся он быстро.

– Никого, – сообщил Виктор.

Тем временем айфон включился и выдал пучок лучей, на столешнице высветилась лазерная клавиатура, и Данила стал набирать код.

– Сейчас войдем в мой комп и через вэб-камеру все увидим, – сказал он.

Через несколько секунд над айфоном вырос голографический дисплей, и Данила с Виктором увидели, как двое мужчин переворачивают вверх дном большую комнату в их квартире.

– Они не заметят, что мы следим за ними? – спросил Виктор.

– Нет, монитор-то выключен.

– Я всегда удивлялся, на кой ты отдельно еще отключаешь монитор, когда выключаешь комп. Никто же так не делает. Теперь понятно, откуда у тебя эта дурацкая привычка. Ты всю жизнь ждал обыска фээсбешников.

– Ну и морды, – сказал Данила, глядя в голографический дисплей.

– Я думаю, долго они там возиться не будут.

– Почему?

– Ну, термос – не иголка, – сказал Виктор. – Особо много времени не надо, чтобы понять, что его нет в квартире. Но нам все-таки лучше делать ноги отсюда.

– Думаешь, сейчас этот сосед Леха заявится? – спросил Данила.

– Да. А во-вторых, даже без этого – просто чую, что надо валить.

– Почему?

– Просто чую. Нельзя без страховки долго стоять у края. Обязательно как-нибудь так получится, что грохнешься. Это азбука альпиниста. А мы здесь торчим точняк у края. Да и вообще в этом бомжатнике отстойно до невозможности.

Замок на входной двери открывался изнутри поворотом ручки, поэтому выйти из квартиры не составило труда. Друзья постояли немного на площадке, прислушиваясь, затем вызвали лифт.

У машины засады не было. Виктор быстро завел двигатель, и они укатили.

Глава 14. Творческий ступор

Двое мужчин, один уже в годах и седоватый, с брюшком, которое скрадывал светлый пиджак, а второй – в темном костюме, лет тридцати, черноволосый и крепкий, с лицом, не сказать, чтобы бульдожьим, а скорее чрезмерно серьезным, заставляющим при рассматривании его вспомнить об этой породе собак, – так вот, двое мужчин вышли из кабинета в приемную, где за столом сидела секретарша, напряженно-внимательная и в то же время старавшаяся всем своим видом показать, что ее напряженность и внимательность суть лишь желание в любой момент оказаться полезной, а ни в коем случае не любопытство.

– Ну, теперь это ваш кабинет, – сказал седой мужчина молодому бульдогу и указал на табличку, что была прикреплена к массивной деревянной двери, из-за которой оба только что вышли. На табличке значилось: «Фабрика резиновых изделий №2 Генеральный директор Зудин Арсений Арсеньевич». Седой мужчина ткнул пальцем в первую букву указанной на табличке фамилии.

– Можешь теперь себя здесь повесить, – сказал он и повел пальцем слева направо, как бы зачеркивая на табличке фамилию «Зудин» и одновременно словно бы предлагая представить собеседнику, что прямо сейчас на ней появляется его фамилия, и торжественно проговорил: – Генеральный директор Болотов Валерий… э-э… напомни, как тебя по отцу.

– Геннадьевич, – с готовностью ответил молодой.

– Геннадьевич, – повторил седовласый. – Вдохновляет?

Не совладав, похоже, с нахлынувшими эмоциями, новоиспеченный гендиректор Валерий Болотов, радостно прихрюкнул, однако тут же спохватился и солидно ответил:

– Да, конечно, Александр Феликсович.

Затем Болотов еще более посерьезнел.

– Э-э, – замялся он, – Александр Феликсович, а как же Арсений Арсеньевич? – Болотов кивнул на табличку. – Вы ничего не сказали насчет… Его… эм-м… куда?

– О бывших думать не надо – карьеру не сделаешь, – молвил в ответ Александр Феликсович. – И… да, ладно уж, скажу, хотя по идее эта информация для тебя преждевременная…

Седой господин выразительно уставил взгляд на секретаршу, и догадливая девушка мигом всполохнулась со своего кресла и с лепетанием о чем-то вроде «Я в бухгалтерию на пять минут, как раз хотела там уточнить…» исчезла из приемной, а Александр Феликсович продолжил:

– Мы ведь, как ты, наверно, понимаешь, не просто так тебя двинули в руководители. У нас на тебя дальние виды… Тебе светит попасть в кадровый резерв президента. Чуешь, на какую взлетную полосу тебя поставили?

– О-о-а-а, я постараюсь, я всё… – торопливо и запинаясь заговорил Валерий Болотов.

– Да уж, не подведи, – сказал седой. – Начинай, я тебе советую, с инноваций. Это сейчас поддерживается на всех уровнях. Какие инновации могут быть в презервативах, честно говоря, я себе как-то не представляю, но… надо.

– А-а-о-о, а у нас уже… мы можем… я вам сейчас покажу кое-что, присядьте, пожалуйста, я буквально на минутку – и назад, – Валерий выскочил из приемной.

Оказавшись в коридоре, он метнулся направо и через несколько секунд уже отпер дверь своего кабинета, там – скорей к застекленному шкафчику, из которого он цапнул несколько презервативов, запечатанных в необычные, фигурные, упаковки, и помчался обратно к кабинету гендиректора.

– Вот… – запыхавшийся и разволновавшийся Болотов протянул Александру Феликсовичу несколько презервативов. – Это мы начали разрабатывать новый тренд… инновационный…

Александр Феликсович взял упаковки и стал с любопытством разглядывать.

– А что ж они у тебя скобами пробиты? – спросил он. – Это ты их специально, что ли, степлером попортил? Чтоб до серийного производства их никто не использовал?

Валерий раскраснелся. Он взял протянутую ему обратно одну из упаковок.

– Черт! – Он был явно сбит с толку. – Ну… то есть да, это, видимо, кто-то специально. Чтоб конкуренты не использовали.

– Ну, не знаю, Валер, мне кажется, что так опытно-конструкторские разработки от конкурентов беречь неэффективно. Проще уж просто прятать их в сейфе, разве нет? – сказал Александр Феликсович. – А опробовать их обязательно нужно перед производством, это же азы. Только практикой проверяется теория.

– Конечно-конечно. Я сейчас попробую вам все-таки показать, – Болотов схватил со стола секретарши антистеплер и начал им орудовать, вынимая скобу. – Это, наверно, какое-то недоразумение, я разберусь, – Валерию удалось аккуратно отогнуть лапки скобы, но когда он раскрыл упаковку, презерватив разорвался. – Мы новые сделаем, и я вам пришлю, Александр Феликсович. Сам, то есть, подвезу.

– Да мне-то не надо, ха-ха – годы уже не те, – ответил тот.

– Но, в общем, вот, если так соединить, то все тут понятно, – сказал Болотов; в этот момент он уже несколько раскатал презерватив и, надев его на два пальца, указательный и средний, показал Александру Феликсовичу.

Презерватив являл собою Бэтмена – голова человека – летучей мыши с острыми ушками была отросточком, предназначенным для спермы, а мускулистое тело с руками, вытянутыми по швам, – основной частью презерватива.

– О! Забавный чертик, хе-хе, – отреагировал Александр Феликсович.

– Это Бэтмен.

– Кто?

– Бэтмен. Из американского комикса. Из фильма. Очень популярный на Западе персонаж, это их классика.

– А, вот как. С целью захвата их рынков. Это ты придумал?

– Да, – Болотов скосил глаза влево. – Это под моим руководством одна художница сделала. Правда, сейчас она уволилась…

– Надо ее вернуть. Как же ты инновации собираешься внедрять без творческих кадров? Обязательно. Но только и про нашу, русскую, тематику не забывайте. Что у нас своих чертей, что ли, мало?

…Спустя некоторое время, закрывшись в своем новом кабинете, генеральный директор Фабрики резиновых изделий №2 Валерий Болотов говорил в телефонную трубку:

– Ксюша, ну ты чего, обилась?.. А чего мне должно быть стыдно? Я ж тебя не хотел увольнять, это все Арсений Арсеньевич, заладил про свой кризис и что надо кадры ужимать. Куда мне было деваться?.. Почему предатель?.. Я не звонил, потому что тут столько дел навалилось… Хорошо, мне стыдно… Да, правда, за это мне стыдно, хотя могла бы и сама позвонить, кстати… Короче, Ксюшечка, я теперь генеральный директор на фабрике. И я тебя возвращаю. Приезжай, это дело надо отметить. Я соскучился по тебе… Конечно, правда… Да, соскучился. У меня ж сердце-то не резиновое. Кстати, о резинках. Мы с тобой уже сто лет не испытывали изделия №2 с твоим инновационным дизайном. У меня без тебя творческий ступор. Ну всё, целую, увидимся, мой Ксюшоночек, – голос его стал невыносимо слащавым. – Мур-мур-мур.

* * *

Виталий Кутыкин сидел в кресле за большим письменным столом о двух тумбах и с тоской, переходящей в ненависть, а затем снова в тоску, смотрел на экран компьютерного монитора. Темных очков на писателе не было, и вообще он был одет в домашнее, по случаю жары – в футболку и трусы-боксеры. Кроме клавиатуры, мыши и монитора, на столе слева от него располагалась изящная пепельница из бронзы с тлеющей на краю недокуренной сигаретой, рядом тикали бронзовые в завитках часы с маятником, а по правую руку находился принтер и еще чашка кофе на блюдечке.

Экран белел открытым Вордом, но ни единого слова, ни даже знака на странице не было. Текстовый курсор, то появляющийся, то пропадающий в левом верхнем углу с тем же педантизмом, с каким часы отмахивались маятником от сигаретного дыма, – курсор, так похожий сейчас на черный восклицательный знак, своим миганием без конца напоминал об отсутствии текста и лишь утяжелял уныние Кутыкина.

Писатель ткнул пальцем в кнопку «Энтер», и курсор соскочил на строчку ниже и таким образом стал издевательски подмигивать на следующий пустой абзац. Кутыкин еще раз нажал на энтер, затем – еще раз. Затем с тупым упорством стал снова и снова нажимать, словно хотел уничтожить саркастический курсор, пока не закончилась первая страница и курсор не спрыгнул на вторую.

Кутыкин перевел мрачный взгляд с экрана на сигарету, потом на чашку, выбирая за что взяться, и выбрал кофе. Он отпил и поставил чашку перед собой. Над поверхностью раскаленного кофе собирался и отлетал в сторону пар, который вместе с белесым сигаретным дымом, струящимся и вьющимся над столом, навевал мысли о поземке в зимнем поле.

Беллетрист встал и, обогнув стол, вышел с чашкой кофе на балкон. Здесь он первым делом невольно взглянул на череду расстилавшихся чуть правее двускатных крыш, которая заканчивалась перед Лубянской площадью крышей штаб-квартиры ФСБ. Он отвернулся и стал смотреть влево. Но там было расположено здание Высшей школы экономики – университета, который напомнил ему о другом университете – МГУ имени Ломоносова, где, как знал Кутыкин, работал Невзираев, профессор кафедры словесности и одновременно признанный в литературных кругах критик, который с изощренной язвительностью отзывался в журналах о каждой вышедшей в свет книге Кутыкина. Как известно, критики, нелестно отзывающиеся о творчестве писателя, вызывали у него ту же ненависть, что и алчные издатели. Но среди них всех Невзираев с его статейками был особенно омерзителен Кутыкину. Виталий брезгливо поморщился и посмотрел прямо, в устье Большого Златоустинского переулка, указывающего направление в сторону такой близкой отсюда Новой площади с ее зданиями администрации президента.

– Выбрали же мне дом, сволочи, – пробормотал писатель, – как нарочно.

Впрочем, несколько левее Большого Златоустинского открывался вид на перекресток, где сходились, упираясь в Мясницкую улицу, Милютинский и Кривоколенный переулки. Этот уголок центра Москвы не вызвал у писателя неприятных ассоциаций. По тротуарам, освещенным фонарями и неоновыми вывесками, неторопливо двигались запоздалые пешеходы. Внимание Кутыкина привлекли две молодые женщины в легких сарафанах. Одна из них, рыженькая, с короткой стрижкой, на секунду показалась ему его девушкой, но, насколько он помнил, его огненно-рыжая пассия, обладающая взрывным характером и редким для России именем Матильда, сарафанов не надевала, она во всякую погоду не вылезала из джинсов. Женщины зашли в модное кафе «Sweet home», что располагалось на противоположной стороне Мясницкой. Писатель бывал в этом кафе время от времени и раньше, до визита в Кремль; собственно, в этом-то кафе он месяц назад и познакомился с Матильдой. Кутыкин проводил взглядом стройные фигурки зашедших в кафе женщин до последнего, до того момента, пока голые ножки на высоких каблуках не исчезли в стеклянных дверях заведения, и подумал, не пойти ли туда выпить кофе. Но вспомнил, что и без того уже прямо сейчас пьет кофе и что нужно писать сценарий, и стал угрюмее прежнего.

Развернувшись лицом к распахнутой балконной двери, Виталий с удовольствием сделал еще несколько глотков, несмотря на то, что вечер был знойным, а кофе – обжигающе горячим. Он пил медленно и сосредоточенно. Будто надеялся, что кофе поможет ему в создании сценария – надо лишь внимательно вслушаться в себя. Каждый глоток мог стать решающим. Каждая из порций ароматного напитка могла подтолкнуть к возникновению идеи, такой же терпкой и букетистой, как этот кофе. Он отхлебывал, не отнимая чашки ото рта, и смотрел невидящим взглядом сквозь парок на книжный шкаф, что стоял у стены в глубине комнаты.

Главная идея сценария все никак не появлялась, и взгляд Кутыкина сфокусировался на стеклянных дверцах шкафа, а затем и на его содержимом. В этом широченном и высоком шкафу все полки были пустыми за исключением двух, где стояли издания романов и сборников рассказов самого Кутыкина. В том числе здесь попадались и некоторые из переводов его книг. Коллекцию книг собрал не он, ее собрали для него люди из той же администрации президента. Этакий бонус к обставленной квартире, знак особого внимания.

Пестрый ряд родных корешков подействовал на писателя несколько умиротворяюще. Полки с книгами находились примерно на уровне глаз, и Кутыкин предположил, что сотрудник администрации, расставлявший в шкафу эту подборку, видимо, руководствовался базовыми истинами мерчандайзинга – товар, который нужно впарить покупателю в первую очередь, необходимо располагать на магазинных полках именно на уровне глаз, ну, или, быть может, малость ниже. Хотя, подумал Кутыкин, скорее всего, этот сотрудник и не помышлял о его реакции на расстановку книг, да и вообще ни черта не смыслил в маркетинге. Ему приказали купить и поставить книги в шкаф, и он просто сунул их туда, как сунул бы любой среднестатистический человек, то есть – как рука пошла. А рука в подобных ситуациях у среднестатистического человека всегда норовит установить предмет на уровне глаз. Собственно, по этой примете, по уровню, который выбрал человек, чтобы положить, скажем, перчатки в пустой шкаф, можно после, не видя хозяина перчаток, четко определить его рост. Виталий порадовался тому, какой он наблюдательный психолог, и, поставив чашку на письменный стол, вразвалочку направился к шкафу. Настроение слегка улучшилось.

Кутыкин распахнул стеклянные дверцы, ему захотелось полистать какую-нибудь из этих книг, которые все он обожал и считал гениальными. Такое перелистывание и бессистемное перечитывание отрывков из своих произведений неизменно преисполняло его душевным комфортом, гордостью и уверенностью в себе перед лицом новых, смутных и пугающих этой своей смутностью, замыслов.

Какую бы взять? Да без разницы, любая из них безоговорочно замечательна, блистательна, великолепна. И Кутыкин потянулся рукой прямо перед собой, как поступил бы в аналогичной ситуации всякий среднестатистический человек, но не отметил, впрочем, это обстоятельство про себя. В руке его оказалось отдельное издание повести «Поземка и Мутота».

Он раскрыл книжку посредине. Шрифт был крупный, как в букваре. Кутыкин знал, что издательство выбрало такой размер не ради удобства чтения, а лишь для того, чтобы разогнать скромный по объему текст повести на возможно большее количество страниц – надо было создать у читателя иллюзию, будто перед ним во всех отношениях солидная книга. Понятно ведь, что никто не заплатит за брошюрку столько же, сколько готов бы отдать за полновесный том. Впрочем, отметил про себя Кутыкин, в любом случае такой шрифт читается легче, и поэтому можно считать, что читатели книжки благодаря этой, вполне невинной, хитрости все-таки в большей мере выиграли, чем проиграли. В конце концов, он – Виталий Кутыкин, а не какая-нибудь Полина Дарьина с ее бесконечно тупой и натужной «иронической» серией про русскую мисс Марпл, его произведения достойны крупного шрифта. И Кутыкин сел в глубокое кресло, стоявшее справа от шкафа, и принялся, смакуя, читать:

«Прозрачный плексигласовый колпак двухместного аэроплана был сильно поврежден в последнем бою, и его пришлось отстегнуть и выбросить. Земский военврач Василий Иванович Пустопорожнев щурился от снежной сумятицы. Впрочем, ему, сидящему на заднем сиденье самолета, доставалось меньше, чем вознице.

Парамоша время от времени встряхивал вожжами и покрикивал: «Н-но, пошли, окаянные!»

Вьюга усилилась, снег несло и крутило.

Василий Иванович наклонился вправо и выглянул из-за спины Парамоши, пытаясь понять, далеко ли до Оренбурга, но в белесой пелене совершенно невозможно было разобрать, куда ведет дорога, да и есть ли она, дорога. Даже головы ближайших из шестерых каурых лошадей, которых запрягли в его аэроплан на последней почтовой станции, кивали в суматохе снегопада, как смутные тени.

Вдруг бодро скачущая шестерка стала нервно всхрапывать. Лошади без понуканий Парамоши понеслись гораздо быстрее, и посвист, издаваемый водными лыжами, на которых аэроплан скользил по косым волнам наста, стал отрывисто-пунктирным. «Нешто волки, дохтур?» – забеспокоился Парамоша. «Ничего, отобьемся», – крикнул Василий Иванович. «Дык, пулемет-то у вас, сами сказывали, деревянной, – отозвался возница. – Как им отбиваться? По мордам только волкам надавать».

Военврач не ответил. Он обернулся и стал вглядываться в снежную круговерть за крестообразным хвостом аэроплана. Белая пучина позади была подобна огромной воронке, которая с чудовищной, непреодолимой силой засасывала в себя весь мир. Аэроплан, казалось, едва удерживается на краю этой воронки, еще чуть – и сорвется с края и сгинет в ее чреве. На секунду доктору подумалось, что волки, находящиеся где-то там, в белой бездне, не смогут противостоять этой поглощающей вселенную стихии и поэтому ни за что не смогут догнать их крылатую повозку. Но сразу отбросил эту наивную фантазию.

Скоро он смог различить и стаю. Волки приближались. «А ведь прав этот дурак, нам от них не отбиться», – подумал Василий Иванович и стал соображать, как надолго может отвлечь волков от погони субтильный Парамоша, если вышвырнуть его за борт. Это будет, конечно, подло, с холодностью хирурга констатировал доктор. Но что же поделать? Земский военврач в четвертом поколении Василий Пустопорожнев не может позволить себе не довезти вакцину от вау-гепатита до Оренбурга, в котором, если верить отчаянным телеграммам коменданта-губернатора, стало уже почти невозможно отличить занемогших вау-желтухой русских людей от китайцев, что во множестве обжились в окрестностях города. Ну а Парамоша… Что ж, этот милый крестьянин со странной фамилией Мутота, послужит в меру своих способностей спасению Отечества. Так надо.

Решившись, доктор, приподнялся. Чтобы лучше удерживать равновесие, расставил ноги насколько позволяла тесноватая кабина самолета. Встречный ветер леденил лицо, колол снежинками.

Василий Иванович дождался момента, когда Парамоше удалось несколько подтянуть поводья и выровнять бег лошадей, и крепко взял бедолагу за подмышки».

Кутыкин захлопнул книгу и, выпрямившись в кресле, с торжествующим видом посмотрел в сторону письменного стола, а затем погрозил повестью стоящему на столе монитору с пустующим файлом, будто говоря: «Чуешь, какой слог! Вот как я умею!»

Писатель вспомнил, что когда пару лет назад «Поземка» только вышла в свет, общее мнение критиков, даже самых наглых и развязных, сводилось к тому, что в повести продемонстрирован стиль подлинной русской классики, воспроизведена квинтэссенция простого и выразительного языка Чехова, Гончарова, Набокова… Впрочем, если некоторые из литературных обозревателей при этом взахлеб поздравляли публику с тем, что Кутыкин в очередной раз с блеском подтвердил статус самого чаемого писателя современной России, то другие указывали, что кроме стиля, пожалуй, ничего ценного в повести не обнаруживается – как и обычно в произведениях Кутыкина, добавляли критики-недоброжелатели.

И, разумеется, профессор Невзираев, самый зловредный из них, не упустил случая съязвить в рецензии на «Поземку», что Кутыкин, никогда особо не заботившийся о смысловой начинке своих опусов и всегда писавший поверхностно, на сей раз превзошел себя. В повести, видите ли, по мнению высоколобого Невзираева, действуют бессмысленные персонажи! «Они, с одной стороны, вроде бы узнаваемы (среди главных героев есть и олигарх, и депутат Госдумы, и менеджер пиар-агентства, а еще врач с крестьянином), но все вместе, как и сюжет повести, образуют совершеннейшую дичь, изящную, но без намека на смысл». Эту фразу критика Невзираева писатель помнил дословно. Так и написал, гадина: «дичь без намека на смысл». Идиот! Дегенерат! «Без намека»! Это в «Поземке» нет намеков? Да там сплошь намеки! На любой вкус и уровень интеллекта, только выбирай.

Писатель разволновался. Он встал, оставив книгу в кресле, подошел к письменному столу, стал искать сигареты и зажигалку. Наконец нашел в выдвижном ящике, нервно закурил и вышел на балкон – стены комнаты словно давили на него.

Проблема была в том, что наедине с самим собой Кутыкин, хоть и очень редко, но признавал правоту профессора Невзираева, называвшего его творчество штукарством и фокусничеством. По мнению критика, писатель в погоне за внешними эффектами так и не научился управлять своим талантом. Ни прямо, ни устами героев, ни логикой сюжетов Кутыкин не предлагал читателю никаких оригинальных идей, прогнозов, обобщений, которые вроде как должны были бы присутствовать в его произведениях, если уж он претендует на роль «серьезного писателя».

Действительно, всякий раз, окончив очередной труд, Кутыкин, перечитывая написанное, ловил себя на мысли, что снова, как и в прежних своих работах, нагнал туману и сам не вполне понимает, к чему, собственно, все это навалял. Тексты у него, конечно, получались занимательными, с юмором, с умеренной дозой сатиры, были там и меткие наблюдения над жизнью, но и не более того – всего этого добра хватало в текстах любого колумниста, ведающего еженедельной рубрикой в каком-нибудь популярном журнале. И тогда Кутыкин убеждал себя в том, что читатель должен самостоятельно отыскивать выводы в его историях. Его читатель, то есть читатель образованный и неглупый, обязан проявить сообразительность и докопаться до сокровенных глубин кутыкинских произведений.

А в том, что глубины там имелись, писатель не сомневался. Он был уверен, что в его текстах заложены некие потаенные смысловые пласты, пусть он и не в силах открыть их ясным способом.

Однажды на заре карьеры, Кутыкин попытался в одном рассказе четче «проявить» какую-то идею, однако вышло настолько банально и непотребно, что пришлось вернуться к первоначальному варианту рассказа. И тогда-то Кутыкин решил, что он и не должен предлагать читателю никаких «идей», они и без того имеются в его гениальных строчках. Себя писатель видел ни кем иным, как прорицателем, жрецом художественной литературы. Нельзя же в самом деле требовать от оракула, чтобы он разжевывал свои откровения и низводил их тем самым до примитивных понятий толпы.

Впрочем, эта кокетливая уловка в играх с самим собой срабатывала не всегда. Множество почитателей творчества Кутыкина называли его живым классиком русской литературы, и беллетрист обычно находил это утверждение очевидным, но порой, как сейчас, Кутыкин все-таки осознавал, что если начистоту, то считать себя великим русским писателем он не может. Калибром не вышел.

Однако в данную минуту даже не это угнетало писателя. Хуже всего сейчас было то, что Кутыкин не умел составлять наперед плана произведения. Не было случая, чтобы, берясь за новую вещь, он более или менее четко представлял себе структуру будущей книги. И все по той же причине: Кутыкин всегда считал себя избранным. Беллетристу казалось, что когда он писал, образы, персонажи и сюжеты возникали и развивались в его фантазии не просто сами по себе, а так, словно кто-то свыше по мере написания очередной книги загружал их ему в голову готовыми порциями. Он ощущал себя проводником, который призван улавливать сигналы неких вышних сфер, возможно, бога, и все, что оставалось ему – прилежно фиксировать полученные из космоса или еще откуда-то «файлы» и выкладывать их с помощью фраз в доступной для остальных людей форме.

Обычно Кутыкин, недолго думая, начинал стряпать очередную книгу и писал, как придется, а сюжет двигал, куда кривая вывезет, держа в голове разве что в целом общественную проблему, на которую с видом первооткрывателя решил указать читателю, несмотря на то, что к этому моменту, как правило, тема не один год уже обсуждалась в прессе. Словом, теперь, когда его попросили набросать общие контуры сценария еще до начала собственно работы над ним, Кутыкин оказался в очень затруднительном положении.

До сдачи наброска общей канвы сценария кремлевским заказчикам оставалось еще шесть дней, однако уже сейчас писателю было понятно, что, вероятнее всего, ничего путного и связного он предложить за это время не сумеет. Балкон, вместе с квартирой, которую Кутыкин должен был отработать сценарием фильма, медленно уплывал из-под его ног.

Неужели он может лишиться этой квартиры? Едва попав в нее, он, разумеется, обошел ее всю и прикинул, сколько в ней квадратных метров – оказалось, что никак не меньше ста, и без измерений рулеткой было видно. Упустить этот куш было бы слишком глупо. Такого кретинизма потом себе нельзя будет простить, это ясно.

Писателю захотелось как-то развеяться, отвлечься о мрачных мыслей. А после уж, подумал беллетрист, то или иное решение найдется. Не может быть, чтобы он, сам Виталий Кутыкин, не совладал с написанием агитационной хренотени для чинуш из администрации президента. Такого просто не может быть!

Он вернулся в комнату, взял радиотрубку городского телефона и позвонил на домашний Матильде.

После истории в ночном клубе, когда его мобильник оказался у неизвестной ему девушки, они с Матильдой были в ссоре. Уверенная в его измене, она не желала слышать никаких оправданий.

На том конце трубку никто не брал. Тогда он набрал номер ее мобильного.

– Алле, – услышал он довольно быстро. Тон Матильды был чересчур спокоен и не предвещал легкой беседы. Но все-таки она с ним разговаривала. Возможно, и удастся уломать ее приехать сюда, мелькнуло в голове писателя.

– Привет, ты где? – ровным тоном как ни в чем не бывало начал разговор Кутыкин. – Вода вроде льется. В ванной, что ли?

– Может, и в ванной, – ответила Матильда. – Но не с тобой. Погоди-ка.

Судя по звуку, она положила мобильник куда-то – на полку или тумбочку.

– Алле, – воззвал Кутыкин. В ответ – молчание, и лишь по-прежнему плеск воды. Затем плеск в трубке прекратился, а после некоторой паузы его сменило жужжание.

– Алле, что там у тебя жужжит? Фен? – спросил он. – Аллё-о!

Наверное, отложила телефон и волосы сушит, подумал Кутыкин. Не могла поговорить, а потом включить фен. Специально волынит, хочет позлить, решил он. Прошло с полминуты, а жужжание продолжалось. Писатель еще раз аллекнул в трубку, наконец ждать ему надоело, и он уже дал было отбой, но тут жужжание прекратилось, и в трубке послышалась музыка, посудное звяканье и смутный гомон.

– Алле, – сказал он. – Ну что, высушила свой костер на голове?

Виталий знал, что Матильде нравится, когда он в разговоре с ней использует образы и метафоры. Это должно смягчить рыжеволосую бестию.

– А ты мозги свои просушил? – судя по тону, Матильда, однако, заводилась. – Ты вот можешь мне объяснить, почему у меня сейчас определился какой-то чужой номер? Ты с чьего-то городского звонишь?

– Не с чьего-то. Теперь это мой номер. Я здесь буду жить.

– Ты осознаешь, что это уже просто за гранью? Ты звонишь мне, чтобы сказать, что ты уже к кому-то переехал? Пипец!

– Дай мне сказать.

– Где твой мобильник?

– Мобильник? Мобильник у Ольги.

– Прикольное имя.

– Прикольное? Погоди. Итак, объясняю про мобильник. Я в ту ночь сильно датый был, и все получилось, знаешь, так быстро… Ну, короче, это неважно сейчас. Главное, что потом вообще такая феерия произошла, что вот теперь я здесь. Давай лучше встретимся и поставим точку над «i», идет?

– Поставим точку? А почему не по телефону?

– По телефону, честно говоря, как-то неудобно.

– Особенно по городскому, да? А она сейчас нас слушает?

– Кто?

– Кто-кто, эта… у которой твой мобильник застрял в… в руке. И я так понимаю, вынимать его оттуда ты не собираешься?

– А ты не собираешься послушать, что реально произошло? Ну неужели нельзя встретиться и спокойно – понимаешь? – спокойно поговорить. У тебя в голове какие-то дурацкие истории, а не реальные, понимаешь?

– Дурацкие истории – это по твоей части, бублицист.

Писатель скрипнул зубами. В ярости он стал рубить телефонной трубкой воздух, словно собирался разнести ее о край стола, останавливая движение лишь у самой столешницы. Казалось, если бы в этот момент его рука держала не телефонную трубку, а голову Матильды за ее красные волосы, то тогда он бы с удовольствием не останавливался.

Впрочем, Кутыкин предпочел успокоиться. Он глубоко вдохнул и выдохнул. Сейчас Матильда была очень нужна ему. Еще раз глубоко вдохнув и выдохнув, он вновь приложил трубку к уху.

– Алле, что там за музыка у тебя? – спросил он довольно ровным голосом. – Ты можешь приглушить телевизор, или что там у тебя шумит? Плохо слышно.

– Я тебя плохо слышу, – сказала она в ответ и дала отбой.

Вот стерва, подумал Кутыкин.

– Ну и хер с тобой, дура! – со злобой крикнул он в трубку, издающую отбойные гудки.

Но тут откуда-то из недр стола донеслась мелодия, и Кутыкин, открывая один за другим выдвижные ящики, нашел телефон – тот самый зеленый мобильник, что оставила ему почитательница его таланта в ночном клубе «Moscow. dot». Писатель нажал на клавишу ответа.

– Алле, здравствуйте, – послышалось из трубки. – Это Оля. Я вам уже звонила. Извините за поздний звонок, но вы сами сказали звонить попозже. Я насчет обменяться обратно телефонами.

На ловца и зверь бежит, мелькнуло в голове у Кутыкина, она нестрашная вроде телка. Хотя спьяну все телки ничего. Ладно, посмотрим, может, она и заменит на сегодня Матильду.

– А, ну да, понял, – сказал он. – Здравствуйте-здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Извините, все время занят работой, пишу новую вещь, поэтому как-то трудно на чем-то другом сосредотачиваться…

– Ну, да, понятно. Гм. Вы сможете встретиться, чтобы поменяться мобильниками? В прошлый раз вы тоже заняты были.

– Оль, давай на «ты», хорошо? А то как-то слишком официально получается.

– Да, конечно.

– Ты сейчас где? Можешь подъехать в кафе на Мясницкую? Это около Лубянки, «Sweet home» называется. Надо уже действительно обменяться мобильниками, ну и вообще, посидим с тобой, кофейку попьем. Что скажешь?

Глава 15. Мясницкая

Виктор и Данила медленно двигались на Тоете по Мясницкой улице, все ближе подъезжая к цели своей поездки – зданию Федеральной службы безопасности на Лубянке. Благополучно улизнув из своей квартиры и из дома, они сочли разумным, с учетом всех обстоятельств, потихоньку вернуть термос с таинственным кенозином его хозяевам.

Автомобильной пробки в этот вечер здесь не было, и, свернув со Сретенского бульвара на Мясницкую, они могли бы домчать до ее начала, до Лубянской площади, за минуту. Но они медлили. Виктор включил аварийные огни, машина еле ползла на первой скорости, педали газа он даже не касался. С возвращением термоса было не все так просто.

Отъехав от дома, друзья вдруг поддались то ли панике, то ли усталости и решили вернуть кенозин «законным владельцам», и первой мыслью было послать термос на Лубянку посылкой. Но они быстро сообразили, что на почте придется заполнить анкету и предъявить паспорт, и у почтовиков останутся их данные. Так что возвратить термос «потихоньку» не получится. И они решили подкинуть его в приемную ФСБ.

Поначалу это казалось простым выходом из ситуации. Но, просчитывая, как это будет в реальности, они сообразили, что есть как минимум одна проблема. А именно: каким образом зайти в приемную и выйти из нее, не подставив лица под телекамеры наблюдения? Понятно, что вязаные шапочки с прорезями для глаз или женские чулки на головах в данной ситуации исключены. Ну, предположим, можно использовать кепки с длинными козырьками. Предположим. Но далее возникало другое затруднение. Рассуждая так и сяк о том, как бы половчее «забыть» термос в приемной, они всякий раз приходили к выводу, что сделать это незаметно не получится. Таких «забывчивых» граждан фээсбешники просто обязаны будут задержать прямо на выходе. Понятно же, что термос примут за бомбу, а их самих – за террористов. Словом, как ни крути, рассчитывать на то, что в приемной ФСБ все пройдет «потихоньку», вряд ли стоило – этот вариант был еще хуже почты.

– Так, стоп, – скомандовал сам себе Виктор и прижал машину к тротуару перед Кривоколенным переулком. – Ни на какую Лубянку мы не поедем. Мы пойдем пожрать. И подумаем, что делать.

И они вышли из Тоеты.

* * *

Между тем писатель Виталий Кутыкин, облаченный в светлый летний костюм и темную водолазку, в своих всегдашних темных очках, вышел из дома. В подворотне он глянул на наручные часы, однако не смог рассмотреть, какое они показывают время. Чтобы увидеть стрелки, пришлось снять очки, хотя можно было бы этого и не делать: он и без взгляда на часы знал, который час. По его прикидкам, Ольга должна была появиться в «Sweet home» не раньше, чем минут через двадцать. Кафе располагалось почти напротив нового жилища писателя, так что дорога от двери до двери не заняла бы у него и полминуты. Но ему хотелось немного пройтись перед встречей на свежем воздухе, и он специально вышел пораньше.

На улице было безлюдно. Писатель, сунув очки в карман, двинулся сторону Лубянской площади, наслаждаясь отсутствием суеты вокруг. Неспешно перейдя улицу, он достиг книжного магазина «Библио-Глобус», где остановился у витрины, в которой были выложены книги, в том числе и его последний роман «g». Это было приятное зрелище.

Было бы еще приятнее, подумал Кутыкин, если бы какой-то случайный прохожий сейчас увидел и узнал его. Ему нравились такие моменты, нравилось наблюдать, как меняются лица людей – растерянных от неожиданной встречи со знаменитостью и одновременно торопящихся стать приветливыми, рот растягивается в бессмысленно-радушной улыбке. И еще было бы лучше, если бы этим случайным прохожим оказалась женщина, молодая и красивая.

Оторвав взгляд от витрины, он медленно двинулся дальше и увидел, что навстречу идет стройная молодая женщина. Быстрым взглядом Виталий с вожделением оглядел ее фигурку. Он чуть повернул голову вправо и стал нарочито философским взглядом глядеть куда-то за Лубянскую площадь, в сторону Театрального проезда, не упуская при этом девушку из виду.

Она приближалась. Она шла тоже неторопливо и, конечно, не могла не обратить на него внимание. Да, безусловно, девушка увидела, вряд ли узнала с такого расстояния, но точно увидела его – зрелого мужчину, молодцеватого (Кутыкин подтянул живот), в этом элегантном костюме, с печатью думы на одухотворенном лице. Виталий краем глаза видел, что она смотрит на него, и по еле уловимым изменениям в ее походке он понял, что девушка была бы не против, чтобы и он столь же внимательно оглядел ее и оценил. Видя, что он все еще пялится в сторону, она тряхнула челкой, опустив взгляд. И он сообразил, что это подготовка к решительному, пристальному взгляду, которым она намерена одарить его, когда они уже будут на том расстоянии, когда он мог бы как-то образом поприветствовать ее и попробовать завести разговор…

Они сближались. Она – скромно опустив очи долу, а Кутыкин – глядя на нее в упор, словно охотник, отслеживающий жертву через оптический прицел винтовки. Да, он рассчитал все очень точно: метрах в четырех-пяти от него она стала поднимать голову. Но за долю секунды до того, как их взгляды должны были бы встретиться, он увел свой взгляд в сторону и придал лицу скучающее и пренебрежительное выражение. «Хочешь повысить самооценку за мой счет? – мысленно со злобой обратился он к ней. – Перебьешься, овца. Не будет тебе тут халявы».

Надо заметить, что, не будучи гомосексуалистом, Кутыкин, однако, не любил женщин. Хотя вместе с тем болезненно нуждался в их одобрении, подтверждении с их стороны собственной значительности. Он хотел их и одновременно изо всех сил пренебрегал ими. Мучился из-за этого, но ничего не мог с собой поделать.

За мгновение до того, как они уже должны были разминуться с девушкой у книжного магазина, Виталий глянул на ее лицо искоса и со злорадством отметил про себя, что она расстроилась. У самого Кутыкина настроение от этого улучшилось.

* * *

Выйдя из машины на углу Мясницкой и Кривоколенного переулка, Данила и Виктор стали оглядываться.

– О, это же моя альма-матер! – воскликнул Данила, махнув рукой в сторону здания Высшей школы экономики. – Надо же, а я только сейчас понял, что мы рядом с моим родным универом.

– Ностальгия? – спросил Виктор.

– Да нет, просто… прикольно… или не знаю…

– Или ностальгия, – заключил Виктор.

– Да черт с ней. Где сядем?

Друзья покрутили головами и, не сговариваясь, предпочли маленькое кафе «Шеш-Беш» в темноватом Кривоколенном переулке, словно в заведениях на сияющей огнями Мясницкой они были бы в меньшей безопасности.

Из названия кафе явствовало, на какую публику оно ориентировано, да и музыка внутри звучала соответствующая, но на входе их заверили, что помимо восточной кухни, здесь найдется и приличный выбор блюд на русский вкус.

Пока Виктор изучал меню, Данила отправился в туалет и, помыв руки, набрал – уже в четвертый раз за этот долгий день – номер мобильного Ксении. И она, до этого не поднимавшая трубку, вдруг быстро ответила, так что Данила даже растерялся, не зная, с чего начать разговор.

– Ты что, феном голову сушишь? – спросила она, когда рядом с Данилой незнакомый мужчина подставил руки под автоматическую электросушилку и та, истошно жужжа, начала гнать воздух.

Данила поспешил выйти из туалета.

– Нет, не сушу. Я же не женщина, чтоб голову феном сушить. У меня и так все сохнет быстро.

– Строгий какой. А что там теперь у тебя за музыка, телик смотришь? – голос ее был исполнен довольством, нежностью и умиротворенностью, и Данила сообразил, что на свой счет все это он никак отнести не может.

– Да нет, я в кафе. С Фигакселем. А ты где? Как у тебя дела?

– Отлично, отлично. Я сейчас на работе. Я вернулась на фабрику.

– Да, я уж слышал.

– Быстро слухи распространяются.

– Витек звонил Ольге, она ему сказала про это. А чего так поздно там сидишь?

– Меня пригласили обратно, так что…

– Ну да, надо оправдывать доверие начальства, да?

– Ну… да. А ты как? Как Витя?

– Нормально. Я – нормально. И Витек – нормально. Слушай, а почему ты работаешь на фабрике?

– В смысле? Где нашлась работа, там и работаю. Ты же вот в бычьем центре работаешь. Почему?

– Ну да. Но просто я вот все думаю, что художник с твоим характером должен где-то в другом месте работать.

– Это интересно – с каким таким характером?

– Да, может, не в характере дело. Не знаю, как объяснить, но у всего есть тайная причина, понимаешь? Ксюш, может, давай встретимся? Я вообще о многом хотел с тобой…

В этот момент Данила услышал в трубке, как какой-то мужчина повелительно позвал: «Ксюха, ты где? Я готов».

Ксения поспешно простилась с Данилой и дала отбой.

Спустя несколько минут Данила все еще стоял у туалета и никак не мог сообразить, куда ему надо идти и что делать; весь разговор с Ксенией, и в особенности скомканный финал, совершенно выбили его из колеи. По той торопливости, с которой Ксения прервала беседу, было ясно, что она принадлежит мужчине, по-хозяйски позвавшему ее. И чем именно этот мужчина собирался с ней заниматься, тоже было понятно. Уж точно не работой. В такое-то позднее время. Да и по приглушенному тону, с каким она разговаривала, можно было сообразить, что девушка не хочет, чтобы ее слышал ее мужчина. А главным, что лучше всего подтверждало подозрения Данилы, был радостный полусмешок-полувздох, который вырвался у Ксении после призыва незнакомого мужчины.

Единственное, что было не очень понятно для Данилы, почему все это так сильно задело его самого. Он попытался разобрать с этим. Действительно, почему? Они виделись с Ксенией всего один раз. Ну, да, между ними вроде бы возникло то, что называют искрой. Но и только. Ксения не давала никаких обещаний. Как и Данила. Собственно, для таких вещей, как обязательства друг перед другом, и оснований-то не было – они ведь едва знакомы. Ну, и в чем же дело?

«Так уж прямо запал на нее?» – мысленно задал сам себе прямой вопрос Данила. Но ответа в своей душе – столь же прямого, каким был вопрос – он не находил. Ну, вероятно, осторожно признал он, запал. А кто может устоять перед такой женщиной? Да, конечно, запал, хотя нельзя сказать, что слишком. Но тут возникал другой вопрос. Если он запал на Ксению не так уж чтобы напропалую, то тогда какого черта он чувствует себя сейчас, как побитая собака? Почему ощущает себя чуть ли не оплеванным? И почему все ярче в нем разгорается ненависть – нет, не по отношению к Ксении, и даже не по отношению к ее любовнику, а ненависть вообще ко всему? Отчего так хочется поквитаться со всем миром?

– Ну ты где? – спросил Данилу появившийся из-за колонны Виктор. – Жду тебя, жду. Я заказ уже сделал.

– Да? – Данила с трудом понимал, о чем идет речь. – Не знаю, что-то тут задумался… Гм… Ну, пойдем.

Они уселись за столик у стены, украшенной восточным ковром.

– Ну, как решаем? – спросил Виктор, когда официантка в юбке с бахромой, записав заказ Данилы, отошла от столика.

– Ни в какую долбанную приемную мы не пойдем, – мрачно сказал Данила.

– И снова в игре адмирал Ясен Пень, – ответил Виктор. – Спасибо за ценную, а главное, такую свежую мысль.

– Мы не понесем им кенозин, но не потому, что мы их боимся. Вот в чем главное – мы никого не боимся, – сказал Данила.

– А, – Виктор, казалось, был несколько удивлен.

– Мы же решили на кухне, что надо продумать, что мы хотим, что нам надо по жизни, – сказал Данила. – И уже потом будем решать, что делать с кенозином.

– Это – да. Но тогда к нам еще не вламывались дяди из ФСБ, – напомнил Виктор. – А теперь ситуация изменилась.

– Ничего не изменилось. То есть – да, ситуация изменилась, – выражение лица у Данилы было таким отсутствующим, что казалось, при этих словах он думал про что-то другое, не про обыск в их квартире. – Но мы должны не подлаживаться под ситуацию, а делать по-своему.

– Так об этом же и речь – что делать? Ты вообще можешь не ходить по кругу, а прямо сказать, что ты думаешь на эту тему?

* * *

Ксения вошла в кабинет Валерия Болотова. Из менеджеров фабрики резиновых изделий он был произведен в гендиректоры, но их отношения с Ксенией практически не изменились. После того, как Болотов уволил и снова вернул Ксению на работу, он по-прежнему был для нее начальником и любовником.

В этот вечер они в очередной раз задержались после работы на фабрике, чтобы побыть вдвоем. Оба (Ксения в Москве, а Болотов в подмосковном Бакове, где размещалась фабрика) все еще жили с родителями, и встречи на работе были удобны. Бесплатны, во всяком случае.

– Вы по какому вопросу ко мне? – спросил Болотов, не отрываясь от чтения бумаг на письменном столе. Это была игра, он отлично знал, зачем она пришла, он ждал ее и сидел за столом уже нагой.

– По личному, – ответила она и стала раздеваться, – по интимному, я бы сказала.

– То есть не производственному вопросу? – уточнил он, все еще не поднимая глаз.

– Ну, если речь о производстве удовольствия, то, может, и по производственному.

– Напомните, вы у нас кто? Дизайнер?

– Нет. Вы сказали, что теперь моя должность будет называться креативный директор.

– Креативный? Гм. Тогда давайте пройдем в цех, – предложил он.

– Зачем? В какой цех?

– Где презервативы проверяют на герметичность.

– Прямо так? Мы же голые, – Ксения уже не была уверена, что Болотов играет.

– Для того, чем мы там займемся, как раз и надо быть голыми, – наконец он посмотрел на нее.

– Валер, там, наверно, будет не очень удобно. Ты же специально приказал поставить здесь этот огромный диван.

– Там будет креативно.

– Нас могут увидеть. А здесь дверь можно запереть.

– Чего ты боишься? Нигде уже нет ни души, а сторожа в своей будке телик смотрят, они туда не сунутся. Мне надоело в кабинете. Пойдем.

Он взял ее за руку и повлек по коридору. Она упиралась, но лишь слегка, для вида. Ей нравилось, когда он приказывал, когда вел себя с ней по-хозяйски. Это было в ее глазах самым достоверным подтверждением его внимания и заинтересованности в их союзе. Собственно, эту черту в Болотове она и ценила особенно – способность быть властным, умение управлять жизнью. Повышение в ранге до гендиректора фабрики стало лишним доказательством его состоятельности.

Они пришли в цех тестирования презервативов. Главным оборудованием здесь были три круглых стола-барабана, вокруг каждого из которых стояло по несколько стульев. На поверхности столов, ближе к краю, были приделаны вверх торчмя фаллоимитаторы – стальные округло заканчивающиеся цилиндры с габаритами среднего члена. Работницы фабрики, сидевшие во время смены на стульях вокруг крутящихся столов, натягивали на эти гладкие, отполированные до блеска цилиндры-фаллоимитаторы готовые презервативы, затем, пока стол поворачивался, на цилиндры подавался электроток, и если презерватив был с пробоиной, то приборы фиксировали дефект. Следующая работница, к которой после поворота стола попадал подобный презерватив, снимала его с фаллического цилиндра и отбраковывала. Но это было редкостью, в основном презервативы оказывались годными и их отправляли на конвейер упаковки.

К такому-то столу и привел Болотов Ксению. После кратких ласк и поглаживаний он велел ей встать лицом к столу. Она сначала оперлась руками о сам стол, но тут же переменила положение рук, распростерла их и взялась за ближайшие два стальных цилиндра. Ситуация показалась ей забавной. Прохлада металлических фаллосов в ладонях контрастировала с температурой члена Болотова, в этот момент уже вошедшего в нее сзади. Вот уж не ожидала от своего кавалера креативности в этой сфере.

Впрочем, все это продолжалось совсем недолго. Как всегда у Болотова. Но Ксения решила для себя, что это ерунда. Она повидала парней сильных по сексуальной части, но не способных на долгие отношения, либо не способных пробиться в жизни. И то и другое было неприемлемо для девушки, решившей остепениться и завести семью и детей. Быстро кончив, Болотов, однако, на сей раз не стал, как обычно, равнодушен и не прекратил своих ласк. Ксения с радостью подумала даже, что необычная обстановка воодушевила его на большее, чем один стремительный раз. И успела укорить себя в том, что сама раньше не догадалась предложить какие-то необычные обстоятельства для секса. Конечно, мысленно поправила она себя, это правильная стратегия – представать перед тем, кого наметила себе в мужья, не очень-то искусной в сексе, то есть добродетельной. Но, наверное, подумала Ксения, не стоит делать это чересчур старательно.

Ксения уже была вся в предвкушении второго, пусть и короткого, но зато второго раза и, выгнув спину, приблизила свои ягодицы к паху Болотова, но, коснувшись его и поводив попой туда-сюда, вынуждена была констатировать, что дело безнадежное. Чего же ему тогда надо?

Она обернулась через плечо и увидела, что Болотов блестящими глазами смотрит на ближайший торчащий из стола металлический цилиндр.

– Давай ты теперь сядешь на него, – сказал он, чуть ли не пуская слюни. – А я буду поднимать и опускать тебя, пока не кончишь.

– Ты с ума сошел? Я себе там все порву этой железякой.

– Ну тогда просто сядь и посиди. А я включу барабан, и ты будешь кружиться, как на карусели.

– Я уже вышла из того возраста, когда на карусели катаются. И здесь не кони, чтоб на них кататься.

– Кони-кони. Это кони для взрослых девочек.

– Ага, а ты не забыл, что когда включается поворот стола, на эти хрены электричество идет? На фиг, на фиг – меня электрошок внутриматочный как-то не заводит.

Как Болотов ни упрашивал ее посидеть (хотя бы без катания по кругу), Ксения не согласилась. Она отказала по возможности ласково, и вроде бы он не обиделся.

* * *

Виталий Кутыкин посмотрел вслед девушке, которая была неприятно удивлена явным пренебрежением с его стороны, и побрел дальше, весьма довольный собой.

Оставив позади книжный магазин «Библио-Глобус», писатель медленно миновал подворотню, что вела ко входу в музей Маяковского.

Правее арки, утопленный в стену, располагался гранитный бюст поэта-самоубийцы. Скульптор сумел передать обреченность, под знаком которой жил Маяковский и которую этот необузданный мастер слова вполне осознавал, так что памятник даже ярким летним днем не добавлял прохожим оптимизма, а уж поздним вечером производил впечатление и подавно угнетающее. Угрюмое каменное лицо в нише стены, выхваченное из вечернего мрака направленным лучом подсветки, порождало образ мурены, которая выставилась из своей норы в ожидании, не проплывет ли мимо неосторожная рыбка.

Настроение у Виталия изменилось. Не то чтобы Кутыкину хоть когда-нибудь, хотя бы во времена восторженной юности, нравились стихи Маяковского и он близко к сердцу принимал трагический конец знаменитого таланта, просто Виталий мнил себя равным титанам русской словесности и поэтому имел привычку примерять их судьбы к своей жизни. Напоминание о стихотворце, который дорого заплатил за сотрудничество с властью, было сейчас совсем некстати. «У меня другой случай, – мысленно поспешил откреститься от коллеги Кутыкин. – Этот лох верил, что Кремль ведет страну к светлому будущему, а мне надо просто профессионально выполнить рекламный заказ. Какая разница – Кремль, Макдональдс, Кока-Кола…». Однако в голове писателя мелькнула мысль, что дело не только в вере или безверии в благие помыслы заказчика, а в чем-то другом, в каком-то более существенном подвохе, связанном с кремлевским контрактом, но разбираться со всем этим ему не хотелось.

«Да подумаешь – сценарий!» – бодрясь, пробормотал Кутыкин себе под нос, а сам тем временем опять с тоской подумал про миллион (или даже два миллиона) долларов в виде квартиры, которую он уже вроде бы получил, но которой может вмиг лишиться из-за того, что понятия не имеет, каким должен быть заказанный ему сценарий. «Ничего-ничего, слѐпим мы эту байду», – еще раз уверил себя Кутыкин. Затем он косвенно все же сформулировал для себя, какой подвергается опасности: «И это никак не повлияет на мое настоящее творчество».

Он свернул в пустынный Лубянский проезд.

Изо всех сил стараясь не думать о затруднении с сюжетом, беллетрист буквально заставлял себя беззаботно рассматривать окружающие дома, густые кроны деревьев, ясное черное небо с еле различимыми звездами – словом, пытался как ни в чем не бывало наслаждаться тихим летним вечером. Свернув еще раз налево, он двинулся по Маросейке, потом, закольцовывая маршрут, направил стопы Большим Златоустинским переулком обратно в сторону Мясницкой.

Променад занял у него минут пятнадцать-двадцать, так что к заведению «Sweet home» он подплыл в назначенное время, и к этому моменту ему уже удалось приглушить приступ паники и неуверенности в себе.

Хорошо освещенные недра кафе почти полностью просматривались с улицы через витринные окна, и Кутыкин, медленно подходя к дверям, стал разглядывать редких посетителей ближнего зала. В одном углу сидела молодая парочка, в другом – двое мужчин играли в шахматы. Часть второго зала, которая виднелась в широких арочных проходах за баром, пустовала. Значит, Ольги еще нет. Тут писатель сообразил, что не в состоянии вспомнить, как она выглядит.

Он достал из кармана пиджака темные очки, надел их и вошел в кафе. Внутри звучала приятная, необременительная музыка.

Надо сесть так, подумал Кутыкин, чтобы Ольга от дверей могла увидеть его, тогда она подойдет к его столику, и он будет избавлен от неловкости из-за того, что сам не сразу узнает ее, а быть может, и вообще не узнает.

Ольга, однако, появилась до того, как он сел, почти вслед за ним. На ней были джинсы и внапуск белоснежная сорочка с короткими рукавами, которые придавали особый эффект шоколадному загару на ее руках и шее. Стоя спиной ко входу и не замечая ее, Кутыкин по-носорожьи поворачивал голову то вправо, то влево в размышлении, какой бы занять столик.

Ольга увидела писателя, едва переступила порог, но из озорства сделала вид, что не узнала его. Она тихо кашлянула, и когда после этого он, обернувшись, наконец заметил ее, она стала – дура дурой – растерянно хлопать ресницами, поворачиваясь по сторонам и осматривая зал. Пару раз Ольга при этом скользнула как бы невидящим взглядом и по лицу писателя. Кутыкин не мог взять в толк, она ли та девушка, с которой он договорился о встрече, или не она, но обратиться к ней первым отчего-то не решался.

Тогда Ольга с притворной озадаченностью на лице выудила из сумочки мобильник и нажала кнопку. В кармане пиджака Кутыкина заиграла мелодия.

– Ой, это вы, то есть ты? В темных очках и не узнаешь, – сказала она, улыбнувшись и протянув ему мобильник. – Вот твой телефон.

Забеспокоившись, что у нее изменились планы, что она торопится обменяться мобильниками, чтобы тут же распрощаться и уйти, Кутыкин проигнорировал протянутый ему телефон.

– Привет! – ответил он и, схватившись за стул у ближайшего столика, галантно предложил: – Присядем?

Она не возражала.

Когда Кутыкин занял место напротив, к ним подошел официант – положил на стол меню и отошел к бару.

Виталий старался казаться беспечным и уверенным в себе. Ольга, однако, отметила про себя, что он напряжен, и поэтому предпочла сменить появившуюся на ее губах проказливую улыбку на другую, просто вежливую, нейтрально-приветливую, и стала изучать меню.

«Она ничего так телка, – украдкой глянув на ее грудь, подумал Виталий. – По крайней мере, на одну ночь подойдет. Да, вполне покатит».

Глава 16. Чего не делать?

– Что делать? – переспросил Данила. – Вот подумаем и решим, что делать. Но сдаваться не будем.

– Спасибо за то, что повторил это в сотый раз. Мы и не собирались сдаваться, – напомнил Виктор. – Мы только термос сдать хотели, чтоб от нас отвязались.

Они молча стали есть принесенный официанткой салат «Оливье».

– Гм, – Виктор прокашлялся. – Ладно. На чем мы остановились? Давай продолжим выяснять, что нам надо в жизни. Я уже сказал, что я не знаю, чего мне надо. Теперь твоя очередь.

– Я тебе это уже тоже говорил, – сказал Данила и, увидев саркастическое выражение лица товарища, продолжил: – Но раз уж мы договорились, что все обговариваем снова, то я тоже, конечно, скажу, чего я хочу.

Виктор, изобразив своим обликом само внимание, скрестил руки на груди.

– Я хочу… – Данила отвел глаза вправо, потом посмотрел в потолок. – Я хочу… Сейчас скажу, чего хочу, ладно? Только чтоб не забыть: я подумал сейчас, знаешь, что про тебя? Я имею в виду по поводу того, что ты занимаешься промышленным альпинизмом и доволен собой. Так вот, я думаю, что ты дауншифтер. Или играешь сам перед собой роль дауншифтера. У тебя типичный синдром Гоа: тебе как бы все надоело и ты как бы сваливаешь жить на Гоа.

– Что за бред? Я никогда не собирался сваливать на Гоа.

– Естественно. Но ты не сваливаешь туда только потому, что просто это уже такой заезженный ход – сваливать на Гоа, туда уже кто только не свалил. Гоа – это уже не круто. Поэтому ты придумал себе промышленный альпинизм. Ты поднимаешься на высоту, чтобы опуститься относительно той высоты, на которой ты реально мог бы находиться в жизни. У тебя получается шифт и дауншифт в одном нажатии клавиши.

– И на какой же реальной высоте, по-твоему, я мог бы находиться?

– Ты мог бы быть кем-то типа гендиректора в какой-то фирме у твоего отца, у него же этих фирм – штук пять, или больше, я не знаю. А мог бы быть не гендиректором, а вообще хозяином собственной компании – свой стартап мог бы раскрутить, тебе бы на это отец бабки дал, ты сам говорил, что он предлагал тебе помочь встать на ноги в бизнесе. Но нашему Витеньке все эти реальные высоты – в лом, он лучше будет из себя крутого романтика строить и подниматься на башни.

Последнюю часть обличительного спича Данила сказал с такой злостью, что, когда секунду спустя до него дошло, каким тоном он говорит с товарищем, а главное что именно он говорит этим тоном, – ему и самому стало не по себе.

Виктор, однако, нисколько не обиделся. Хитро глянул и спросил:

– А тебе-то какое дело, завидуешь?

– Чему я должен завидовать?

– Что я более крутой пофигист, чем ты.

– Это не пофигизм, это лень.

– Ну… Мне кажется, Даницыл, ты путаешь термины. Знаешь, был такой древнеримский император – Диоклетиан? – сказал Виктор; судя по тону, он был настроен пофилософствовать.

– Нет, не знаю.

– А напрасно не знаешь, очень поучительный случай. Так вот, этот чувак был из бедной семьи и начал построение карьеры с простого солдата. Сражался он очень эффективно, постепенно выбился в офицеры, потом стал военачальником, потом дорос до того, что олигархи выбрали его императором. Жизнь у него шла примерно, как у Наполеона. И Диоклетиан успешно рулил страной сколько-то, там, неважно сколько, лет, а потом в один момент взял и бросил власть. Свалил на отдаленную виллу. Стал там жить, как пенсионер на даче. В грядках копался.

– Картошку сажал? – уточнил Данила.

– Нет. В основном капусту, и – был очень доволен этой жизнью. Вот такая история. Теперь ты ее знаешь.

– Ну свалил на фазенду – и чего тут хорошего?

– Нет, это я тебя спрашиваю: чего тут плохого?

– Плохого – ничего. Но по идее должно быть так: ты сначала стань императором, ну в какой-то своей области, а потом уже сваливай растить капусту на Гоа. А ты не хочешь стать императором, хочешь сразу в пенсионеры записаться.

– Пенсионеры промышленным альпинизмом не занимаются.

– У тебя на всё одни отговорки. Императора придумал какого-то, Диалектикана. Не было никогда такого императора. А если и был… это не разговор вообще, ты просто лабуду какую-то гонишь, вместо серьезного разговора… Короче, забодал.

– Это ты меня забодал. Я тебе всё четко сказал, чего я хочу. Вернее, что я не знаю, чего я хочу. Заниматься бизнесом, чтобы просто колотить бабло, – скучно. То, что я могу получить за это бабло, я и так имею: когда хочу – пью, когда хочу – имею женщин. Женщины меня любят и без денег. По горящим путевкам за три копейки летаю за рубеж отдыхать. И там тоже пью и имею женщин. Если мне понадобится гораздо больше денег, тогда я с удовольствием займусь бизнесом. Ну и, кстати, в наши времена бизнесом заниматься ради денег глупо. Гораздо проще, если есть порядочная сумма, купить на нее весной какую-нибудь сильно плавающую вверх-вниз валюту, например, фунты английские. А в конце лета или осенью – опять в рубли это все переводишь и получаешь процентов пять-десять прибыли. Какой стартап у тебя окупится за полгода и еще даст столько навара? И никакой нервотрепки.

– В этом есть, конечно, смысл. Хотя… А если ошибешься? Если наверх твоя валюта не вернется.

– Вернется. Я поспорил с отцом, и он положил в банк на валютный счет круглую сумму.

– Какая валюта?

– Японская йена.

– Она сейчас системно падает. Может и не подняться. Лучше бы в фунт вложился.

– Нет. Англичане доиграются со своими угрозами исламистам на Ближнем Востоке. У них в Лондоне фанатики что-нибудь взорвут, и фунт упадет. А йена как раз поднимется.

– Англичане ушлые ребята, они фунт быстро обратно вернут.

– Ну и зашибись, значит, можно будет сразу еще и в их фунт вложиться и собрать двойной урожай.

– Ты на что с отцом поспорил?

– На прибыль с этой операции. Если получится, все то, что сверху осенью придет, – все мое.

– А если не получится? – не успокаивался Данила.

– Получится. Так что… так что теперь ты говори: чего ты хочешь?

– Я чего хочу?

– Да, ты. И не вздумай опять на меня разговор переводить.

– Я хочу… – Данила надолго уставился в потолок, но Виктор терпеливо ждал ответа и молчал. – Не знаю, чего хочу.

– Ну, конечно! Я так и знал!

– Что знал?

– Что ты за мной это повторишь.

– А что, нельзя?

– Нельзя. Ты мне как-то раз говорил, что хочешь гениальную программу написать, чтобы можно было читать тексты и одним взглядом управлять встроенными около текста мультимедиа – что-то такое. Да-да. Я помню. А еще ты трындел, что, если бы у тебя были бабки на стартап, ты бы на основе этой программы запустил производство новых, каких-то своих Ай-падов, или типа того. Что, не было такого?

– Да, Фигаксель, было. Но это был просто разговор. Вообще. А сейчас я не знаю, то есть не могу так вот прямо и четко сказать, чего я по большому счету хочу от жизни. Единственное, что я точно знаю, – как я хотел бы работать. Я бы хотел самостоятельно ставить себе задачи и решать их. Чтобы никто на меня не давил, не принуждал, чтобы не было стрессов. Понимаешь?

– Нет, Даницыл, так не пойдет. Из нас двоих хотя бы ты должен знать, не как хочется работать, а что хочется делать. Ладно, попытка номер два. Давай я спрошу по-другому: о чем ты мечтаешь?

– Не знаю, – ответил Данила.

– Ну как это не знаешь? Вот обычно спрашивают: «О чем ты мечтал в детстве?».

– В детстве я мечтал быть, как все.

– Так не бывает. Люди, наоборот, мечтают быть не как все.

– С чего ты так уверен?

– Это общеизвестный факт. Кто-то хочет стать, ну, там, не знаю, каким-нибудь пресловутым космонавтом. Девушки мечтают стать супермоделями или знаменитыми актрисами. Кто-то хочет быть гениальным ученым, писателем, футболистом.

– Не обязательно.

– Нет, обязательно. Любой пацан в детстве мечтает быть человеком-пауком. А немного постарше чувачила – кем-то типа Марадоны, каждый мечтает хоть раз забить гол в матче на Кубок УЕФА или на Чемпионате Европы.

– Человеком-пауком я мечтал быть, но это уж совсем мелкое детство какое-то.

– Хорошо. Вот ты, Даницыл, айтишник. Значит, тебе должно было хотеться стать Биллом Гейтсом. Ты скорей всего уже в детстве знал про него. И, наверно, ты мечтал стать таким, как он. А вместо этого ты мне тут впариваешь, что хотел быть, как все.

– Ну да, как все, а что? Я говорю то, что было.

– Хорошо. Почему ты об этом мечтал? Что это вообще за хрень – быть, как все?

– Ну, потому что я чувствовал, что я и так уже не как все, что я и так уже особенный. Ну и зачем мне еще более особенным становиться? Поэтому я и хотел быть просто как все.

– Ну а зачем же как все? – Похоже, Виктору действительно было любопытно узнать это. – Оставался бы не как все. Хотя не очень понятно, как это ты был не как все. Это – как?

– Трудно сказать. Я видел, что пацаны – и в школе, и во дворе – как-то ко мне не так относятся, как друг к другу. Они, например, во что-то играли или доставали друг друга от безделья, а я тоже играл и доставал, но… не знаю, как сказать… Мне все это было как-то жутко скучно, как будто я старик. Хотя в то же время не могу сказать, что я играл, например, в футбол без радости, вроде и увлекательно было, ну, не знаю, не могу сформулировать. Я чувствовал себя среди них гадким утенком, и мне неприятно было, что я гадкий утенок. И я, в общем, боялся этого – что я не такой, как они.

– А чего тут бояться?

– Может, того, что я мог превратиться в чудовище?

– В какое?

– Может, в какого-нибудь безбашенного преступника.

– Не вижу логики, Даницыл. Почему человек, который не как все, должен обязательно стать бандюганом, а не Биллом Гейтсом?

– Потому что. Вот что делает этот Билл Гейтс или кто-то вроде него? Он что-то новое придумывает, потом это новое пробивает в жизнь, как-то реализует в товарный вид, чтобы люди могли этим пользоваться. Но на это уходит вся жизнь. Ну, хорошо, пускай не жизнь – полжизни.

– Во-первых, не обязательно полжизни. Я просто неправильный пример тебе привел. Давай возьмем не Билла Гейтса, а этого крутышку из Гарварда, который Фэйсбук придумал, как его? Марк Цукерберг – вот! Чувак в двадцать три года стал миллиардером. Поди плохо? Придумал же человек свою фишку.

– Это – если смог придумать. А если нет? Можно всю жизнь что-то придумывать и так и ничего не придумать. Чем я сейчас и занимаюсь.

– А ты уже что-то придумал? – спросил Виктор, испытующе глянув.

– Да так, нащупал вроде. Пока, скорее, на подступах.

– Ах, ты, хитрожопер. Придумал и молчит.

– Ничего я не молчу, – ответил Данила. – Я тебе сказал (и ты сейчас сам сказал, что я тебе это уже сказал) – что я придумываю новый формат чтения текстов. С мультимедиа интерфейсом, который управляется без рук, только взглядом.

– Например? – Виктор был явно заинтригован.

– Ну, например, ты читаешь текст про новогоднюю елку, так? Но не про обычную елку, а какую-то особенную. Ну, там, про елку, которая взамен люстры свисает с потолка. Вот автор пишет в тексте: «В комнате была прикольная елка». А видеокамера на компе фиксирует взгляд читателя, и вот читатель дошел до слова «прикольная» и сразу в специальном окошке, например, возникает картинка с этой елкой. То есть получается типа как комикс, только картинки всплывают по мере чтения. Кстати, лучше, чтобы в монитор были вмонтированы три камеры: одна – как обычно, вверху по центру, и по одной – в нижних углах. В этом случае они смогут стопроцентно четко фиксировать, в какую точку экрана направлен зрачок юзера. Ну, либо если технологии позволят, то весь экран должен быть одновременно объективом камеры. Но это уже технические детали, про «железо» будущего я сейчас не говорю.

– А если я не хочу, чтоб картинка с елкой всплывала? – поинтересовался Виктор.

– Тогда ты не врубишься, в чем прикол елки. Потому что писатель, который креативит такой текст про елку, уже не должен описывать ее словами. Он дает задание дизайнеру сделать картинку с этой елкой – и всё. Можно, чтобы при этом еще музычка играла, «зимой и летом стройная»…

– Прикольно, конечно.

– А ты представь, как удобно, если в таком арт-тексте инструкцию читать или обучающий текст.

– А если я и так знаю, что там будет на картинке, и хочу пропустить картинку? Чтоб она меня не отвлекала – про это подумал?

– Естественно, – начав рассказывать о своем изобретении вяло, Данила теперь, подогреваемый любопытством товарища, вошел в раж. – Кстати, такое ключевое слово, по которому выскакивает картинка, надо будет особо помечать, типа как ссылку с подчеркиванием, чтобы было понятно, где может скрываться картинка. Надо будет сделать еще опцию в настройках – скажем, картинка всплывает, если только взгляд держится на ключевом слове в течение трех секунд. Потому что понятно же, что одно слово три секунды никакой юзер не читает. Максимум – секунда. Ну пусть – две.

– Смотря, какой юзер, – сказал Виктор. – Если баран, то и больше трех секунд будет пялиться на новые ворота.

– Ну вот для баранов как раз поясняющие картинки – то, что доктор прописал.

– Ну, и, кстати, доктор Даницыл, ты можешь прописать в настройках, чтобы картинки выскакивали после разного количества секунд задержки взгляда, – предложил Виктор. – По желанию юзера.

– Ну это я сообразил.

– Картинка же может выскакивать и после четырех, и после пяти секунд – хоть после десяти секунд задержки взгляда, – развивал свою мысль Виктор.

– Да, Фигаксель, это тонко подмечено. Спасибо за помощь.

– Тогда каждый юзер, смотря, какой у него уровень баранизма, сможет поставить флажок на удобное время.

– Еще одно спасибо за подсказку, капитан Очевидность. Сам бы я ни в жизни не догадался.

– Пожалуйста, адмирал. В общем, идея мне нравится. Хотя наверняка не только тебе она в голову пришла. Это все уже носится в воздухе. Кто первый напишет программу и застолбит авторские права, тот и срубит кассу.

– Как Цукерберг.

– Да, как он. Хотя ты вряд ли срубишь столько же.

– Почему?

– Это локальная штука, прикладная. А не с принципиально новым смыслом, как у него.

– А у него не прикладная, что ли, была? – спросил Данила. – Это же не теоретическая физика.

– Вообще-то, да, у Цукерберга тоже была вполне прикладная программа, – согласился Виктор. – Поэтому – дерзай. Когда купишь себе особняк под Каннами, не забудь пригласить на новоселье старого друга.

– А знаешь, ты прав, – Данила вдруг помрачнел. – Я, если честно, много уже думал об этом. Ни хрена у меня не получится. Меня обязательно кинет какая-нибудь сволочь. Захапает мои мысли и кинет.

– Какая сволочь?

– Да любая. Где мы с тобой живем-то? Здесь нет законов.

– Гм, у тебя все в порядке, Даницыл?

– А что?

– Ты какой-то дерганный стал. То нормально разговариваешь, то черный становишься, как будто кто-то умер, тьфу-тьфу-тьфу. У тебя точно ничего не случилось?

– Нет. И при чем здесь дерганный – не дерганный, черный – белый? Ты понимаешь, что в России все устроено не для людей. Вернее, не для нормальных людей, которые просто хотят работать, что-то создавать. Тут жизнь устроена для тех, кто хочет воровать и мухлевать. Причем по-крупному. Здесь все законы, вся жизнь устраивается под их интересы, под интересы богатых жуликов.

– Ишь ты! А почему ты тогда не участвуешь во всяких демонстрациях на эту тему? Люди вон ходят, шумят, чего-то требуют. А ты сидишь сиднем.

– Сижу, потому что это все бесполезно. Эту страну не переделаешь. А ты почему не ходишь на митинги?

– А меня, в общем-то, все устраивает, – беспечным тоном заявил Виктор.

– Тебе по фиг. Разумеется. Ты же у нас пофигист.

– Ну, как сказать. В данном случае мне не то чтобы совсем по фиг. Я, конечно, за демократию, там, за честные выборы, честные суды и всякое прочее. Но я думаю, что какая бы ни была обстановка в стране, каждый сам может устроить лично для себя такую жизнь, которая ему нужна. А в целом страну переделать у нас может только президент. Или царь. Пока такой на троне не усядется, ни хрена не изменится, хоть ты глотку сорви на митингах.

– Значит, по твоей логике, каждый сам себе должен быть президент, да?

– Ну, типа да.

– Это, Фигаксель, как-то мелко, ты уж извини.

– Зато эффективно.

– А еще многие сваливают из России, – мрачно сказал Данила. – За рубежом, там все по-другому. Культура жизни принципиально другая.

– А за границей не воруют, по-твоему? – Виктор усмехнулся. – И вообще, всегда и везде так было: богатые – у власти, бедные – в жопе. Богатые становятся богаче, а бедные в лучшем случае могут слегка выглянуть из жопы. Всегда и везде богатые жульничают и манипулируют бедными.

– И навязывают им правила игры для сохранения своего богатства.

– Да, адмирал. Ты открыл Америку, поздравляю.

– Ну, так вот тебе и ответ про что делать, – Данила даже пальцами прищелкнул. – Надо весь этот долбанный мир переделать.

– Тебе надо выпить стакан водки и поспать.

– Я только и делал, что спал до сих пор, – Данила еще больше воодушевился. – Фигаксель! Ты прикинь, мы в итоге все-таки сформулировали, что надо делать!

– Спасать мир?

– Естественно.

– Тебя от твоего пафоса не стошнит?

– Нет, – чуть подумав, ответил Данила.

– В таких случаях говорят: хочешь изменить мир к лучшему, начни с себя.

– По крайней мере, чего не делать, мы поняли. Не делать ничего чисто прикладного, а если и делать, то что-то абсолютно новое, с принципиально новым смыслом.

Глава 17. Whose side are you on?

– И что ты думаешь о моем последнем романе? – спросил беллетрист Кутыкин у Ольги, приготовившись выслушать комплименты.

– Пустой. Как и все твои романы. И как большинство твоих повестей и рассказов. Постмодернизм – он и есть постмодернизм.

У Кутыкина только что челюсть не отвисла от такой беспардонности.

– В твоих романах, конечно, наличествует чертова туча всяких намеков на философские глубины, – продолжала тем временем Ольга. – Там полно символизма, аллюзия громоздится на аллюзию. Но, если объективно, они девственно чисты с точки зрения смысловой нагрузки. Под смыслом в прозе я имею в виду жизненную правду. Что ты так смотришь? Разве не так?

Виталий не ожидал от Ольги подобного щелчка по носу и, несколько ошеломленный, не сразу нашелся, что ответить.

– Ну, – сказал он, – это всё, гм, как минимум, спорно.

– Нет, это бесспорно. Но в этом и кроется секрет твоего успеха. Читатели думают, что за всеми этими нагромождениями намеков просто не может не скрываться глубокий смысл. Хотя мы-то, – она пару раз поводила указательным пальцем, направляя его то на Кутыкина, то на себя, – мы-то с тобой знаем, что никаких принципиально новых смыслов в твоих романах нет.

Вот же гадина, подумал Кутыкин.

– Ты пишешь, как талантливый, подающий надежды студент, который показывает свои наброски рассказов своим сокурсникам и особенно сокурсницам, – продолжила Ольга. – А они восторгаются, потому что и правда написано сочно, смачно, свежо. Но они понимают, и ты при этом понимаешь, что это только проба пера, что тебе пока нечего сказать миру, что ты всего лишь подаешь надежды. Но, знаешь ли, когда тебе уже за пятьдесят и пенсия ломится, пора уже наконец что-то сказать, а не показывать, как клево ты мог бы это сказать. Примерно так вот о тебе говорят умные люди.

«Поразительно, какая гадина», – подумал Кутыкин. Он-то считал ее неискушенной девицей, очередной бухгалтершей или кадровичкой, заочно влюбленной в великого писателя. А перед ним сидела девушка, для которой его писательская кухня не казалась таинственным храмом. Которая не постеснялась пинком распахнуть дверь в эту кухню, взглядом профессионала окинуть утварь – кастрюли, ложки-поварешки – и объявить свое мнение насчет увиденного. Надо поставить эту наглячку на место, решил он. Но не в состоянии быстро сообразить, как бы похлеще отделать ее, вместо этого спросил:

– Оль, а кем ты работаешь?

– Пишу сценарии для сериалов на телевидении. На третьем канале. Получается, я до некоторой степени твоя коллега.

– Коллега, – повторил писатель.

– Мне послышался сарказм, – сказала Ольга. – Значит, ты все-таки обиделся. А зря. Не обижайся. Потому что все, что я сказала про твои романы, не особо важно на самом деле. Но зато как ты пишешь! – Тут Кутыкин наконец дождался от нее восхищенного взгляда. – Какие метафоры, эпитеты, да вообще всё! Слово к слову пригнано, как плинфа к плинфе в древнем соборе, будто так и было всегда. У меня никогда так не получится.

– А как же смысл? – спросил писатель, стараясь казаться безразличным, как бы слушающим вполуха и отвечающим что попало. – Ты же говоришь, что у меня там бессмыслица.

– Не бессмыслица, а отсутствие каких-то жизненных идей. Это разные вещи.

У писателя отлегло от сердца. Да она просто дура, подумал он. Умничающая дура. Какую-то чушь несет, в двух соснах заблудилась.

– Ты сама себя хоть слышишь? – перешел он на покровительственный тон. – Это ты сейчас отсутствие идей и бессмыслицу городишь.

– Ничего подобного, – со своей стороны не обидевшись, спокойно ответила она. – Понимаешь, какой-то особый смысл, по-моему, в романах и не нужен. В конце концов, роман – не сценарий. Сценарий – это сырье, заготовка для съемок, из него только потом, возможно, получится интересная вещь под названием фильм. А может, и не получится, если режиссер дебил или если актеры накосячат. А роман – это самоценное, готовое произведение искусства. А произведение искусства не обязательно должно быть умным, главное – чтобы оно вызывало чувства. Чувства у тебя в твоих историях есть. А насчет мыслей, идей, смысла… Мысли у тебя там если и есть, то все чужие. Ты просто берешь чужие идеи, как краски, и рисуешь ими. Поэтому и получается, что своего смысла, каких-то собственных мыслей в твоих романах нет, но романы у тебя небессмысленны, а очень даже наоборот. Они дают читателю возможность прочувствовать ситуацию, в которой он живет. Ты формулируешь за читателя его чувства, мироощущение. И это не менее важно, чем формулировать мысли. Вот что я думаю про твои романы, они написаны, как стихи. Как стихи с перебивкой на сюжет. И твой последний роман в том числе. Конечно, можно было бы посокращать заунывные перебивки, но, не знаю, трудно предсказать, останется ли тогда в романах их очарование.

Было видно, что это не великодушие, что она не старается подсластить горькую пилюлю и исправить впечатление от своей критики – она действительно так думает.

И ее слова не просто успокоили поддетое самолюбие писателя, а гораздо более того, позволили ему вдруг ощутить невероятную легкость и редкое для него умиротворение и душевное равновесие. Вот же оно – то, что он и сам всегда вроде бы понимал, когда размышлял о нападках критиков, но отчего-то не мог ясно выразить для себя. Вот он – простой, четкий, а главное нелживый ответ высоколобому профессору словесности Невзираеву. Да и всем другим критикам, не таким начитанным и изощренным, как Невзираев, но в конечном счете таким же бестолковым. Писатель не обязан вкладывать в свои произведения идеи и мысли. Он должен только записывать свои откровения. Думать не надо, надо просто писать. Гора свалилась с плеч Кутыкина. Никому писатель ничего не должен доказывать. Пишет человек красиво – вот и скажите ему спасибо. А кому что-то не нравится – идите в задницу!

Теперь уж настала очередь Кутыкина восхищенно смотреть на Ольгу.

– Оль, давай выпьем? – сказал он и махнул рукой официанту.

Ольга с сомнением покосилась на писателя и ответила:

– Ну, не знаю. Может, ограничимся кофе?

– Нет, мы сейчас обязательно выпьем, – писатель был воодушевлен, но, заметив растерянность Ольги, чуть задумался и добавил:

– Ну, не так сильно, как в клубе, а по рюмашке.

– Ладно, по рюмашке можно, я не за рулем. А ты?

– А я вообще тут напротив живу, – с плохо скрываемой гордостью сообщил он.

– Правда? Везет же некоторым!

– Я недавно эту квартиру… э-э… в общем, вчера только въехал. Живу здесь один. Можем, если хочешь, потом ко мне зайти, посмотришь, как там всё.

– Спасибо. Не знаю даже…

– Ну, посмотрим. Давай выпьем пока, – сказал Кутыкин и обратился к подошедшему официанту: – Будьте добры, бутылку водки, самой лучшей, и какой-нибудь легкой закуски.

– Это называется «по рюмашке»? – с усмешкой сказала Ольга.

– Ну да, – убежденно ответил беллетрист. – Мы только по рюмке оприходуем, а остальное с собой возьмем, у меня выпить нечего в холодильнике, а мы ведь должны новоселье отметить.

Он посмотрел на нее «мужским» взглядом. Ольга еще раз усмехнулась, на сей раз смущенно. Она не ожидала подобного напора.

– Слушай, я… Спасибо тебе за приглашение. Серьезно. Но это как-то очень неожиданно…

Ольга думала в этот момент о своих ногах – хотела же побрить их перед выходом из дома, но неохота было возиться. «Черт, кто же знал, что Кутыкин на меня поведется? – лихорадочно соображала она. – Надеяться, конечно, можно было… Но кто бы мог подумать, что он сразу в гости позовет? Вечно у меня в нужный момент то понос, то золотуха. Вот Ксюха в такой ситуации точно была бы во всеоружии. Придется отказаться», – с облегчением, впрочем, решила она. Ольга не жаловала внезапный секс с малознакомыми мужчинами. Несмотря на то, что ни за что не созналась бы в этом перед той же Ксенией. И несмотря на то, что иногда в мечтах видела себя соблазнительницей, готовой без раздумий окунуться в водоворот страсти.

Официант принес водку.

– Знаешь, я хочу выпить за тебя, – несколько высокопарно обратился к Ольге Виталий, подняв рюмку, которую едва успел наполнить официант. – За то, чтобы тебе во всем везло.

– Спасибо, везение никому не помешает. Поэтому – также и за тебя, за твою удачу.

Они церемонно чокнулись и выпили.

– Я тебе честно скажу, Оль, ты мне сразу понравилась, – заявил через пару минут Кутыкин. – Ты очень правильно мыслишь. Это большая редкость. Хотя когда ты сначала стала поливать мои романы – ну, что они без смысла и все такое, – то я как-то напрягся. Но потом… ты права, на самом деле я не признаю так называемых новых идей. У меня их и не может быть в романах. Понимаешь, я считаю, что по-настоящему новых идей в мире уже в принципе быть не может. В гуманитарной сфере, по крайней мере. Все уже придумано до нас. Аристотель, Христос, Гораций – даже древних авторов перечислять не имеет смысла, столько их было. Вот такая у меня точка зрения на творчество. И я думаю, это честная точка зрения. И читатели ценят мою честную точку зрения.

– Конечно, – согласилась Ольга. – Это важно. И еще ты не состоишь во всяких дурацких писательских кругах, без конца не учишь людей жить, в смысле никогда не даешь интервью. Это тоже позиция. Я уж не говорю про работу на власть. Ты и эти кремлевские разводилы – вещи несовместные.

Тут Кутыкин налил себе еще полную рюмку водки и хотел сразу выпить, но спохватился, что забыл про рюмку Ольги, налил и ей и, нервно хихикнув, сказал:

– За тебя!

И, коснувшись своей рюмкой ее, стоящей на столе, рюмки, выпил до дна.

Ольга отпила чуть-чуть.

– Я вот не такая, – продолжила она свои рассуждения. – Я недавно работала в команде над сценарием для одного сериала про КГБ. Режиссер говорил, что это был заказ из Кремля. Всем понятно, что собой представляла эта контора – КГБ, как и НКВД, и ЧК, но они не только политические чистки проводили. Они и с бандитизмом боролись. И вот идея сериала была в том, чтобы напомнить зрителям о том, что гэбисты боролись с безусловным, общечеловеческим злом, которое не было связано с политикой. Это, конечно, полуправда. Но это и не ложь. Сценарий был основан на реальных уголовных делах. Ну, и мы профессионально всё сделали. Нам хорошо заплатили. Я думаю, что нечего строить из себя недотрогу и делать вид, что я святая. Мир такой, какой он есть. Тем более что я ведь не пишу вечное, как ты, я всего лишь леплю мыльные оперы, которые назавтра уже мало кто помнит. У каждого своя планида.

«Она умница, – в который раз подумал про Ольгу Кутыкин, имея в виду не только ее нечасто встречающийся словарный запас. – Мне нельзя светиться с моим кремлевским заказом перед публикой. Надо сказать этому умнику из администрации президента, Байбакову, чтобы в титрах фильма фигурировал мой псевдоним. Хотя какой тогда мне пиар с этого, если никто не будет знать про мое авторство. А хрен с ним с пиаром, квартиру получу, таких гонораров мне еще никто не платил. Если, конечно, у меня вообще получится смастерить этот долбанный сценарий…» Беллетрист стал покусывать губы, он нахмурился, мешки под глазами проявились больше обычного. И еще неожиданно в памяти всплыл бюст Маяковского, виденный им во время прогулки по окрестностям. Каменная мурена смотрела серьезно. Бескомпромиссно. От этого Кутыкин занервничал даже в большей степени, чем от мысли, что не сумеет справиться с заказом. Он подлил водки Ольге и наполнил свою рюмку.

– Может, нам на всякий случай сейчас уже обменяться мобильниками, – сказала Ольга, видя с какой решительностью наливает Виталий. – Ато опять забудем.

Кутыкин и действительно запамятовал, по какому, собственно, поводу они встретились и давно уже сунул мобильник Ольги обратно в карман своего пиджака.

– Это разумно, – сказал он. – Ты чертовски разумно рассуждаешь. Хотя я вроде уже говорил тебе об этом.

Кутыкин улыбнулся. Он был рад, что Ольга отвлекла его от неприятных мыслей.

Беллетрист выставил вперед ладонь с лежащим на ней мобильным телефоном Ольги. В свою очередь Ольга достала из сумочки мобильник Кутыкина и уже собиралась отдать его, но в тот момент, когда она протягивала руку над столиком, телефон беллетриста заиграл мелодию, которая тут же прервалась.

– Ой, – прошептала Ольга, прикрыв трубку другой рукой, – нечаянно нажался ответ. Кто-то тебе звонит.

И, забрав с ладони Виталия свой аппарат, она вложила ему в руку его мобильный телефон.

Тем временем в кафе, из колонок, привешенных в углах под потолком, зазвучала очередная песня. Это была старая и, как водится, добрая вещь от Matt Bianco «Whose side are you on?».

* * *

– Слушай, мы с тобой в одной квартире живем уже с полгода, но раньше никогда так долго не говорили, – сказал Виктор Даниле, заказав себе еще одну чашечку кофе. – И тем более на такие темы. Как думаешь, почему?

– Мы с самого начала договорились, что хотя будем жить вместе, не будем друг другу мешать – у каждого своя частная жизнь, а живем вместе, потому что так дешевле.

– Это я помню. Но все равно. Нельзя же сказать, что мы вообще не общались. Мы постоянно о чем-то говорим – про выпивку, там, или обсуждаем знакомых телок, жратву, погоду, но не говорим про какие-то базовые вещи.

– Ну да, – ответил Данила, он, видимо, размышлял о чем-то своем.

– Что «ну да»? Я и спрашиваю, как думаешь, почему раньше мы не говорили про все это?

– Может, потому, что до этого момента нас никто не хотел пристрелить и не вламывался в нашу квартиру?

– Да. Скорее всего, – сказал Виктор. – Когда у тебя на пятках смерть сидит, начинаешь задумываться, зачем живешь. Но до чего-то путного мы сегодня так и не договорились. Я, получается, вообще не знаю, зачем живу. А ты туману нагнал, что надо мир менять. Что, по-моему, означает то же самое. И что делать с кенозином, непонятно.

– Никакого туману я не нагонял, – Данила, казалось, очнулся от каких-то размышлений и воодушевленно продолжил: – Я сказал про общее отношение к этой стране, вернее, к миру. Это и есть базовая вещь. А от этого уже можно и дальше что-то планировать. Это очень все связано. Я вот как раз сейчас вспомнил одну историю, которая со мной была в детстве.

Притча о большой рыбе

– Я с бабкой на даче в то лето жил в Подмосковье, и вот мы с пацанами – мне где-то лет, наверно, десять-одиннадцать было – пошли на рыбалку. Все закинули свои удочки, и я тоже закинул. Да забыл сказать, когда мы на озеро пришли, там волна была большая, потому что сильный ветер дул. И вот все стали обсуждать, стоит или не стоит вообще время на рыбалку терять, потому что кто-то из нас сказал, что при такой волне рыба не клюет и что в лучшем случае можно рассчитывать на пескаря или мелкую плотву. Но решили все-таки закинуть удочки, раз уж приперлись. Ловили на хлебный мякиш – знаешь, как его делают: наливаешь постное масло на хлеб и разминаешь его с маслом до состояния пластилина. В общем. Закинули удочки. Минут двадцать около них посидели, последили за поплавками, ни у кого ни одной поклевки не было. Поэтому мы положили удочки на берег и так оставили их с закинутыми в воду лесками, а сами начали в ближнем лесу в казаки-разбойники играть, чтобы не обидно было, что зря потеряли время. Короче, когда вернулись на берег и вытащили лески, оказалось, что никто ничего не поймал, кроме одного, самого старшего пацана, которому лет пятнадцать было. Причем у него на крючке был здоровенный карась.

– Ну и в чем мораль басни? – спросил Виктор.

– А в том, почему карася поймал именно он, а больше никто. Он насадил большой шар мякиша на большой крючок. А все другие выбрали мелкие крючки и насадили мелкие шарики, думали, что на безрыбье хоть плотвичку поймать – не для жарки, естественно, а так, для галочки. Мелкие шарики быстро рассосались в воде, а большой шар того старшего пацана висел долго и был рассчитан на большую пасть. Никто, кроме него, не нацеливался на большую рыбину, понимаешь? Вот тебе и вся мораль: какой крючок – такой и улов. Проверено в реальной жизни.

– А для нашей-то ситуации какая мораль?

– Такая, что надо нацеливаться на что-то нестандартное, что-то новое и крупное, тогда будет адекватный результат, – Данила откинулся на стуле, предоставляя другу оценить масштаб своих рассуждений. – Я думаю, так и надо действовать дальше, – добавил он. – Новое и крупное – вот секрет настоящего прорыва.

– Новое и крупное… – Виктор, похоже, сильно сомневался насчет правильности «морали» рассказа, выведенной Данилой в девиз предстоящей жизни. – Я тебе на это могу другую историю рассказать. Тоже из детства.

Притча о старом велосипеде

– Я тогда был немного постарше, чем ты с твоей рыбалкой. Но неважно. Короче, сломался у меня велосипед. Рама наверху около рулевой колонки сломалась, то есть перекладина рамы, которая горизонтально идет от рулевой трубы к трубе, на которой сиденье крепится. Понял, о чем я?

– Понял. Непонятно только, как она могла сломаться? – спросил Данила. – Ты свой велик с десятого этажа, что ли, фигакнул?

– Ну я тебе говорю – просто отломалась. Заводской брак, наверно, соединение, значит, в том месте было хреновое.

– Ладно, Фигаксель, верю. И что?

– Ну вот. Это днем было, родители на работе. Что делать? А у нас недалеко от нашего дома новый дом строили. И вот мне один мой дружбан посоветовал: пошли, говорит, на стройку, я там видел, как сварщики работают – попросим, чтобы они обратно железку приварили. Приволокли мы туда велик, попросили одного дядю-сварщика. Ну и он заварил раму. Но косорукий сварщик попался. Криво, сволочь, приварил. Причем рама стала такой кособокой, что крутить педали было страшно трудно, и цепь то и дело соскакивала со звездочки. Назад домой я полдороги уже не ехал, а снова волоком тащил свой велик. И вот представь себе, волоку я его, а сам думаю: не может быть, чтобы вот так все плохо закончилось с моим велосипедом. Я очень его любил. И тогда мне в голову стукнуло, что, конечно, не может быть в жизни такого, что я вдруг останусь без велика – родители обязательно должны немедленно купить мне новый. И, короче, так я размечтался, даже и не размечтался, а прямо уверился, что это так и будет: только заикнусь родителям, что велик необратимо сломался, как они побегут со мной в спортивный магазин и купят новый. И я и товарищу своему, с которым мы обратно перлись к дому, так и сказал, что мне точно родичи купят новый велосипед. А он мне еще, помню, сказал, что это клево получилось, что велик так сломался, что его уже не починишь, потому что теперь вместо старого велика у меня будет новый. А я ему говорю, что да, точно, что я, мол, и не мечтал о новом велике, но вот теперь он у меня будет. Настроение, помню, было просто замечательное… Да…

– Короче, не купили тебе родичи новый велик, – сказал Данила.

– Не купили, – с неподдельной грустью констатировал Виктор. – Мы тогда очень небогато жили. Сначала родаки говорили, что надо подождать до зарплаты. Потом – что вот когда я буду хорошие оценки из школы приносить, тогда мне и будет новый велосипед. Оценки у меня на короткое время улучшились, но они стали опять говорить, что пока денег на велик нет. Потом, весной, выяснилось, что годовые оценки у меня в целом плоховатые – значит, снова нельзя мне велик покупать. Осенью мне сказали, что, может быть, купят его к следующему лету – зачем перед снегом деньги тратить? И так, в общем, это тянулось пару-тройку лет до того времени, когда мне уже велик стал без разницы, мне уже стали интереснее девочки и пиво, а не велик и рогатки.

– Облом, – посочувствовал Данила. – А в чем мораль?

– Мораль истории в том, что надо очень внимательно относиться к тому, что есть. А не говорить с апломбом про что-то новое и крупное, как будто оно уже чуть ли не в кармане у тебя. Потому что, ты это пойми, нового велика не будет. Никогда. Конечно, если бы я не просто отдал свой велосипед в руки этому косорукому сварщику, а сам бы выставил перекладину рамы ровненько, как полагается, и уже только после этого сказал бы этому болвану, где и что он должен приварить, то тогда он бы приварил правильно. И тогда я еще долго катался бы на моем любимом велике. Но я этого не сделал. Я виноват, что велика не стало, а не сварщик-долбоеб – вот еще какая тут мораль.

– А мы с пацанами были виноваты, что не нацелились на большую рыбу, – сказал в ответ Данила. – Если бы нацелились, то поймали бы. Поэтому в чем-то у нас мораль басен совпадает – виноват всегда ты сам.

Глава 18. А теперь побольше перца

Кутыкин глядел на экран своего мобильника, где светилось имя абонента «Матильда», не решаясь ни начать разговор с ней, ни нажать на кнопку отбоя. Все еще не зная, как быть, он приложил телефон к уху и услышал голос Матильды:

– Что, забрал наконец мобилу у своей Олечки?

– Да, – неожиданно для себя ответил Кутыкин. «Да» прозвучало слишком торопливо. Бесхребетность и малодушие, сквозившие в тоне, которым он произнес это короткое слово, были очевидны даже для самого Кутыкина. Он разозлился на себя, откашлялся и повторил «да» гораздо тверже. И добавил:

– Только не у своей.

Несмотря на ссору с Матильдой, упустить эту яркую во всех отношениях женщину он был не готов.

– Уже не у своей? – уточнила Матильда.

– Не уже, а вообще. Этого вообще никогда не было. Я это тебе, между прочим, уже пытался объяснить, – Виталий кивнул Ольге и изобразил на лице извинение, мол, вынужден отвечать. – И если бы ты изволила выслушать меня…

– Значит, у тебя ничего с ней не было? – голос Матильды потеплел.

– Я сказал: нет.

– Знаешь, я тут обдумала наш последний разговор по телефону и хотела тебе сказать, что, наверно, я погорячилась. Ну, ты же меня знаешь. Я решила, что ты… ну и я, конечно же… гм…

– Рассвирепела, – предложил словцо Кутыкин.

– А кто бы на моем месте не рассвирепел? Согласен?

– Ну, гм, да, – ответил Кутыкин. – Слушай, давай завтра встретимся и все обговорим. Потому что сейчас я жутко вымотан.

– Ты дома?

– Ну да.

– И ты настолько вымотан, что не хочешь меня пригласить?

– Вуди, я просто не в состоянии, я правда очень устал. Я сам тебя наберу, когда завтра проснусь, хорошо?

Писатель распрощался и дал отбой.

– Это мой литературный агент, – объяснил Кутыкин Ольге.

– Переводы, – понимающе кивнула та.

– Какие переводы? – спросил Кутыкин.

– Ну, это же иностранка?

– Кто иностранка? – писатель огляделся по сторонам.

– Твой агент. Ты назвал ее «Вуди», это ведь нерусское имя. Поэтому я и подумала, что это твой иностранный литагент, который организует переводы твоих книг.

– Э-э… ну да.

– Для иностранки она хорошо говорит по-русски, – Ольга лукаво улыбнулась.

– А что, все было слышно?

– Я не подслушивала, но… она так эмоционально говорила, и кое-что было слышно.

– Да, Вуди громкая барышня, – Виталий старался говорить о Матильде (раз уж пришлось о ней говорить) несколько отстраненно и рассеянно, словно речь идет о шапочной знакомой. Конечно, сейчас Кутыкин предпочел бы вообще ничего о ней не говорить. Но если бы он вдруг замолк или резко перевел разговор на другую тему, это подтвердило бы естественную в этой ситуации версию, что Матильда – не просто литературный агент, но и его любовница. А это нехорошо. При съеме одной девушки не должен всплывать образ предыдущей или действующей подружки. И поэтому Кутыкин продолжал:

– Она мой литературный агент и… хороший человек. Хотя с ней бывает нелегко, она бывает… странной.

– У нее и имя нетривиальное…

– Это я ее так назвал, – не без горделивости сообщил Кутыкин. – И теперь все знакомые ее так зовут. Знаешь, старый мультик про Вуди Вудпекера, про шизанутого дятла с красным хохолком? Матильда – она как раз рыжая и такая же сумасшедшая, как дятел Вуди. Ну, не то что по-настоящему сумасшедшая. А просто долбанутая. Иногда, гм.

Кутыкин подумал, что это, пожалуй, чересчур – обсуждать так подробно свою нынешнюю пассию и выставлять ее дурой перед девицей, которую он едва знает. Но что ж поделать, тут же решил он, Ольга должна получить четкий сигнал, что конкурентки у нее нет. Это мужские игрища, на войне – как на войне.

– А она не обижается на эту кличку? – продолжила тему Ольга.

– Да нет. Даже наоборот. Она, оказывается, тоже, как и я, в детстве любила этот мультик. Поэтому ей нравится, как ее называют.

– Мне этот дятел тоже в детстве очень нравился, – Ольга улыбнулась. – Эта его знаменитая фразочка: «Guess who».

– Ага. У Матильды это как раз любимая фишка – подкрадываться сзади и вскрикивать над ухом: «Угадай, кто-о».

* * *

– Знаешь, Даницыл, чего я не понимаю? – спросил Виктор и, подозвав официантку, попросил счет.

Данила, казалось, терпеливо ждал, что скажет Виктор, но на самом деле он даже не расслышал друга – не потому что задумался о чем-то своем, а потому что снова впал в уныние. И единственная мысль его в этот момент была о том, что все в его жизни плохо. А если и не плохо, то определенно не так, как должно быть. Он вновь вспомнил про Ксению. И про то, что его увольняют.

– Я не понимаю, как ты до сих пор не нашел инвесторов, каких-нибудь бизнес-ангелов для своего проекта, ну для твоей этой видеокниги. Ты же окончил Высшую школу экономики. Там вроде учат, как бизнес организовывать.

– Инвесторы – это люди, на которых ты мне предлагаешь работать? То есть отдать им мою идею и за трехкопеечный процент раскручивать для них стартап?

– Ну, почему трехкопеечный? Это как договоришься.

– Да вот так и договоришься. А больше никак. Какой же лох бабки вложит без гарантированной отдачи? Я ни с кем не хочу делиться моей идеей. Принципиально.

– Ты, наверно, Даницыл, учиться в Вышку пошел как раз из-за того, что принципиально не способен стать бизнесменом.

– Почему это не способен?

– Ну, может быть, ты не любишь рисковать. Поэтому. Или ничего не хочешь дать людям. А если ты ничего не хочешь дать людям, с них тебе тоже ничего не обломится.

– То есть я в Вышку пошел, потому что я трусливый жмот. Спасибо, друг.

– Я имел в виду… Ну, как некоторые застенчивые люди, знаешь, идут на актеров учиться? А закомплексованые неврастеники идут в психологи. Так и ты в Вышку мог пойти учиться.

– А куда бы ты мог пойти с этими рассуждениями, знаешь?

– Не злись. Кто тебе, кроме друга, правду скажет?

– А с чего ты взял, что это правда?

– Ничего я не взял, я просто предположил. Я ведь не утверждал. Просто предположил. Ладно, пора уже решать, куда мы дальше двигаем, – сказал Виктор и попросил счет. – Домой, по-моему, лучше не возвращаться. На всякий случай. Непонятно только, где и сколько нам партизанить тогда. К каким-нибудь телкам завалимся?

– Да брось ты, – ответил Данила. – Пока мы тут с тобой умничали, я параллельно думал про все это и окончательно понял нашу ситуацию. Если бы на нас охотилось все ФСБ, мы бы уже давно отдыхали не здесь, а где-нибудь в Лефортово. Эта возня по поводу кенозина – явно чья-то частная инициатива. Может, этот кто-то и служит в какой-то серьезной госструктуре, но он точно не заинтересован, чтобы дело вылезло на официальный уровень. Все другие объяснения слишком сложны, а соответственно, скорей всего мимо яблочка. Короче, я думаю, вернее, я уверен, что ничего нам не грозит, если мы будем вести себя, как обычно. И если не будем больше болтать про кенозин. Даже между собой. Мы вообще не знаем этого слова, о'кей? А термос я завтра отнесу потихоньку на работу и верну на место. И на этом все закончится. Могу поспорить.

В кармане Виктора заверещал мобильник. Он глянул на экран телефона и сказал:

– О, Тамара. Это моя новая телка, на днях познакомились, – объяснил он. – Интересно, чего она так поздно?

Коротко поговорив с Тамарой, Виктор положил на стол свою половину денег за ужин.

– Даницыл, я поеду к Тамаре. Раз девушка приглашает, надо ехать. Извини, что бросаю тебя, я пытался, чтоб она какую-то подружку выписала и чтобы мы вдвоем с тобой туда подскочили, но она… Ну ты сам все слышал.

– Уже поздно, чтобы подругам звонить, поэтому она и забыковала. Да я как-то и не хотел. Не знаю, чего ты стал ее уламывать. Я точно говорю. Я дико спать хочу. У меня что-то нет никакого настроения куда-то ехать, с кем-то любезничать.

– Да?

– Все нормально. На эту тему можешь не париться.

– Значит, ты домой?

Данила кивнул.

– Уверен, что проблем у нас на квартире не будет? Не надо мне с тобой ехать?

– Не будет проблем. Если что, то я сброшу СМС. Но это вряд ли. Кстати, мы таскаем с собой мобильники, через них нас давно бы вычислили и взяли за шкирман, если бы именно мы им были нужны. Все будет нормально. Я приду и завалюсь спать. Спать хочу.

– Да, скорей всего, ты прав. Твой рюкзак с термосом в машине, и пусть там пока и лежит, я с ним к Тамаре поеду. А ты бери такси и – домой. Если вдруг там засада, начнут спрашивать про кенозин, прикинешься – «вы о чем, вообще, пацаны, я и словов таких не знаю». А если все будет тихо, ты мне дашь знать, ночью я вернусь с термосом, и ты утром отвезешь его обратно на станцию. Тогда пока.

– Не пока, – сказал Данила.

– А что еще?

– А то. Не говори мне, что я трусливый жмот. Потому что когда все вокруг говорят тебе, ну, точнее, не напрямую говорят, а своим отношением к тебе говорят, что ты лузер, а потом еще твой дружбан тебе напрямую говорит, что ты лузер, то это… это…

– Отвратительно и невыносимо? – попытался уточнить Виктор.

– Да, точняк, – ответил Данила. – Отвратительно и невыносимо.

– Даницыл, ты зря, ей-богу, прицепился к тому, что я ляпнул. Ты нормальный чувак. Я бы даже сказал, для программера ты чересчур адекватный.

– А ты чересчур умный для скалолаза.

* * *

Кутыкин твердо решил, что уже довольно обсуждать Матильду. Иначе, Ольга, вопреки его стараниям, решит, чего доброго, что он ни о ком другом и помыслить не может. А он может. Очень даже может и очень даже не прочь.

– Оль, я тут подумал, знаешь, на самом деле у меня есть к тебе один разговор – про сценарий к фильму, который меня попросили сделать, раз уж оказалось, что ты такой профессионал в этом деле.

Беллетрист ляпнул это просто так, лишь бы сказать хоть что-нибудь, что не касается Матильды. Но в процессе произнесения фразы внезапно осознал, что именно это ему и надо обсудить с Ольгой: она сценаристка, пишет истории для мыльных опер, а ему как раз и предстоит сварганить нечто сериальное по духу, но в одной серии. Ну, конечно! Ольга могла бы помочь в написании сценария. Почему нет? Разумеется, он и сам в состоянии накатать эту вещь – и обязательно накатает, просто сейчас у него творческий кризис – обычное дело – и ему нужен только небольшой толчок. Ольга определенно могла бы немножко, слегка так, помочь. Подбросить мыслишку-другую насчет главного действия. Или по поводу начальной сценки. Или про характер какого-нибудь главного героя. Или второстепенного. Ну, хоть что-нибудь. Ему и требуется-то всего-навсего начальный импульс, дружеский совет от профессионала-сценариста. Вот о чем надо с ней как бы между делом, ненатужно покалякать. Судьба подбросила ему Ольгу, словно подарок, а он тут сидит и тратит время на пустопорожний рассказ о Матильде.

Кутыкин по-настоящему загорелся этой идеей, однако он не знал, как и о чем конкретно говорить дальше, и запнулся. Действительно, как объяснить ей суть ситуации? Следует ли открывать, кто заказчик? Ольга уверена, что великий писатель Кутыкин, соль земли русской, в принципе не может работать на кремлевских пиарщиков. Как же ей это все подать? А если она предложит написать сценарий вдвоем? Он, правда, привык работать в одиночку, но, если уж на то пошло, в данном случае речь идет о халтуре, а не о полноценной писательской работе, так что… Так что – что? На каких условиях он может привлечь ее к работе? Мысли носились в голове Виталия, вопросы возникали один за другим и, безответные, порождали все новые вопросы.

– А что за сценарий? – спросила Ольга.

– Ну… это разговор не очень короткий. И не для этого места, – сказал он, одновременно порадовавшись, что нашел более веский довод в пользу того, чтобы переместиться с Ольгой домой, чем какое-нибудь туповатое «пойдем, заценишь мою новую квартиру».

Кутыкин покрутил головой в поисках официантки.

Но неожиданно его лицо изменилось, словно его поразила какая-то страшная догадка. Он увидел направлявшуюся к их столику Матильду.

Уверенная в себе, как кошка, неспешно надвигающаяся на не способного взлететь воробья-подранка, она появилась из-за бара.

– А я тебя как-то сразу и не узнал, – смутившись, соврал Кутыкин при ее приближении. – Привет, Вуди, – тут он значительно глянул на Ольгу, как бы говоря, что вот это она и есть, Матильда Вуди Вудпекер. – А ты во втором зале сидела?

Вопрос был глупым, потому что арка за баром, из которой вышла Матильда, вела во второй зал, больше за баром ничего не было.

– Привет, – ответила Матильда, она, казалось, не была удивлена, – Да-а, негаданная встреча. А я, главное, еще думаю: слуховые галлюцинации, что ли, у меня – я с тобой разговариваю по мобиле и слышу, что в трубке мелодия та же самая играет, какая в зале.

– Ну да, ну да, – Кутыкин не знал, куда себя деть.

– А мы с подружкой там сидим, – продолжала ворковать Матильда с каменным лицом. – Потом я пошла в туалет, смотрю сюда и думаю: ты – не ты? А оказывается, ты.

– Ну да, – беллетрист лихорадочно соображал, как ему быть. Хотелось одного – испариться.

– Сидишь, оказывается, в нашем с тобой любимом кафе, – Матильда изображала на серьезном лице улыбку. – Здесь ведь как дома, правда, Виташ?

– Да. И это здорово, что мы тут собрались, – Кутыкин наконец сообразил, что увильнуть от объяснения не получится, он неуклюже отодвинул свободный стул для Матильды. – Как говорится, это судьба. Звучит пошло, но… Присаживайся.

– Судьба? – уточнила Матильда.

– Ну, наверно, – с готовностью отозвался он, глянув на Ольгу. – Давай, мы сейчас тебе все объясним.

– Мы? – спросила Матильда, не садясь на предложенное место. Мимолетный ее взгляд на Ольгу, которая рассматривала свою чашечку кофе, был исполнен ненависти.

Ольга, со своей стороны, уже успела сообразить, какова ситуация у этой парочки, и приняла решение вести себя как ни в чем не бывало. В конце концов, она действительно ни в чем не виновата и никому ничего не обязана объяснять или доказывать. Пускай Кутыкин суетится, если хочет. Она просто встретилась с ним, чтобы обменяться телефонами. Место встречи тоже назначил он. Так что никаких извинительных ужимок от нее никто не дождется. Ольга откинулась на стуле и, оторвав взгляд от чашечки, твердо посмотрела на Матильду.

Матильда, судя по всему, восприняла ее взгляд как вызов. Ольга обратила внимание на то, что Кутыкин этих скрещенных над столом шпаг не заметил, да и вообще он, по-видимому, не вполне отдавал себе отчет в том, что происходит.

– Конечно, мы, – ответил он на вопрос Матильды. – Так получилось, что мы заварили кашу, мы и расскажем, что к чему. Надо поставить точку на «i», как я уже и говорил тебе, по-моему, час назад.

Лицо Матильды начало покрываться красными пятнами. До этого ей удавалось сохранять напускное спокойствие, но, видимо, силы к сдерживанию страстей, были уже на исходе.

– Будьте добры, – вдруг весело обратился Кутыкин одновременно к стоявшей невдалеке официантке и бармену, который наводил лоск на стаканы за стойкой бара. – Анисовой водки для красной дамы, – он кивнул на Матильду.

Собственно, Виталий хотел выпить с Матильдой мировую. Так он позже объяснил это Ольге. Потому он и заказал для Матильды водку. И именно анисовую – потому что знал, что Матильда предпочитает водку с этим вкусом. А красной Виталий назвал Матильду, имея в виду цвет ее рыжих волос.

Между тем при его словах Матильда поневоле посмотрела на себя в большое зеркало на стене и увидела на своем лице красные пятна.

Она перевела взгляд на Кутыкина. И ее взгляд не обещал ничего хорошего, а только все самое плохое.

Затем Матильда вновь глянула в зеркало, которое показало, что теперь красные пятна на ее щеках и лбу начали быстро разрастаться, лицо вот-вот должно было полностью стать чуть ли не багровым.

Взгляд Матильды, уже свирепый, больше не обращался ни на Кутыкина, ни на Ольгу. Глядя себе под ноги, она развернулась на пятках и двинулась к бару.

Туда же, к бару, в этот момент подошла ее подружка, с которой они в этот вечер встретились здесь, чтобы обсудить свои «женские тайны».

– Я сама закажу, что мне надо, – сказала Матильда бармену и отодвинула от себя уже поставленную на стойку перед ней рюмку анисовой водки.

Подружка бросала тревожные взгляды то на Матильду, то на Кутыкина.

– Вуди, может, лучше пойдем отсюда? – спросила она у Матильды.

– Мне надо выпить, – отрезала та и указала официанту на стоявшую у его руки бутылку, – Текилу можно? Две.

– Я не буду, – сказала подружка.

На стойке во мгновение ока появились две рюмки с золотистым напитком.

– Я знаю, – сказала Матильда и, не поморщившись, медленно выпила первую рюмку.

Поморщился за нее бармен. Он не слышал разговора Матильды и Виталия. Их разговор был довольно тихим и внешне спокойным. Однако бармен наметанным взглядом определил, что за столиком назревает скандал. А в данный момент за спиной Матильды бармен увидел, что официантка, повинуясь нервным жестам Кутыкина, принесла ему счет.

– А вы знаете способ, как пить текилу по классическим правилам? – бармен попытался отвлечь Матильду, чтобы Кутыкин мог расплатиться и уйти.

Задав свой вопрос, бармен едва заметным движением убрал со стойки пустую рюмку и акцентировано дотронулся до полной рюмки, словно была необходимость предупредительно пододвинуть ее к Матильде, хотя такой необходимости не было, рюмка с текилой и без того находилась у ее пальцев. Бармен вообще знал свое дело. Движения его рук были отточены и ловки, как у карточного шулера. Клиент обращал внимание на его жесты, лишь если это было нужно бармену. В следующее мгновение казалось, что он и не пошевелился, а рядом с рюмкой текилы на стойке откуда ни возьмись возникла изящная хрустальная солонка.

– Я-то знаю, – ответила Матильда, и глаза ее полыхнули. – Можно мне к соли еще перца? Я вам покажу, как пить текилу по моим правилам.

Обрадованный, что военная хитрость удалась, бармен немедленно выставил рядом перечницу – хрустальную близняшку солонки.

– Вот смотрите, – сказала Матильда, – делается так. Сначала пьется текила, – она выпила вторую рюмку, снова не поморщившись, как воду. – Затем насыпаем сюда соли, – она протянула вперед ковшик левой ладони. – А сюда – перца, – она поставила рюмку и раскрыла правую ладонь.

Бармен повиновался, всеми силами изображая, как он заинтригован.

– Тут главное – не перепутать, что куда, – заметил он с той особенной улыбкой, с помощью которой опытный виночерпий предоставляет клиентам право выбора – считать или не считать сказанное им шуткой. Взявши солонку в одну руку, а перечницу в другую, бармен начал осторожно вытряхивать их содержимое в ее ладони. – Сюда соль, а сюда перец, правильно?

– Пока правильно, – тоном лаборантки, увлеченной химическим опытом, ответила Матильда, – Так, затем – давайте, наоборот, где перец – туда добавим соли, а где соль – туда перца. А теперь побольше перца. Знаете, так не пойдет, отвинтите эту крышку и сыпьте. Потому что главное – чтобы перца и там, и там было горкой. Если вам его не жалко.

Бармен снял серебристую крышечку с перечницы и опорожнил хрустальную емкость в ее руки. Лицо его лучилось радушием. Жалко ли ему специй для такой замечательной посетительницы? Да боже упаси!

Засыпав в обе ладошки-баржи смесь перца и соли по самую ватерлинию, Матильда прикрыла этот груз сверху пальцами для удобства транспортировки и отшвартовала кулачки от барной стойки. Рыжая бестия взяла курс на Кутыкина. Он сидел спиной к бару и к тому же был погружен в изучение чека и сдачи, принесенных официанткой, а потому не видел приближения вражеского флота.

Ольга надвигающуюся Матильду увидела. Она не знала, почему Матильда так странно держит руки. Но какая к черту разница, важно было другое: было ясно, что Матильда намерена поскандалить. «Похоже, наш Вудпекер решил таки продолбить дупло в голове Виташи, – подумала Ольга. – Оно и к лучшему, многовато в нем негативной энергии, без дупла тут не обойтись». И она отвернулась, всем своим видом давая понять Матильде, что ее не интересуют чужие разбирательства, к которым она абсолютно точно не имеет никакого отношения.

Матильда подступала.

Ее кеды неслышно ступали по мрамору пола.

Ее кулачки со специальной смесью двигались на высоте затылка сидящего Кутыкина.

Все ближе.

И ближе.

Виталий уже начал торопливо отсчитывать со сдачи деньги для чаевых, когда Матильда приблизилась почти вплотную и сходу закрыла своими руками глаза писателя, отправив туда практически без потерь оба заряда соли и перца. Втирая смесь ему в глаза, она напевно произнесла: «Угадай, кто-о».

В следующее мгновение Кутыкин уже хватал ртом воздух, дергаясь, стоная и пытаясь сообразить, что происходит, а Матильда отряхивала ладони. Писатель вскочил, вывинтившись из-за стола, и Матильда увидела град слез, на который, собственно, и рассчитывала.

– Виташа, ты, наверно решил, что в наших отношениях не хватает жару, – сказала она с удовлетворением, – ты его получил, дрочила.

– Что за… стерва! – не помня себя от рези в глазах, не разбирая дороги, он помчался в туалет, опрокинув попавшийся на пути стул.

Официантка и бармен, конечно, все видели. Не сговариваясь, они предприняли то, что должны были. Официантка немедленно навестила служебные недра кафе, откуда уже через несколько секунд выскочила с охранником, а бармен, взяв из-под стойки свежее вафельное полотенце, поспешил вслед за Кутыкиным в мужской туалет.

Ни Матильда, ни Ольга между тем не сдвинулись со своих мест.

Матильда, отряхнув руки, прикурила сигарету и выпустила дым в сторону Ольги, которая спокойно смотрела на нее, скрестив руки. Казалось, Матильда хочет что-то высказать Ольге, но никак не выберет, с чего бы начать. Однако когда она вдохнула с явным намерением приступить к произнесению спича, к столику подоспел охранник, и Матильда передумала.

Она вздохнула с видом человека, уставшего от занудства окружающих, и, взяв под ручку свою подругу, молча покинула кафе.

Глава 19. Сохранить изменения?

Добравшись до дома уже ночью, Данила, как и предполагал, никого там не обнаружил. Осторожно ступая между разбросанных вещей, он прошелся по квартире, осмотрел каждый закуток, заглянул и на балкон, после чего отправил Виктору СМС, мол, все в порядке, можешь спокойно приезжать. А сам в изнеможении, даже не раздевшись и не расстелив постель, лег на диван.

Данила не сомневался, что мгновенно провалится в сон, едва тело примет горизонтальное положение. Однако ни стремительного провала, ни постепенного погружения в сон не последовало.

Он свернулся калачиком, чувствуя, как страшно умаялся, и поначалу никак не мог понять, отчего не в состоянии заснуть. Только через некоторое время Данила вдруг ясно ощутил, что жутко устал не столько от последних событий и переживаний, связанных с кражей кенозина, сколько от самого себя, от собственного существования. Он принялся размышлять о своей жизни – не как обычно, не перебирая в уме текущие дела и хлопоты и планируя, что нужно успеть сделать завтра, а стал отстраненно оценивать в целом свое прошлое, настоящее и возможное будущее. Он смотрел на себя словно бы со стороны, как на чужого человека, и жизнь этого человека показалась ему несусветно убогой и жалкой.

В самом деле, кто такой Данила Емельянов на этой земле?

С одной стороны, если мерить по общим меркам, рассуждал он, все у него вроде бы не так уж отстойно. Не дебил, окончил бакалавриат одного из престижных универов – выучился на программиста. Может обеспечить себя. Более или менее. То есть скорее, конечно, менее, а не более, но все-таки он вполне самостоятельный человек. Деньги с родителей не тянет. Изредка, конечно, просит их помочь, но только если оказывается в реально трудном положении. Не то, что Витек, которому мать втихаря от папаши без конца подбрасывает то на ремонт машины, то еще на что-то.

Единственное, наверно, с чем Даниле не везет, так это с телками. Вот с ними – действительно не очень. То густо, то пусто. Скорее, конечно, пусто, чем густо. Но и нельзя сказать, что совсем пусто. Главное даже не в этом, а в том, что всегда у него подруги оказываются недолговременными, не успеешь оглянуться, как уже очередная упорхнула и надо искать следующую. Все как-то получается урывками, не гладко. Хотя, с другой стороны, у кого может быть гладко, если мужчина не настроен позволить кому-то стреножить себя «отношениями»? «По-другому и быть не должно», – подумал Данила в попытке примириться с действительностью, однако маневр не удался, потому что он вспомнил про Виктора. Вот же прямо перед ним пример – Фигаксель, у которого все наоборот. Разве когда-нибудь бывало, чтобы Витек оставался без постоянной подружки, не считая в дополнение еще и временных? Да никогда такого не бывало.

Данила, пожалуй, впервые подумал, что завидует товарищу, и осознать это было неприятно. Он всегда искренне считал, что не способен на подобного рода чувства. Тем не менее, похоже, никак по-другому назвать то, что он сейчас ощущает, нельзя – он испытывает зависть. Оправдывало его в собственных глазах и отчасти утешало лишь то, что при этом ему не захотелось сделать другу Фигакселю пакость или хоть мысленно пожелать ему неприятностей, просто он подумал, что это несправедливо: кому-то все отмеряется половником, а кому-то – по чайной ложке.

А какого черта? Так не должно быть. Где логика? Он что, например, рядом с Витьком такой уж прямо урод? Нет же. Совершенно точно – нет. У Витька самое обычное лицо. Во всяком случае, вполне сопоставимое с его лицом. Даже если учесть веснушки и нос с горбинкой, вспомнил Данила свои привычные претензии к отражению в зеркале. Но это мелочи. Вон, у Фигакселя уши какие. Не огромные, может быть, но они у него точно больше, чем полагается, и – ничего, девок это никак не напрягает, не отпугивает. А фигура? Фигура у обоих тоже обыкновенная. Витек, возможно, малость более подтянутый. Жилистый. Но все-таки, если объективно, никто не скажет, что Фигаксель сложен, как бог. Он просто худой.

Данила ворочался на диване и вздыхал. Злобное недовольство, вызванное этими размышлениями, вперемешку с нервным утомлением превратились в его сердце в адскую смесь, которая горела черным пламенем, отнимая, казалось бы, последние его душевные силы, но при этом парадоксальным образом не позволяла окунуться в такое желанное сейчас забытье.

«Господи, да при чем здесь женщины?! – подумал Данила. – О чем я вообще? Это все не то. Дело не в них. Женщины – не самое главное. Женщины – это только индикатор. Да. И причем высококлассный индикатор. Потому что у них звериное чутье на мужицкий потенциал, на наше нутро. Их интуиция работает, как антивирус. Их нюх в режиме постоянного сканирования распознает, кто из окружающих мужчин на какой результат жизни запрограммирован. Вот где у нас различие с Витьком. У меня в мозгах прописана другая программа, чем у него, и девахи это усекают, – подвел итог Данила. – Или не в мозгах – может, в характере».

Этот вывод напрашивался сам собой. Даниле не оставалось ничего другого, как признать, что он несостоятелен. И если уж признавать это, решил он, то без оговорок и без приглаживания правды. Надо четко сказать себе: Данила Емельянов – лузер. Человек, который за всю свою жизнь в принципе неспособен совершить хоть одно сколько-нибудь значительное дело. Таких, как он, на свете немеренные толпы. Обычное ничтожество. Таких миллионы. Миллионы толп. И неважно, по какой причине дела обстоят именно так, а не иначе.

Или важно?

Данила встал, протопал в ванную комнату, умылся холодной водой, затем пошел на кухню. Там он набрал из-под крана воды в электрочайник, включил его и закурил.

Объявив себе приговор, Данила, между тем, не приуныл. Он разозлился, словно бездарью его обозвал другой человек, какой-то хам, случайно повстречавшийся на улице. За такие вещи в морду бьют. А он сам себе их говорит и сам себе предлагает с этим культурно согласиться.

Согласиться с тем, что он посредственность, Данила не мог. И дело тут не в гордости, размыслил он, а в том, что это не соответствует действительности – все-таки не соответствует. Как ни крути, не может считаться дураком человек, который уже немало программ написал, а теперь еще написал и уникальную программу интерфейса для чтения медиатекстов – ну или, если уж быть щепетильным, почти уже написал, осталось там немного.

Данила вспомнил, как этим вечером, еще несколько часов назад, признался Виктору в том, что работает над программой управления видеороликами и иллюстрациями, встроенными непосредственно в текст. Фигаксель-то, между прочим, от души порадовался за него. Хвалил, всячески интересовался деталями, желал удачи. Припоминая этот момент их беседы в восточном ресторане на Мясницкой, Данила даже заулыбался – чертовски приятно, когда тебя понимает друг, когда он искренне радуется твоим успехам, а не затаивает зависть, как некоторые…

Данила не то чтобы повеселел, но несколько приободрился. Он был по-прежнему зол и недоволен собственной жизнью, но решил, что мыслить о ней следует более конструктивно.

Итак, его абсолютно точно нельзя назвать бездарью, потому что он не бездарен. Но тогда почему он считает себя ни на что не способным? Почему он так несчастен? При появлении в мыслях слова «несчастен» Данила поморщился – даже не проговоренное вслух, это слово отдавало когда-то читанными по школьной программе классическими русскими романами с их неуместной в наши дни сентиментальностью, но другого слова для своего нынешнего состояния он подобрать не мог. То есть какой-нибудь модный «депрессняк», конечно, в данном случае тоже подошел бы, но только с оговорками, потому что, едва успев стать модными, такие слова истирались от частого употребления и измельчались. ОК, значит, проблема опознана: надо понять, почему перспективы его жизни кажутся ему настолько серыми, обыденными, настолько непривлекательными, что и жить-то, получается, особо незачем?

Чего ему не хватает? Что могло бы внести в его жизнь счастье (опять дурацкое старое слово), или что могло бы сделать ее хотя бы не такой тухлой, как сейчас? Слава? Ну, если честно, быть знаменитостью он бы хотел. Данила попытался представить себя популярной личностью. Но не раздающим без конца интервью, не участвующим во всех, куда позовут, телепередачах и ток-шоу, нет – он хотел быть «тихо» знаменитым, то есть чтобы все его знали и чтобы в то же время он мог продолжать жить «обычной» частной жизнью. Хотя понятно, что обычная жизнь для знаменитости недоступна, вести обычную жизнь можно будет только за высоким забором, придется таиться от окружающих, избегать общественных мест. Тем не менее, оказаться прославленным программистом, создателем каких-то принципиально новых вещей, кем-то вроде Стива Джобса, – это было бы классно. По той простой причине, что именно слава является реальным подтверждением успеха. Слава и еще богатство.

Данила хмыкнул. Деньги и слава сопутствуют успеху – мысль, конечно, гениальная. Надо ж было столько пыжиться и так натужно кумекать, чтобы докумекаться до такой банальщины. Как там Фигаксель сказал? Адмирал Ясен Пень открывает Америку. Картина маслом. В очередной раз.

«Нет, секунду, – подумал Данила, – банальность банальностью, но дело не в ней. А в том, чтобы для себя определить приоритеты. Все люди вроде как не против того, чтобы быть богатыми и знаменитыми. Но кто идет к этому? Кто по-настоящему именно к этому стремится? Вот что тут принципиальное и основное – понять все это в применении к своей конкретной жизни. Так что, плевать на то, как это все звучит – тупо или креативно».

Данила отхлебнул чаю. В общем, надо стать богатым и знаменитым. Вот так просто. Значит, решено.

И, стало быть, это и есть то, чем отличаются друг от друга он и Витек? Чтобы сравняться с Фигакселем ему не хватало решимости стать богатым и прославленным? Как-то тут концы с концами не сходятся. Хотя бы уж из-за того, что Фигаксель явно не стремится ни к богатству, ни к известности. Нет, все правильно. Витек ни к чему такому не стремится, но по всему чувствуется, что если ему вдруг вздумается, то он обязательно добудет и богатство, и славу. Причем без помощи папочки. Это просто прет из Фигакселя. Харизма – вот как это называется. У Витька внутри есть особая энергия. Она в нем скрыта, но неглубоко, она из него прямо лучами исходит. Это и чуют женщины, когда с ним знакомятся. «А у меня этого нет, – подумал Данила. – Вернее, раньше не было. До сих пор не было, а теперь будет».

Данила вспомнил, как с год назад случайно повстречал на улице своего сокурсника Вишневского – тот в университете тоже всегда выделялся характером. Как водится, стали интересоваться, кто где работает, и сокурсник сказал, что создал фирму. Правда, не в сфере ИТ-технологий, которым они обучались. Его фирма занималась тем, что размещала в общественных женских туалетах автоматы по продаже колготок, а еще прокладок, тампонов и прочих предметов гигиены. Это были автоматы, при помощи которых другие бизнесмены до сих пор продавали только шоколадные батончики, бутерброды – в общем, сухомяточную снедь – в аэропортах, на вокзалах, во всяческих торговых и развлекательных центрах. А он, Вишневский, догадался закладывать в раздаточные ячейки автоматов то, что может пригодиться любой женщине в туалете. Но, собственно, это детали, Данила вспомнил сейчас Вишневского лишь потому, что тогда же, на улице, спросил его, как поживает друг Вишневского, Гаспарян. Вишневский и Гаспарян были в университете не разлей вода, и Данила подумал, что они вместе туалетный бизнес наладили. Но Вишневский ответил:

– Да нет, один обхожусь. Гаспарян, конечно, нормальный пацан, честный, ему можно доверять, но… хрен ли в мне в его честности и в этой его верности? Не это важно. То есть честный человек – это, конечно, хорошо, но только когда он у тебя работает наемным сотрудником.

Сказав это, Вишневский чуть усмехнулся и глянул, прищурившись, искоса, будто хотел еще что-то добавить, но не добавил, потому что такие вещи умные люди сами должны понимать. И тогда Данила поймал себя на мысли, что ведь речь-то идет не только о Гаспаряне. Этот хитроватый и немного насмешливый взгляд Вишневского словно говорил, что не всякому дано добиться успеха и что Данила – такой же славный малый, как Гаспарян, но и так же не способный взять верх в этой жизни. Этот взгляд Вишневского был отстраняющим, обозначающим дистанцию. Это был взгляд, как определил его для себя Данила, взглядом не соседа по окопу, а взглядом из окопа напротив, из окопа, находящегося по ту сторону линии фронта, по ту сторону успеха. Он как будто говорил Даниле, что они могут улыбаться друг другу, могут, как полагается сокурсникам, иногда встречаться на юбилейных застольях и вспоминать студенческие дни, но их общее прошлое не заменит разного настоящего и разного будущего.

– Козлина! – вслух сказал раздосадованный этим воспоминанием Данила и снова закурил. Ну ничего, он еще покажет, на что способен, и этому хитрожопому Вишневскому с его сраным сортирным бизнесом, и дурам телкам, и всем.

В этот момент раздался звонок в дверь. Когда Данила отпер ее, в прихожую ввалился Виктор, вернувшийся от своей подружки.

– Ну и репа у тебя, Даницыл, – с порога сказал он. – Ты чего одетый? Не спал, что ли?

– Да, что-то не могу уснуть.

– А я просто падаю, так спать хочу. Ну что, тут все тихо?

– Да.

– Держи свой рюкзак. Понесешь обратно на работу? – Виктор чуть встряхнул рюкзачок, в котором был термос с кенозином. К одной из молний на рюкзаке была приторочена георгиевская ленточка. Символ Победы. Данила, как и многие молодые люди его поколения, как-то особенно гордился именно этой вехой в истории страны – победой России над фашистской Германией, а не чем-то другим, скажем, не первым полетом человека в космос.

– Да. Уже скоро, получается.

– А, погодь, забыл, – Виктор притянул рюкзак, уже оказавшийся в руках Данилы, к себе и достал из него две большие алюминиевые банки пива. – Пивка не хряпнешь?

– Давай.

Данила поставил рюкзак на пол у двери, чтобы не забыть его взять с собой, когда отправится на станцию искусственного осеменения животных, и открыл банку.

Они прошли в большую комнату, где до этого тщетно пытался уснуть Данила.

Виктор, сидя в кресле и попивая пиво, стал рассказывать о сексуальных достоинствах девушки Тамары. Данила сидел рядом, в другом кресле, поддакивал и кивал, но не слушал товарища.

Данила думал о своем: «Так, значит, мне нужны слава и деньги? А зачем? Если бы я хотел и мог их получить, наверно, я давно бы уже начал перемещаться в их сторону. Но у меня так выходит по жизни, что я, наоборот, чуть ли не увертываюсь от них. Работал же после университета в Юнилевере – громадная корпорация, нормально зарабатывал, были неплохие перспективы роста. Лет сколько-то поработал бы и стал бы начальником отдела. Потом стал бы руководителем более крупного подразделения. В конце концов, возможно, даже дорос бы до вице-президента. Так нет же, надо было разругаться с начальством. Короче, получается, что деньги – это не мое. Слава как-то тоже не очень греет. Выходит, ни того, ни другого мне не видать как своих ушей – так, что ли? Мы действительно сильно отличаемся, – Данила посмотрел на Виктора, который быстро устал рассказывать про свои сексуальные подвиги и просто молча пил пиво. – Да, Витек может добиваться успеха, если захочет, а я не могу, и главное, никогда и не захочу этого изо всех сил. А если не хочешь чего-то изо всех сил, то и ни черта не выйдет. Но если отбросить способности, если не думать, смогу я что-то сделать или не смогу, а только просто подумать, чего я хотел бы сделать такого крутого в жизни? Что это могло бы быть? Ну, скажем, вот мне не очень нравится, как устроена жизнь. То, что я могу по-настоящему захотеть – это вот это: сделать что-то, чтобы изменить отношения между людьми. Причем глобально. Во всем мире изменить отношения людей. А почему нет? Не в одной же России есть множество людей, которые недовольны устройством общества, повсюду есть такие. Везде кто-то хочет большей справедливости для всех. И надо просто подойти к этому, как будто у меня такое задание от начальства – написать программу изменения отношений в сторону справедливости». Тоска по величию мечтаний и свершений, тоска по участию в Истории с большой буквы снедала Данилу.

И тут в голове Данилы мелькнула некая мимолетная идея. Некая мысль о том, как можно было бы устроить больше свободы для себя и для всех на планете. Но Данила сразу забыл, что ему пришло на ум. Видимо, сказывалась усталость. Или идея была слишком необычной, чтобы для нее сразу отыскалась словесная форма. Не забыл он лишь некие обрывки мгновенных вспышек размышлений, предшествовавших появлению идеи.

У Данилы был хороший опыт в продумывании идей, возникавших при написании компьютерных программ. И этот опыт подсказывал, что сейчас очень важно не упустить эти обрывки, потому что они связаны друг с другом определенной логикой, которая и позволила достичь конечной идеи – той самой, что в данный момент была утеряна. Главное не упустить эти обрывки мыслей, и тогда их связка, как нить Ариадны, выведет мысль, заблудившуюся в извилинах мозга, к свету.

Надо срочно записать эти куски, решил Данила. Он встал и, даже не заметив, что Виктор уже спит в своем кресле, бросил ему: «Я сейчас» и пошел в другую комнату. Там он нашел свой ноутбук и поспешил с ним на кухню – чтобы можно было работать и курить: они с Виктором давно уже договорились, что в комнатах на ночь дымить не будут. Впрочем, ночи уже не было и в помине, за окном рассвело, и на их пятнадцатом этаже слышно было, как во дворе, где-то внизу, вовсю чирикали воробьи.

На кухне Данила включил ноутбук, создал вордовский файл и напечатал первую строчку: «Манифест недовольного». Затем отбил абзац и выстучал с красной строки: «Ради всеобщей справедливости и свободы для каждого». Спустя некоторое время еще раз нажал на «энтер» и с воодушевлением напечатал третью строку: «Государство – это я». Потом задумался. Он никак не мог сообразить, куда двигаться дальше. И тут нить Ариадны сделала свое дело. Данила хлопнул себя ладонью по лбу и, сказав вслух: «Эврика!», напечатал на следующей строке: «Государство – это человек». Покопавшись в интернете, Данила очень быстро обнаружил, что у этой фразы вроде бы имеется автор – Платон. Ну, разумеется, куда же без древних греков! «Интересно, есть ли хоть одна фундаментальная мысль, которая не приходила в голову грекам? – подумал Данила. – За их былые интеллектуальные заслуги Евросоюз и тянет на себе долги Греции, предки этих ребят еще в древние века заработали им пенсию».

Однако, почитав в интернете подробнее о том, какой смысл вкладывал древнегреческий философ в дефиницию «государство – это человек», Данила приободрился. Платон подразумевал лишь то, что государство похоже на человека, но при этом считал, что человек должен служить интересам государства. Данила хмыкнул. Выходит, социализм в России строили по чертежам Платона. Надо же, а он и не знал. Вот надо было не прогуливать лекции по философии. «Ладно, Платоша, у меня все будет ровно наоборот. Не человек для государства, а государство для человека. Но как? Надо все хорошенько обмозговать. А потом расписать повнятнее и перевести на инглиш, перед тем как публиковать в интернете», – подумал Данила.

Мысль о том, что свои идеи следует опубликовать в сети, возникла у Данилы еще в комнате – пожалуй, ради этого он и сел за клавиатуру, но теперь он сформулировал это уже как задачу, как ТЗ. Перевести текст на английский язык проблемы для него, выпускника Высшей школы экономики, чрезмерного труда не составляло. Но как бы то ни было, всем этим надо будет заняться завтра, устало подумал он, главное, что сейчас уловлена основная идея текста.

Данила выделил первую строчку, выровнял ее по центру, сделав заголовком, и чуть подправил. Получилось так: «Манифест недовольных». Он потянулся и утомленно сощурился на солнце, выбравшееся из-за соседнего дома. На сегодня хватит, решил он, пора поспать хоть немного. Данила нажал на крест в правом углу экрана и затем на «Да» после запроса «Сохранить изменения?».

Затем он, спохватившись, вновь открыл файл и добавил внизу: «Это не месть другим людям. Не месть бывшим начальникам, не месть бывшим женщинам, а только месть себе прошлому, месть тому человеку, кем я был до того, как решил изменить себя и изменить устройство всех обществ на всей земле». На сей раз он закрыл файл, не дожидаясь диалогового окна с запросом о сохранении изменений в тексте, потому что сразу кликнул «Сохранить».

Глава 20. Мы его теряем

После перцовых притираний, которые устроила Кутыкину рыжая Вуди, он, выйдя из туалета, выглядел таким беспомощным, глаза его, обрамленные красными кругами, смотрели на мир так обиженно и он с таким затравленным видом попросил Ольгу проводить его до дома, что она почувствовала себя обязанной пойти с ним.

С одной стороны, вроде ничего страшного – почему бы не проводить человека до дома и не попить с ним чаю, как он предложил. Посидеть с ним немного, морально поддержать, а потом, когда он придет в себя, заказать такси и уехать. Чего ей бояться? Не остановит же он ее силой, если она решит распрощаться. Хотя от мужиков, особенно подвыпивших, всякого можно ожидать. Но дело было в другом – в том, что, с другой стороны, именно в отношениях с мужчинами Ольга особенно не любила ситуации, которые хоть в какой-то степени принуждали ее склоняться к тем или иным решениям. Этого Ольга и опасалась в начале разговора с Кутыкиным, когда он стал зазывать ее к себе домой, – что обстоятельства в процессе встречи сложатся как-нибудь так, что ей придется делать выбор – идти к нему или не идти – без полной свободы этого самого выбора. И вдобавок к двойственным ощущениям по поводу похода к писателю она действительно сочувствовала ему.

Словом, когда Ольга переступала порог квартиры, авансом предоставленной Кутыкину за пока не написанный сценарий, она нервничала, не зная толком, как относиться к своему визиту и какой линии поведения придерживаться.

Предложив Ольге располагаться, Виталий Кутыкин с двумя бутылками водки, одна из которых, правда, была более чем наполовину опорожненной еще в кафе, протопал прямо на кухню. Там он преобразился. В навесном шкафчике отыскались рюмки. Насвистывая, писатель деловито достал из сушилки тарелку, положил на нее кое-какие фрукты из холодильника и хотел отнести все это в комнату, но ему отчаянно захотелось сначала быстренько хлопнуть пятьдесят граммов в одиночку. Он тут же налил себе.

– Я, наверно, разуюсь? – спросила Ольга, все еще в нерешительности стоявшая в прихожей.

Кутыкин возвратил запрокинутую в выпивательном движении голову в исходное положение. После рюмки у него перехватило дыхание. Он несколько секунд переждал, давая организму возможность благосклонно воспринять глоток. Наконец удостоверился, что порция принята, и только тогда задышал и ответил по-гусарски развязно:

– Разувайся хоть догола.

С учетом того обстоятельства, что еще пять минут назад он выглядел совершенно убитым, эта фраза прозвучала неуместно. Слишком быстрым было перерождение. Стало очевидно, что в кафе он ломал комедию на тему «Утонченная натура писателя подавлена грубостью жизни», чтобы Ольга согласилась проводить его до дома, – и теперь сам же разоблачил свою уловку.

– Я – в смысле очень жарко, – поспешил поправиться Виталий. – И… э-э… чувствуй себя как дома.

– Да я поняла, – со смехом сказала Ольга.

Она действительно все поняла. И ей даже польстило, что Кутыкин старается показать себя джентльменом. Как ни говори, приятно, что тебя пытается охмурить знаменитый писатель. Еще бы! Скажи ей кто-нибудь еще вчера, что сам Кутыкин, глядя на нее с нескрываемым мужским интересом, станет упрашивать зайти к нему домой, это прозвучало бы фантастично. Тысячи молодых женщин с данными, позволяющими претендовать на хорошие жизненные перспективы, были бы рады подобному шансу.

Кутыкин и Ольга расположились в комнате, где стоял письменный стол. Усевшись в кресла, рядом с которыми стоял низкий журнальный столик, на который Кутыкин и поставил бутылки, рюмки и тарелку с фруктами, пили потихоньку водку, закусывая яблоками, бананами, грушами. Ольга отметила про себя, что комната пустовата и не обжита. И подумала, что, будь она здесь хозяйкой, например, в качестве жены Кутыкина, то живо бы обуютила эту холостяцкую берлогу. Других комнат она не видела, а Виталий осмотреть их не предложил, увлекшись водкой, но было и так понятно, что площадь квартиры позволяет широко развернуться с приятными хлопотами.

Виталий вел себя непринужденно, но сдержанно. Пытался поначалу веселить Ольгу, рассказывал анекдоты, отпускал смелые комплименты в ее адрес, но та умело поддерживала в разговоре дистанцию. Ольга решила, что раз уж он так разохотился, то пусть потрудится завоевать ее, и поэтому время от времени переводила разговор на серьезный лад. Мало-помалу Кутыкин и сам увлекся обсуждением проблем писательского искусства, то есть рассказывал о том, как сам пишет. А когда она спросила о сценарии, про который он завел речь в кафе, Виталий рассказал мгновенно сочиненную небылицу. Якобы некая частная кинокомпания заказала ему сценарий, а затем из-за финансовых проблем отказалась от замысла. В фильме, мол, планировалось представить историю, которая могла бы объединить разные слои населения страны вокруг идеи великого будущего России.

По словам Кутыкина, он настолько загорелся этим проектом, что решил во что бы то ни стало найти спонсора. И тогда, дескать, ему в голову пришла счастливая мысль – кому же и финансировать такой фильм, как не государству? И вот Кутыкин позвонил в администрацию президента страны, изложил им свою мысль, те доложили президенту Паутову, который пришел в восторг от идеи Кутыкина. Сразу же было организовано награждение Кутыкина званием «Заслуженный сетевик» – в качестве повода для встречи с президентом в Кремле. (Этот эпизод, с удовольствием заметил писатель, особенно впечатлил Ольгу – она, как оказалось, видела в новостях по телевизору скромную, почти домашнюю церемонию награждения и слышала ответную краткую речь писателя.) После этой-то церемонии между Кутыкиным и президентом и состоялся разговор, и Паутов лично гарантировал Кутыкину режим всяческого благоприятствования для создания фильма. Однако теперь, добавил Виталий, возникла загвоздка. Черт бы побрал этих российских чиновников! Администрация президента, как всегда, взялась за выполнение приказа слишком ретиво, уже намечен режиссер, подбираются актеры. Но проблема в том, что сценария пока нет. Есть лишь некие общие идеи. Его, кутыкинские, идеи.

Конечно, добавил писатель, он сам виноват, что в беседе с президентом заверил его, будто бы готов написать сценарий за месяц, а то и быстрее. Ну то есть Кутыкину это, разумеется, под силу. У него действительно есть отличные идеи для фильма. Но, к сожалению, напрочь отсутствует чисто технический опыт в написании сценариев. В общем, чтобы запущенная киномашина не остановилась, нужно в считанные дни слепить хоть что-нибудь. Что-нибудь более или менее профессиональное с типажами главных героев и с главной линией сюжета. А потом исходную «рыбу» можно будет поправить. Да хоть полностью переписать. Главное сейчас не затормозить процесс. Потому что если проект временно приостановят из-за отсутствия сценария, то понятно, что больше уже к нему не вернутся. Ведь всем известно: в России нет ничего более постоянного, чем временное. Вот такая проблема.

Что же касается главной сюжетной линии, она, по мысли Кутыкина, должна повествовать о таинственном международном закулисье, о нескольких глобальных корпорациях, которые намерены диктовать свою волю народам всей планеты. Вдохновитель этих темных сил, глава тайного совета корпораций (американский миллиардер), намерен начать с беспрецедентной хакерской атаки на электронные сети России, Европы и США. В России ему будет помогать заместитель главы ФСБ, который хочет занять место шефа. Отпор зарвавшимся международным олигархам даст офицер ФСБ (возможно, в отставке), он разоблачит по ходу дела и предателя в ФСБ. А поможет бравому офицеру молодая сотрудница американских спецслужб. Возможно, идея сюжета не очень-то новая, согласился Кутыкин, в сериале о Джеймсе Бонде и тому подобных боевиках примерно такие же байки эксплуатируются уже полвека. Но какая разница? До сих пор это еще никому не приелось.

Писатель так увлекся своими россказнями, что не замечал, как выпивает рюмку за рюмкой. Однако не столько истовость Кутыкина в употреблении спиртного, сколько его неуемное словоизвержение начало тревожить Ольгу. Было обидно, что он совершенно позабыл о том, что перед ним сидит женщина, которую он пригласил к себе с явным намерением соблазнить. И очень скоро чувство досады стало преобладать.

Писатель обращался к ней как к коллеге. И только. Ему определенно нравилось, что она понимает его с полуслова, и это, очевидно, так вдохновляло его, что он говорил и говорил. Уж она и томно улыбалась ему. И демонстративно расстегнула две пуговицы на своей белой кофте-сорочке, говоря, что, мол, надо же, какая выдалась жаркая ночь (причем слово «жаркая» было произнесено с особым нажимом). И пару раз наклонялась за как бы случайно оброненной на пол зажигалкой, демонстрируя то, что скрывалось, несмотря на расстегнутые пуговицы, под кофтой – все без толку. Ни на грудь ее, ни на какие другие места, достойные алчных мужских взглядов, писатель не обращал внимания, лишь иногда невидяще посматривал ей в глаза. И хуже того, постепенно Кутыкин перестал даже изредка взглядывать на Ольгу. Токуя глухарем, он, казалось, вовсе забыл, что рядом есть кто-то еще, и теперь либо смотрел в угол комнаты, либо закатывал глаза к потолку.

Ольга решила пойти ва-банк. Про свои не очень гладко бритые икры ног она уже не думала. Вернее, на секунду она вспомнила о них, однако рассудила, что Виталий уже достиг степени опьянения, когда мелочи вроде небритых икр не имеют ни малейшего значения. Гораздо более актуальным было то, что Кутыкин откупорил вторую бутылку. Было ясно, что уже в ближайшее время он может допиться под свое монотонное бормотание до коматозного состояния и таким образом окончательно выпадет в качестве мужчины из формата свидания. Ольга даже мысленно произнесла фразу, которую сценаристы телесериалов традиционно вкладывают в уста медсестер при виде умирающего пациента: «Мы его теряем!».

* * *

А между тем в другой части центра Москвы, в самой центральной части центра, в Кремле, тоже прозвучала эта фраза: «Мы его теряем!» Она прозвучала из динамика аппарата видеосвязи на столе президента Российской Федерации Владимира Ивановича Паутова, а произнесена была в микрофон в Беловежской пуще, в летней резиденции белорусского президента Антона Максимовича Микулова. Но сказал это не Микулов, а его бессменная в течение последних двенадцати лет правая рука, министр безопасности Белоруссии Владислав Сидорович Чернега.

– Слава, – обратился Паутов к экрану, с которого на него смотрела седовласая голова встревоженного Чернеги, – мы ведь с тобой сто лет друг друга знаем. Ты можешь без вот этих вот, – Паутов ладонью показал над столом плывущую зигзагом рыбу, – просто объяснить, что происходит? Я понял, что Максимыча инфаркт свалил. Но на хрена мне-то так срочно вылетать в Минск?

– Он совсем плох. Врачи говорят, может уйти в любую минуту. И он просит. Говорит, что соберется с силами и сделает с тобой совместное видеообращение к белорусскому народу и к народу России, – на экране было видно, как Чернега округлил глаза и немного подался вперед, словно хотел сказать нечто секретное на ухо близко сидящему от него собеседнику. – Хочет перед смертью объявить о том, что подписал с тобой соглашение о полном воссоединении России и Белоруссии. То есть фактически, Володя, речь о том, что теперь ты становишься президентом объединенного государства. Понимаешь, какие перспективы?

* * *

Ольга встала, расправила плечи и с рюмкой в руке подошла к развалившемуся в кресле осоловевшему Кутыкину.

Он посмотрел на нее и смолк.

Она сказала:

– За все это надо выпить.

– С удовольствием, – проговорил писатель, пытаясь придать своей пьяненькой улыбке игривость, и взял рюмку с журнального столика.

– На брудершафт? – сказала Ольга.

Он, кряхтя, стал собирать себя в кресле, чтобы встать. Но она не дала Кутыкину подняться и сама села ему на колени.

Через минут пять возни, неуклюжих объятий и поцелуев, которые Виталий, по всей видимости, старательно исполнял в качестве прелюдии, Ольга нетерпеливо выдохнула и, встав с его колен, начала раздеваться. Впрочем, Кутыкин к этому моменту уже несколько раззадорился, а когда она резко поднялась, сообразил, к тому же, что следовало бы пошевеливаться энергичнее, и взял себя в руки. Он неожиданно не без элегантности встал с кресла и, тоже раздеваясь, сказал:

– Пойдем в спальню?

Однако в спальне, на широкой кровати, в которую они легли, дело все равно не заспорилось. Виталий еще некоторое время потискал Ольгу, затем притянул ее руку к своему паху. Но когда нежные поглаживания помогли наконец с эрекцией, он вопреки ожиданиям Ольги даже не попытался заняться с ней сексом. Беллетрист томным голосом сказал: «Погоди, я лучше сам» и, отставив ее ладонь в сторону, принялся работать собственной рукой.

Кутыкин, отвернувшись от нее, мастурбировал, а она, лежа на спине и заложив руки за голову, глядела в потолок. В голове ее вертелись слова «Превратности любви», которые довольно быстро показались ей не очень-то своевременными. Гораздо более своевременной, подумала она, было бы фраза «Ну, не еж твою мать?».

Ольга была разочарована. Вместе с тем трудно сказать, что именно расстроило ее в большей степени – странный способ секса или смутное предощущение потери той магии, что привела ее в кровать Кутыкина. Как ни крути, до этого момента ей казалось, что между ними возникло некое особое чувство, некое взаимопонимание, которое возможно только при встрече родственных душ. Во всяком случае Кутыкин дал ей множество прямых и косвенных поводов так думать. А сейчас… Она стала припоминать, как все у них было этим вечером, и ей почудилось, что расстраиваться она начала чуть раньше, когда села на колени Виталию – уже тогда она по его движениям почувствовала, что ничего у них не получится. Была в его ласках какая-то фальшь, какая-то недострасть. Вот что было обидно.

Она не знала, что и делать. Встать и пойти выпить? Было бы очень кстати. Или подождать – может, это все-таки для него лишь разогрев и он сейчас займется сексом с ней, а не со своей рукой? Но Кутыкин продолжал самозабвенно онанировать и на Ольгу не обращал никакого внимания. Похоже, ему от нее в этом смысле уже больше ничего не было нужно. «Понятно, – подумала Ольга, – почему он до сих пор ни на ком не женился. Кто ж за такого пойдет?». Тут ей на память пришла рыжая Вуди. Интересно, почему эта Вуди вцепилась в Кутыкина – при такой-то специфической сексуальной жизни с ним? Хотя чему удивляться? Многие женщины готовы разыгрывать роль музы при несостоятельных в сексе знаменитостях. Это дает определенный статус, позволяет вертеться в «светских кругах», среди известных и богатых людей – там, глядишь, можно и другого влиятельного мужчину подцепить, но уже с более или менее нормальной психикой и сексуальными привычками.

Тем временем Кутыкин кончил, пробормотал извиняющимся тоном что-то про «много водки» и про то, что, «вообще-то, так редко бывает», и пошлепал босыми ногами в ванную комнату.

– Ну да, «редко бывает», так я и поверила, – тихо сказала Ольга, когда он закрыл за собой дверь ванной.

Она встала с кровати и вышла в комнату, где стоял письменный стол, на котором был монитор и клавиатура с мышью. Она присела на стул и машинально стала барабанить пальцами по столу. Желание выпить пропало. Наоборот, она окончательно протрезвела, и сейчас это состояние было к месту и больше устраивало ее. «Надо ж было так вляпаться, – подумала она. – Сама виновата. Можно было сообразить по его виду, что он не очень-то жаждет трахнуться. И незачем было лезть к нему на колени. Дура! Хотя кто же мог предположить, что сам крутышка Виталий Кутыкин окажется… Даже и не знаешь, как назвать этот маразм». Тут Ольга вспомнила словечко, которое отпустила в кафе Матильда, когда втирала писателю перец в глаза – «дрочила». Да, это, пожалуй, в точку. Девушка, без сомнения, знала, о чем говорит.

Пора, наверно, ехать домой, устало решила Ольга. Все это надо спокойно обдумать. Хотя и сейчас понятно, что любовниками они быть не могут. Не говоря уже про более серьезные отношения. Ходить в женах, или пусть только женщинах, знаменитого писателя и ради этого терпеть такую половую жизнь с ним – нет, такое хамелеонство было не для нее. Что дальше? Предложить ему быть друзьями и тем самым послать к черту? Других вариантов вроде быть не может. Хотя почему бы им и вправду не остаться добрыми знакомыми? Если его это устроит.

Ольга услышала, как открылась дверь ванной комнаты, затем – приближающиеся шаги.

Кутыкин вошел в комнату, мрачно глядя себе под ноги, и, не заметив сидящую за монитором Ольгу, сразу направился к журнальному столику. Налил себе водки, выпил.

Ольге стало жаль его. Он же наверняка пребывает в беспросветной, тотальной депрессии из-за своей неспособности быть полноценным мужиком.

– О, ты здесь! – бодряческим голосом воскликнул Виталий. – Уже ваяешь наш совместный проект?

– Какой проект? – Ольга не поняла, о чем речь, отметив про себя лишь, что, возможно, она напрасно думала, будто Кутыкин чрезмерно страдает по поводу своей мужской неполноценности. Хотя, с другой стороны, вполне вероятно, что безмятежность его фальшива, быть может, он таким образом только пытается уверить себя, что у него все в порядке.

– Ну, как какой – наш, – ответил Кутыкин. – Сценарий фильма. Я тебе тут про него чуть не час рассказывал.

– А, ты про это. А разве я принята в команду?

– Ну, а почему нет? – Кутыкин вальяжно расселся в кресле, с хруптом откусил от яблока, налил себе еще водки. – Хотя команда – это слишком сильно сказано. Ты да я – вот и весь творческий коллектив.

– Ты хочешь взять меня в соавторы?

Кутыкин закашлялся, подавившись куском яблока.

– Да нет, я сам все сделаю, – и он снова закашлялся, и Ольга из-за этого вспомнила, что эту же фразу он сказал в постели перед тем, как заняться самоудовлетворением. Похоже, и он припомнил свои слова, потому и закашлялся, подумала она.

Прочистив горло, Кутыкин стал говорить осторожнее, чему способствовала и вновь наплывшая волна опьянения.

– Проблема, я хочу сказать, не в этом. Я, когда говорил про твою помощь, то имел в виду просто какую-то подсказку, какие-то штрихи, типа того, понимаешь? Мы могли бы помозговать вместе. Мы же думаем с тобой практически одинаково, не заметила?

Ольга смутилась, но и было заметно, что загордилась собой.

– Ты даже умнее меня, положа руку на сердце, – ковал железо, пока горячо, Кутыкин.

– Ну, уж скажешь.

– Точно тебе говорю. Так что… можем даже и сейчас заняться этим. Разбуди компьютер, если хочешь, он не отключен.

Она нажала на энтер, и системный блок действительно тихо зашелестел включившимися вентиляторами, а на мониторе показалась уже открытая пустая вордовская страница с курсором, одиноко мигающем в самом ее начале.

Ольга не загораживала своей спиной экран от Кутыкина, и с его места ему был хорошо виден этот курсор, ежесекундно пропадающий и вновь возникающий на фоне бескомпромиссной пустоты страницы. Тоска и отчаяние накатили на писателя. Он вдруг с предельной ясностью осознал, что в принципе не способен создать сценарий. Остатки иллюзий на этот счет пропали, едва он увидел Ольгу сидящей у клавиатуры. Как-то враз ему стало понятно, что есть вот люди вроде Ольги, или вроде кого-то еще – неважно кого, которым это дано, а есть такие, как он, которым не дано, и ничего с этим не поделаешь. Он, Виталий Кутыкин, не может работать по плану, по теоретически выверенному чертежу, потому что он не ремесленник. Мысль о собственной избранности, однако, не умалила его отчаяния.

У Кутыкина возникло стойкое ощущение, что он сваливается в пропасть – не соскальзывают его пальцы в попытке уцепиться за последний уступ скалы, а уже соскользнули, и остается только закрыть глаза, чтобы не видеть стремительного приближения безжалостного дна ущелья, мчащегося к нему снизу, чтобы расшибить в позорную кляксу.

– Хотя… – вяло промолвил Кутыкин, – ну его к свиньям, не будем ничего делать.

Он доверху наполнил водкой стограммовую рюмку.

– Будем пить.

Сказал и выпил.

А потом выпил еще. И еще пару раз. И вскоре он, промямлив, словно разговаривал сам с собой: «Что дальше делать, я вообще без понятия», уснул с зажженной сигаретой в руке перед молча и с удивлением глядящей на него Ольгой.

Надо заметить, что запой давно уже стал привычным ответом писателя на непреодолимые (или по крайней мере казавшиеся непреодолимыми) обстоятельства жизни. Еще в юности, когда он только начинал пробовать себя на писательском и питейном поприщах, запой позволил ему увильнуть от женитьбы на девушке Тане, с которой он был дружен с младших классов школы. Дело было так. Мать Виталия не одобряла этот выбор и терпела девицу рядом со своим сыном только до тех пор, пока речь не зашла о женитьбе – тут уж властная мамаша взялась за дело энергично. Она убедила Виталия в том, что женитьба пустит под откос всю его жизнь, потому что, если родится ребенок, а он непременно родится, то Виталик не сможет окончить университет, его заберут в армию и вообще все будет очень плохо. Она так методично, так изобретательно и живо расписывала сыну ужасные последствия раннего брака, что Виталий и в самом деле решил, что надо бросить подругу. Хотя, когда он размышлял обо всем этом наедине с собой, он, конечно, не был уверен в том, что мать права. Он любил свою Татьяну. Не смея напрямую прекословить матери, послушный сынок попробовал съюлить, наврал, будто уже спит с девушкой (хотя только лишь мечтал об этом), будто дал ей слово жениться и что, мол, отказываться теперь будет с его стороны подло. Но мать предложила способ действий, который не мог ему не понравиться. Зная определенную – пусть на тот момент и не сильную, но все же – тягу сына к алкоголю, мать присоветовала ему «запить», не всерьез, а понарошку. Твоя Татьяна, дескать, и сама не захочет идти за тебя, если увидит, что ты пьяница. Так и получилось, Виталик что ни день с удовольствием напивался, и Татьяна, промучившись с ним какое-то время, оставила его. Так что мамочкин план сработал отлично. Но, увы, этот же план стал затем срабатывать в жизни Кутыкина всякий раз, когда ему требовалось по-страусиному спрятать голову в песок.

Ольга подошла к похрапывающему писателю, взяла из его пальцев сигарету и затушила в пепельнице.

«И все-таки мы его потеряли», – подумала она.

Ольга оглянулась кругом и от нечего делать снова присела к компьютеру. Спать совершенно не хотелось, несмотря на то, что за окнами уже светлело. На экране монитора был пустой вордовский файл. Ольга посидела перед ним в задумчивости некоторое время, а потом, не обратив внимания на то, что экран показывал не первую страницу документа, а вторую, начала печатать. Пустые страницы всегда действовали ей на нервы, и сейчас она решила, что раз уж ее пригласили поработать над сценарием, то почему бы немножко не пофантазировать – так, ради хохмы – нагромоздить какой-нибудь безтормозной ерунды. В порядке бреда. В порядке мозгового штурма.

Глава 21. Трещины в бетоне

– Прогуляемся, нечего на машинах тут, – буркнул президент Российской Федерации Владимир Иванович Паутов, и процессия, состоявшая из примерно двадцати человек, степенно двинулась от здания аэропорта по летному полю в сторону самолета, на борту которого было написано «Россия», а на хвосте изображен двуглавый орел. Погода была классически летной, ярко светило солнце, и их фигуры, облаченные в безукоризненные официальные костюмы, отбрасывали на бетон контрастные черные тени. Впереди шел Паутов, рядом с ним почтительно семенил руководитель администрации президента Юрий Владиленович Байбаков, позади них двигались члены правительства и другие важные персоны. Среди идущих, в самом хвосте группы, были и два советника президента, члены кадрового резерва Степан Федорович Казачков (тот, что на совещании в Кремле по поводу будущности державы высказывался за расширение российской империи) и Аркадий Леонидович Прибытков (который предлагал, наоборот, избавить страну от непрофильных регионов, чтобы превратить ее в высокорентабельную нефтегазодобывающую корпорацию).

Казачков был явно не в духе.

Прибытков тоже был невесел, но вместе с тем и не унывал. Сосредоточенный и подтянутый, Аркадий Леонидович ступал по бетону, не замечая яркого летнего дня – он увлеченно просчитывал ситуацию, возникшую на шахматной доске жизни в связи с ситуацией в Белоруссии. В его голове возникали, как всполохи, всевозможные варианты назначений и всяческих перестановок в правительстве и высших эшелонах наиболее влиятельных ведомств России. Ситуация была чертовски любопытная, она предполагала самые неожиданные варианты развития игры и будоражила воображение. Конечно, плохо, думал Прибытков, что стратегия, которую проталкивает «этот говнюк» (под говнюком подразумевался идущий рядом Казачков), оказалась вдруг настолько продуктивной. Но это все ненадолго. Империя! Господи, ну надо ж быть таким ослом, чтобы всерьез рассчитывать, будто подобные сценарии имеют будущее. Просто поразительно, как молодой и в принципе не совсем уж тупой человек, думал Прибытков о Казачкове, способен пробавляться такими замшелыми идеями и мечтами, они изжили себя еще в конце XX века! Как можно не понимать очевидных вещей? Ну, ничего! Отсталая Белоруссия кандалами с гирей повиснет на ногах России, и скорое крушение экономики станет неизбежным. И тогда-то уж идеи трезвого менеджмента победят. А с ними выйдет на поверхность и тот, кто с самого начала предлагал их придерживаться. Ничего-ничего, пусть пока радуется, придурок, тем сокрушительнее будет его проигрыш. Прибытков отвлекся на секунду от своих размышлений и глянул на идущего чуть ли не плечом к плечу с ним «придурка». И только сейчас Прибытков обратил внимание на то, что Казачков не сияет от радости, что он даже вроде чем-то расстроен. «Надо бы с ним сконтачиться, – подумал Прибытков, – сделать вид, что я на его стороне покамест. А после, когда вся эта тупая затея с воссоединением стран обернется пшиком… Когда только это „после“ наступит?.. Плевать, у меня достаточно терпения и стрессоустойчивости».

– Чего нос повесил? – без обиняков спросил он Казачкова. – Ты должен быть доволен, видишь, все получается, как ты и говорил, империя возрождается. И я, знаешь, тоже понял, что, может, ты и прав.

– Да? – спросил Казачков, но думал он, похоже, о чем-то своем.

– Конечно, – Прибытков поддал своему голосу бодрости, его не устроило, что Казачков не заглотнул сходу его наживку и не проникся к нему расположением, он даже слушал-то его, судя по всему, вполуха, – А что? Жизнь проверяет теории. И что нам показывает жизнь сегодня, а, что?

Казачков ответил лишь смущенным смешком, но главного Прибытков добился – теперь Казачков слышал его, да и какое-то подобие улыбки продемонстрировал.

– Я, честно, от всей души поздравляю тебя, – продолжил атаку Прибытков. – То есть когда проигрываешь кому-то (а я тебе, конечно, проиграл), то расстраиваешься. Но с другой стороны, когда это проигрыш сильному противн… то есть даже и не противнику, а… э-э… оппоненту, да, оппоненту, то это тоже хороший результат игры, правильно? Как считаешь?

– Да, – неуверенно ответил Казачков. – В принципе так.

– Конечно. И тебе наша игра была на пользу, потому что тебе было с кем спорить, с кем оттачивать свою аргументацию. Поздравляю! – Прибытков схватил руку Казачков и потряс ее.

– Спасибо. Надо же, а я думал, ты будешь недоволен.

– Ну, здрасьте – недоволен. Мы работаем на один результат – на благо страны.

– Ну да.

– Что-то ты правда какой-то в воду опущенный. Что-то случилось?

– Да нет в принципе, – неуверенно ответил Казачков. – Нельзя сказать, что прямо «случилось». Но… просто странное дело, у меня работал агент. В окружении Микулова.

– Агент под боком президента Белоруссии? – с преувеличенным, но, впрочем, одновременно и искренним удивлением и уважением спросил Прибытков. – Молодец, уважаю.

– Да, так, ничего особого. Просто повар. Он по нашей просьбе изучал обстановку – может ли план возрождения империи сработать. Всего лишь. А в последние сутки не выходил на связь. А тут вдруг другой наш человек, который заверб… привлек этого повара к сотрудничеству, сообщил, что он выбросился из окна своей квартиры в Минске. Насмерть. Записку у него на столе нашли – из-за неудачной любви.

– Ну, бывает такое в жизни, – Прибытков почесал в затылке. – А у тебя что, есть причины не верить в эту версию?

– Да нет. Бывает, конечно. А главное, других-то версий и быть не может, он никому не мешал, ничего не замышлял. В общем, как-то… печально это.

Прибытков сочувственно вздохнул и отвернулся. А сам подумал: «И такой слюнтяй планирует расширение империи! Агента ему жалко. Идиот». В этот момент у него зазвонил мобильный телефон в кармане. Прибытков достал мобильник, посмотрел, кто звонит, и, промычав Казачкову что-то нечленораздельное, означавшее «извини, у меня разговор по телефону», сбавил шаг и отстал.

Тем временем шедший по летному полю впереди процессии президент Паутов делился с руководителем администрации Байбаковым своими сомнениями.

– Мне все как-то не верится… – говорил он, задумчиво глядя на взлетающий в другом конце бетонного поля пассажирский самолет, – какого черта Микулов собирается фактически подарить мне Белоруссию? Это странно, неправдоподобно. Так дела не делаются.

– Ну, Микулов хоть и президент Белоруссии, но тоже ведь человек. А когда человек уже почти на том свете, наверно, ему все видится в ином свете, – отвечал глава президентской Администрации. – Мы же с вами смотрели текст межгосударственного договора, который фельдсвязь из Беловежской пущи доставила, – Байбаков похлопал ладонью по кожаной папке, которую держал под мышкой. – Там четко написано, что страны объединяются и что через год проводятся досрочные выборы, а до выборов вы будете руководить страной в качестве президента, а Микулов займет при вас пост вице-президента.

– Но там – помнишь? – есть отдельный пункт, что в случае если я не смогу по каким-либо причинам исполнять обязанности, то Микулов занимает мое место. Тут нет подвоха?

– Это обычная практика. В случае болезни начальника его замещает заместитель, – ответил Байбаков. – И к тому же, у вас-то со здоровьем – тьфу-тьфу-тьфу – все в порядке. О здоровье сейчас ему надо думать. Но думай – не думай, он долго не протянет.

– А если протянет?

– Ну и пусть. Даже если доживет до выборов, кого выберут на выборах – его или вас?

– Да, помню, ты докладывал о срочном социологическом опросе, при объединении мой рейтинг зашкалит, а Микулов для России чужак и его будут терпеть только на какой-нибудь почетной должности, без власти.

– Лично мне это и без опроса было очевидно.

– Но понимаешь, какая штука, через год, к выборам, энтузиазм по поводу присоединения Белоруссии у электората уже пойдет на убыль, а вот проблем из-за объединения может поднакопиться. Особенно в самой Белоруссии. Как тогда люди проголосуют?

– Даже если вся Белоруссия за него будет, Владимир Иванович, в России-то народу больше, а в России и через год его не выберут, он одиозная личность, человек прошлого. У него нет шансов.

– Да-да. Все правильно… Но как-то это… дико, раз-два и объединились, да еще Микулов для себя ничего не хочет. Готов быть вице и ничего взамен. Дико.

– Ну… да, диковато. Но Микулов всегда был… своевольным. Я тоже постоянно думаю про это. Микулов, как я понимаю, действительно уже у последней черты. Детей нет. На кого ему оставлять страну? На оппозицию, которая сразу после его смерти скорее всего придет к власти? Он оппозицию ненавидит всей душой. Поэтому, видимо, рассуждает, что уж лучше снова с Россией соединить Белоруссию, чем она достанется этим бесноватым. А его премьер-министр и другие подчиненные – все так себе руководители, без харизмы. Он их специально так и подбирал, чтобы ему конкуренции не составляли. Ему осталось жить недолго, и мне кажется, вв этой ситуации все логично. Микулов решил войти в историю как человек, который объединил два братских народа. Вместе с вами, конечно, – уважительно добавил Байбаков.

– Не знаю, не знаю, – сказал Паутов. – Пиар-поддержку уже запустили?

– Да, конечно, я дал команду. По всем главным каналам телевидения, по радио, в интернете – везде политологи, обозреватели и всякие ведущие и в новостях, и в ток-шоу пережевывают эту тему – что давно уже две страны должны были бы объединиться. И делают вывод, что очень удивительно, почему Россия и Белоруссия до сих пор еще не вместе, – Байбаков лучился самодовольством школьника, блистательно ответившего у доски. – В общем, по полной программе. Через сутки большинство в стране будет готово с восторгом принять новость о присоединении Белорусии.

– Все правильно, молодец. От этого хуже при любом раскладе не будет. Я, естественно, не против того, чтобы стать еще и президентом Белоруссии, в составе России. Но, хоть убей, это как-то… – Паутов вздохнул и, прищурившись, оглядел окрестности огромного бетонного поля аэропорта. – Слишком все ровненько. Слишком хорошо.

Президент дернул плечами, и Байбаков, сразу поняв намек, чуть приотстал, чтобы дать возможность боссу обмозговывать ситуацию в одиночестве.

Паутов сделал еще несколько шагов в сторону самолета, но затем внезапно остановился, из-за чего вся процессия смялась, так что некоторые из сопровождавших президента налетели на тех, кто успел сразу среагировать и остановиться. Паутов резко развернулся и сказал, ища глазами в толпе:

– А где мой Артемка? Артемку взяли?

– Взяли-взяли, Владимир Иванович! А как же, Владимир Иванович! Здесь он, Владимир Иванович! – раздались там и сям голоса.

И действительно, очень прытко протолкнувшись между сановниками, пред лицо Паутова явился Артемка – Артем Алексеевич, тот самый мужичок, который встретил писателя Кутыкина в Кремле и как бы нечаянно лишил его затемняющих очков. Артем Алексеевич был при президенте чем-то вроде любимого дворецкого или денщика, и Паутов иногда, в моменты принятия важных решений, становясь слегка суеверным, спрашивал его мнение по вопросам, в которых тот на самом деле ни бельмеса не смыслил. Впрочем, знание от Артема Алексеевича и не требовалось, Паутов в подобных случаях считал его ребенком, говоря окружающим, что, мол, устами Артемки глаголет истина.

Вот и на этот раз Паутов строго, но в то же время ласково, как родитель, посмотрел на Артема Алексеевича и спросил:

– Слушай, Артем, скажи-ка мне, что ты думаешь насчет того, что мы летим в Белоруссию? Все будет нормально? Быстро говори, не думай.

– Да, конечно.

– А если конкретнее? Какие-то слова еще тебе в голову приходят – быстро, не думая?

– И думать нечего, – ответствовал Артем Алексеевич. – Не волнуйтесь, Владимир Иванович, и долетите нормально, и приземлитесь.

– Да я не про это. Понятно, что долетим, – Паутов был раздосадован ответом. – Я про… да ну тебя!

– Вы спросили, я ответил – что да.

– Ну и я ответил – что понятно.

Паутов развернулся и двинулся к самолету.

– Понятно, да не всегда, – пробормотал себе под нос Артем Алексеевич. Он не обиделся на то, что босс раздраженно хмыкнул и махнул на него рукой. Просило начальство ответить быстро – он и ответил, а уж правильным ли был ответ или неправильным, начальству видней.

Двигавшийся позади делегации и говоривший до этого момента по мобильному телефону Аркадий Прибытков вдруг подбежал к руководителю президентской администрации Байбакову и сказал:

– Юрий Владиленович, извините, что отвлекаю. Мне отец только что позвонил, он сейчас в больнице, говорит, что совсем плохой, просит прямо сейчас приехать, а то, говорит, можем не успеть проститься. Сердце…

Прибытков тяжело дышал, хотя пробежал лишь несколько шагов, он и вправду был в смятении. Было заметно, что он старается держаться, но голубые глаза его, лишившиеся в эту минуту обычной своей колючести и даже слегка повлажневшие, выдавали искреннюю подавленность и растерянность.

– Надо же, как совпало, – Байбаков еще сбавил шаг. – И у него сердце… Ну, что тут скажешь – езжай к отцу. Это святое. Тем более такой отец, заслуженный сотрудник госбезопасности, хотя и на пенсии… Надо, конечно, проститься.

– А как же Беловежская пуща? В смысле вы намекали, что там будут назначения на руководящие посты Белоруссии…

– За это не волнуйся, мы тебя пристроим. Ты ведь не виноват, что в Москве останешься. Поезжай в больницу, – Байбаков похлопал его по плечу, отвернулся и прибавил шагу, чтобы, если понадобится, быть под рукой у президента, который уже вступил на трап самолета.

Аркадий Прибытков пошел, глядя себе под ноги, к отдельному небольшому зданию аэропорта, где над стеклянными дверями значилось: «Выход для официальных делегаций».

Он вдруг стал очень детально видеть окружающий мир, словно это не отец его, а он сам балансирует на грани жизни и смерти и в любую из минут может оставить этот мир. Как несправедливо и глупо, что человек может вот так, без особых внешних причин, взять и умереть. Аркадий смотрел на мелькающие под туфлями мелкие трещинки на бетонной поверхности и иногда попадавшихся на ней торопливых муравьев и думал, какое счастье, что он может видеть эти и подобные им мелочи, каждая из которых сейчас вырастала для Прибыткова в символ целой вселенной, в символ жизни. Аркадий подумал, что кто-то не так давно говорил ему что-то про трещины в бетоне и про муравьев. Или это он сам говорил кому-то про них. Но активировать в памяти, кто говорил, о чем конкретно говорил и при каких обстоятельствах, было сейчас совершенно не ко времени. Надо спешить к отцу. Как он там, в больнице? Долго ли протянет? Только бы не опоздать.

Глава 22. Муравьиная суета

За несколько часов до этого, ясным летним утром, Данила, как и планировал, отвез термос с наклеенной на него этикеткой «Кенозин» на станцию.

Конечно, ехать туда с такой ношей в рюкзачке было волнительно. С одной стороны, он был убежден, что никакой засады на станции быть не должно. Судя по повадкам таинственных владельцев кенозина, они вряд ли могли решиться при свете дня, на глазах у работников станции караулить его там, хватать – и затем что с ним делать? Сразу начинать обыск и допрос? Или, допустим, насильно сажать его в машину, чтобы обыскать и допросить в другом месте? Нет, это было маловероятно. Но, с другой стороны, можно ли быть в этом уверенным на сто процентов – с учетом стрельбы по машине Фигакселя в памятную ночь похищения проклятого термоса? Вдруг те люди все-таки ждут его у проходной?

Так или иначе, Данила заранее позаботился о том, чтобы на термосе не было его отпечатков пальцев. В случае если схватят на проходной, можно будет сказать, например, что подобрал этот контейнер рядом с автобусной остановкой. Отмазка, что и говорить, идиотская, признавал Данила, но уж лучше такая, чем никакой.

Однако выходя из автобуса на станции «Быково» он вдруг передумал идти с термосом в рюкзаке через проходную. Новое решение пришло в голову внезапно. «Как я сразу не дотумкал?!» – подумал Данила и двинулся вдоль дороги в противоположную от проходной сторону. Через некоторое время он нырнул в кусты, которые скрывали забор станции искусственного осеменения сельскохозяйственных животных. Вот и щель в заборе, в которую они шмыгнули в ту ночь. Данила водвинул в нее голову, огляделся – никого. Достав из кармана носовой платок, чтобы не касаться пальцами очищенного от отпечатков термоса, извлек его из рюкзака и, просунув в проем, примостил у забора. А сам налегке отправился к проходной. Теперь если его схватят – он чист, а если засады не будет, он прогуляется по территории станции до щели в заборе, возьмет термос и вернет его в подвальную камеру, где хранятся все остальные запасы бычьей спермы. Просто, а значит – эффективно, мысленно похвалил сам себя Данила.

Не прошло и минуты, как он свободно прошел через проходную, кивнув старичку-охраннику, в одиночестве курившему у двери. «Можно было и не мудрить с термосом, – подумал, с облегчением вздыхая, Данила, – но в данном случае лучше перебдить, чем недобдить».

Раннее утро дышало свежестью, солнечный свет золотил густую листву деревьев, стоявших вдоль каменной дорожки, которая вела в производственный корпус. На станции почти никого еще не было. Во всяком случае, и это главное, в производственном корпусе не было ни ночного сторожа, ни заведующей вагинной Полины Петровны, ни техника Клима, ни Климовой помощницы – бочара Зины.

Поразведав, таким образом, остановку, Данила, не тратя времени даром, отправился к пролому в заборе за термосом. Но на тропинке встретил Полину Петровну, которая несла в одной руке свою сумочку, а в другой – термос. И это был именно тот термос, который Данила оставил у забора.

– Здорово, Данила, – сказала громкоголосая заведующая вагинной. – Уже с работы намылился, не успел прийти?

– Я за сигаретами в киоск, – соврал Данила.

– Вот, смотри, – она приподняла термос. – Хорошо, что меня сегодня зять на работу подвез, и я ему сказала, чтоб он меня у дыры высадил, а не у проходной. Вот спроси, какого хрена кому-то понадобилось бросать термос у забора? А? Это, конечно, Клим. За пивом, наверно, бегал и положил термос, чтоб не таскаться с ним. Хотя вот зачем, еще спроси, с термосом до забора идти, мог бы и поближе где положить. Клим он и есть Клим, ничего с ним не сделаешь. Ох, не народ, а мудачье какое-то.

Вторую половину этой тирады она проговорила своим трубным голосом, когда они уже разминулись, фактически сама себе. Данила постоял чуть, посмотрел вслед Полине Петровне и пошел потихоньку за ней.

На сердце было легко. Термос перекочевал в другие руки, и теперь никакие нити от него к Даниле не вели. Наслаждаясь ярким утром, он вдохнул полной грудью и неспешно пошел в производственный корпус. Войдя в пустой коридор, он сразу усмотрел, что термос стоит на кафельном полу у стены, между дверями вагинной и хранилища спермы. Данила, стараясь не топать, подошел к термосу и удостоверился, что это именно тот термос, с кенозином.

Обстоятельства сложились наилучшим образом: Полина Петровна, если ее спросят, откуда появился пропавший термос, скажет, что и должна сказать – что нашла его у забора. Ее хоть на детекторе лжи проверяй, все будет чисто. И поэтому никому и в голову не придет, что термос покидал пределы станции, лихорадочно размышлял Данила. Эти, подумал Данила про владельцев кенозина, решат, что еще той ночью похитители испугались погони и бросили термос у забора. Всё! Данила победно вскинул правый кулак и шумно выдохнул.

Чертовски захотелось покурить.

Он вышел во внутренний дворик. Ни Зины, ни Клима там не было. Данила выудил из пачки сигарету, прикурил, и уселся на подобие спортивного коня, которое на станции называли Кларой и использовали в качестве чучела коровы при взятии спермы у быков. Теперь уже точно всё позади, подумал Данила, остается просто забыть про кенозин, будто его и не было. И наконец-то можно заняться делом – надо срочно писать «Манифест недовольных». Эта затея не давала Даниле покоя. Он позвонил Виктору и порадовал его многозначительным сообщением, о том, что «та самая папка с файлами» благополучно возвращена на прежнее место, и пошел в свою рабочую комнатку. Ему не терпелось засесть за компьютер.

Подойдя к двери своей каморки, Данила с удивлением обнаружил на ней свежую табличку «Серверная». Он вспомнил, что около трех месяцев назад к нему приходила помощница гендиректора станции с вопросом, как можно назвать его рабочее помещение. Первое его предложение – «Сисадмин» – грубоватая помощница директора (Данила про себя называл ее колхозницей) с ухмылкой забраковала:

– Это не подходит. Люди подумают, что тут администратор по сиськам.

Тогда он и предложил: если в комнате расположен сервер, значит, ее можно назвать серверной. На том и поладили. И Данила напрочь забыл об этом разговоре. И надо же, сейчас, когда его должность ради экономии решили сократить, красивая табличка, явно сделанная на заказ в какой-то специализированной фирме, вдруг появилась на двери, в которую он, Данила, входил в один из последних разов.

С другой стороны, подумал Данила, никакого противоречия тут нет – системный администратор увольняется, но сервер-то остается. Остается всё, чем Данила начинил этот компьютер, остаются плоды его немалого труда, умений и смекалки. И в этот момент Данилу, ощутившего разочарование и обиду, осенило – он понял, что может украсть со станции в отместку. О йес, с радостью подумал он, Ксюша бы оценила. При воспоминании о Ксении, губы его сжались в решимости. Он сел за компьютер и пальцы его стали с профессиональной скоростью порхать над клавиатурой – мышью он, как все завзятые компьютерщики, почти не пользовался.

«Конечно, я сам дурак, – подумал Данила. – На кой черт недавно сказал гендиректору, что отлично настроил сервак и что он будет работать, как швейцарские часы, а временные сбои и текущие проблемы любой компьютерщик по вызову в состоянии устранить за небольшие деньги? Похвастать захотел перед работодателем, покрасоваться, и сам же подсказал ему, на чем можно сэкономить».

Так или иначе, через некоторое время Данила создал электронную мину замедленного действия – сервер должен был заблокировать собственную работу и сделать недоступным все содержимое памяти компьютера для любого пользователя ровно через два месяца после автоматической активации мины. Таков был начальный план. Два месяца – потому что по закону Даниле при увольнении по сокращению его должности обязаны были выплатить компенсацию в размере двухмесячной зарплаты. Но то – по закону. А в реальности увольнение было организовано так, что Данила после него ничего получить не мог. Директор станции потребовал, чтобы он написал заявление на увольнение «по собственному желанию», при котором, как известно, никаких компенсаций не предусмотрено. В противном случае директор пригрозил уволить его за опоздания на работу, которые в свое время были скрупулезно задокументированы и заверены свидетелями из числа сотрудников станции. Собственно, такие документы директор заводил на каждого нового сотрудника. Как раз на случай, если понадобится уволить его, не опасаясь судебных осложнений. Бизнес есть бизнес, если он неэффективен, он умирает. Словом, Даниле ничего не оставалось, как написать заявление. Зато теперь, а вернее через два месяца и три дня, если Данила не введет нужный код, который знает только он, сервер «ляжет» мертвым железом. Дату активации он выставил на последний день своей работы на станции.

А сам отправился к гендиректору станции. А к чему тянуть? Надо прямо сейчас. По дороге можно и придумать, как построить разговор. Конечно, Данила не будет шантажировать директора. Нет, он просто хочет, глядя в глаза, дать ему последний шанс поступить по закону и по совести…

Данила представил себе, как потребует, или нет, не потребует, а попросит, хотя и не попросит, разумеется (какого черта?), в общем, проинформирует директора о том, что знает свои права и что ждет, когда ему выплатят полагающиеся деньги. А директор, конечно, сначала удивится. А потом с ухмылкой, а может, без ухмылки, нетерпеливо дернет головой, как он всегда дергает, когда чем-то недоволен, и отмахнется от него. И тогда Данила таинственно улыбнется и скажет… Что скажет? Ну, например, скажет: «И все-таки подумайте. Вдруг с сервером что-нибудь случится, и тогда я вам опять понадоблюсь». Или нет, жестче: «У вас два месяца, чтобы передумать. Время пошло». Нет, как «время пошло»? Ведь программа самоотключения в сервере активируется только через три дня, тогда и начнется отсчет срока…

В таких-то раздумьях он приблизился к кабинету гендиректора. Но прежде чем открыл дверь в приемную, в которой, как он знал, сидит помощница директора, в эту дверь, обогнав Данилу, на всех парах влетела Полина Петровна, заведующая вагинной. В руке ее был знакомый Даниле термос с наклейкой на крышке. Оказавшись в приемной, ни слова не говоря помощнице гендиректора, она сразу двинулась налево, в кабинет. Помощница директора проводила Полину Петровну безучастным взглядом.

– Вот, – громко сказала Полина Петровна еще на пороге директорского кабинета, – не этот термос ищете? Тут вот написано: кези… кениз… – Дверь к директору затворилась, но все равно голос Полины Петровны был отлично слышен. – В общем, вот.

Последовавшего, очевидно, вслед за этим вопроса слышно не было, но из ответа Полины Петровны и так было ясно, о чем ее спросили:

– Я его у забора нашла. Где лаз… А я почем знаю, кто положил? Это не я.

Данила посмотрел на помощницу гендиректора, стараясь не выдать волнения.

– Ты насчет чего? – спросила она у Данилы.

– Да так, насчет работы хотел с директором пару слов…

– Срочное что-то?

– Да нет.

Помощница махнула на Данилу рукой и сказала:

– Потом приходи. Занят, – кивок в сторону директорской двери. – Там чужие люди, а не только Полина.

Данила вышел в коридор.

Ему очень хотелось раз и навсегда оказаться подальше от визитеров, которые были за этими дверями, от кенозина и всего, что с ним связано. Однако, рассудив, что он по сути и так далеко от этого, ведь никаких улик против него быть не может, Данила поуспокоился. Он пожал плечами, словно перед ним был невидимый собеседник, которому он хотел сказать: «Да мне-то что?». Хотя в глубине души не был так уж уверен, что это приключение для него закончилось.

Как бы то ни было, дойдя до своей комнатки, Данила подумал, что незачем перед увольнением что-то говорить директору – много чести этому жирдяю. Когда сервер ляжет, а вместе с ним станет недоступной вся электронная база данных по планам работ, отчетности и бухгалтерии, директор сам ему позвонит и попросит о помощи. И помощь будет стоить двухмесячной зарплаты. Хотя нет. Еще плюс штраф за несправедливость. В размере той же двухмесячной зарплаты. Итого четыре зарплаты. А что делать? В стране, скажет Данила директору, как и во всем цивилизованном мире, финансовый кризис. Он даже вслух хихикнул, представив себе перекошенное от злобы лицо директора. Да, так и надо будет сказать ему: «Извините, кризис!».

Весьма довольный собой, Данила подошел к столу и присел за клавиатуру, чтобы приняться за написание «Манифеста недовольных», намереваясь при его помощи перевернуть мир. При этом Данила и не вспомнил, что в мире, который он вознамерился перевернуть, давным-давно придумана такая вещь, как профсоюз, и что можно попробовать вступить в один из них и натравить его на своего работодателя. То есть Данила знал, конечно, о существовании профсоюзов. Но все они в России – дешевая бутафория, это Данила тоже знал. Вместе с тем попробовать (если уж ни один из существующих профсоюзов в России не способен защитить права работников), – попробовать организовать свой, «настоящий» профсоюз ему в голову не пришло. Это скучно.

Просидев минут десять, он так и не нажал ни на одну из клавиш. О сути «Манифеста» соображалось очень тяжело, на ум не приходило ни одной продуктивной мысли. И наконец до него дошло, что сейчас на эту тему подумать не получится, потому что он снова и снова помимо своей воли возвращается к размышлениям о людях, которые в данный момент находились в кабинете гендиректора. А что если сейчас они все-таки затеют допрос всех присутствующих сотрудников, чтобы узнать, кто мог пытаться утащить со станции кенозин? А даже если не примутся за расспросы, то, например, помощница гендиректора, когда он освободится, доложит ему, что заходил по какому-то делу Данила, и директор возьмет да и вызовет его к себе? И в таком случае Данила может столкнуться где-нибудь в коридоре с этими, с таинственными хозяевами кенозина, которые покинут кабинет директора. И наверняка среди них будет и мужик, который гнался той ночью за Данилой и его друзьями. Где гарантия, что, увидев Данилу, этот упырь друг не опознает его по каким-то признакам? «Черт, что я рассиживаюсь? – подумал Данила. – Надо валить отсюда как можно скорее».

Он испугался. Но еще и разозлился. Его вывело из себя, что ему постоянно приходится подлаживаться под чужие интересы, а теперь, к тому же, и спасться бегством. И визитеры, и директор станции с его прихлебателями-управленцами смешались для Данилы в одну ненавистную шайку. Ну так вот вам на последок – он мгновенно открыл программу с миной, которая должна была вывести из строя сервер через два месяца и три дня и изменил дату активации. Уже в его последний рабочий день, здесь все рухнет. Вот так-то лучше. А он на работу больше не придет. И, пожалуйста, выгоняйте за опоздания, за прогулы. «Подумаешь, не оплатят мне один рабочий день, – подумал он. – Переживу уж как-нибудь».

Данила отключил компьютер и, набросив на плечо рюкзак, вышел из серверной. В коридоре никого не было. Данила поспешил к выходу из административного корпуса. У двери, что вела во дворик, он остановился. Приоткрыв дверь, глянул в щель. На тропке, ведущей в сторону проходной, никого не было, путь был свободен, Данила вышел и скорым шагом направился прочь от корпуса.

Вот и проходная станции. Еще несколько метров до двери, затем турникет и… И, уже чуть ли не бегом ворвавшись в проходную, он налетел на спину одного из двух крепких высоких мужчин, неспешно покидавших станцию. И сразу же увидел, что тот нес, держа за металлическую ручку, термос, не узнать который было невозможно. Потому что на термосе была все та же чертова наклейка с надписью «Кенозин».

За долю секунды до того момента, как мужчина обернулся с недовольным ворчанием: «Поаккуратней нельзя?», Данила придал своему лицу скучающе-невинное выражение.

– Извините, – сказал Данила. – Я нечаянно.

Мужчина, щеку которого, как заметил Данила, пересекал довольно длинный шрам, сразу отвернулся, с недовольным видом выдохнул и шагнул за турникет.

Данила чуть выждал, тоже вышел из проходной и двинулся в сторону автобусной остановки, стараясь даже искоса не наблюдать за двумя мужчинами, которые направились влево, к стоящему на обочине легковому автомобилю.

Только когда их автомобиль помчал по шоссе к Москве, Данила позволил себе посмотреть в его сторону. Это был черный «Ауди».

Офицер со шрамом на лице, сидевший на заднем сиденье «Ауди», между тем успел отзвонить по мобильному телефону своему шефу Прибыткову и доложить о возвращении термоса с кенозином.

– Моя версия, Аркадий Леонидович, – резюмировал свое изложение офицер со шрамом, – контейнер был брошен похитителями во время преследования и оставался на территории станции до сегодняшнего дня. Дозы я пересчитал, все на месте. Куда доставить контейнер?

– Держите у себя, – голос Прибыткова, собиравшегося в этот момент в многообещающий для его карьеры полет в Белоруссию и к тому же теперь вот получившего известие о находке, был радостным, и с подчиненным он был необычно многословен. – Молодцы мужики! Благодарю за службу. Когда вернусь из Белоруссии, подумаю, как дальше быть с кенозином. А насчет того, кто мог попытаться его выкрасть, по моим ощущениям, это так и останется загадкой. Потому что если бы это были профессионалы, вроде нас, они бы термос не бросили. Скорей всего, это были какие-то местные лохи. Не знаю, как и почему, но получается, что есть множество, огромное множество людей, которых мы не видим и не можем отследить. Они – как муравьи. Они мелкие, и они повсюду. Ну и черт с ними. Наши пути с ними не пересекаются, потому что их пути слишком мелкие и умещаются на нашей дороге, как… не знаю… как микротрещины на шоссе. И поэтому они нам, в общем-то, неинтересны. Опасен для нас был только профессионал, которого вы тогда же убрали. И на этом – пока всё.

Прибытков философически вздохнул и примолк. Возможно, он бы еще что-нибудь добавил, но офицер со шрамом отчеканил в трубку:

– Вас понял, Аркадий Леонидович. Поиски неизвестных прекращаем.

Прибыткова этот по-военному простой и четкий ответ, похоже, вернул с философских высот на землю. Искусственно кашлянув, чтобы обозначить возвращение из эмоциональной тональности в деловую, он коротко и энергично сказал в трубку: «Хорошо» – и нажал на кнопку завершения разговора.

Глава 23. Старый смутьян и созерцатели темного подвига

Вечером, когда торопившийся к отцу Аркадий Прибытков добрался из аэропорта до подмосковной ведомственной больницы ФСБ, настроение у него было вновь философическое, но при этом, конечно, мрачное. От дневной радости и эйфории не осталось и следа. То и дело ему припоминались моменты из детства: вот отец учит его, семилетнего, играть в шахматы, вот он раскачивает качели, на которых маленький Аркаша взлетает до небес, вот они пинают друг другу футбольный мяч… Какое это было счастье! Позже забытое и уже не ценимое, как прежде…

Прибытков-младший очень спешил и был готов увидеть бледное родное лицо на белой подушке, а рядом с кроватью подвешенную на блестящей никелированной штанге капельницу, от которой тянется гибкая пластиковая трубка к бессильной старческой руке и все в таком духе. Аркадий торопился, но вместе с тем словно бы хотел задержаться в пути. Он страшился момента, когда придется войти в больничную палату. Боялся, что в этот миг кто-то из медицинского персонала шагнет от кровати отца ему навстречу и сообщит с профессиональным сочувствием о том, что он опоздал. Опоздал буквально на пять минут. Аркадий отчего-то очень живо видел эту картину, и чуть ли не свыкся с мыслью, что точно так и случится.

И поэтому был поистине ошарашен, когда, отворив дверь в одноместную палату, где был отец, увидел его одетым в летние брюки и выпущенную поверх них расстегнутую сорочку с короткими рукавами, а главное – сидящим в кресле, нога на ногу, с бокалом, на треть наполненным красным вином. О том, что в бокале было именно вино, нетрудно было догадаться, потому что на тумбочке рядом стояла откупоренная винная бутылка с чуть вживленной в горлышко пробкой. Работал привешенный к стене напротив телевизор, транслировали футбол.

– Наконец-то притащился, – раздраженно сказал отец. – Если б знал, что ты так долго будешь телиться, не отказался бы от больничного ужина.

– Папа… – пролепетал Аркадий. – Ты… здоров?

Отец посмотрел на сына озадаченно и после паузы сказал:

– Не думал, Аркаша, что ты у меня можешь быть туповат. В твои-то годы…

Прибытков-старший поставил бокал на тумбочку, выключил пультом телевизор, довольно бодро встал и стал застегивать рубашку.

– Разумеется, здоров.

– Так а какого… зачем ты… – лицо Аркадия стало темнеть злобой. – Мы же с тобой утром по телефону говорили. Я же тебе сказал, что сегодня лечу в Белоруссию по очень важным делам. Что это вообще за цирк ты устроил?

– Не кипятись, – отец расстегнул брюки и стал заправлять в них сорочку.

– Ты хоть понимаешь, какие ты мне карты испортил? – Аркадий обессилено сел на аккуратно заправленную постель. – Туда же этот идиот Казачков, туда же все эти змеи скользкие полетели. Они там все сливки снимут, – Аркадий прямо посмотрел отцу в глаза. – Зачем ты мне про какое-то прощание наговорил, можешь объяснить?

– Я тебе не врал, мне по-всамделешнему нехорошо было. Вот и приехал сюда, сердце обследовать, подлечиться.

– Господи, да тебе не сердце, а голову надо обс…

– А ну! Ты с отцом разговариваешь.

– Я в шоке. Это просто трындец какой-то. Я тебе по телефону не мог все сказать, ты даже не представляешь, какие в Белоруссии дела сейчас будут делаться.

– Я тебе тоже не мог по телефону все сказать, Аркаша. Я кое-какие справки навел. Через старые связи. Подробностей никто не знает, или врут, что не знают. Но по-дружески мне намекнули.

– Про что намекнули?

– Про обстановку. Там сейчас все очень непросто.

– Там сейчас – кухня истории. Настоящей, большой истории. А я где нахожусь?

– Поверь моему нюху, Аркаша, ты находишься в правильном месте.

– Да тут и принюхиваться не надо, и так понятно: я – в заднице. И задница, папа, – это не то место, где надо находиться. Тебе здесь, может, и уютно, а…

– Ну, хватит! – отец, казалось, вдруг потерял контроль над собой. – Ты еще сопляк, чтобы правильно оценивать такие ситуации. Кухня у него, видите ли, в Минске, борщ истории собрался варить. От горшка два вершка, а уже в Наполеоны наладился.

– Наполеон и был от горшка два вершка. Какая разница? Главное, что он не был муравьем. А ты делаешь меня муравьем! Заботится он, видите ли. Кому нужна такая забота?

– Послушай меня, сынок, – стараясь не кипятиться, сказал Казачков-старший. – Когда на кухне повара слишком быстро начинают бегать, лучше в сторонке постоять. А то кастрюлю с кипятком на тебя могут опрокинуть, понимаешь? Гм. Ладно, пойдем туда, где настоящая кухня есть, в кафе, тут недалеко, поужинаем.

– Я не хочу есть, – Аркадий вскочил с кровати и опередил отца на пути к двери. – Иди, ужинай. А я все равно в Минск полечу.

И он выскочил, пребольно ударившись локтем о косяк двери.

Но улететь в Белоруссию Аркадию не довелось. Через полчаса отцу стало по-настоящему плохо, его сразил инфаркт. А еще через час Аркадия, который уже был в аэропорту, вернул в Москву звонок из больницы; врач сообщил, что отец умер, а напоследок, мол, очень просил связаться с сыном и сказать, чтобы он выполнил его предсмертное желание – не летел в Минск.

* * *

За много километров от подмосковной больницы, в которой набирался здоровья Казачков-отец, в другой, особо охраняемой, больнице, в Беловежской пуще, президент России Владимир Паутов и его правая рука, руководитель Администрации Юрий Байбаков, сидели в удобных, раскидистых креслах перед изножьем кровати президента Белоруссии Антона Микулова.

Микулов в дремотном оцепенении полулежал, опираясь о пышную подушку. По одну сторону от высоко поднятого изголовья его кровати в воздухе висела металлическая штанга с капельницей, по другую – почтительно парил, невесомо сидя на краешке стула, министр безопасности Белоруссии Владислав Чернега, тот самый, что накануне по телефону зазывал Паутова приехать и «забрать» Белоруссию в состав России.

Все четверо молчали, никто не двигался. Только иногда то президент Паутов, то глава его администрации Байбаков бросали на Чернегу взгляды, смысл которых сводился к тому, что они готовы, разумеется, сидеть у постели умирающего товарища сколь угодно долго, но было бы нелишним, чтобы умирающий не вел себя при этом, как будто он уже умер. Чернега лишь преглупо хлопал глазами, своим видом словно отвечая, что ему все это не в тягость и что странно, как это кто-нибудь может мыслить иначе. Наконец Микулов шевельнулся, он недовольно оттянул уголок рта и еле заметно пихнул локтем подушку. Чернега сообразил, что требуется, встал, подвзбил слегка подушку, снова присел на стул и замер, переведя взгляд с босса на гостей. Паутову на миг показалось, что в этом взгляде, полном подобострастия к шефу, промелькнула вдруг некая искорка хитрости и озорства. Впрочем, искорка, если она и была, блеснула и сгинула столь быстро, что Паутов решил, что ему почудилось. Куда был обращен взгляд самого Микулова, можно было лишь догадываться, глаза его были почти полностью прикрыты вялыми веками.

Тягостное молчание продолжилось.

Паутов вздохнул и огляделся. Он сейчас был похож на единственного племянника у смертного одра богатенького дядюшки – скучно до одури, да не слиняешь, надо терпеть ради наследства, не дай бог заартачится старый хрыч и отпишет в последний момент все добро какому-нибудь благотворительному фонду.

А добро было немалое. И особенную ценность этому нежданному подарку судьбы придавало обстоятельство, о котором знал лишь Паутов. Ведь о чем-то подобном он и мечтал совсем недавно, когда стоял у раскрытого окна своего кабинета в Кремле. Он думал в те минуты о годах своего правления, подводил итоги и пришел к выводу, что, как ни крути, как ни обманывай и ни убаюкивай себя, не было в его президентской карьере ни одного по-настоящему великого свершения. Ни единого! Ничего доблестного. Всё сплошь какая-то менеджерская возня, которую никаким пиаром не отшлифуешь до героического блеска. Всё какая-то диетическая манная каша, ничего калорийного, мясного, мужского. И главное, непонятно было, что тут можно предпринять, никаких подходящих идей не появлялось. И вот, вдруг, откуда ни возьмись – объединение России и Белоруссии. Вокруг головы Паутова из ничего, из воздуха прочертился, сам собой исполнился материальной тяжести и стал набираться бронзового отлива венок имперской славы. Словно в тот момент, когда он глядел из кабинетного окна на старинные кремлевские храмы, кто-то по телефону, по защищенному правительственному спецканалу связи, передал его затаенную мольбу напрямик в ухо богу. Невероятно, радовался Паутов, вот же пруха! Не было ни гроша, да вдруг алтын…

А может быть, вдруг подумал Паутов, всё совсем не так? Причем здесь везение? Никакого везения не существует. Он просто заслужил эту награду. Честно заслужил ее всей своей предыдущей пахотой. Он работал, работал, работал, грошик за грошиком складывал в кошелек, вот алтын и накопился. Золотой червонец, высшей пробы. Расширение страны, объединение славянских народов… Это действительно венец карьеры. Без дураков. После такого можно и правда с легким сердцем на покой. На Карибы, на свой личный остров. Вместе с Леночкой, с акробаточкой. И пусть любой из тех, кто придет после него к власти, только попробует полить его грязью. Или посмеет отнять у него хоть что-нибудь – тот же остров, или один из замков в Европе, или акции какой-нибудь компании… Не осмелится! Рука не поднимется. Потому что очернять и грабить человека с такими заслугами равносильно политическому самоубийству, все сразу отвернутся от хама, любому в стране будет очевидно, что этим подлецом движет не жажда справедливости, а только подлая зависть…

Паутов так увлекся своими размышлениями, что и не замечал, как летит время. А между тем уже больше получаса они молча сидели друг против друга – два главных представителя одной страны и два – другой.

Около месяца назад в таком же составе они пара на пару играли в большой теннис, когда Микулов приезжал в летнюю резиденцию Паутова под Сочи. Это был обычный рабочий визит, обсудили пошлины, двустороннюю торговлю, потом отдыхали – купались в море, играли в теннис, в шахматы. Кто бы мог подумать, что Микулов так быстро скиснет. Вроде крепкий был старикан, и вдруг – бах! – игры для него кончились. «Да, игры кончились, – подытожил свои размышления Паутов. – Пора и мне бросать это все к едрене матери. Пожить в свое удовольствие…»

Вместе с тем, где-то в глубине души Паутов ощущал некую тоску, некое сомнение в собственной правоте, которое исподволь отравляло его мечты о блистательном завершении карьеры. Он чувствовал, что как-то неверно оценивает происходящее. И дело тут было не в том, что он опасался подвоха со стороны Микулова. То есть это, разумеется, тоже его тревожило, об этом он подумал в первую очередь, когда еще только взвешивал, стоит ли принимать приглашение Микулова, об этом же размышлял, направляясь к трапу самолета, который должен был доставить его в Белоруссию, и это подозрение не оставляло его и сейчас. Но все-таки под ним, под этим опасением, скрывалось кое-что другое, что-то такое, что он никак не мог распознать. «Может, на меня действует больничная обстановка», – подумал он. Когда перед тобой умирает человек, хочешь – не хочешь, а впадешь в уныние.

Черт! Но сколько же можно так сидеть? Чернега, когда встречал их в аэропорту, говорил, что Микулову стало получше. Ну и где же «лучше»? Этот пень еле поздоровался с ними – и на этом всё, закрыл глаза и впал в прострацию, конец программы!

Утрачивая терпение, Паутов шумно вздохнул и стал сверлить взглядом Байбакова. Тот, сидевший теперь уже безмятежно и расслабленно, нога на ногу, потому что, кажется, окончательно смирился с тем, что торчать здесь придется до вечера, отреагировал на взгляд патрона мгновенно. Всем корпусом он подался вперед и, начиная привставать, хотел уже обратиться к Чернеге, в том смысле, что, по его мнению, им, пожалуй, не стоит дольше беспокоить господина президента Белоруссии, раз ему сейчас настолько нелегко, как вдруг Микулов подал признаки жизни. Веки его затрепетали, а затем произошло нечто и вовсе неожиданное. Глаза Микулова внезапно широко открылись, заблестели лихорадочно-бодрым огнем, он сел в кровати и, радостно глядя на Паутова, ни с того ни с сего спросил:

– А знаешь, Володя, почему я решил отдать тебе Белоруссию?

Сказано это было с таким видом, будто последние полчаса они тут все не молчали, а без умолку болтали, перебивая друг друга, и прервались лишь на секунду, чтобы дух перевести.

Застигнутый врасплох Паутов не знал, что ответить; последовала пауза.

– Потому что я люблю тебя, – тоном отца, объясняющего сыну-несмышленышу азбучную истину, ответил на собственный вопрос президент Белоруссии.

Паутов сначала вскинул брови и недоуменно крякнул и лишь затем постарался стереть с лица удивление. Ему удалось изобразить понимание, он даже улыбнулся радушно. В то время как у самого в голове мелькнуло, уж не мутится ли рассудок у отходящего в мир иной Микулова.

Любопытство, однако же, перевесило, и Паутов осторожно уточнил:

– Любишь?

– Ну, конечно. Я и всегда по-своему любил тебя, – Микулов вновь откинулся на подушку, но глаза уже не закрывал, он уставился в потолок, на лице его появилась мечтательность. – Ты хороший мужик. Правильный. Если честно – ну, теперь-то уж чего мне таиться? – я, знаешь ли, завидовал тебе. Правда. Так долго править такой здоровенной страной. И все у тебя ладилось. Без особых, конечно… э-э… подвигов, но зато и без грубых ошибок. Так что ты заслужил Белоруссию. Заслужил. Кто, кроме тебя? Я других после… после себя здесь не вижу.

Паутов смущенно заулыбался. Надо же, оказывается, со стороны люди его оценивают точно так же, как и он о себе думает. Антоша Микулов все верно понимает, умный он все-таки старичина, хоть и был всегда нагловатым горлопаном.

– Да, любовь – удивительная штука, – продолжил тем временем Микулов, но теперь мускулы его лица вдруг все разом расслабились, кожа повисла, веки почти смежились, а голос стал затухать. – Чертов повар. Расстроил меня. Столько лет у меня работал – и на тебе.

– Повар? – тихо спросил Паутов.

– А всё любовь, – проговорил президент Белоруссии.

– Какая любовь? – спросил Паутов, подумав при этом, что все-таки у Микулова, пожалуй, с головой не все в порядке.

– Несчастная, – чуть ли не заплетающимся языком ответил Микулов и на целых пару минут замолчал.

Паутов повесил углы рта от недоумения. Он все ждал, что Микулов добавит каких-то деталей, и тогда, быть может, в его последних репликах появится хоть маломальская логика и смысл. Но Микулов безмолвствовал. Паутов вопросительно посмотрел на министра безопасности Чернегу и, кивнув в сторону Микулова, чуть покрутил ладонью у головы – мол, что с твоим боссом, он, часом, не сбрендил? Чернега лишь пожал плечами в ответ.

– Выкинулся из окна, – снова заговорил вдруг президент Микулов. – Сначала компот пересолил. Из-за любви. А потом поехал домой и выкинулся из окошка. Так пересолил компот, что мой секретарь, который первым его попробовал, разнервничался и помер. Врачи говорят, что от сердечной недостаточности. Бедняга.

Микулов смолк. Казалось, он глядит куда-то мимо Паутова, или сквозь него, куда-то в одному ему видимую даль.

Паутов и Байбаков переглянулись. Затем посмотрели на Микулова, который замер, уставив мутный взгляд на Паутова, будто ожидал какой-то реакции от него, а возможно, и не ждал ничего и думал о чем-то своем, или вовсе ни о чем не думал, пребывая в прострации. Паутов с удивлением смотрел на Микулова и тоже молчал.

– Так, а где мой Слава? – вскричал вдруг Микулов, словно проснувшись.

– Я тут, Антон Максимович, – тотчас отозвался Чернега и живо подошел к Паутову, чтобы Микулов мог видеть его, не поворачивая головы.

– Ага, хорошо, – успокоился Микулов. Он уже снова сел в кровати и был деловит, словно и не он только что без сил валялся на подушке. – Значит, соберешь завтра же в полдень пресс-конференцию. Небольшую. Шваль всякую звать не надо, только самых-самых. Из западных – Си-Эн-Эн, там, еще кого-то такого же калибра. Из наших – пару главных телевизионных каналов, несколько газет. Ну, там, сам сообразишь. А из российских – согласуешь с российской делегацией, им видней, кто у них главные СМИ. Ну вот. И я перед ними выступлю… – тут он перевел взгляд на Паутова, – нет, мы, конечно, вместе с Володей выступим и сообщим на весь мир об объединении наших братских народов в единое государство, – Микулов вдруг снова весь опал, откинулся на подушку, размяк и прикрыл глаза. – А согласись, Володя, это я сильно придумал, про объединение наших стран?

– Да, это… это практически подвиг, – искренне ответил Паутов, отметив про себя, что и в самом деле это сильный поступок, с учетом обстоятельств. Странно, мельком подумал Паутов, ему самому до сих пор эта мысль – воздать должное Микулову – в голову не приходила, оценивая ситуацию, он только и делал, что высчитывал плюсы и минусы лично для себя, и не попытался поставить себя в положение президента Белоруссии. Действительно, случись ему, Паутову, оказаться на месте умирающего Микулова, смог бы он заниматься всем этим? Смог бы он на исходе сил заварить такую кашу? Или бы валялся в больнице, цеплялся за жизнь и думал только о предстоящем уходе? «Вот так, человек делает реальное дело, а мы, как во тьме, смотрим и не видим, не понимаем до конца, какое грандиозное событие происходит», – подумал Паутов и, глянув еще раз на Микулова, с энтузиазмом сказал:

– Да, Антон, это и подвиг с твоей стороны. И даже больше, это революция!

– Вот такой я, старый смутьян, – Микулов засмеялся и закашлялся.

– Может, тебе лучше еще отлежаться, Антоша? – участливо спросил Паутов и даже встал с кресла в знак уважения к коллеге. – Мы ведь с тобой, считай, все уже решили, а объявить успеем, – в последних словах Паутова, впрочем, не прозвучало убежденности.

– Не говори ерунду, – Микулов выглядел совершенно обессилевшим, он прерывисто дышал, глаза были закрыты. – Не будем ждать. А то могу и не успеть. Видишь, как меня кидает. Ничего-ничего. Мои доктора дадут мне каких-нибудь пилюль. Я на полчаса стану огурчиком. И все будет нормально. Выйду к микрофону. Надо соответствовать. Напоследок. Славик, слышь?

– Да-да, Антон Максимович, – Чернега выгнул корпус, преданно глядя на шефа.

– Чего торчишь, как пень? Вперед, выполняй, раздай команды насчет пресс-конференции, готовь окончательный текст договора. Володя, и ты… с этим своим… – Микулов махнул пальцами в сторону Байбакова, – вы тоже идите. Я посплю. Извините старика.

Паутов двинулся к двери не сразу. Неудобно было вот так, сразу уходить. Получалось, что он пришел только для того, чтобы обсудить дела, а простое человеческое участие к умирающему старику проявить не в состоянии. Он решил еще чуть постоять в палате. Руководитель его администрации Байбаков и министр безопасности Белоруссии Чернега тоже стояли рядом, не смея, естественно, спрашивать его, в чем проблема, они решили, что Паутов хочет еще что-то сказать Микулову.

Паутов задержался всего на минуту. Но за эту минуту настроение вдруг изменилось. Он был растроган бескорыстным поступком Микулова. И это его насторожило. Он вообще не нравился себе в последнее время – все эти мысли о том, что он мало что сделал, что он не достоин самого себя в роли правителя России… Таким он никогда не был. Что за слюнтяйство? А теперь еще и это сочувствие к Микулову, даже благодарность ему, признательность за его великодушие. Может, это старость? Та самая, которую обычно люди в более раннем возрасте с удовольствием признают за собой. Даже бахвалятся ею перед окружающими. С легкостью говорят: «Э-хе-хе, старость – не радость» и прочие такие фразочки. А все именно потому, что на самом деле уверены, что пока еще не состарились. Но потом, когда и правда оказывается, что уже «не радость», охота говорить об этом пропадает. Нет, этот неожиданный подарок – Белоруссия, – все-таки не может быть без подвоха, не может быть все так просто. А что, если это западня, а ни какой не подвиг? Что если Микулов темнит? Вот, например, возьмет и скажет на пресс-конференции перед иностранцами, что это была его и только его идея. Что ему наконец удалось уговорить его, Паутова, пойти навстречу, и вот только поэтому сегодня два братских славянских народа снова вместе. И как ему на это ответишь? Придется схавать. Не может быть, чтобы Микулов за здорово живешь подарил ему эту заслугу и не задумал при этом, как перетянуть одеяло на себя.

Микулов лежал тихо, не шевелясь.

Медленно направившись к двери, Паутов уже знал, что сейчас сделает: остановится у порога, обернется и как бы между прочим, но твердым тоном скажет, что выступит на пресс-конференции первым и объявит, что они вместе пришли к идее объединения двух стран. Потому что все-таки это Россия по отношению к Белоруссии старший брат, а не наоборот.

Он медленно повернулся и пошел к выходу, до которого было шагов семь. За ним – Байбаков и Чернега.

Приблизившись к двери, Паутов еще более замедлил движение, но не резко, чтобы идущий следом Байбаков не налетел на него. Президент России уже почти совсем остановился, собираясь театрально взяться за лоб, мол, вот еще какая ему мысль в голову в сию секунду пришла, но тут услышал оклик Микулова:

– Володя, погоди.

Паутов обернулся.

– Мы все с тобой обговорили? Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил Микулов.

Он по-прежнему лежал, откинувшись на подушку, однако лицо его не выражало, как еще секунду назад, бесконечной усталости. Если бы не бледный вид, можно было бы даже счесть его за вполне здорового человека.

– Сказать? Про что? – Паутов нервно соображал, стоит ли говорить про пресс-конференцию прямо сейчас, или лучше чуть потянуть время, чтобы сложилось впечатление, будто это Микулов подтолкнул его к размышлениям про очередность выступлений перед телекамерами.

– Не знаю, – сказал Микулов. – А то я тут один в основном языком трепал, даже неудобно перед гостями. Перебивал тебя. А ты, может, хотел сказать еще что-нибудь про всю эту историю.

– Историю? – Паутов подумал, что прежде чем выкладывать карты, неплохо бы выждать еще малость, самую чуточку, словно бы обдумывая, что еще они могли упустить.

– Ну да, – сказал Микулов, внимательно глядя прямо в глаза Паутову.

– Да, э-э, ничего особого. А у тебя есть какие-то идеи? – Паутову вдруг понял, что Микулов остановил его в дверях совсем не случайно. Что ж, посмотрим, что ему нужно.

– У меня идеи? – Микулов усмехнулся. – У меня всегда есть, чем ответить, гм, на такой вопрос. Вот что. Я думаю, что на пресс-конференции ты должен первым объявить про это решение.

– Почему я? – спросил Паутов, не показывая вида, что очень рад этому предложению.

– Так будет правильно. Потому что все-таки это Россия для Белоруссии старший брат, а не наоборот. Первое слово – старшему брату. Согласен?

– Ну, идея насчет объединения стран, конечно, давно носилась в воздухе. Но это ты мне предложил провернуть объединение прямо сейчас. Мне будет не очень-то удобно.

– Ну вот, то мне неудобно, то тебе, – сказал Микулов. – Как две школьницы, ей-богу. Нет, ты должен паровозом впереди идти. По идее ведь такое решение вообще надо было в Москве объявлять. Это я должен был приехать к тебе. Как к старшему брату.

– Нет, ну… – Паутов хотел сказать, что, мол, куда ж тебе в таком состоянии лететь, но сказал вместо этого другое: – Э-э, я не согласен. Беловежская пуща – это тоже символично. Здесь развалилась империя, здесь ей и обратно склеиваться. Все логично.

– А знаешь, я еще, может быть, соберусь с силами и полечу с вами завтра Москву, и мы там еще раз какое-нибудь такое мероприятие проведем, еще раз объявим, в Кремле.

– Ты серьезно? Нет, ну мы, сам знаешь, всегда рады, но…

– А чего? Никто же, в общем, не знает, что я уже не жилец, гм, почти. Ты, Володя, наверно, еще несколько дней назад и сам не думал, что я… в таком виде, а?

– Да, если честно, – ответил Паутов. – Расстроил ты меня.

– Ну вот, видишь? Поэтому – что ж? Прикажу – мои докторишки напичкают самолет больничной аппаратурой, и я с ними полечу. Хе-хе, повоюю еще. Хотя… ладно. Наперед не будем загадывать. А вот, что точно надо сделать, к гадалке не ходи, это в Москве какое-то мероприятие символическое устроить, какой-то жест соединения двух стран. Мне мой министр обороны на совещании несколько дней назад предлагал вот что тебе предложить – провести на Красной площади парад. Будет же скоро 12 июня, День независимости России, и под это дело можно провести парад двух братских армий. Я тогда послал его, министра, сказал, что дурацкая затея, а сейчас думаю: а что, здорово может смотреться, символически – идут русские танки, белорусские, и флаги на их башнях… А? Вот это будет парад настоящей независимости – независимости от старых ошибок, от глупости, из-за которой великое государство развалилось на куски. И примешь парад, наверно, все-таки ты. Без меня. Я, мне кажется, все же вряд ли смогу сейчас полететь в Москву. А потом и тем более уже не смогу, кончается мое время. А дата пройдет, будет жалко. Надо парад проводить. Народ любит, когда солдатские сапоги по брусчатке стучат, все ужасно гордятся собой и счастливы. А можно заодно и совместные учения провести, где-то на полигоне под Москвой, с вашей какой-нибудь Таманской дивизией. Соединим приятное с полезным, раз уж потратимся на переброску танков из Бобруйска. И поучатся вояки, и тоже будет красиво – стрельба по мишеням, танки месят землю, ныряют в озерца, выныривают, прут, как сумасшедшие. Красота! По телеку будет отлично, наверно, смотреться, народ прослезится. Согласен?

Паутову как-то не очень хотелось, чтобы Микулов появлялся в Москве в качестве сопрезидента. Он попытался представить себе эту ситуацию и подумал, что она бы действовала ему на нервы, это было бы не очень-то приятно. Словом, услышав, что Микулов склонен скорее остаться в Минске, чем лететь в Москву, Паутов с энтузиазмом согласился на совместные танковые учения и парад на Красной площади.

Глава 24. Сторонники гуманных идей

«12/27». Ага, это должно быть здесь. Данила оторвал взгляд от номера дома на желтой стене и стал осматривать фасад. Он искал магазин под названием «Фаланстер». Здание было древним, давно и крепко угнездившимся в Малом Гнездниковском переулке, совсем небольшим, всего-то трехэтажным, так что Данила оглядел его очень быстро. Но названия магазина не обнаружил.

Впрочем, вывеска все-таки была, и она свидетельствовала о том, что для хозяев здешней торговли суть дела важнее внешности: о присутствии магазина извещали пять одностворчатых окон на втором этаже, на стекле каждого из них красной краской была выведена аршинная буква, а все вместе эти буквы образовывали слово «КНИГИ». Правда, только центральная из них, буква «И», была видна хорошо, потому что остальные четыре окна были распахнуты по случаю жаркого дня. Данила посмотрел на притороченный к стене под закрытым окном кондиционер, который был превращен безвестным дизайнером в старинный телефонный аппарат с крутящимся диском и с нахлобученной на корпус огромной телефонной трубкой. Похоже, сломался, подумал о кондиционере Данила, а денег на починку нет, поэтому и окна открыты.

Он вошел в подворотню, над которой располагались красные буквы, затем шагнул направо за железную дверь и поднялся по истертой лестнице на второй этаж. Дверь магазина была приоткрыта, оттуда доносилась негромкая песня. «Он был сторонником гуманных идей», – с трудом разобрал Данила слова незнакомой песни. Дальше он вслушиваться не стал, его внимание привлек рисунок на обшарпанной коричневой стене перед дверью магазина. Здесь был изображен развевающийся на ветру российский флаг, в котором каждая из полос – белая, синяя и красная – состояла из русских букв соответствующего цвета. Эти буквы, однако, были настолько диковинными и настолько плотно были пригнаны друг к другу, что Даниле не сразу удалось прочесть: «Свобода, равенство, братство». То, что надо, мелькнуло у него в голове. Он знал, этот маленький магазин специализируется на продаже книг по философии, истории, искусствоведению, в нем собирались и порой вели жаркие споры поклонники интеллектуальной литературы, студенты, в том числе и те, кто интересовался марксизмом, анархизмом и прочими затаившимися теориями социальной справедливости.

Данила вошел внутрь. В единственном, хотя и довольно большом, зале «Фаланстера» было тесно (но не из-за наплыва посетителей, в этот полдень здесь шелестели страницами человек десять-двенадцать), магазин загромождали столы, заваленные книгами, полки вдоль стен тоже были забиты до потолка. Данила стал ходить по узким проходам. Он обошел все полки магазина, там и сям брал, листал и ставил на место тома и томики, но так и не смог выбрать, что купить. Надо же, приуныл Данила, сколько всего понаписано на тему достижения всеобщего счастья. И ведь чувствовал, что не получится вот так, запросто, найти одну книгу, где будет… Где будет – что? Как раз этого-то, собственно, Данила и не знал, вот в чем была проблема. И зачем вообще было сюда приходить, если немалую часть всех этих книг можно откопать в интернете? Еще один вопрос без ответа.

Прийти сюда, побродить по магазинчику он решил спонтанно. Несколько часов назад, проснувшись спозаранку, Данила наскоро позавтракал и засел за компьютер. Он был уверен, что сможет быстро и легко написать задуманную им программу действий под названием «Манифест недовольных». Вроде бы главная идея была ясна: каждый человек должен быть свободен от засилья государства, и этого можно достичь, если люди создадут некую глобальную, одну на всех жителей планеты, управленческую институцию.

Понятно, что новая система управления всепланетным социумом должна принципиально отличаться от всех тех, что бытуют сейчас, эта система не должна быть государством. Но тогда чем? Важно ведь придумать что-то реализуемое. Кому нужны утопии? На экране перед ним была открыта страница созданного накануне вордовского файла. Тут был лишь заголовок «Манифест недовольных», а под ним еще две строки. Первая: «Ради всеобщей справедливости и свободы для каждого», а под ней вторая: «Государство – это я». Некоторое время назад он удалил строки: «Это не месть другим людям. Не месть бывшим начальникам, не месть бывшим женщинам, а только месть себе прошлому, месть тому человеку, кем я был до того, как решил изменить себя и изменить устройство всех обществ на всей земле». Напыщенно и бестолково. «Делитнуть и забыть», – решил Данила и уничтожил абзац.

Итак, что мы имеем и что дальше? «Государство – это я». В понимании Данилы, фраза означала первостепенность интересов личности по сравнению с интересами государства. ОК. Но как увязать свободу каждого человека и некую единую глобальную организацию? Организацию управляющую, но при этом негосударственную? И главное, с чего можно начать ее создание? Потому что это и впрямь самое главное – начать. А потом жизнь сама подскажет, как и что…

Да, это была интересная задача. Сложная. На уровне создания алгоритмов. Любой компьютерщик знает, что программное обеспечение базируется именно на алгоритмах, они – мозг и нервы программы, они руководят ею, заставляют правильно работать. Написать компьютерную программу по уже созданным алгоритмам особого труда для айтишника не составляет, а вот быть специалистом по алгоритмированию – тут нужно иметь особый талант и голову на плечах. Данила припомнил историческую байку, которую услышал, будучи студентом Высшей школы экономики, на лекции по программной инженерии. Оказывается, Велимир Хлебников учился в юности на математическом факультете Казанского университета, но не смог одолеть курс и был отчислен, и его приятели-математики со смехом говорили, что он стал знаменитым поэтом, потому что ему не хватило воображения быть математиком. Кстати, Хлебников называл себя председателем Земного шара, вспомнил Данила. Ну и что делать с Земным шаром и его гражданами? Как устроить новую жизнь? Покопавшись в интернете, Данила нашел множество суждений в пользу создания некоего единого для всей планеты управления. Из близких примеров: академик Андрей Сахаров говорил о мировом правительстве, которое могло бы взяться за преодоление основных проблем – недостатка пищи для возрастающего населения Земли, опасности ядерной войны и прочего. Но это всё не то, считал Данила.

И вот тогда-то, устав от изысканий за монитором, он подумал: а хорошо бы посетить магазин «Фаланстер». Там можно неожиданно для себя наткнуться на какую-то книгу, которая подскажет, в каком направлении следует размышлять. Сектор поисков могла бы сузить даже одна-единственная фраза из какой-нибудь наугад взятой книги. Да и пройтись-проветриться не мешает, прогулка по центру Москвы, по старинным улочкам и переулкам, всегда действовала на Данилу вдохновляющим образом.

По дороге в книжный магазин, шагая по живописному переулку и преисполнившись от этого оптимизма, он позвонил Ксении, чтобы договориться о встрече. Он понимал, что шансы невелики, но решил, что раз уж они все-таки есть, нельзя не попытаться.

На случай, если она не узнает его голос, он сразу представился. В ответ она сделала вид, что с трудом припоминает, о ком идет речь. И это означало, как не трудно было догадаться, что просить Ксению о встрече бесполезно, она определенно не была настроена продолжать с ним знакомство. Впрочем, после этой расстановки акцентов она, как бы наконец припомнив, кто такой Данила из ночного клуба и он же со станции бычьего спермодонорства, мило пообщалась с ним. Они несколько минут болтали о пустяках, и у Данилы вновь зародилась робкая надежда. Поэтому он все же рискнул и спросил, как насчет встретиться в каком-нибудь кафе или где угодно еще.

Тут уж Ксении пришлось ответить в лоб. Она сожалеет, что, возможно, каким-то образом способствовала тому, что Данила теперь надеется на что-то. Но он должен понять, что это был просто момент, у нее была размолвка с ее парнем, она была растеряна, ей хотелось развеяться. Однако сейчас все это уже в прошлом. Они здорово поиграли на бильярде в ту незабываемую ночь (значит, все-таки не забывала, с ехидством отметил про себя при этом Данила), прокатились к нему на работу и вообще классно провели вместе время, это было прикольно и весело, так пусть же все так и останется.

После чего Данила, утратив от отчаяния контроль над собой, неожиданно с жаром ляпнул:

– Черт, ну почему у меня не может быть такой роскошной женщины, хотя бы ненадолго?!

Простодушие и чуть ли не детская обида в голосе, с которыми он выпалил эту фразу, похоже, тронули Ксению. И польстили ей. Она рассмеялась, и в ее смехе были различимы одновременно и горделивость женщины, которая способна внушать подобную страсть, и любопытство к мужчине, так пламенно и одновременно с такой безнадежностью возжелавшему ее.

Однако, так или иначе, мимолетная смена настроения не изменила ее отношения к Даниле. Она сказала ему напоследок что-то утешительное и даже вскользь заметила, что они могут, конечно, встречаться, если он готов увидеть в ней просто знакомую и не будет питать никаких иллюзий, а затем твердо распрощалась.

Бродя по книжному магазину, Данила старался не думать о телефонном разговоре с Ксенией. Усилием воли он заставил себя размышлять только о том, ради чего он пришел в «Фаланстер». Но образ Ксении время от времени все равно всплывал в памяти и маячил перед его глазами.

Как бы то ни было, сколько ни ходил Данила по проходам вдоль стеллажей с книгами, ничего годного отыскать ему не удавалось. Ладно, подумал он, надо покурить, и направился к выходу мимо кассы, над которой висел портрет Че Гевары и Ленина. Справа от кассы, на гвозде, вбитом в боковину книжной полки, висел на ремне автомат Калашникова. Муляж, разумеется, сообразил Данила, игрушка. Игрушка, однако, выглядела очень натуралистично.

Сидевший за кассовым аппаратом хмурый парень самозабвенно читал огромный фолиант. И это было хорошо, что он не смотрел на Данилу, который испытывал перед кассиром легкую неловкость оттого, что битый час ходил здесь и читал разные книги, а в итоге даже завалящей брошюрки не приобрел.

Спустившись по ступеням в подворотню, Данила свернул не в сторону улицы, а направо, во двор. После перекура, надо вернуться и попытаться еще раз, решил он.

За углом арки Данила увидел двоих мужчин, молодых, но постарше него, лет не менее тридцати, куривших возле урны и увлеченно споривших о чем-то. Данила пристроился рядом.

– Не обижайся, это просто мое мнение, ты его можешь оспорить. Я думаю, ты, как и все представители среднего класса России, труслив и ленив, – сказал один из них, парень с нагловатыми глазами-щелочками, все время переминавшийся и как бы пританцовывающий; он обращался к дородному детине с бородой. – Но в основном ты труслив. Ты ведешь себя в жизни, как какой-нибудь, например, пятиклассник в школе – дома дерзит родителям, а когда в школьном коридоре его берет за шкирку старшеклассник, прячет язык в задницу. Ты просто боишься, согласен?

– Это не очень-то понятно, чего мне бояться? – без всякой обиды в голосе поинтересовался здоровяк с бородой.

– Боишься сделать свою жизнь богатой, – тоном профессора ответил вертлявый.

– А конкретней?

– А конкретней – боишься рискнуть и стать бизнесменом. Ленишься свое дело наладить. Все вы только и знаете что бегать на митинги и требовать, чтобы вам сверху улучшили вашу жизнь.

– Я ведь не для себя требую, я хочу, чтобы для всех в стране жизнь улучшилась, – сказал бородач. – Чтобы не было коррупции. А кто же против, кроме тех, которые наверху?

– Да тебе-то что до этой коррупции? Как лично тебя она задевает? Никак, я просто уверен. Наоборот, ты и сам в ней скорей всего сто-пятьсот раз участвовал.

– Ничего подобного.

– Ну, давай честно, неужели ни разу не давал деньги гаишнику. Только честно.

– Ну, гм, бывало, – признался борода.

– А почему?

– Ну это ж мелочь.

– Почему ты уверен, что это мелочь? – не унимался плясун, как его окрестил про себя Данила.

– Ну, подумаешь – повернул не там, где разрешается, допустим. Если сухая погода и если вся дорога обозревается, ничего опасного. По букве закона, конечно, нарушение. Но я никакой головной боли не создавал другим участникам движения, а меня подловили – формалистика.

– Поэтому можно откупиться, да?

– Да.

– Ну, вот видишь, это же удобно. Дал денег – и вопрос решен. А то бы пришлось тащиться в суд, потом в банк и платить штраф. А может, и права бы еще отняли. А ты всего-то свернул не там, причем при хорошей видимости, не создавал никому головной боли. Правильно?

– Правильно, – согласился бородач.

– Так, значит, коррупция – это нормально. Это очень хорошо. Это полезно для жизни, – с торжествующим видом подытожил вертлявый. – Ты спокойно и, главное, быстро, не теряя кучу времени, решил проблему. Что тут плохого? Зачем нужно это искоренять? Это же не жизнь будет, а мучение, если нельзя по-свойски всякие вопросы решать. Ну, что, скажешь, я не прав?

– Но это – другое, чем то, что творится наверху. Они там ведут дела так, что всем создают большую головную боль. И хапают столько, что это угроза для нормального развития страны. Для всех других. Кстати, когда я даю деньги гибдуну за нарушение ПДД, это не просто обмен материальными выгодами. Я тем самым покупаю еще что-то моральное. Потому что я понимаю, что правила дорожного движения придуманы для того, чтобы не было аварий. И если я их нарушаю, то я понимаю в глубине души, что виноват, и значит, должен за это поплатиться. А он, гибэдэдэшник, дает мне отпущение греха. Как поп в церкви. Церковь дает человеку возможность почувствовать, что он все-таки не самая последняя сволочь, дает ему душевное равновесие, а человек с благодарностью сует денежку в кружку или в ларчик на входе в церковь, правильно?

– Вообще-то, это глупо – покупать себе отпущение грехов у священника. Потому что грехи отпускает бог. Если он есть. И если веришь в него. С какой, вообще говоря, стати нужно соглашаться с тем, что попы, такие же люди, как и остальные, объявляют себя уполномоченными посредниками между божеством и всеми прочими?

– Не будем отвлекаться на моральные моменты, погоди.

– Это ты на них отвлекся.

– Ок. Я. Поговорим про материальное. Так вот, когда гражданин сует бабки гаишнику, или бутылку врачу, или учителю, который учит его ребенка, то он покупает вполне определенную услугу. То есть за этим действием стоит укорененная в обществе процедура обмена материальными ценностями. Ну и моральными. Моральные ценности – они тоже материальны. Потому что в душевном равновесии человек может нормально работать, например, и зарабатывать те же деньги. А когда у него тоска на душе, ему ничего делать не хочется. Короче, тут на нижнем уровне идет равноценный обмен. А взятки в верхних, в элитных слоях общества, ну скажем, когда дают десятки и сотни миллионов за право построить жилой дом в хорошем районе Москвы, – это тоже обмен, но одновременно и воровство. Эти бабки воруются у всего остального общества, потому что возрастает цена на жилье. Очень сильно возрастает. Растет цена на жизнь. Поэтому как раз, когда особенно сильный вой в народе поднимается насчет взяточничества, так сразу какой-нибудь министр или премьер-министр начинает разводить тары-бары насчет того, что пора покончить со взятками среди врачей и учителей. Эти ребята, которые наверху, специально смешивают два совершенно разных вида обмена ценностями, чтобы свалить с больной головы на здоровую. Хотя дураку понятно, что если государство и готово по-настоящему побороться с неофициальными выплатами учителям или врачам, то только для того, чтобы сделать эти платы официальными и чтобы брать с них свою долю – налоги. То есть чтобы еще пограбить простых людей, а совсем не для справедливости.

– Хоть что мне говори, но ты не прав, потому что ты ленив. И я уже объяснял, почему я так думаю.

– Ну и ради бога. А мое мнение, что это ты неправ. И еще мое мнение: это вот такие, как ты, как раз ленивы. И трусливы, – Бородач пошел в контратаку. – Людям вроде тебя в лом на митинги ходить и что-то требовать. Лень раньше вас родилась. Ну либо вы боитесь последствий. Поэтому и начинаются такие вот разговоры про то, что якобы это мы, которые ходим на митинги, ничего не понимаем, мы трусим, видите ли. Это называется мерить других по себе.

Плясун, а иногда и бородач, время от времени взглядывали на Данилу, не то чтобы прямо приглашая его к разговору, но как бы давая понять, что они вежливые и открытые люди и не будут против, если в дискуссию вступят свежие силы. Однако Данила всякий раз отводил свой взгляд в сторону. Не потому, что ему нечего было сказать, например, насчет коррупции, а потому, что он опасался, что плясун вернется к теме предпринимательства и начнет расспрашивать и его, Данилу, не предприниматель ли он. Данила словно наперед слышал, как вертлявый заявит: «Ах, вот как, и ты тоже боишься и ленишься? Нет, не боишься? И не ленишься? А тогда в чем дело? Почему не начнешь свой бизнес?». Данила не хотел, чтобы кто-то задавал ему подобные вопросы.

Между тем, вертлявый и в самом деле вернул разговор в прежнюю колею.

– Ладно, тогда у меня есть вопрос. – сказал он бородачу. – Ты думал, почему ты, или такие как ты, почему вы отделяете свои мелкие взятки от взяток, которые крутятся наверху? Я вот, например, про это думал. И тут, мне кажется, все просто. Если бы ты был богатым, ты бы просто давал большие взятки за большие привилегии и не парился бы. Но ты боишься и ленишься стать богачом. Ты хочешь продолжать таскаться на работу с девяти до шести, но при этом хочешь, чтобы у тебя была большая зарплата, потом большая пенсия и чтобы тебе, грубо говоря, начальство все устроило. А какого рожна? Кто тебе все это должен?

– Я плачу налоги и имею право, чтобы государство за мои деньги устроило мне порядочную жизнь. Какого рожна я должен становиться бизнесменом? Я профессионал в своей области, мне нравится заниматься тем, чем я занимаюсь.

– И чем, если не секрет? – спросил плясун.

– Я занимаюсь рекламой, – ответил бородач, а Данила отметил про себя, что эти двое не приятели, раз не знают, кто чем в жизни занимается. «Клево все-таки, что незнакомые люди могут вот так, ни с того ни с сего, поболтать друг с другом, – подумал Данила. – И не про погоду, а про какие-то важные вещи». Сам Данила вряд ли бы заговорил с незнакомцем.

– Ну да, ты хочешь быть офисным планктоном, а жить собираешься, как кит, – сказал плясун. – Без обид, мы просто рассуждаем, но так не бывает.

– Бывает. Я не хочу жить, как кит, но просто как средняя рыба – имею право. На Западе же так бывает.

– Так и знал, что про Запад начнется. Ну тогда тоже все просто: поезжай в какой-нибудь, не знаю, Лондон, Париж, Нью-Йорк. Там уже все устроено.

– А может, я не хочу туда. Хочу, чтобы в Москве было, как там.

– В Москве так не может быть.

– Почему?

– Потому что. Раз этого сейчас нет, то и не может быть.

– Но все же – почему? Ты не отвечаешь на вопрос.

– В Лондоне лом для уборки улиц не требуется, а здесь без него зимой не обойдешься. У нас лед вдоль дороги вот такой нарастает, – плясун показал ладонями толщину льда.

– Да-а. То есть ты считаешь, что это нормальный уровень подхода, – Бородач был явно разочарован. – Причем здесь погода? В Швеции тоже холодно. В Норвегии, в Финляндии холодно.

– Погода – это просто для иллюстрации. Я хочу этим сказать, что там живут по уму, потому что у них была другая история. До них Мамай не добрался. А до нас он добрался. Поэтому у нас другой менталитет. А у них – другой. А вы все трусите и ленитесь. Вы в этом не виноваты, просто это так, а не иначе. Но что хуже – вы не понимаете, что пока у вас нет именно своего бизнеса, нет притока денег вне зависимости от какого-то дяди, от государства, вас никто слушать не станет. Вы ничего не измените. А если измените, то только при помощи революции, когда быдло вслед за вами тоже начнет мычать про свои права, про хорошую зарплату и про хорошую пенсию. Но быдло уже не будет с плакатиками на митинги ходить. Оно возьмет свой лом и вместо, чтоб лед с тротуара отбивать, как ему полагается, пойдет машины крушить, которые припаркованы около этого тротуара. Вот и все к чему приведут ваши ленивые и трусливые митинги.

– Да ну на фиг, – флегматично сказал бородач. – Я по-другому на это смотрю. Лично я никого не подбиваю по машинам ломом колотить. Я просто квалифицированный специалист своего дела, я работаю, я создаю прибавочную стоимость в этом обществе и хочу, чтобы меня в этом обществе уважали – во всех смыслах. И я людей быдлом не называю.

– Не называешь, но думаешь про них так. Потому что они голосуют на выборах не так, как тебе хочется. А ты пытаешься навязать большинству свои приоритеты. Но ты пойми, они – другие. Ты хочешь изменений, а они не хотят. Ну не хотят! Ну и не лезь ты к ним со своими идеями, занимайся свой жизнью. Тебе надо, а им не на-до. Потому что они быки тупорылые, и их это устраивает.

– Нет. Каждый нормальный человек – специалист, и неважно, в каком деле. Вот я – маркетолог и рекламист. А кто-то дворник, допустим. Ну и ради бога.

– Да-да, знаем мы таких специалистов великих. Ага. Ленин тоже считал себя большим специалистом в юриспруденции. Ни одного суда не выиграл, когда работал адвокатом, но очень хотелось наверх выплыть, вот и пошел в революционеры. Хотя его-то хоть понять можно, он за повешенного брата царю мстил. А вы чего? Просто вам хочется красивой, уютной жизни, но только чтобы не самим ее себе устроить. Вот и вся сущность вашего подхода к проблеме.

– Это не корректное сравнение. У Ленина амбиции были немереные. А я – другое дело. Я в политики не рвусь. Так что ты не прав. И вообще, что ты все в кучу смешиваешь? Ленина приплел. Вот давай про тебя. Ты что предлагаешь? – спросил бородач. – Что конкретно? Как, по-твоему, надо действовать?

– Ты как будто не слышишь меня. Я уже сказал, что предлагаю. Я предлагаю не грызть тех, кто наверху, не ехидничать без конца, не тратить на это время жизни, а заниматься делом. И причем не по найму делом заниматься, а свой бизнес строить, – плясун торжествующе улыбнулся. – Я ответил на твой вопрос?

– Да. Мне твоя точка зрения понятна, – бородачу, видимо, было досадно, что вертлявый так скоро выпутался. – Только и ты пойми, если не работает закон, то твой бизнес легко могут отобрать.

– Предположим. Но опять же, тогда поезжай себе на здоровье в другую страну, где всё по закону и делай бабки там. Хотя я это уже говорил. Ладно. Теперь ты ответь, – плясун был неиссякаем. – Как, по-твоему, могло бы быть в идеале – чтобы вся подлая верхушка власти в один момент была убита?

– Как это – вся убита?

– Ну, к примеру, гильотинирована, – предложил плясун. – Ты бы мог поотрубать им всем бошки?

– Это негуманно, – чуть поразмыслив, ответил борода.

– Согласен, негуманно… А тогда такой вариант, – предложил плясун. – Вот, представь, все правительство вместе с президентом во главе полетело с визитом куда-нибудь, а самолет, бах, и разбился. Так пойдет?

– Анриал.

– Ну почему же? Поляки вон всей своей политической верхушкой разбились. Как миленькие. Что скажешь насчет авиакатастрофы? Или пускай будет не авиакатастрофа. Что-то еще. Главное – чтобы они все подохли. Тебя в идеале это устроит?

– Странный разговор вообще… Почему непременно кто-то должен сдохнуть, даже, предположим, в идеале?

– Я просто задаю вопросы. Вот что с ними делать, с такими плохими, как ты говоришь, руководителями? Вот вы протестуете, а они на ваши митинги прибор кладут. Что дальше? Предположим, что ты волшебник. Ну вот ни в какую они не хотят идти вам навстречу. Рогом уперлись и не хотят. Что бы ты с ними сделал как волшебник?

– Сложный вопрос, – ответил бородач.

– Может быть, выслать их всех куда подальше? – не унимался плясун. – Как раньше англичане делали. Ссылали рецидивистов со своих территорий в Америку, там, в Австралию, на разные далекие острова. Так? Вот и у нас взять всю эту теплую компашку – и на необитаемый остров, а? Ну если чисто гипотетически?

– А что это в принципе изменит? Другие на их место придут.

– Так а вы же на своих митингах об этом и кричите – хотите, чтобы другие на их место пришли. Разве не так?

– Так, но… – увалень почесал бороду. – Но этого не может быть. В ближайшие годы, по крайней мере. Это фантастика.

– Фантастика? На наших глазах развалился Советский Союз, самая большая империя в истории человечества. Вот где фантастика.

– Да ты же ребенок был, когда это случилось. «На наших глазах»! Что ты тогда понимал?

– Тогда не понимал, конечно. Зато потом понял. Мне отец говорил, что абсолютно никто в середине восьмидесятых не мог себе этого представить. Вообще никто, ни у нас, ни за рубежом, ни в дурном, ни в сладком сне. Прямо вот это слово батя и сказал: «фантастика». Поэтому чего ж? После этого может быть все что угодно.

Глава 25. Доступно каждому

– А ты что скажешь? – вдруг спросил у Данилы плясун.

– Даже не знаю, – в мрачной задумчивости произнес Данила.

Он вздохнул и огляделся по сторонам, словно проснулся и не очень понимает, где находится. Потом развернулся и пошел обратно в книжный магазин.

Собственно, вернуться туда он был готов еще несколько минут назад, когда докурил сигарету, а разговор плясуна и бородача перестал его интересовать и Данила стал слушать их без внимания – скорее лишь потому, что они беседовали довольно громко. Плясун был, как определил для себя Данила, из тех, кто всегда готов нести любую, какая на ум придет, околесицу. Подобные умники не раз встречались Даниле в жизни, особенно в студенческие годы, – любители азартно переливать из пустого в порожнее, с энтузиазмом строить воздушные замки, увлеченно обсуждать нюансы банальных истин. Ну а здоровяк с бородой принял эту болтовню за чистую монету и всерьез вступил с ним в рассуждения, не понимая, что втянут лишь в имитацию диспута, что на самом деле плясуну абсолютно безразлично, придут ли они к каким-то дельным выводам.

Если бы Данила воспринимал разговор плясуна с бородачом всерьез, то он, конечно же, мог бы им что-то сказать. Например, что удивлен наивности, казалось бы, неглупых собеседников. Что, по его мнению, нет никакого смысла ни ходить на митинги, ни тем более обсуждать их и строить предположения насчет того, как да что должны делать власть предержащие. Данила мог бы напомнить собеседникам, что помыслы власть предержащих направлены лишь к одной цели – удержать власть, что давно объяснено итальянцем по фамилии Макиавелли. А значит, оба собеседника напрасно полагают, что такие, как они, могут рассчитывать на то, что властители вступят в реальный диалог с ними. Власть может притвориться на короткое время, будто вступила в диалог с недовольными подданными, но не более. И совершенно неважно, есть ли у этих подданных собственный бизнес или нет. Если подданных не устраивает реальность, в которой им приходится существовать, если они принципиально не согласны с властью, то и говорить с ней не о чем, надо строить свою, параллельную, реальность, о которой они мечтают. То же самое вроде бы говорит и плясун. Но важно вот что. Строить новую реальность не означает убегать в какую-то другую страну и жить там по общим правилам. Если уж строить, то строить по-настоящему новую реальность, и обязательно в мировом масштабе. В своей стране тоже, конечно, можно, но разве только так, для разбега.

Но все эти слова остались непроизнесенными, Данила твердо решил не позволить плясуну и бородачу втравить себя в бесплодную болтовню и, вполуха слушая их, тем временем думал уже кое о чем своем. Во-первых, он размышлял о том, в каком книжном отделе «Фаланстера» ему лучше покопаться в поисках того, что подсказало бы плодотворную идею для «Манифеста недовольных». Вернее, он пытался думать о манифесте, но у него это не очень-то получалось, потому что его сбивали с толку спонтанные всплески эмоций и мыслей, связанных с Ксенией. У него перед глазами то и дело возникал ее образ – соблазнительный, дразнящий, распаляющий. В конце концов серые глаза под русой челкой, а еще – и особенно – хорошо запомнившиеся после ночи их знакомства, их первой и единственной ночи, проведенной совсем не в сексуальном приключении, ее чувственные губы и аппетитная фигурка заслонили собой все остальное. Так что его мрачный ответ плясуну был вполне искренним. «Даже не знаю». Это была правда.

О Ксении, однако, Данила думал не с умильностью влюбленного, а – как это уже бывало – с раздражением и злостью. Нет, правда, какого черта она сейчас не с ним, а с кем-то другим? Предположим, он не богат сейчас и в будущем тоже, по ее мнению, вряд ли станет богатым, то есть не достоин стать ее мужем. Или пусть дело не в деньгах, хотя скорее всего в них, потому что тогда дело в неких достоинствах, которые позволяют мужчине быть эффективным добытчиком. Добытчиком все тех же денег. В общем, неважно не самом деле, из-за чего она отшатнулась от него, главное, он, предположим, не перспективный жених для нее. Ладно. Но почему они не могут просто какое-то время встречаться с ней? Что уж так прямо сразу надо жениться? Можно ведь вместе проводить время, раз между ними возникла симпатия, разве нет? Почему между ними не может быть такой мелочи, как секс? Хотя бы один раз? Очень даже может быть. И должен быть. Да, она должна быть его! К этому нет никаких логичных препятствий.

Данила медленно поднимался по ступеням в магазин, видя перед собой только Ксению. Его воображение стало бесконтрольно генерировать видеоролики с фантазиями, где он и Ксения занимались сексом.

Каждый его шаг на очередную старую, истертую за десятки лет, а может, и больше чем за столетие, каменную ступень лестницы сопровождался мыслью, что на этой ступени, а впрочем, и на следующей, и на следующей, они с Ксенией могли бы заниматься этим. Стоя это делать не очень сподручно, но и так сойдет.

Хотя, конечно, комфортнее было бы заниматься сексом у окна между этажами, если бы оно здесь было. Данила представил себе окно, выходящее в уютный двор с одинокой липой, которую по странной случайности не спилили. Да. Она бы наклонилась и уперлась руками в подоконник, а он бы вошел в нее сзади. Ей бы понравилось. Подоконник, кстати, мог бы быть широким, как в большинстве старинных домов в центре Москвы, и поэтому Ксения могла бы сидеть на подоконнике. Она бы сидела, опершись спиной об оконную раму, а он, поддерживая ее раздвинутые ноги, вошел бы спереди. И они забыли бы обо всем. И он начинял бы и начинял бы ее удовольствием и страстью. Страстью неистовой и одновременно нежной! Без устали он наполнял бы и переполнял ее удовольствием, которое окрыляет, отправляет в полет, в небо, но одновременно не отпускает в этот полет, велит не покидать этого места, удерживает здесь, у этого окна, в этой минуте, в этих движениях.

Между тем, представляя себе, как он занимается сексом с Ксенией, Данила ни на секунду не забывал, что в реальности она, вообще-то, не собирается с ним этим заниматься. Она вполне недвусмысленно отказала ему.

Данила постепенно стал видеть в своих фантазиях уже другое. Он видел обворожительное лицо Ксении. Ее соблазнительный рот. Чувственные губы. Вот они размыкаются, эти губы, и она говорит ему: «Нет». «Нет». «Нет». «Нет». Она произносит это отвратительное слово то с лукавой улыбкой, то печально, то дерзко, даже злобно – но за всеми этими настроениями ощущается ее зов и сожаление об отказе. Словно, на самом деле она не против, а только в шутку, из озорства дразнит его. Ксения дразнит и дразнит его, но затем вдруг оказывается, что она увлеклась этой игрой и уже как будто и забывает о том, что она не против и что ей хочется Данилу. И теперь она, как одержимая, отказывает ему просто ради удовольствия отказывать. «Нет». «Нет». «Нет». Просто чтобы он помучился. Это же так весело, когда мужчина мучается и ничего не может поделать – так думает она в воображении Данилы.

Но она ошибается, эта красивая дрянь. С ним нельзя так поступать. Он может сделать с ней все, что ему захочется. Данила представил себе, как мог бы связать Ксении руки за спиной. Нет, не за спиной, он должен опрокинуть ее на столик – вот на этот, который почему-то завален книгами, надо будет их скинуть отсюда – да, он уложит ее резким движением на стол и привяжет руки к ножкам стола. И ноги тоже. Чтобы она лежала перед ним распростертая и беспомощная. И тогда он подойдет к ней со стороны головы, возьмет ее за голову, подтянет к краю, чтобы голова лишилась опоры и запрокинулась. А теперь откроем этот красивый рот, который так любит говорить «нет», и водвинем в него, глубоко-глубоко, в самую глотку, чтобы невозможно было дышать. Ну, и где наше «нет»? Подавилась своим «нет»? Как тебе такой минет, вместо «нет»?

Ксения начинает задыхаться. Жилы на шее напряжены, глаза вытаращены. Она поняла наконец, что это не сексуальная игра. Она дергается, но руки и ноги крепко перехвачены веревками. Пальцы Данилы, просунутые в углы ее рта, не позволяют ей даже попытаться укусить его член. И вот уже у нее наступает агония. Еще чуть-чуть и ей уже ничто не поможет… Ладно, черт с тобой, живи – он вынимает из ее глотки член. Она начинает судорожно хватать ртом воздух. Живи, сволочь, и помни мою доброту. Или, может, повторим?..

Тут Данила очнулся, отметив про себя, что уже некоторое время сомнамбулой бродит между книжными стеллажами.

Вернувшись в реальность, он стал с опаской оглядываться, не видит ли его кто-нибудь из посетителей магазина. Как подозревал Данила, вид у него, пока он предавался своим фантазиям, был безумный.

«Черт, я схожу с ума, – мелькнуло в голове у Данилы. – Я стал маньяком».

По счастью, ни одного покупателя поблизости не оказалось, лишь в конце книжного коридора у полок стояли двое, они глядели в распахнутые книги и не обращали на него никакого внимания.

Данила постарался придать лицу пристойное выражение и опустил взгляд вниз, чтобы удостовериться, что эрекция у него в джинсах не слишком очевидна. Место на джинсах, где была ширинка, выпирало больше, чем следовало. Он снова огляделся – по-прежнему никто не обращал на него внимания, – сунул руку в карман и скорректировал положение члена. Прикосновение к нему, пусть и через материю, вызвало не очень-то приятные ощущения. Но не физические. Это было давно знакомое ему чувство, сравнимое с похмельным раскаянием, чувство брезгливости по отношению к самому себе – снова мечты, опять он фантазировал о сексе, а не занимался им. Ну что за отстой!

Однако он не позволил себе раскиснуть. Это была минутная слабость, внушал он себе, с кем не случается. «Никакой я, конечно, не маньяк. Так, надо сосредоточиться, – подумал Данила. – Зачем я сюда пришел?»

Он заставил себя начать вглядываться в книжные корешки и чуть не рассмеялся вслух. Первым, что попалось ему на глаза, были томики сочинений Зигмунда Фрейда. «Ну, ясен месяц! – подумал Данила. – Куда же без дружищи Фрейда, когда стояк такой, что джинсы вот-вот треснут. Интересно, что бы сказал верный друг Фигаксель, если бы я рассказал ему про эту ситуацию? Сказал бы: „Вот до чего доводит людей недоёб“ – вот что, наверно, сказал бы. То есть практически то же, что и Фрейд. Только короче».

Данила потянулся за первой попавшейся книгой психоаналитика. Он понимал, что вряд ли эта книга поможет с написанием «Манифеста недовольных», Фрейд Ленину – не товарищ, но, с другой стороны, он, Данила, пришел сюда не за готовым рецептом, а лишь за подсказкой.

Раскрыв книгу на случайно выбранной странице, он прочитал: «Конечно, этот прекрасный путь доступен лишь каждому отдельно, а не всем сразу».

Бинго! Данила заулыбался, оглядываясь и словно призывая авторов книг, окружавшие его, как живых людей, разделить с ним радость открытия. «Лишь каждому отдельно, а не всем сразу». Именно. Это же так просто! Каждый человек на Земле должен приравниваться к самостоятельному, полноценному государству. Если ты сам себе государство, то кто же тебе смеет что-то указывать? Кто смеет требовать уплаты налогов и всякое такое? Никто. Это самый простой и верный способ: каждый человек должен быть признан отдельным государством. Просто по факту рождения.

Данила закрыл книгу и с благодарностью глянул на обложку. Только теперь он обратил внимание, что работа Фрейда называется «Введение в психоанализ». «Введение-выведение, – мысленно проговорил Данила. – Нет уж, про то, как Ксюха задыхается от моего введения ей в рот, я ничего рассказывать Фигакселю не буду. Есть вещи, о которых никому говорить нельзя. Вообще никому».

И еще он подумал, что если бы Ксения обладала здоровой долей безрассудства и в ночь их встречи, когда почувствовала влечение к нему, сказала бы что-нибудь в том смысле, что готова быть его, но тогда он должен стать богатым и знаменитым, то он ради этого горы бы свернул. Но она не сказала, она отвернулась от него. И обидно было не это само по себе, не то, что она отвергла его, а то, что таким образом она отвергла его лучшую часть. Она отвергла того, кем он мог бы стать ради нее. Ведь ради самого себя становиться лучше, достигать каких-то высот, стремиться к совершенству довольно скучно. Все равно что жить в полном одиночестве и готовить для себя всякий вечер изысканные ужины, да еще и элегантно сервировать стол. Возможно ли, чтобы кто-нибудь так поступал? Нет, ну то есть, конечно, все возможно – этот прекрасный путь, как верно подметил доктор Фрейд, доступен каждому. Разумеется, доступен. Но чудовищно неинтересен. Это глупо. Бессмысленно.

И поставив книгу обратно на полку, Данила направился к выходу.

А то, что он собирается изменить мир и найти новые формы устройства общества, – это он сделает не ради себя. Это будет сделано абсолютно точно не из тщеславия, говорил себе Данила, и уж тем более не для того, чтобы утереть нос Ксении, а так просто, из принципа, потому что раз уж взялся за решение проблемы, надо ее решить. Данила сосредоточился на предстоящей работе. Решение любой творческой задачи предполагает набор компромиссов между идеей в чистом виде и формами ее воплощения. Порой поиск форм даже приводит к переосмыслению изначальной идеи. Итак, в данном случае речь идет о том, чтобы предложить человечеству некие новые пределы существования. Речь о максимальном расширении рамок свободы, но о расширении – и вот тут уже начинается поиск форм – до тех границ, внутри которых справедливая организация жизни возможна, а за которыми уже невозможна или бессмысленна, поскольку потребует чрезмерного ограничения свободы.

Глава 26. На повышенных тонах

На обратном пути в Москву Паутов распорядился устроить в самолете банкет.

За иллюминаторами идущего над облаками лайнера смеркалось, солнце завалилось за белопенный горизонт. Министры попеременно вставали с тостами. В основном, конечно, превозносили сидевшего во главе длинного узкого стола президента, но поздравляли и друг друга, искренне ощущая при этом собственную причастность к историческому событию. Они ведь не были статистами во время визита в Беловежскую пущу.

В ночь перед подписанием договора о слиянии двух стран каждый в пожарном порядке подготовил доклад и наутро выступил на совещании перед главой страны. Каждый наметил список первоочередных проблем, которые придется решать его ведомству в связи с присоединением Белоруссии к России. После подписания президент собирал их еще дважды. Впрочем, не забывали они и о делах в Москве. Руководитель администрации Байбаков, названивая разным людям в столицу, нашел время поговорить и с исполнителем заказа на сценарий кинофильма к выборам президента, писателем Кутыкиным.

Байбаков беседовал с писателем дважды. Первый раз настойчиво просил Кутыкина отправить ему по электронной почте файл с наброском сценария («Неважно, Виталий Олегович, что особо ничего не успели, какой есть файл, такой и посылайте, и не чуть попозже, а сейчас»). Едва начав разговор, Байбаков понял, что писатель пьян и плохо соображает, поэтому не слишком с ним церемонился. Он жестко напомнил ему об условиях работы и пригрозил вышвырнуть из квартиры, если тот будет артачиться.

– Скоро сказка сказывается, да не скоро пишется, – попытался отшутиться Кутыкин. Но Байбаков был настроен добиться своего. После нудных препирательств Кутыкин все-таки отправил файл с криком: «Вам нужна пустота, ну получите, вот отправил!» Бедолага был уверен, что в файле нет ни знака: перед отправкой, в тайной надежде на невозможное, он открыл файл, но первая страница была пустой, а дальше он смотреть не стал – так и послал. А между тем наметки сценария там были – те, которые Ольга напечатала на второй странице под занавес их совместной ночи.

Второй разговор с писателем произошел полчаса спустя. Байбаков поздравил беллетриста с отменным стартом работы, заявил, что лишний раз убедился в таланте Кутыкина, однако тот счел эти слова издевательством.

– Не смешно, придурок, – закричал в трубку, не заботясь о членораздельности звуков, пьяный Кутыкин. – Я не написал ни одной буквы, потому что я и не собирался ничего для тебя писать. Я тебе не шлюха. Мое слово не купишь, понял, говно?

Кутыкин говорил искренне. Наорав на руководителя администрации президента, он почувствовал облегчение. Дело в том, что он строго разделял для себя, чем может заниматься настоящий писатель на заказ, а чем нет. По чужой указке можно было писать журнальные заметки, рекламные тексты, пресс-релизы и прочую ерунду, но рассказы, повести, романы – никогда. Какой бы тьмы сомнения в собственной талантливости ни одолевали его время от времени, с каким бы презрением и цинизмом он ни относился иной раз к людям, литературное творчество он считал своим предназначением, а литературный труд – священнодействием, и компромиссы тут были недопустимы. Между тем создание сценария Кутыкин воспринимал двойственно – и как ремесленничество, и как литературную работу. Заказ администрации президента сулил, конечно, по-царски щедрую оплату, несравнимую с его заработками в журнальчиках и рекламных агентствах в те годы, когда писательство еще не обеспечивало ему сносного уровня жизни. Но, возможно, как раз поэтому, из-за своей искушающей щедрости, кремлевский заказ стал, в конце концов, для Кутыкина воплощением презренной поденщины, которую он, бывало, с отвращением выполнял по указанию туповатых начальников.

Впрочем, в немалой степени ему полегчало после разговора с Байбаковым еще и оттого, что он освободился таким образом от необходимости мучиться со сценарной работой, в которой совершенно не разбирался.

На «придурка» и «говно» Байбаков не обиделся. В науке о менеджменте понятие обиды отсутствует, а Байбаков был крепкий менеджер. Он лишь сделал вывод, что Кутыкин, увы, оказался патологически неконструктивен, и уточнил у раздухарившегося под конец разговора писателя, кто такая Ольга, чье имя и номер мобильного телефона записаны под наброском сценария.

– А, наверно, та дура. Сценаристка с телевидения, – с трудом ворочая языком ответил Кутыкин. – А при чем здесь Ольга? Под каким она сценарием? Подождите, так это вы ее ко мне подс… подостлали? Ну ради бога, если хотите, пусть она пишет, а я поправлю ее писанину.

Байбаков дал отбой, его еще ждало множество других дел, и он тут же набрал номер Ольги, поспешив довести до логического конца дело со сценарием.

Закончив говорить с ней, он связался с одним из своих помощников и распорядился вручить Ольге вторые ключи от квартиры, которую предоставили Кутыкину для написания сценария. А кому в итоге достанется квартира, решил Байбаков, видно будет. Согласно русской пословице, кто везет – того и запрягают. Тому и овес насыпают. И стойло предоставляют. Конструктивно и без обид.

* * *

…В самолете, летящем в Москву, сановники обсуждали, естественно, не текущие хлопоты, а прибавившиеся к ним новые задачи, с увлечением говорили о предстоящей работе, связанной с присоединением Белоруссии к России. Согласно договору об объединении стран исполнительную власть в переходный год осуществляло нынешнее российское правительство, белорусское лишь помогало ему на своей территории, а затем состав нового правительства должен был собрать тот президент, который выиграет выборы. Так что министрам не угрожали перестановки и отставки, наоборот, их зона ответственности, а значит, и влияния расширялась.

Все сидящие за столом, парящие на высоте девять тысяч метров над землей чиновники были в отличном расположении духа, кроме одного – министра финансов.

Министр обороны намеревался после формального объединения армий двух стран устроить широкомасштабные совместные маневры. Министр экономики рассуждал о реформах и инвестициях, которые, по его мнению, нужны, чтобы предпринимательство на присоединенной территории приобрело черты инновационности и эффективности. Министр образования говорил о тиражах учебников по русскому языку для школ Белоруссии, о переподготовке белорусских учителей. И эти трое, и другие министры не мыслили объединение двух стран без массированных ассигнований из государственной казны. И это сильно огорчало министра финансов, который был уверен, что ни одна из названных причин не может служить основанием для пересмотра утвержденного на год бюджета страны.

Министр финансов был пьянее остальных и вступал в разговор лишь изредка, но если вступал, то обмен мнениями быстро превращался в перепалку. Когда в его суждениях начинали мелькать слова «дармоеды», «хапуги» и призывы «закатать губы обратно», а в ответ ему – предложения «просушить бухгалтерские мозги» и «засунуть свои деревянные счеты в задницу», и застольная беседа, таким образом, приближалась к черте, за которой свара перерастает в дебош, Паутов вмешивался и утихомиривал противников. И тогда все вспоминали, что летят на родину триумфаторами и что обсуждаемые проблемы – это сущая ерунда на фоне того потрясающего факта, что Россия и Белоруссия вновь составляют единое целое. И все сановники опять приходили в отличное расположение духа. Кроме министра финансов.

Президент, как и большинство его подчиненных, выглядел радостным и довольным. Однако подспудно Паутова томило какое-то неприятное предчувствие. Бочку беловежского меда для него портила некая ложка дегтя, хотя ему никак не удавалось уловить, что именно его тяготит.

С одной стороны, в Беловежской пуще все прошло как по маслу. Пресс-конференция, на которой перед телекамерами и под фотовспышками репортеров состоялось подписание договора, Микулов ни разу не попытался перетянуть одеяло на себя. Наоборот, президент Белоруссии (вернее, теперь уже, после подписания бумаг, вице-президент объединенного государства, которое решено было называть по-прежнему Российской Федерацией), всячески демонстрировал свое почтение к нему, Паутову, и держался в тени, как подобает младшему брату. Но, с другой стороны, какого черта этот старый пень увязался за российской делегацией в Москву. Летит теперь в своем самолете параллельным курсом. Даже позвонил, спросил, как настроение. А когда узнал, что здесь идет гудеж, сказал, что тоже непременно выпьет за общую победу. Еле скрипит, старый пень, а туда же, строит из себя гусара.

Погрузившийся в собственные мысли Паутов уже не слушал окружавших его министров. Впрочем, и они за столом уже не составляли единой компании, а разговаривали по двое-трое.

«Ну что вот с ним делать в Москве, с этим Микуловым?» – подумал Паутов. А если помрет там в первый же день? Или даже прямо сейчас, в полете, дуба даст? Значит, надо будет в стране траур объявлять. Народ радуется, у людей праздник, самое время лавры пожинать, а тут на тебе – здрасьте. То есть до свидания. В смысле прощай, наш дорогой Антон Максимович. «Микулов! – Паутов мысленно все больше заводился. – Фамилия простецкая, и манеры такие же».

Он встал и без всякой цели пошел по салону самолета. Хотелось размяться. Где-то он наткнулся на преданный взгляд сидящего у окошка поодаль от общего стола Артема Алексеевича – Артемки, которого Паутов держал при себе в качестве дворецкого или денщика и к которому обращался иной раз как к оракулу, задавая вопросы о будущем, предполагающие односложные ответы – либо да, либо нет. Не было случая, чтобы предсказания Артемки оказались неверными. Однако сейчас президенту не о чем было спрашивать. Может, он был бы и рад спросить, но не знал, о чем именно, ощущения были слишком зыбкими и никак не принимали словесную форму. Паутов нахмурился и отвел взгляд в сторону, давая понять Артему Алексеевичу, что не расположен к общению.

Лайнер уже минут пятнадцать, как начал снижение. Президент еще пару раз прошелся туда-сюда по самолету и остановился у входа в кабину пилотов, рядом с которой, за перегородкой, было установлено необычное пассажирское кресло. Оборудованное двумя ремнями для фиксации бедер сидящего в области паха, и еще двумя, похожими на ремни безопасности в автомобиле, охватывающими тело крест-накрест, это кресло было по сути креслом военных летчиков, но предназначалось для экстренной эвакуации главного пассажира этого салона – президента. После беспрецедентной гибели политической верхушки Польши во время полета в Россию, служба охраны главы государства настояла на установке этого кресла на борту №1, как называли президентский самолет. Конечно, пришлось доработать и фюзеляж лайнера: над спасательным креслом устроили люк, который в экстренной ситуации автоматически отскакивал в сторону за секунду до того, как кресло с президентом должно было покинуть самолет. Кроме того, под сиденьем находились четыре небольших реактивных турбины. Они тоже запускались автоматически, так что даже в случае, если бы привилегированному пассажиру пришлось катапультироваться непосредственно перед падением самолета, у самой земли, то кресло все равно вознесло бы его на высоту не менее двухсот метров, с которой раскрывшийся парашют успел бы затормозить падение и позволил бы ему безопасно приземлиться. Существование спасательного кресла было государственной тайной. Люк над ним был малозаметен изнутри, и тем более – снаружи, на этом месте фюзеляжа для маскировки был нарисован герб России.

Паутов никогда не садился сюда, хотя техники, отвечающие за безопасность полетов, еще до монтажа кресла на борту самолета просили президента попробовать – просто присесть, чтобы определить, точно ли по фигуре подогнана форма сиденья и спинки. Но и тогда, и позже, проходя по салону мимо кресла, президент неизменно игнорировал его, втайне опасаясь накликать беду. Однако сейчас Паутову вдруг захотелось сесть на это место, за перегородку, в необъяснимой надежде, что здесь он наконец поймет причину своих смутных неприятных ощущений.

И действительно, усевшись в спасательное кресло, он смог отстраниться от всего, что мешало и отвлекало от беспристрастных размышлений о последних событиях. Он понял, что отравляло ему радость нежданного успеха. Словно успокоился взбаламученный чьей-то ногой ручей, и теперь сквозь воду изумительной чистоты стали видны камешки и песчинки дна. До Паутова дошла та простая и досадная истина, что он никак не может считать присоединение Белоруссии своей победой. Это была для него чистая случайность. А весь его жизненный опыт подсказывал, что настоящие победы случайными не бывают. Можно найти на полу рубль, сто рублей, даже тысячу, но не миллион. Он не стремился к воплощению этого плана, не боролся за него. Но самое неприятное заключалось не в этом, а в том, что он вдруг осознал, что подобный грандиозный план и не мог прийти ему в голову. Все последние годы он уже был не тем, кем был во времена своего восхождения к верховной власти.

Да, теперь он боялся сделать слишком широкий шаг. Все в его жизни шло по накатанной колее. Так зачем было рисковать? Он не был готов поставить на кон слишком многое и играл по маленькой. А с маленькой ставки солидного куша не сорвешь. На днях он мечтал у окна своего кремлевского кабинета о великих делах и не понимал, что в реальности всем своим нутром не желает ничего великого. Да, сейчас это стало совершенно ясно. Поэтому он и не мог никак придумать, чего бы такого совершить. Ведь несколько лет назад его еще посещали какие-то смелые идеи. Пускай изредка, но появлялись какие-то масштабные замыслы, но он всегда находил предлог, чтобы не воплощать их в жизнь. Едва он начинал серьезно обдумывать такую идею, как сразу у нее возникало множество изъянов, и приходилось признать, что она, хоть и красива, но, к сожалению, абсолютно не осуществима. Либо – осуществима, но не в данный момент, надо подождать и потом уже, когда-нибудь, возможно… Черт, он же просто не решался рискнуть, боялся проиграть, потерять свое положение!

В эту минуту Паутов уже не поручился бы, что раньше он и в самом деле не осознавал всего этого. Но сейчас правда предстала перед ним во всей своей бескомпромиссности. Он считал себя всемогущим, потому что ему удалось занять высшую должность в стране, но он не был всемогущ. Он мог распоряжаться целой страной, но над собой власти не имел.

– Артем, неси водку, выпьем, – сказал Паутов, не оборачиваясь, уверенный в том, что тот где-то поблизости, слышит повеление и выполнит.

Артем Алексеевич и в самом деле явился очень скоро. Но без водки. Он стал молча пристегивать Паутова ремнями к креслу. Орудовал Артем Алексеевич уверенно, он, без сомнений, заранее изучил это кресло, возможно, даже тренировался и знал, как нужно действовать.

– Ты спятил, Артем? – сказал Паутов. – Я тебя об этом просил?

– Надо, Владимир Иванович, – ответил тот. – Летчики сказали, с самолетом что-то неладное. Но вы, главное, не волнуйтесь, это на всякий пожарный. А я сейчас мигом к столу за бутылкой и обратно.

Артема Алексеевича не было с минуту. Паутов посмотрел в иллюминатор, судя по огням и смутным очертаниям внизу, земля была уже совсем недалеко. Президент зачертыхался, взялся было за ремни, чтобы отстегнуть их, но в этот момент самолет пару раз подряд так тряхнуло, что он решил прежде все-таки дождаться Артема и расспросить, насколько серьезна проблема.

Явившийся с подносом, на котором были две рюмки, бутылка, тарталетки с черной икрой и соленья, Артем Алексеевич еще раз заверил патрона, что беспокоиться не стоит, хотя, прибавил, береженого бог бережет.

Он мгновенно наполнил рюмки и протянул одну президенту.

– На посошок, – сказал Артем Алексеевич за мгновение до того, как Паутов опустошил ее.

Закусывая, Паутов заметил:

– Ляпнешь же ты иной раз, Артем. Причем здесь посошок? Мы уже почти дома, пора за благополучное приземление пить.

– За благополучное приземление, – возгласил Артем Алексеевич, сунув в руку президента вновь наполненную рюмку, а когда они выпили, добавил:

– Командир корабля сказал, будем садиться не в Домодедово. На спецаэропорт Быково идем, туда дотянем.

Паутов только рот разинул. Не успел он опомниться, как где-то за иллюминатором, справа по борту, раздался громкий хлопок. Паутов и Артем Алексеевич словно по команде посмотрели, что там, и увидели, как задымил двигатель под правым крылом лайнера. Затем из турбины сквозь черные клубы стали прорываться треугольные флаги пламени. В салоне, позади, где оставались министры, раздались отчаянные крики и матерная брань.

Самолет уже не летел, он падал, хотя и не вертикально, а по плавной кривой.

Прямо перед Паутовым вдруг послышалось верещание, его издавал прикрепленный к панели телефон, на который он не обращал до этого момента внимания. Паутов приложил трубку к уху, сказал алле и услышал голос вице-президента объединенного государства Микулова:

– Как там у тебя дела, Володь?

– Падаю, мать его, – крикнул Паутов. – Не до тебя сейчас, Антон.

– Да нет, Володя, ты не падаешь, ты уже упал, еще неделю назад, вместе с моим поваром, который по твоему приказу отравить меня хотел.

– Так это твои люди подстроили?! Какой повар? – заорал в ответ Паутов. – Ты больной?!

– Нет, конечно. Только такой дурак, как ты, мог в этот поверить, – прозвучал в ответ невозмутимый голос Микулова, и в трубке послышались отбойные гудки.

Самолет с воем низко шел над лесом и начал уже задевать верхушки деревьев.

Из кабины пилотов показался командир корабля, застегнутый на все пуговицы, в фуражке, суровый и торжественный. Он посмотрел на Артема Алексеевича и показал вверх большим пальцем сжатой в кулак руки – таким жестом обычно дают понять, что дела обстоят замечательно.

Так его и понял все еще надеявшийся на чудо Паутов.

– Не врежемся в землю? – вскрикнул он и посмотрел сначала на командира корабля, затем на Артема Алексеевича.

– Все там будем, но вы не сейчас.

Артем Алексеевич взял с его коленей поднос, швырнул его прочь и откинул металлическую крышечку на подлокотнике спасательного кресла. Затем быстро сунул ему в руку свой сотовый.

– Последняя просьба, Владимир Иванович, когда будете на земле, позвоните моей жене, она там в памяти телефона есть – Наташа, скажите, что… не знаю даже… ну, что помню ее. Прощайте, Владимир Иванович, – добавил он, и нажал на скрывавшуюся в углублении под крышечкой красную кнопку.

Глава 27. Заявление в ООН

Российский борт №1 был обречен. До крушения оставались считанные секунды.

Но пока этого не произошло, для планеты главной новостью, связанной с Россией, было присоединение к ней Белоруссии. Стыковка двух магнитов, чье взаимное притяжение вроде бы ни для кого не было секретом, все-таки оказалась слишком внезапной и скоропалительной.

Расширение границ России в сторону Западной Европы необычайно взволновало политиков в странах, претендующих на то, чтобы мир прислушивался к их мнению. Что же касается не очень мускулистых государств, которые располагались по соседству от эпицентра славянского братания, особенно тех государств, что находились у Балтики, там спикеры, считавшиеся голосами нации, и вовсе запаниковали. Собственно, всех тревожило не столько само объединение, сколько то, что его провернули два конкретных человека – Паутов и Микулов. От каждого из них в отдельности давно не ждали ничего хорошего, а уж от обоих вместе – тем более.

Но главным объектом нападок стал, конечно, превратившийся из президента Белоруссии в вице-президента России Антон Максимович Микулов. Бывший деспот европейского захолустья, отсталого и непутевого, но не представлявшего реальной опасности, вдруг оказался вторым лицом одной из наиболее крупных стран с ядерным оружием.

На общенациональных телеканалах США в эти дни был нарасхват мастодонт американской политологии Збигнев Брюзжинский. Несмотря на древность лет, этот эксперт по делам России, снискавший известность еще во времена борьбы с коммунизмом, был в своих комментариях по-прежнему ершист и прямолинеен.

Россия, говорил он, лишь недавно перестала быть тоталитарной классикой, и мудрые политики еще в 1990-е годы предупреждали чересчур доверчивых и легкомысленных коллег, что не стоит питать иллюзий по поводу воли этой страны к подлинным переменам. Не прошло и десяти лет, как предсказания умудренных опытом политиков стали сбываться – выяснилось, что Россия не очень-то стремится к полноценной демократии, свободе слова и равноправию граждан перед судом. И вот теперь еще один шаг назад: слияние двух стран именно при таких условиях (когда Микулов становится правой рукой Паутова) – это не временная уступка обстоятельствам ради скорейшего взаимовыгодного объединения, это лишнее свидетельство порочного движения России вспять, к мракобесию, закрытости и враждебности по отношению к цивилизованной части человечества. Взбалмошный тиран Микулов в качестве заместителя хладнокровного узурпатора всей власти в России Паутова – это уже слишком. Российская реальность, где, несмотря на внешнюю стабильность, господствует распад, взаимное недоверие всех ко всем и вырождение, становится под таким руководством чрезвычайно непредсказуемой. Россия снова по-настоящему опасна, и единственной правильной реакцией на объединение двух стран должно быть официальное непризнание этого объединения.

Так говорил старик Брюзжинский.

А молодая госсекретарь США госпожа Лайза Райдер на тех же телеканалах уже вела речь о том, что, пожалуй, следует всерьез рассмотреть вопрос о существенном расширении сети пунктов противоракетной обороны НАТО в Европе. Разумеется, добавляла госпожа Райдер, объединение России и Белоруссии тут не при чем, все дело в угрозе, которая может исходить для Европы и Америки из некоторых азиатских стран. Хотя и дураку было понятно, что не устраивает Соединенные Штаты именно расползание по европейскому континенту России.

Как бы то ни было, президент США и главы других влиятельных стран высказались по поводу новости сдержанно и обтекаемо, – мол, это внутреннее дело двух государств, что они решили объединиться. В словах заявлений сквозила явная озабоченность, но все понимали, что помешать свершившемуся уже не получится. Кое-кто только позволил себе добавить, что надеется на верный выбор российского народа во время ближайших президентских выборов, намекая на то, что здравомыслящие граждане вновь созданной, по сути, страны не могут, не должны предпочесть на главном посту ни Паутова, ни, главное, Микулова.

Большинство людей в самой России восприняло новость об объединении, конечно, с радостью. Особенно старшее поколение. Наконец-то они дождались хоть сколько-нибудь ощутимой моральной компенсации за ту череду глупостей, которые совершила страна в стремлении к свободе от социалистической догматики.

В Белоруссии царили похожие настроения. Разве что организация предпринимателей выступила с заявлением о том, что местный бизнес в новых условиях должен получить государственную поддержку (в неофициальных высказываниях коммерсанты без обиняков сокрушались насчет того, что теперь в Белоруссию придет крупный российский бизнес и на корню скупит все лакомые и доходные куски собственности). Но кто их слушал, белорусских предпринимателей?

Надо заметить, впрочем, что в обеих странах все же нашлось немало и тех, кто посчитал правильными оценки ситуации, высказанные Брюзжинским и подобными ему западными комментаторами. Лидеры оппозиции, однако, вслух этого не произносили. Говорили о непонятно откуда взявшейся новой должности вице-президента России, высмеивали Микулова, но максимум, на что отваживались по поводу самого объединения России и Белоруссии, – называли его не очень продуманным. Никто из них не посмел напрямую критиковать объединение. На фоне почти всеобщего ликования такая критика вызвала бы не просто раздражение общества, это была бы эпитафия политической карьере отщепенца.

– Прикольно, – только и сказал Виктор, когда Данила, сидевший на своем любимом месте на кухне за компьютером, показал ему сообщение информагентств в интернете о присоединении Белоруссии к России. Виктор достал из холодильника пиво, за которым заглянул на кухню, и, удаляясь обратно в комнату, продолжил разговор по телефону с какой-то своей знакомой. Он уговаривал ее встретиться, а та, судя по всему, упрямилась.

На Данилу известие о разрастании России за счет Белоруссии произвело гораздо большее впечатление.

Вернувшись из похода в книжный магазин «Фаланстер» и усевшись за компьютер, чтобы сочинить наконец свой манифест, он думал, что не будет слишком спешить с этим текстом, а хорошенько все продумает. Но теперь, почитав в интернете различные мнения об объединении двух стран, решил, что, наоборот, нужно поторопиться. Империя опять сворачивает на какую-то дремучую стезю, рассудил Данила. Ему даже представилась зимняя грунтовая дорога в сибирской тайге, по которой можно пройти только на джипе, да и то лишь если перед тем по ее поверхности прошелся своим ножом бульдозер. Он знал, как выглядит такая колея и в жару, и в лютый мороз – в детстве родители пару раз возили Данилу летом отдохнуть к родне, живущей в деревне за Тюменью, а года три назад он ездил туда же зимой на похороны тетки. Сейчас у него в памяти всплыла картина именно зимней грунтовки. Когда долго-долго едешь по такой дороге, с ухаба на ухаб, петляя, уклоняясь от первоначального направления и возвращаясь к нему, то порой возникает странное ощущение – что люди проложили этот путь не для того, чтобы достичь каких-то пунктов назначения, а лишь ради самого движения. И чем дольше едешь, тем больше веришь, что так оно и было. Это может показаться бессмысленным – кто будет тратить жизнь на движение, не имеющее конкретной цели? Но в этом, однако, есть своя логика, своя идея, подумал Данила. Возможно, двигаясь этой дорогой, люди пытаются доказать себе, что способны преодолевать что-либо. В данном случае преодолевать погруженные в непроходимый снег, замерзшие, не имеющие границ пространства. А возможно, все это ради того, чтобы приблизиться к какой-то призрачной мечте – мечте, у которой нет названия и которую невозможно описать. Но главное на такой дороге не это. Главное – не останавливаться. Иначе колеса завязнут.

Действительно, неважно, ради чего это происходило и теперь вновь происходит со страной, решил Данила. Важно, что это идиотский путь никуда. Пусть туда топают те, кому не охота думать, те, кто живут какой-то дурацкой мечтой. «Я проложу дорогу в правильном направлении», – подумал он.

Тут он на секунду засомневался. Он вдруг ясно осознал, что в последние пару лет ощущает себя как раз путником посреди ледяного царства. Что с ним происходит, Данила понять не мог. Но это было именно так. То есть получалось, что он-то и собирается преодолеть неведомое холодное пространство, что именно он сейчас как бы двигается по таежной дороге. Не знает, почему двигается по ней, но чувствует, что надо. А куда, спрашивается, навострил лыжи? Ради чего? Ради мечты улучшить мир? Ну а почему бы и нет?

К черту, хватит копаться, решил он, это всё глупости, я уже тень на плетень навожу. Нечего тут мудрить, надо шевелить поршнями и не останавливаться.

И тут же решил отказаться от написания манифеста. К черту «Манифест недовольных». Нужно писать вообще не манифест. Надо написать заявление в Организацию Объединенных Наций – объявить себя государством и потребовать зарегистрировать его самым официальным образом как члена ООН. Да! Никакой не манифест, а открытое письмо в ООН. Манифест – это обращение в воздух, ни к кому, а письмо в учреждение – это совсем другая песня.

Он начал бодро выстукивать на клавиатуре: «Открытое письмо в Организацию Объединенных Наций».

Затем продолжил с «красной строки»: «Я, Даниил Антонович Емельянов, сверхчеловек и гражданин Российской Федерации, обращаюсь с заявлением…». Нет, неправильно, подумал он, не с «заявлением». Он удалил это слово и написал: «просьбой». Потом и его убрал, а вместо него напечатал слово «требованием». И продолжил: «с требованием зарегистрировать меня в ООН в качестве отдельного, самостоятельного государства».

Перечитав первую фразу, он улыбнулся и удалил «сверхчеловека». «Так не пойдет, – подумал Данила, – первый же клерк, который будет читать мое письмо, решит, что я ку-ку и по мне психушка плачет, и делитнёт письмо в корзину. Да и вообще, дело же не том, что это я один такой крутой перец и сверхчеловек. А в том, что любой человек с рождения должен быть признан сверхчеловеком. То есть таким человеком, который имеет право быть для всех остальных людей и, главное, для всех существующих организаций и государств равноценной, самостоятельной единицей. Каждый должен встать вровень с любой организацией, каждый может считаться отдельным государством. А планета Земля, таким образом, должна стать жилищем для равных людей».

Данила постарался изложить эту мысль последовательно и ясно, но одновременно коротко, чтобы она уместилась в одном небольшом абзаце. Затем покопался в интернет-энциклопедиях и в следующем абзаце уточнил, что его провозглашение самого себя государством не имеет ничего общего с затеей двух чудаков из американского штата Невада, которые основали в пустыне самопровозглашенную Великую Республику Вульдштейн (она же – Молоссия) с гербом в виде двуглавого орла, напоминающего российский герб.

Что дальше? Очень важно прописать коды действий чиновников ООН. Он, Данила, должен за них придумать, как можно осуществить его предложение, лишь тогда можно надеяться на то, что от него сходу не отмахнутся, что хоть что-нибудь ответят. Если предложение требует от ведомства конкретных шагов, то и отвечать ребятам из этой конторы придется тоже очень конкретно – они будут вынуждены либо четко объяснить, почему предложение неосуществимо, либо согласиться с ним. На второе, конечно, особо надеяться не следует, во всяком случае, поначалу. Скорее всего, понимал Данила, события будут разворачиваться по первому сценарию – ему откажут. Но надо, чтобы этот отказ последовал. Отказ на каких-то конкретных основаниях будет означать, что тебя все-таки воспринимают как человека, имеющего право на некие предложения, и с ооновцами можно будет вступить в полемику. А это немало для старта.

И еще. Бюрократы обожают предложения, которые подразумевают расширение их штатов. Эту приманку нельзя недооценивать. А тут как раз интересы бюрократической конторы – ООН – и обычных людей могут совпасть. Потому что нет смысла просто объявлять его, Данилу Емельянова, и любого другого человека отдельным государством, если при этом не будет создана некая бюрократическая структура, представляющая интересы этих людей-государств. Никакая декларация, никакая инициатива не выживет без менеджеров, без бюрократии, которая призвана вырабатывать решения, отслеживать их выполнение, пиарить, в конце концов, свою организацию.

Но прежде, впрочем, нужно определиться с названием нового государства. Да, возникает простой и закономерный вопрос: как будет называться новое государство? Даниил Антонович Емельянов, как по паспорту? Или как? При чем здесь его теперешнее имя и российский паспорт? В самом деле, если допустить, что на Земле появится один человек-страна (в качестве курьеза для книги рекордов Гиннеса), то такого человека, конечно, можно называть просто по его же имени. Но если таких людей будут миллионы, миллиарды, как их называть и не путать? Тем более с учетом разнообразия языков, на которых будут звучать и писаться их имена.

Нужен ник-нэйм, наверно. Нет, так тоже не годится. Народ начнет себе придумывать всякие дурацие ники, кто в лес, кто по дрова, это будет дурдом. Лучше сделать единую систему регистрации людей-государств. Как вот у компьютеров – у каждого системного блока есть свой уникальный IP-адрес, состоящий из цифр и точек. Хорошо. Дальше. Сколько должно быть знаков в наименовании человека-государства? Сколько на Земле сейчас людей? И сколько, по прогнозам статистики, будет в ближайшие десятилетия?

Когда дело касалось цифр, Данила еще с университетских времен привык обращаться только к надежным источникам. Поэтому он нашел в интернете одну из последних статей директора Института демографии Вишневецкого на эту тему, а в ней – нужные цифры: на планете около семи миллиардов человек, к концу XXI века население Земли может увеличиться до десяти миллиардов. Десять миллиардов – одиннадцать знаков. Данила едва успевал записывать мысли и поправлять предложения, чтобы изложение было убедительным, но немногословным. Итак, одиннадцать знаков. Хватит за глаза и на XXI век, и на весь XXII век, и на пару следующих, когда население сильно перевалит за десятимиллиардную отметку.

– Чего ты там строчишь с таким азартом, на стихи пробило?

В дверях кухни появился Виктор. Данила, поглощенный своими мыслями, даже чуть вздрогнул. Но, впрочем, не стушевался. На то и друзья, чтобы с ними можно было поделиться любыми, самыми безумными мыслями. Данила был не очень-то коммуникабельным парнем и ценил дружбу с Виктором прежде всего за это – друг готов простить тебе твою глупость, с ним ощущаешь себя свободным, самим собой.

– Я тут подумал и решил, что пора создавать глобальное гражданское общество, – без экивоков ответил Данила.

– Да? – Виктор посмотрел было на Данилу с недоверчивой улыбкой, но понял, что тот не шутит, и подсел на соседний табурет. – А это как?

– Хочу объявить себя отдельным государством, – сказал Данила.

– Типа «государство – это я»?

– В самое яблочко.

– Знакомая какая-то фраза.

– Про яблочко? – уточнил Данила.

– Нет, что государство – это я, – Виктор пожевал губами, словно хотел распробовать фразу на вкус. – Как будто я ее у кого-то в блоге читал, или в Твиттере.

– Ну ты и лох. Это историческая фраза. Ее один французский король сказал.

– Какой король?

– Не помню.

– Сам тогда лох.

– Ну я хоть знаю, что это реальные слова, а не из Твиттера.

– Хорошо, полулох.

– Ты не следишь за сутью разговора.

– Слежу. Поэтому скажи: а территория у твоего государства какая? Твоя квартира?

– Квартиры, как ты знаешь, у меня нет, – со вздохом ответил Данила. – У родителей есть.

– Теперь ты не следишь за сутью, – сказал Виктор. – Даже если бы она у тебя была, это ничего не меняет. Квартира же в Москве, Москва – в России. Место уже занято. Да и вообще, квартира в принципе не подходит. Она в большом доме, где полно других квартир, и дом не в твоей собственности, и земля, на которой дом стоит, тоже не в твоей собственности. Вот если бы у тебя была дача. Хоть шесть советских соток, то тогда – да, это была бы все-таки твоя частная реальная земля.

Данила недовольно сжал губы. Виктор подловил его. Про территорию своего государства он подумать еще не успел.

– У тебя есть дача? – весело напирал Виктор, видя, что Данила в затруднении.

– Это хороший вопрос, – сказал Данила в попытке выиграть время на размышления.

– Это не вопрос, Даницыл. Это констатация факта. Потому что у тебя нет дачи.

– Ладно, тогда так: моя государственная территория – это мой сайт в интернете. А чего, классная идея.

– Да неужели? И как ты собираешься жить на своей виртуальной территории?

– Фигаксель, открою тебе секрет: индустриальная эпоха уже закончилась, и мы живем в эру информатики. Чем виртуальная дача хуже конкретных шести соток в Подмосковье? Виртуальная реальность ничем не хуже реальной реальности. У меня все будет виртуальное – правительство, экономика, то есть всем этим буду я и мой сайт. Сам себе народ, сам себе царь. Я буду виртуальным государством. И при этом реальным. А какие проблемы? Ну серьезно, какие у тебя могут быть возражения?

– Да никаких. Мне-то что? Будь государством. Только я все равно не понял: что ты там пишешь-то?

– Вот пишу заявку в Организацию Объединенных Наций. На регистрацию меня как страны.

– Ну да, сейчас они тебя зарегистрируют.

– Пусть только попробуют не зарегистрировать – у них там в штаб-квартире ООН все серверы лягут. С хакерами знакомыми договорюсь, они мне помогут… Шутка.

– И как будет называться твоя страна?

– Это еще один хороший вопрос. Но на него, я уже придумал, как…

В этот момент зазвонил его мобильный телефон, и разговор друзей прервался. Данила сразу узнал этот голос, звонила секретарша директора станции искусственного осеменения сельскохозяйственных животных. Она деловито известила его о том, что компьютеры на станции перестали работать, и потребовала, чтобы он непременно с утра пораньше приехал в Быково и все там наладил. Данила собрался было эффектно послать ее подальше, но она без передышки добавила, что если он не придет, то директор обещал не оплатить ему весь последний месяц работы.

«Эти козлы во всем меня опережают, – мелькнуло в голове у Данилы. – Это просто поразительно, как они быстро просчитывают жизнь. Практически так же быстро, как я пишу программы». Он буркнул в мобильник, что приедет, и дал отбой.

– Это с работы, – ответил Данила на вопросительный взгляд Виктора. – У них там сервер лег.

– Они же тебя вроде уволили, или передумали? – спросил Виктор.

– Нет, не передумали. Просто завтра последний рабочий день.

Да, надо все делать в жизни быстрее, подумал Данила. Надо быстрее дописывать манифест, то есть обращение в ООН. И надо тут же запускать в действие всемирную программу… программу… Как ее можно назвать? «Я-страна», «Я-государство», как-то так?

Данила не стал рассказывать Виктору про то, что сервер у него на станции рухнул не сам по себе, а был запрограммирован на обрушение. Он вспомнил, как собирался с гордостью рассказать Ксении о своей мине, заложенной в программу работы сервера, но сейчас вдруг подумал, что об этом стыдно рассказывать не только ей, но и вообще кому бы то ни было, что эта его мелкая месть работодателю выглядит довольно жалко. В самом деле, что такое, в сущности, работодатель? Это всего лишь часть окружающей жизни, подумал Данила. Можно еще сказать – часть судьбы, если выражаться пафосно. Мстить судьбе, отвечать на удары жизни таким вот мелкими пакостями – это все равно что признать свое поражение, признать собственное ничтожество. Нет уж, отвечать – так от души.

Даниле вдруг припомнился взгляд незнакомого человека, которого он видел несколько дней назад в бильярдном зале ночного клуба. Седоватый, уже не первой молодости, но крепкий мужчина, который самозабвенно играл сам с собой на бильярде, закончил партию и, уходя со своими телохранителями, кинул секундный взгляд на Данилу. Взгляд его запомнился Даниле не потому, что игрок как-то выделил этим своим взглядом Данилу среди других посетителей, находившихся в зале. Нет, он, как видел Данила, и на других людей посмотрел, уходя. Дело было в другом, этот взгляд хоть и был отрывистым, как выстрел, но главное – был очень серьезным. Эталонно, космически серьезным. Под ним поневоле задумаешься, на что ты сам способен в жизни – по самому большому счету.

Припомнив этот взгляд сейчас, сидя на кухне за сочинением письма в ООН, Данила, более того, испытал дежавю, и понял, что уже не раз припоминал незнакомца за минувшие дни. Взгляд блистательного игрока словно преследовал его, был упреком в мелкотравчатости жизни и одновременно безмолвным девизом, что подталкивал и вдохновлял Данилу на поиски «великой идеи». Которую он теперь и пытался воплотить.

Глава 28. Ваш момент, Аркадий Леонидович

Утром, ни свет ни заря, советник президента России Аркадий Прибытков поехал на Маросейку. Здесь, неподалеку от Лубянки, в одном из старинных особняков, спрятавшихся за передней линией домов, располагалась конспиративная квартира Федеральной службы безопасности, куда его пригласил для беседы Иван Андреевич Копулов, заместитель руководителя ФСБ.

Иван Копулов был известен очень ограниченному кругу лиц. Прибытков о существовании Копулова знал, но, как, пожалуй, и большинство даже более могущественных людей, российских сановников и мультимиллиардеров, не догадывался о масштабах влияния, которое мог оказывать Копулов на устройство жизни в стране и ее внешнюю политику. Так или иначе, Прибытков понимал, что зам руководителя ФСБ – это не тот человек, чьим приглашением он может пренебречь, даже если в это же утро предстоят похороны отца.

Лифта в доме не было, и Прибытков двинулся по круто восходящим ступеням, ощущая на своей спине взгляд консьержа, подтянутого мужчины средних лет, который находился в полностью зарешеченной будке, сооруженной в просторном холле подъезда. Система допуска к лестнице была похожа на тюремную. Впустив Прибыткова с улицы, консьерж терпеливо дождался, когда входная дверь закроется и в ней щелкнет электрический замок. Лишь после этого он прильнул к узенькому окошку, взял у Прибыткова удостоверение и внимательно изучил документ. Только затем он нажал на кнопку электрического замка следующей двери – это была изящная, но вполне надежная дверь из витых металлических прутьев, – сразу за которой, как успел заметить Прибытков, была оборудована рама металлоискателя. Но и это было не все. Выход к лестнице преграждала третья дверь, тоже изящная и тоже очень крепкая. Таким образом, догадался Прибытков, если бы у вошедшего оказалось с собой оружие и рама опознала бы его, то человек не смог бы пройти дальше, он по-прежнему оставался бы в мышеловке. Впрочем, Прибытков догадывался, что при проходе его могут ждать некие строгости, возможно, даже личный досмотр, и предусмотрительно не взял с собой ничего лишнего, оставив в машине даже ключи и мобильник.

Видимо, в этом подъезде все квартиры конспиративные, подумал Прибытков.

Он прибыл на Маросейку чуть раньше назначенного срока, поэтому мог не торопиться. Это было кстати, поскольку двигаться пришлось по высоким ступеням довольно длинных лестничных пролетов, а ему нужно было на самый верхний, пятый этаж, но главное, он выгадал некоторый запас времени, чтобы получше настроиться на предстоящую встречу.

Аркадий Прибытков был бледен и очень напряжен. Его одолевали разноречивые чувства, в голове был полный кавардак, который ни в какую не поддавался систематизации. Прежде всего, лишь час назад, уже направляясь на служебной машине сюда, он услышал по радио сногсшибательную новость о том, что лайнер с президентом и правительством на борту разбился на подлете к Быково. Получалось, отец был прав. Отец, который именно тем и взбесил Аркадия, что всеми правдами и неправдами удержал его от полета в Белоруссию, отец, которого он считал (именно из-за этого) старым маразматиком и чьи похороны устраивал чуть ли не со злорадным удовольствием, оказался прав.

И первое, о чем подумал Прибытков, когда услышал о крушении самолета, это то, что никому на свете нельзя говорить об их с отцом разговоре в больнице. Очень могло статься, что предстоящая беседа с высокопоставленным чином ФСБ будет посвящена как раз обстоятельствам, связанным с авиакатастрофой. Зачем бы иначе его вызвали в такую рань, да еще на конспиративную квартиру, и к тому же в день похорон отца? Да, разговор обязательно коснется катастрофы, это было для Прибыткова почти очевидно.

А ведь отец, похоже, не просто чувствовал грозящую ему, Аркадию, опасность, но и что-то такое знал о подоплеке событий в Беловежской пуще, он знал, чем этот визит может обернуться для российской делегации. Он явно намекал на это, хотя и предпочел скрыть детали. Теперь-то понятно, что речь наверняка шла о заговоре. Непонятно, правда, чей это был заговор. Своих же, русских? Белорусов? А может, американцев, кто знает? Но раз отец знал о заговоре и не предупредил никого, кроме сына, то, значит, он, отец, мог быть причислен к сообщникам. Как сейчас и сам Аркадий.

Хотя нет, вряд ли, решил, еще подумав, Прибытков, вряд ли отец знал нечто определенное. Если бы знал, то, конечно, сообщил бы кому следует. Нет, скорее всего у него была только частичная информация, информация настолько фрагментарная, что предупреждать о ней коллег из службы безопасности было глупо, бессмысленно. Но все же информации было достаточно, чтобы выстроить некие догадки и от греха подальше придержать сына в Москве?

Никогда и никому. Никогда и никому нельзя говорить об этом. Особенно о том, что поначалу отец только симулировал сердечный приступ. Слава богу, у него потом случился настоящий удар. Теперь он умер – и все чисто, чище не бывает, не подкопаешься.

Когда Прибытков наконец добрался до нужной двери, она сразу распахнулась. Внутрь его впустил офицер службы безопасности, который в отличие от консьержа был одет по форме.

Офицер без околичностей обыскал Прибыткова и предложил пройти в гостиную, где из высокого кресла ему навстречу поднялся Иван Андреевич Копулов. Это был мужчина, какого хоть сейчас можно было без грима снимать в историческом фильме про классического русского барина или, скажем, ученого начала XX века наподобие физиолога Павлова. Округлая ухоженная борода, пышные усы, широкий лоб, из-под которого на мир смотрели ясные голубые глаза, седоватые, но густые волосы расчесаны с боковым пробором. Довершал образ длиннополый синий халат из атласа, наброшенный поверх спортивного костюма.

От такого человека, пожалуй, было бы естественно ждать при встрече радушного приема, возможно, предложения выпить с дороги чайку, а то и смородиновой наливочки, участливых расспросов про то, как добрался гость. Но увидев его, Прибытков напрягся еще больше. Вопреки своей внешности Иван Андреевич производил гнетущее впечатление, возникало ощущение очень близкой и очень реальной опасности. А еще – неотвратимости этой опасности. Нет, он не хмурил брови, не сжимал губы, не играл желваками – никаких дешевых «мужских» ужимок. Дело было в другом. Он держался как-то по-особенному свободно и отстраненно. Нечеловечески отстраненно – чересчур даже для русского. Словно дух Копулова обитал не в его теле, а отдельно, и управлял телом снаружи, как куклой.

– Прошу, – тихим, но весомым голосом предложил Копулов, указав на кресло напротив, и сам сел. Между креслами располагался пустой журнальный столик, на нем стояла лампа под зеленым стеклянным абажуром, напоминающим сплюснутый шар медузы, рядом лежали чистая пепельница, зажигалка и деревянный портсигар, в точности повторяющий формой обычную пачку сигарет.

Копулов чуть качнулся вперед, вынул из портсигара сигарету и закурил. Жестом он предложил курить и занявшему предложенное место Прибыткову. Тот вежливо отказался.

– Я знал вашего отца, Аркадий Леонидович, – сказал Копулов. – Мои искренние соболезнования.

Прибытков кивнул. И отметил про себя, что Копулов стал чуть ближе, чуть менее отстраненным, чем в самом начале встречи.

– Мы даже в одной команде однажды работали, – Копулов затянулся и пустил дым под абажур лампы. – В молодости. Давно. Я бы сегодня пошел на его похороны, но не могу.

Дым поклубился под зеленым абажуром и затем, вытягиваясь полосами, призраком заскользил к стене и дальше вдоль нее вверх. Видимо, так шли потоки вентиляции в комнате.

Со своего места Прибытков получил возможность увидеть продолжение гостиной, которая была разделена символической, едва отступающей от потолка и стен аркой. Во второй, гораздо большей части комнаты-зала стоял бильярдный стол. В сеточках луз висели крупные шары. Только белые. Наверно, любит в русский бильярд сыграть, подумал о Копулове Прибытков. (Будь здесь Данила, он бы сразу узнал в Копулове того игрока, которого видел в ночном клубе, и уточнил бы, что тот не только любит играть в русский бильярд, но и умеет это делать, как мало кто еще. Но Данилы здесь не было.)

– Играете на бильярде? – спросил Копулов, выражение лица его стало еще на самую малость не столь отстраненным.

– Нет, честно говоря, – чуть ли не извиняющимся тоном ответил Прибытков.

– А я с вашим отцом в молодости не одну партию сыграл. Теперь сам с собой играю. Со временем понимаешь, что лучший противник – это ты сам… Как думаете, что важнее всего в игре?

Прибытков несколько опешил, он не ожидал от Копулова разговора на отвлеченную тему, уж точно не при этих обстоятельствах. Впрочем, лицо у Копулова было по-прежнему непроницаемым.

– В бильярде что важнее? – уточнил Прибытков.

– Да. Хотя это относится, скажем, и к шахматам.

– Нанести… э-э, сделать правильный ход? – попытался угадать Прибытков.

– Да. Безусловно. Правильный ход. Но я имею в виду немного другое – самоощущение в игре. Можно и по-другому спросить: когда человек становится правильным игроком?

– Ну, э-э, не знаю, – сдался по некотором размышлении Прибытков.

– Когда человек начинает играть сам с собой – не как в детстве, когда товарищей нет и когда от скуки начинаешь сам с собой играть, а когда начинаешь играть сам с собой, потому что это и есть самая интересная игра. Только тогда, когда ты играешь сам с собой, ты по-настоящему вникаешь в суть и понимаешь, что ты не только игрок, но и шар в чьей-то игре…

Лоб Прибыткова прорезали морщины, но, судя по всему, его потуги понять, о чем идет речь, были безрезультатными. Вернее, было видно, что он думает не о том, что говорит Копулов, а пытается разгадать, на что тот намекает. Похоже, Прибытков не допускал мысли, что Копулов вдруг захочет просто поговорить с ним о жизни, пофилософствовать. Копулов сбил в пепельницу пепел с сигареты каким-то таким особенным движением, которое давало понять, мол, черт с ним, с этим самоощущением игрока, Аркадий Леонидович, не ясно – и не надо.

Отсрочка главного разговора, занятая обыденными действиями и каляканьем Копулова, позволила Прибыткову чуть расслабиться. «Чего тут ерзать, как школьнику, – подумал он, – у него на меня ничего нет, он просто хочет обсудить ситуацию. Если бы хотел навредить мне, не стал бы про отца вслух вспоминать». И Прибытков, до этого старавшийся не смотреть открыто и прямо на хозяина апартаментов, осмелел и позволил себе такой взгляд.

Копулов, казалось, не обратил на это внимания, он задумчиво глядел в пепельницу.

– Удалось уже провести испытания кенозина, Аркадий Леонидович? – спросил он внезапно.

Такого выпада Прибытков, конечно, не ждал. Он был абсолютно уверен, что об этой части его работы знают только он сам да чокнутый биохимик из Пущино, который синтезировал кенозин. Подчиненные, эти безголовые спецназовцы, вряд ли могли догадываться, с чем они имеют дело. Мозгов у них на это не хватило бы, а в суть вещей их никто не посвящал.

Что ответить Копулову? Как он разнюхал? Кто-то стукнул? Но кто? Не биохимик же? Нет, он не мог, он обижен на весь свет за то, что его на пенсию вышвырнули. Да и вообще, какой ему интерес стучать на самого себя? Значит, все-таки кто-то из команды? Черта с два. После того, как они убрали кого-то на бычьей станции, причем, возможно, кого-то из своих, им, наоборот, прямая выгода держать язык за зубами. Кто еще мог знать про кенозин? Только один-единственный раз звучало название «кенозин» для тех, кто не имел к нему вообще никакого отношения, это было в Кремле, на совещании у Байбакова. Но там все было как бы в шутку, разговор шел об абстрактных, фантастических направлениях развития страны.

Пауза меж тем становилась уже невежливой. И начинать юлить и врать было поздно и неуместно.

– Нет, – ответил наконец Прибытков. – Мы его пока не опробовали как полагается.

– Но как-то опробовали?

– Только пару бомжей использовали как подопытных кроликов.

Копулов промолчал, но неким малоуловимым жестом руки дал понять, чтобы Прибытков продолжал.

– Результат в целом хороший, – сказал Прибытков. – Препарат работает.

– Но вопрос в том, против кого он работает.

– То есть? К кому применить, против того и работает. А как может быть еще?

– Да. Именно. Вы хотели его опробовать через коров, через их молоко, так?

– Да.

– А через каких именно коров?

– Так, э-э… а какая разница? – Прибытков понимал, что в этом вопросе кроется опасность, но в чем она заключается, понять не мог.

– Ну вот конкретно тот термос с бычьей спермой, в которую вы внедрили кенозин, – он в какое хозяйство должен был отправиться? В какой сельский кооператив, к какому фермеру?

– Не знаю, директор центра должен был потом нам сказать, куда он отправил. И мы дальше бы проследили путь кенозина. Нам важно было, чтобы все шло естественным путем, как обычно, чтобы никто ничего не заподозрил. И мы предоставили это ему.

– Предоставили это судьбе. Разумно. То есть директор станции ничего не знает о кенозине?

– По сути – нет, не знает. Ему было сказано, что это просто передовая разработка наших генетиков для улучшения породистости животных.

– И он мог поэтому отправить кенозин куда угодно, да?

– Ну да.

– Более того, поскольку директор думал, что это просто улучшенный образец обыкновенной бычьей спермы, то, как думаете, в какое хозяйство он бы его отправил – в обычное или в какое-то особо важное, которое снабжает продуктами, скажем, начальство?

– Э-э… какое хозяйство? Какое начальство?

– Хозяйство – акционерное общество «Светлый путь», в советские годы это был одноименный совхоз, снабжавший продуктами лично генерального секретаря ЦК КПСС. А сейчас оттуда получает продукты на свой стол какое начальство, Аркадий Леонидович? По-прежнему самое высокое, президент нашей страны. Это его вы хотели использовать в качестве третьего бомжа или третьего подопытного кролика?

Ладони Прибыткова холодно повлажнели; попасть под такое подозрение – попытка отравить президента! Ему стоило немалых усилий не показать паники. То есть смятение на его лице все равно отразилось, но лишь в той степени, в какой отражалось и до этой фразы – с самого начала разговора Прибытков осознавал, что выглядит растерянным, и теперь было очень важно, чтобы не возникло всплеска более сильных эмоций на этом общем фоне.

– Я этого не знал, – как можно нейтральнее промолвил он.

В голове его мелькнуло только, что если он сейчас оторвет ладони от своих коленей, то брюки в этих местах будут насквозь мокрыми.

– Да, – спокойно сказал Копулов. – Я знаю, что вы не хотели отравить президента. Не хотели превратить его в животное. Или в овощ. В общем, во что-то сельскохозяйственное. Вы просто не знали некоторых обстоятельств. Но теперь вот знаете. И это важно. На будущее.

Опасность вроде миновала. Прибытков выдохнул, словно вышел из головокружительной петли, катаясь на невероятно крутых американских горках.

Копулов молчал. Казалось, он задумался о чем-то своем.

– Я приказал забрать кенозин со станции, – Прибытков стал приходить в себя. – Теперь он в надежном месте.

– Любопытно, в каком сейчас надежном месте мой человек, который присматривал за вашей группой, – внезапно снова показал когти Копулов. – Он куда-то пропал. Исчез.

«О, черт! – пронеслось в голове Прибыткова. – Так вот кого убили мои архаровцы на бычьей станции. Идиоты! Так подставить!»

«Молчать. Надо просто молчать. Не отвечать. Копулов ведь не меня спрашивает, куда сгинул его человек. Он не обвиняет. Он просто кинул фразу, крючок. Может, он и не знает про убийство на станции. Вот и мы ничего не знаем», – мысленно убеждал себя Прибытков.

– Человек из нашей системы не может взять и пропасть, – добавил тем временем Копулов. – Что-то случилось. Может, его и в живых уже нет.

Копулов замолк на целую минуту длинной в вечность, за которую Прибытков все-таки стал слишком нервничать. Он хлопал глазами и держался из последних сил, пытаясь устоять от соблазна покаяться, рассказать все, свалить вину на дурных подчиненных, только бы его самого не привлекли к ответу.

Но, похоже, большего Копулову не требовалось, и он подкинул Прибыткову спасательный круг:

– Он, правда, не только за вашей группой приглядывал. За Казачковым с его ребятами тоже.

Надо же, у Прибыткова как-то и выскочило из головы, что его соперник Степан Казачков, такой же, как он сам, особый советник президента из кадрового резерва, был одним из членов российской делегации и возвращался в Москву на разбившемся самолете. Прибыткову даже стало жаль погибшего конкурента. Конечно, Казачков был ослом, носился со своей безнадежно отсталой идеей восстановления империи, как с писаной торбой, но все-таки. Ладно. Все, однако ж, к лучшему, подумал Прибытков, отныне убитый на станции в Быково человек Копулова – вина Казачкова. Один мертвец на совести другого. Идеальный расклад.

– Но с Казачкова теперь ничего не спросишь, – сказал Копулов. Он словно видел Прибыткова насквозь.

– Теперь со многих никакого спроса, – сказал Прибытков.

– С каких многих? – мягко вопросил Копулов.

– С целого правительства, – Прибыткову очень хотелось отвести подальше от себя мысли коварного собеседника. – Все ведь погибли.

– И ни с кого за это не спросишь, да?

Вот же черт, мелькнуло в голове Прибыткова, о чем он? Он все-таки подозревает меня в измене? Намекает на то, что авиакатастрофа стала результатом заговора, о котором «кое-кто» знал. Знал, но не доложил кому следует. Что ему известно? Может ли он быть в курсе, о чем они говорили с отцом в больнице? Больница старая, построена еще при советской власти, специально для сотрудников КГБ, и при постройке там наверняка все стены нашпиговали прослушкой. Господи, неужели эта аппаратура до сих пор работает?! Нет. Не может быть. Технологии стали совсем другими, а новую аппаратуру туда вряд ли ставили. Кому это надо, не те времена. Или те?

– Так что вы об этом думаете? – спросил Копулов.

Прибытков промямлил в ответ что-то неопределенное в том духе, что одновременная гибель целой верхушки власти в мирное время – случай в политической истории крайне редкий, хотя, с учетом польского прецедента, получается, что случай уже не единичный, и опять в России.

Это, решил Прибытков, все, что можно себе позволить, в ответ на такой вопрос. Пусть лучше сам Копулов скажет, что думает об этом. В конце концов, он пригласил его сюда, скорей всего, именно для того, чтобы сказать, что сам думает, и еще, видимо, чтобы потом что-то предложить ему, Прибыткову. Да, конечно! А иначе зачем Копулов пригласил его сюда? И нечего было так волноваться. Если бы Копулов решил обвинить его в чем-то, то не вызвал бы на конспиративную квартиру, а просто отдал бы приказ взять его. А? Да, точно! Сожрал бы его, даже несмотря на то, что он, Прибытков, с тех пор, как стал особым советником президента, вошел в когорту неприкасаемых. Его нельзя было просто «взять» без согласования по крайней мере с руководителем Администрации президента. Но руководителя Администрации президента больше нет. И самого президента нет. И, между прочим, председатель ФСБ тоже был в том самолете и тоже – тю-тю. Сейчас Копулов как один из его замов может действовать вообще без оглядки на кого бы то ни было. Во всяком случае до тех пор, пока не будет назначен новый председатель. Интересно, а сам-то Копулов не метит ли на место своего начальника? Или куда повыше?

– С этой авиакатастрофой столько мест наверху освободилось, – сказал, будто снова угадав ход его мыслей, Копулов. – Многие, наверно, сейчас засуетятся.

«Может, и мне что-то перепадет? – подумал Прибытков. – Может, Копулов хочет предложить мне какую-то интересную должность, в обмен на личную верность?»

Впрочем, не успел Прибытков поверить в эту приятную догадку, как сообразил, что если теперь, после гибели президента России Паутова, объединенную страну де-юре и де-факто возглавляет президент Белоруссии Микулов, то по идее Копулов не может претендовать на какие-либо высокие должности и не может предлагать кому-либо какие-либо должности. С этого дня все важные посты будут занимать ставленники Микулова. Микулов же, небось, притащит сейчас в Кремль целую свору своих людишек из Белоруссии. А Копулов – что Копулов? Ему теперь дай бог свою-то должность сохранить, а не то что кого-то куда-то выдвигать.

«Но ведет он себя слишком уверенно, – подумал Прибытков. – Что он от меня хочет? Теперь вообще ничего не поймешь».

В голове его был полный кавардак, Прибытков действительно уже ничего не соображал и отказался от попыток строить какие-либо предположения. Он опустил плечи и затуманенным взором уставился на пепельницу. Подождем, решил он.

– Аркадий Леонидович, а в шахматы вы играете? – ни с того ни сего спросил Копулов.

– Да. Немного.

– Захватывающая игра. Почти как бильярд. Столько возможностей у фигур, даже у пешек. Каждая может стать ферзем, слоном или чем-то еще. Единственное, чем пешка не станет никогда, – королем. И это логично. Потому что двух королей одного цвета на доске быть не может. Ферзей – может, ладей, коней – кого угодно, но только не королей.

Прибытков вяло отметил про себя, что Копулов стал отвлеченно говорить про игры, как в начале беседы, но решил даже не пытаться просчитать, к чему это и куда тот клонит. Он просто слушал Копулова.

– Но я отвлекся, – продолжил Копулов. – Я хотел сказать о другом. По нашим сведениям, не все из летевших на президентском самолете погибли. Кто-то катапультировался в спасательном кресле. И скорее всего благополучно приземлился на парашюте. В нескольких километрах от места катастрофы. Радиомаячок кресла указывает на это. Возможно, Паутов не погиб. Возможно. Во всяком случае, кресло было предназначено для него. Но… Микулов… Микулов уже по сути успел вступить в новую должность. Он уже в Кремле, взял на себя командование делами. Про кресло он не знает и приказал отозвать с места крушения спасательный отряд. Он уверен, что никто не выжил. Место падения самолета просто оцеплено, там работают эксперты по авиакатастрофам, собирают хлам и остатки тел. В общем, мы не можем послать на поиски Паутова официальный отряд. По крайней мере, не можем сделать это без риска, что про поиски быстро узнает Микулов. А это значит, что пришел час кадрового резерва, незаметного, вроде бы малозначащего, почти что несуществующего. Настал ваш момент, Аркадий Леонидович.

– Мой?

– Да. После того, как вы благополучно избежали всяких обвинений (которые могут в любое время вернуться), для вас это шанс упрочить доверие к вашему подразделению, а главное – лично к вам. А дальше посмотрим. Сами видите, на каком вулкане обитаем.

– Да, конечно.

– При благополучном разрешении сегодняшней политической ситуации, думаю, вы хоть завтра могли бы начать работать заместителем руководителя Администрации президента. А затем и руководителем Администрации. Хватит вам уже отвлеченными теориями заниматься в резерве, наверно, пора за реальные дела приниматься, согласны?

– Да. Спасибо.

– Но сейчас у вас одна задача: пошлите своих людей, пусть поищут, кто катапультировался из самолета. Как будут результаты, сразу доложите. Вот по этому телефону, – Копулов вынул из кармана и протянул Прибыткову мобильник. – Кресло упало где-то в Быково, за оцеплением, неподалеку, кстати, от этой вашей станции, где быков держат. Гм, удивительно.

– А как быть с кенозином? – спросил Прибытков.

– Работайте, – уклончиво сказал Копулов. – Кто знает, где и как он пригодится. Все ясно?

– Да. То есть нет. Насчет кресла и насчет того, кто катапультировался из самолета. А вдруг оно пустое вылетело с борта? Или тот, кто в нем был, погиб? А главное – что если там был Паутов и если он жив?

– Это было бы идеально.

– А… ну да… Но вы сказали, что двух королей на шахматной доске не бывает…

– Ну да.

– Но, как я понимаю, сейчас у нас как раз один король на доске. А если Паутов спасся и если мы его найдем, то их опять станет два.

Копулов, казалось, чуть задумался. Было понятно, что он просчитал и этот вариант развития событий, но, возможно, не хотел обсуждать столь прямо поставленный вопрос о том, на чьей он стороне – какого из королей он хотел бы видеть на доске: Паутова или Микулова. Во всяком случае ответил он уклончиво:

– Ситуация на доске, как вы выразились, действительно любопытная. А любопытные ситуации тем и ценятся, что предполагают богатые возможности развития в разных направлениях. Главное, что вы понимаете: двух одномастных королей быть не может, это нонсенс. Ну, на этом всё. Организуйте поиски незамедлительно. Точные координаты приземления кресла получите у офицера, который вас встретил в коридоре, – Копулов кивком головы указал в сторону двери. Выражение его лица, которое за время беседы обрело не сказать, чтобы человечности, а некоторую причастность к этому миру, – теперь выражение его лица снова стало отстраненным и жестким.

– Да, еще вот что, – Прибытков помялся. – Мне бы еще людей поопытней, раз такое ответственное задание.

– Имеете на примете кого-то конкретного?

– Э, да. В подчинении Казачкова был, ну, вернее, есть офицер. Как-то его зовут? Андрей, я фамилию забыл. У него опыт в таких делах даже на лице написан, – Прибытков провел пальцем по своей левой щеке. – Шрам тут такой.

– Берите.

Глава 29. Потери и поиски

Ранним утром к станции искусственного осеменения сельскохозяйственных животных в Быково подъехал черный джип, в нем сидели двое мужчин, на которых, несмотря на яркое летнее утро, обещающее жаркий день, были плотные темные пиджаки. Это были посланцы Прибыткова. Тот, что сидел на пассажирском сиденье, вышел; он был блондином со шрамом на правой щеке, рослым, широкоплечим, двигался решительно. Если бы поблизости стоял Данила и видел этого мужчину, то сразу признал бы в нем человека, которому несколько дней назад наступил на пятку здесь же, на проходной станции, когда тот выносил термос с наклейкой «Кенозин». И надо полагать, Данила сильно удивился бы, увидев, что и теперь этот мужчина несет, правда, теперь в обратном направлении, тот же термос. Однако Данилы тут не было; вместо него у проходной стояла новая сотрудница станции – менеджер проектов Лида, щекастая молодая женщина с короткой стрижкой, которая была тоже в деловом костюме, но в костюме, более приличествующем сезону, светлом и легком. Лида, похоже, ждала визитера в темном пиджаке, потому что сразу пошла ему навстречу. Она решительно протянула руку, и они молча быстро обменялись рукопожатием, и затем термос перекочевал в руки Лиды.

– Я менеджер, по сути замдиректора, и я как раз вместо него сейчас…

– Понятно, – не очень-то вежливо отрезал мужчина в темном. – В любое хозяйство, только не в «Светлый путь», – тут же добавил он, указывая пальцем на термос.

– Да-да, мне уже сообщили, – заверила Лида и изобразила на лице официальную улыбку, годящуюся как для прощания, так и для продолжения разговора.

– Что сообщили? – помолчав, спросил мужчина в темном пиджаке.

– Ну, об этом, что вот вы сказали сейчас, – недоуменно ответила Лида, и взгляд ее говорил о том, что она несколько озадачена тупоумием курьера.

– Это я сказал, – продолжил, однако, посланник Прибыткова. – А нужно, чтобы вы сказали.

– Зачем?

– Вы должны сказать это, чтобы я это от вас услышал, – пояснил посланник, и сейчас уже его выражение лица стало свидетельствовать о том, что он слегка удивлен тугодумству менеджера, не соблюдающего элементарную процедуру. – Чтобы я понял, что вы меня услышали и правильно поняли, – еще добавил он и демонстративно повернул к Лиде ухо.

– А… ну, если… Подтверждаю: отправим куда угодно, только не в «Светлый путь».

Блондин в темном кивнул, сел в джип, и через несколько секунд автомобиль уже с пробуксовкой стартовал и ринулся прочь от станции. Но на дороге машина не развернулась, чтобы ехать не обратно к Москве, она уносила двоих посланников Прибыткова дальше, в сторону области.

– Все нормально? – спросил тот, что сидел за рулем, брюнет со шрамом на левой щеке.

– Да, – ответил второй. – Теперь надо быстро найти объект и… – он похлопал себя по левой стороне груди, где у него под пиджаком в кобуре находился пистолет.

Блондин и брюнет были чем-то неуловимо похожи друг на друга, чем-то кроме шрамов на их щеках. Впрочем, тот, кто их знал, наверно, и не удивлялся этому родству душ. Оба были птенцами одного гнезда, одной секретной службы, они отлично знали друг друга по совместным операциям до того времени, как попали в подчинение конкурирующим друг с другом советникам президента. Брюнет за рулем был раньше подручным у советника президента Казачкова, но с сегодняшнего утра с разрешения Копулова, перешел в команду советника Прибыткова. Словом, времени на притирку этим двум оперативникам не требовалось. Они были бойцами одного начальника, Прибыткова, снова рядом, в одной команде, чему были рады.

– Черт, я себя как-то чувствую… не очень, – сказал тот, что вел машину.

– Заболел? – вопрос прозвучал без сочувствия и без всякого интереса, на задании больных не бывает – либо ты выполняешь задачу, либо не можешь ее дальше выполнять, потому что ты убит.

– Да я не про здоровье. Я насчет… как-то это все… не очень.

– Что не очень?

– Как-то нечетко шеф поставил задачу… Что за хрень такая: «помните, что двух королей одного цвета на доске быть не может». Ненавижу туманные задачи. Мы точно должны грохнуть Паутова?

– А зачем бы нас еще послали?

– Он же сказал, чтобы мы сразу позвонили.

– Ну.

– Ну я не очень понял: сразу, как найдем, чтоб позвонили, или когда грохнем?

– Если б его надо было просто найти, то сюда бы целую дивизию спасателей отправили. А с ними роту телевидения, такое бы представление устроили, что… Сам подумай: кто тебе станет напрямую команду давать, что давай, Андрюха, склей президенту ласты. Такие вещи нельзя прямо говорить. Фигура слишком крутая.

– Король крутая фигура? – с улыбочкой уточнил Андрей. Похоже, его забавляла занудная манера коллеги подробно разъяснять то, что для обоих было очевидно. – Или ферзь?

– Еще один шахматист, ё… – Сидевший на пассажирском сиденье с досадой хмыкнул и отвернулся.

– Ё-2, Ё-4 – чисто русский дебют, хы-хы.

– Не смешно.

– Не смешно, потому что у тебя, Леха, нет чувства юмора.

– Чувство юмора – это для слюнтяев. И лентяев. Посмеялся – вроде как и дело сделал. А ведь не сделал! – Вообще-то, Алексей редко позволял себе говорить с напарником в таком тоне, но сейчас он злился на него, потому что и сам был не в своей тарелке по поводу предстоящего. Не каждый рабочий день, знаете ли, получаешь от начальника поручение замочить президента страны. Это чересчур, тут Андрюха прав, черт его задери. Тем более когда испытываешь уважение к этому президенту – Паутов, что бы про него ни болтали, настоящий мужик, умеет поставить на место всяких обнаглевших придурков и внутри страны, и снаружи. И ни в какую большую войну не втравил Россию, уже большое достижение. Тишь да гладь, живи себе потихоньку, чего плохого? А то, что воруют, ну что ж, всегда воровали. Всегда и все, каждый на своем месте.

– Некоторые дела лучше вообще не делать… – заметил тем временем Андрей и, видимо, чтобы переменить тему добавил: – Эх, сейчас бы в Париж.

– Опять ты про свой Париж?

– Господи, как хорошо мы с женой съездили туда! Музеи…

– Музеи? – вопрос Алексея прозвучал саркастически и даже с некоторой долей горечи, словно вот уж подобного падения от лучшего напарника он ожидать никак не мог.

– Больше всего понравился музей ихних вооруженных сил. Представить себе не можешь, сколько там стрелкового и холодного оружия разных времен. Ну и вообще, Монмартр, эти их кафешки, улицы…

– И что? Чем их улицы лучше наших?

– Черт его знает. Мне никогда не было так… так… две недели полной расслабухи. Хотя водки – ни грамма. Пили только красное. Бокал в обед.

– Чую, обед сегодня нам не светит. Вот смотри, предположим, найдем парашют, что дальше? Этот… не знаю, Паутов – не Паутов, наверняка уже где-то в другом месте, чего ему у парашюта всю ночь торчать? Придется хорошенько нашастаться по лесу. Может, и правда не Паутов катапультировался? – с надеждой спросил сам себя Алексей.

– Бокал красного в обед – это для меня теперь важно, – Андрей погладил себя по груди, словно только что опорожнил бокал вина и ощущает растекание тепла по телу. – Потому что за Париж.

– Ну, хватит. Со своим Парижем. О деле надо думать. Рули давай.

Подключенный GPS-навигатор, который висел на присоске на лобовом стекле, бесстрастным голосом высказал более точную рекомендацию: «Поверните налево, через двести метров – плавный поворот направо». Впереди по левую руку через несколько секунд показался съезд с шоссе на грунтовую дорогу, которая, плавно изгибаясь, убегала двойной межой, разделявшей поле и лес. Машина снизила скорость и свернула.

* * *

Данила приехал на станцию искусственного осеменения сельскохозяйственных животных в Быково к девяти утра. Впрочем, согласно трудовому договору именно к этому времени он всегда и должен был являться на работу.

Ему хотелось быстрее отключить им же заложенную программную мину в сервере, вернее, перенастроить ее на новый срок активации, а после этого с легким сердцем распрощаться с этой работой навсегда. Теперь уж Данила решил не рисковать – мина «сдетонирует» через два месяца, решил он, и никто не сможет ни обвинить его в саботаже, ни задержать остатки зарплаты. А требований к директору станции и выдвигать не стоит, пусть просто все тут рухнет. Навсегда. Пусть этот жирный битюг изойдет бессильной злобой, думал Данила. Это даже приятнее, чем выцарапать у него под шантажом денежную компенсацию за увольнение.

Забавно, подумал он, а может, и символично, что явка на работу в точное время пришлась на его последний рабочий день на станции. Впрочем, размышлять о смысле этого совпадения он не был настроен. Он пришел, потому что глупо упускать зарплату за целый месяц. Но думать об этой работе и какой-то там дурацкой символике, связанной с ней, он не собирался. Никакой больше чертовой мелочевки в жизни! Противоречия между тем, что он поехал на ненавистную работу из-за месячной зарплаты, в то время, как не хочет применить шантаж ради получения двухмесячного пособия по увольнению, Данила сначала не заметил. А когда заметил, то разрешил его для себя просто: сегодня будет пограничный день, день последней его уступки мелочам жизни. Сейчас он кое-что наладит в сервере, и на этом – всё. Отныне он будет заниматься только достойными делами. Он был из той породы людей, которые все время откладывают полную жизнь, жизнь по своим планам и правилам, полагая, что к этому этапу надо как-то особенно подготовиться. Такие люди мечтают выйти на арену жизненного Колизея в блеске лат, под которыми перекатываются накаченные мускулы, но все время откладывают первый визит в фитнес-клуб или в бассейн, уверенные, что это непременно будет сделано, но в свое время, не сейчас, а пока… пока нужно еще уладить кое-какие мелочи, ведь нельзя же допустить эти мелочи в новую, сияющую успехом жизнь. А главное – подобные Даниле люди не задумываются, с кем, собственно, собираются сражаться на залитой светом арене. И захочет ли тогда кто-нибудь с ними сражаться.

Между тем накануне ночью Данила все-таки отправил свое письмо (на английском языке) в Организацию Объединенных Наций. И выложил текст письма на сайте, который тут же и создал, специально под проект, на английском языке. Так и назвал сайт – «Letter to UNO». Еще задействовал свою страничку в Фейсбуке. А еще запустил несколько программ-роботов, генерировавших и рассылавших спамовые сообщения со ссылками на свой сайт и на Фейсбучную страничку по электронным адресам, форумам, группам соцсетей, где выявлялись слова, которые свидетельствовали об интересе хозяев переписки и комментаторов к политическим и социальным проблемам.

Еще по дороге к станции, сидя в автобусе у окошка, за которым мелькали придорожные домишки, Данила включил ноутбук и с удовлетворением увидел, что форум на его сайте собирает неплохой урожай, люди из самых разных стран стали заглядывать сюда и обсуждать письмо в ООН. Первая волна откликов пришла большей частью от жителей США, Мексики, Канады, Венесуэлы, других стран западного полушария Земли, что было вполне естественно: письмо было запущено, когда в обоих Америках как раз наступило утро, а основная часть Азии, Европа, Африка уже погрузились в сон.

* * *

– Андрюха, чего свистел? Нашел?

– Да.

Ветки кустов раздвинулись, и Алексей, посланец Прибыткова, тот самый, что передал директору станции кенозин, шагнул на солнечную полянку, где увидел напарника.

– Леха, ты можешь потише орать? – громким шепотом спросил Андрей, когда Алексей оказался в зоне видимости.

– Нет же никого, чего тише-то? – спросил Алексей, впрочем – уже не так громко.

– Ну мало ли, – ответил Андрей и пнул трофей – лежавшее у его ног пустое кресло катапультирования.

В своих темных костюмах посреди леса мужчины выглядели диковато.

– Ладно, – Алексей подошел еще ближе. – Это уже кое-что. Осталось найти того, кто здесь сидел, – сунув руку под пиджак, он расстегнул кобуру.

– Даже не вынимай, – прошипел Андрей.

– Почему?

– Потому. Я вот все думаю, нельзя его из ствола дырявить. Явный криминал. Тогда всем придется нас искать. И нас обязательно найдут.

– Да?

– Да.

– Прибытков нас отмажет, – Алексей махнул рукой.

– Ага. Поэтому он так темнил, когда команду давал. Черта с два отмажет. Он, если чего, заявит, что про шахматы с нами рассуждал, а больше, скажет, ничего не знаю.

– Да, Андрюха. Это ты правильно.

– Да, Леха. Фигура, как ты верно заметил, слишком важная. Надо, чтобы у следствия была стопудовая возможность списать все на несчастный случай.

– Неудачное, типа, приземление на парашюте? Шею свернул человек, – предложил Леха.

Прежде чем ответить Андрей немного помедлил, как видно, взвешивая всяческие профессиональные нюансы, доводы за и против.

– Да, – сказал затем он. – Свернуть шею – это хорошая мысль… Надо ж сколько черники.

– Черт с ней, времени нет.

– Я тут где-то даже землянику видел. Белая еще. Но если поискать, наверно, можно зрелую найти.

– Да, Андрюха, конечно, порыскай, – Алексей двинулся вперед. – Землянику. Мы же сюда за этим приперлись.

* * *

Заместитель руководителя ФСБ Копулов был чертовски прав, когда говорил советнику президента Прибыткову, что во дни перемен в верховной власти многие ушлые управленцы среднего звена, ощутив в напряженно-тревожном воздухе запах внезапных возможностей, ринутся выгадывать для себя внеплановое перемещение вверх по служебной лестнице. Среди таких был и Валерий Болотов, который на днях интригами добился поста гендиректора на фабрике резиновых изделий №2 в Бакове, где работала дизайнером Ксения – серые глаза под русой челкой, что до исступления очаровали Данилу.

Болотову было все равно чем руководить, лишь бы руководить. Разумеется, он не собирался надолго задерживаться на местной фабрике, она была лишь строкой в его резюме. А Ксения была лишь неким подтверждением его права на жизненные, то есть карьерные победы.

Сама Ксения, надо сказать, тоже не была без ума от своего начальника, просто Валерий был цепким малым, и в стремлении к рациональному устройству своего будущего Ксения сделала ставку на него. Этот человек сможет обеспечить семью процветанием, подсказывало ее женское чутье.

Болотов стоически терпел намеки Ксении, порой навязчивые, на то, что с его стороны было бы правильно взять наконец ее замуж, что целый год отношений – срок вполне достаточный, чтобы ответственные люди созрели для естественного решения. Ради красоты Ксении и того факта, что она всегда была под рукой, он готов был сносить все эти разговоры, но время от времени взбрыкивал и ссорился с ней. Особенно, если обстоятельства давали ему более или менее веский повод надеяться на следующее повышение в управленческом ранге. В такие моменты он ощущал себя звездой. Он становился орлом, готовым воспарить в выси менеджмента – и что такое рядом с ним какая-то Ксюша? Да при его-то перспективах десять таких Ксюш должны увиваться вокруг, причем без дурацких намеков на необходимость соблюдать преданность или, тем более, жениться.

Вот и этим утром Болотов, когда Ксения впорхнула в его кабинет, довольно холодно заметил, что ей не следует вести себя так, чтобы окружающие считали их женихом и невестой.

Она обиделась. Потому что после произошедшего накануне считала, что теперь-то как раз имеет право не беспокоиться о том, чтобы скрывать свою близость с Болотовым. Дело в том, что накануне, поздним вечером, в очередной раз задержавшись вдвоем на фабрике, они занялись сексом в цехе проверки качества презервативов. Как это уже однажды было. И как тогда же, Болотов стал уговаривать Ксению сесть на стальной член, торчащий из поверхности стола тестирования презервативов. Ксения упиралась, Болотов долго и настойчиво уговаривал ее, и все решили его слова: «Ну ты представь, вот мы поженились: у нас в постели все всегда одинаково, и что дальше? Я ведь стану скучать и искать себе кого-то, кто не строит из себя библиотекаршу-недотрогу… Жена должна быть в сексе свой человек». Разумеется, он знал, куда бьет. И удар прошел, Ксения не нашлась, чем парировать. Она влезла на стол, встала на колени над чертовым цилиндром и осторожно села на него. «Давай, садись до конца», – говорил Болотов. «Не могу дальше, больно будет», – отвечала она. И она сидела на этом ледяном члене, изображая довольство, в то время как Болотов восхищался и радовался, как ребенок, заглядывая под Ксению то с одной стороны, то с другой.

И что же? После всего этого она слышит какую-то чушь про то, что они не должны афишировать свою связь. Да еще каким холодным тоном он это говорит! Словно металлический член ей в душу сует. Скот! Ксения сильно обиделась.

Но Болотов не обратил на ее недовольство внимания. Не объяснив причин, лишь буркнув, что у него дела в Москве, он отбыл в первопрестольную. Он чувствовал, что в этот исторический момент следует быть под рукой у судьбы, сейчас она расположена к раздаче счастливых шансов.

В Москве у Болотова был родной дядя, который трудился на благо родины в министерстве экономики. Вовремя сказанного слова дяди, собственно, и хватило, чтобы Болотов оказался на посту гендиректора фабрики. Дядя имел обширные связи, в том числе знал советника президента Прибыткова и обещал Болотову встречу с ним.

Ксения решила тоже поехать в Москву. Не для того, разумеется, чтобы попытаться встретиться с Болотовым. Просто ей стало ясно, что мелкие, но постоянно проявляющиеся признаки безразличия со стороны Болотова были неслучайны и что преодолеть его глубинную холодность вряд ли удастся. Это и было самое обидное – что проект, связанный с замужеством не откладывается, а все явственнее проваливается. Точнее, если быть честной и верить своей интуиции, проект уже провалился. Это главное, остальное – лишь незначащие детали, лишь форма. И она решила попытаться развеяться в Москве, поплакаться подруге Ольге. Ольга сказала по телефону, что теперь работает над важным сценарием в специально предоставленной для этого квартире рядом с Лубянкой, так что вопрос, где им встретиться и поболтать, решился сам собой. Такие беседы – со слезами и хлюпающим носом – лучше вести не в кафе, а в месте, где не нужно постоянно думать о том, как ты выглядишь со стороны и что подумают о тебе какие-нибудь парни, сидящие за соседним столиком.

Она посмотрелась в зеркальце и не понравилась себе. Особенно ей не понравилось, что нет в ее глазах всегдашнего блеска и жизненной силы. Чертов козел! Он сделал ее жалкой тряпкой, которая собирается ехать порыдать в плечо подруге, что за отстой! А потом что? Что на следующий день? Через два дня? Она выйдет на работу, где будет дуться на него и делать вид, что не собирается мириться, и в то же время изо всех сил надеяться и ждать, пока он опять поманит ее к себе. Какого черта?! Болотов! Вот уж действительно трясина болотная. Нет уж, хрен тебе, со злостью подумала она. К Оле съездить, конечно, надо. Мозги проветрить. Но – никакой трагедии, никакой депрессии, никаких соплей! И она отправилась в душ, а затем позвонила знакомой парикмахерше и отправилась наводить красоту.

* * *

Андрей и Алексей, бойцы Прибыткова, в некотором смятении переглянулись и снова посмотрели вперед, туда, где высилась огромная сосна. Крона ее почти полностью была накрыта ярко-оранжевым куполом парашюта. Дерево в таком виде напоминало собой гигантскую сыроежку. На спутанных стропах под кроной висел спиной к ним человек.

– Как думаешь, это Паутов? – шепотом спросил Андрей.

– А черт его знает, – прошептал в ответ Алексей. – Надо зайти с той стороны, посмотреть.

Они осторожно прошли вперед, чтобы увидеть парашютиста с лица. Человек, в котором оба признали Паутова, не подавал признаков жизни, глаза его были закрыты.

– Не шевелится, – по-прежнему шепотом сказал Андрей. – Может, он уже сам того… башкой об дерево стукнулся и помер?

– Может, и помер. А может, спит. Надо ему крикнуть. Или лучше шишкой в него кинуть, – Алексей стал оглядывать траву вокруг.

– Ты чего? Шишкой! Это же президент.

– Это, считай, труп.

– Не надо шишек. И не ори, – Андрею не хотелось вести себя так, будто им непременно придется убить Паутова, эта мысль не очень-то нравилась ему. – Если он спит, то проснется и заметит нас.

– Ну и что?

– Пропадет эффект неожиданности.

– На кой нам эффект неожиданности?

Андрей обратил взор вверх и сказал:

– Капитально завис.

– И как теперь ему шею сворачивать? – сказал Алексей. – Метров пятнадцать здесь, не меньше.

– Да я думаю, больше. И веток до самого верха нет ни одной, – констатировал Андрей.

– Придется из пистолета работать.

– Леха, мы же договорились.

– Я имею в виду – не по нему работать, а по ремням, на которых он висит.

– Хочешь снять его, как Пятачок, хы-хы?

– Великоват он для пятачка, – чуть поразмыслив сказал Алексей. – И не круглый. Не похож, короче.

– Он и не должен. Помнишь мультик, когда Винни-Пух на воздушном шарике перед дуплом с пчелами завис? Вот и Паутов у нас – Винни. А Пятачком будешь ты, хы-хы-хы, будешь по шарику палить, чтобы Винни-Пух упал.

– Андрей, ты все-таки дурак.

– Хы-хы. Помнишь, как он падал и об ветки стукался? «Мишка очень любит мед, бамц, отчего и кто поймет, бамц…» Гм-гм, – Андрей наконец и сам сообразил, что не время веселиться, и посерьезнел.

– Ну всё? Навспоминался?

– Навспоминался, – несколько с обидой ответил Андрей. – Гм. А ты про какой пятачок говорил, если не про из мультика.

– Про монетку, естественно, про пять рублей. Я по пятачкам люблю в тире тренироваться, – для наглядности Алексей сомкнул в кольцо указательный и большой палец на правой руке и прищурился, как бы прицеливаясь в эту дырку размером с пятирублевую (в советские времена пятикопеечную) монету.

– Здесь не тир, – сказал Андрей. – Лямки у него со стропами вон, смотри, как перекручены. И угол для стрельбы неудобный. Убьем еще. Раньше времени. В смысле неестественно.

– Почему же неестественно? Он оттуда рухнет и сам расшибется. А если не расшибется, мы поможем.

– По-твоему, перебитые пулями постромки – это не подозрительно? Парашют же с ними там болтаться останется.

– Ну и что? Как докажут – пули или не пули? Может, он сам перегрыз.

– Я смотрю, у тебя чувство юмора появилось, – сказал Андрей.

Алексей сплюнул. Понятно было, что надо каким-то образом взобраться на сосну. Но как?

– С пустыми руками залезть не получится, – сказал он, смерив взглядом расстояние от земли до кроны.

– Что делать? Может, сгонять к машине, в багажнике пила есть. Маленькая, правда. Месяц пилить будем.

– О! Идея есть, надо ствол…

– Блин, ну решили же, работаем без стволов.

– Да я не про этот ствол, – Алексей похлопал себя по левой стороне груди, – я про дерево. Надо ремнем его вокруг обвить, и так с ремнем подниматься. Блин, ну ты и тормоз.

– А. Ремнем дерево? – сказал Андрей.

– Да, дерево, – издевательски ласково обратился к напарнику Алексей, и не удержался от соблазна и постучал костяшками пальцев по его лбу. Андрей не обиделся, лишь вяло отмахнулся от него, и оба оценивающе и безрадостно оглядели предстоящий маршрут вверх по сосне.

– Нечего время тянуть, – Алексей стал выпрастывать из брючных петелек ремень. – И ты свой снимай. Сосна внизу толстенная, одним ремнем ее не обоймешь. Ты-то, конечно, не полезешь.

– Ты же в курсе, я высоты боюсь, немного.

– Господи, как тебя вообще на такую работу взяли?

– Тебя забыли спросить.

– Ладно, я полезу, но с тебя причитается.

Алексей скрепил дырчатый конец одного ремня с пряжкой второго, и получилась двухметровая кожаная лента. Затем он ухватился правой рукой за один конец, разок обмотал ремень вокруг ладони, чтобы тот не выскользнул, шагнул к сосне и подал свободный конец Андрею.

– На, обойди вокруг дерева и подай мне.

Андрей подал. Алексей оборотом зафиксировал второй конец на левой ладони, как на правой, подергал обеими руками, ремень не выскальзывал. Алексей вынул из кобуры пистолет.

– На, подержи, на кой он мне там, лишние полтора кило весу.

Андрей сунул пистолет товарища за пояс брюк. Наконец связанные ремни снова опоясали сосну, и Алексей, взявшись за концы, начал подъем. Он закидывал ремни как можно выше, затем подтягивал обхватившие ствол ноги, затем снова на мгновение ослаблял ремни и за этот миг перекидывал их выше, и снова подтягивался, изгибая спину, как гусеница. Продвижение было медленным, такой способ лазания требовал изрядной физической подготовки и выносливости, но они у него были.

Андрей встал с той стороны сосны, откуда было видно лицо президента. Тот висел по-прежнему с закрытыми глазами. Андрей от скуки решил пока поесть черники, а если повезет найти, то и земляники, но тут Алексей остановился передохнуть.

– Ну что? – спросил он, глядя сверху мутным от усталости взглядом.

Было не очень понятно, о чем он спрашивает, и Андрей, оглянувшись туда-сюда, а затем задрав голову и посмотрев на смирно висевшего Паутова, ответил:

– Все тихо.

– Ага, – сказал Алексей и стал карабкаться дальше.

Из чувства солидарности Андрей передумал собирать ягоды – неловко расслабляться, когда напарник вынужден потеть за двоих.

Глава 30. В лесной тени

Измотанный восползанием на сосну Алексей добрался наконец до той высоты, где висел Паутов и с близкого расстояния стал пристально вглядываться в лицо президента, пытаясь понять, жив ли он. В этот момент Паутов захрапел. Сначала звуки были негромкими, но очень скоро храп стал раскатистым.

Алексей посмотрел вниз.

– Дрыхнет, – сообщил он напарнику.

– Отсюда слышно, – отозвался Андрей.

Пока Алексей раздумывал, что делать дальше, Паутов хрюкнул, отмахнулся от комара и открыл глаза.

– Наконец-то, – недовольно сказал он хриплым спросонья голосом.

– Здравствуйте, Владимир Иванович, – сказал Алексей, совсем не ожидавший этого пробуждения прямо сейчас.

– Гм-гм. Здорово… Ну? Чего уставился? Снимай меня отсюда.

– Да я вот и думаю, как это сделать, – ответил Алексей, хотя уже сообразил, как это сделать; все просто: надо отрезать пучок строп от парашюта, связать их, и тогда можно будет спустить Паутова на этой веревке на землю.

– Быстрее. Я тут всю ночь проболтался. Мне по нужде надо, а эти ремни так застегнуты, что задницу не заголишь.

– Сейчас все будет, – сказал Алексей и полез выше, к толстой ветке. Быстро добравшись до нее, Алексей достал нож из потайных кожаных ножен, которые были приторочены к его правой голени под штаниной, и стал резать парашютные стропы.

– Ты что делаешь, придурок? Я же упаду, – сказал Паутов.

– Да нет, я же не все порежу, – довольно вежливо ответил Алексей. – Мне нужны длинные куски веревки, я их свяжу, чтоб мы могли спустить вас отсюда.

– Ну вы даете ребята, – сказал Паутов. – Мало того, что никакой техники у вас нет, так даже и троса с собой не имеете. Что вы за спасатели? – Паутов покрутил головой, оглядывая пространство внизу. – Вас всего двое, что ли? Что вообще происходит?

Алексей обменялся с Андреем взглядами и ответил:

– Мы не спасатели. Мы… э-э… так, неофициально здесь.

– Неофициально? А. Значит, Микулов уже в Кремле. Да? Так?

– Да. Вроде того.

– Вот гнида! А вас кто послал?

– Начальство, – нога Алексея соскользнула с ветки, и, чертыхнувшись, он встал покрепче. – Владимир Иванович, меня вопросы отвлекают. Давайте я буду молча работать, а то я сам отсюда нае… упаду.

Паутов промолчал. Только недовольно выдохнул и отвернулся.

Вскоре все было готово. Алексей рассудил, что в одиночку ему будет трудновато удержать спускаемого Паутова на сколькой веревке («такого борова»). Поэтому он связал столько кусков строп, чтобы веревка доставала до земли, а потом привязал еще столько же. Затем прикрепил один конец веревки к ремням парашютной экипировки, в которые был застегнул Паутов, перекинул веревку через толстую ветку, бросил свободный конец вниз и сам спустился. Спускаться было не в пример легче, чем подниматься, так что довольно быстро Алексей с Андреем, расставив ноги на траве, ухватились за веревку и сказали Паутову, что все готово.

Ножом, который оставил ему Алексей, Паутов стал резать стропы, которые еще удерживали его на высоте. Перед тем, как перерезать последнюю, он глянул вниз и спросил:

– Точно удержите?

– Ну так для того мы и вдвоем, – ответил Алексей. – Режьте, все будет нормально.

И в самом деле все прошло благополучно. Андрей с Алексеем пыхтели, тонкие стропы впивались им в ладони, но они справились, и таким образом, президент спустился с небес на землю, наконец-то завершив начатый накануне вечером прыжок с парашютом.

Еще до того, как Паутов почувствовал под ногами твердую почву, Алексей, стравливая веревку, сообщил напарнику, что президенту не терпится по нужде.

– Последнее желание, – прибавил он с извиняющейся интонацией. – Надо уважить. А потом уж…

Оказавшись на траве, Паутов перерезал ножом стропу, возвращая нож, сказал: «Спасибо, мужики» – и без суеты, которой можно было бы ожидать от человека, долго терпящего, направился к густым и протяженным кустам ореха, которые виднелись метрах в двадцати от сосны. Царь – всегда царь.

Бойцы Прибыткова потерли натруженные руки. Алексей расцепил ремни, с помощью которых покорил сосну, они перепоясались ими, закурили, глядя на удаляющуюся между деревьев крепкую спину Паутова. Пока курили, стали понемногу сдвигаться в сторону орешника. Но тут позади, где-то совсем недалеко, явственно хрустнула ветка. Они обернулись и стали всматриваться. Между деревьями мелькнули два-три силуэта, и через мгновение оттуда раздались выстрелы.

Первая пуля впилась в сосну, с которой сняли Паутова, остальные просвистели рядом в сторону орешника.

Андрей бросился к большой березе, Алексей – к соседней осине. Андрей зацепился ногой за корень и упал в небольшую канаву, ударившись головой о дерево. Алексей не видел, как он падал. Устроившись получше за своим укрытием, он достал пистолет и только теперь посмотрел на Андрея. Тот все лежал, не шевелясь, кровь из обильно шла головы.

В голову залудили – значит, убили, решил Алексей. Он послал в сторону таинственных неприятелей несколько пуль, чтобы заставить нападающих поостыть на короткое время. Пара мгновений тишины позволила ему невредимым переметнуться в канаву за березой.

– Андрюха? – Алексей потряс Андрея за воротник.

Бесполезно, голова напарника моталась, как у куклы, он не отвечал и не подавал признаков жизни.

Между тем атакующие, опомнившись, снова начали палить. Это был не град пуль, стреляли не из автоматического оружия, но достаточно плотно, высовываться было опасно. По звукам выстрелов Алексей определил, что огонь вели из пистолетов, а не из ружей. Это точно были не перепившиеся охотники. Это были профессионалы, вроде них самих. Но кто они?

Пули методично продолжали стукать в ствол березы, зарываться в землю рядом. Долго так отсиживаться не получится, это было ясно.

– Ничего, Андрюха, я за тебя отомщу, – сказал Алексей.

Он подождал некоторое время. Стрельба утихла, похоже, перезаряжали пистолеты. Затем с той стороны стали время от времени быстрые шаги и иной раз хруст оказавшихся под ногами сухих сучьев. Следовало понимать, враг приближался перебежками от дерева к дереву.

Интересно, задели ли они Паутова? Если бы ранили, он бы сейчас орал. Может, убили? По идее это он, президент, скорее всего, цель этих ребят, а не они с Андрюхой. Алексей вглядывался в кусты орешника, но за ними ничего не было видно. Если Паутова пристрелили, то и ладно, подумал он, им же с Андрюхой легче. Вернее, не им – Алексей посмотрел на безжизненно лежавшего напарника, – не им, а теперь уже одному ему, Алексею. Если бы Андрюха был жив, а президент мертв, то можно было бы попробовать договориться с этими прыткими агентами неизвестно какой службы, чтобы разойтись миром. Раз уж цель обеих команд достигнута. Но уже не получится. Жив ли Паутов или нет, неважно. Важно, что погиб Андрюха. И за него надо отомстить.

Улучив момент, Алексей быстро выглянул из-за березы. Нападавшие помаленьку приближались. Их было трое, все в обычных офисных костюмах – таких же примерно, какие были на нем и на Андрее. Да, это точно не охотнички. Если позволить им приблизиться, лунка, в которой он с Андреем лежал, уже не будет надежным окопом, как сейчас. Надо было на что-то решаться.

Нужно нападающих чем-то отвлечь. Тогда можно будет подстрелить хотя бы одно из них, а повезет, так и парочку, и соотношение сил резко изменится.

Алексей сел, прислонившись спиной к березе. Затем ухватил Андрея за грудки, встал, подтянул его вверх. Мощный ствол берез все еще надежно прикрывал их. Алексей достал из-за ремня пистолет (Андрей в этот момент висел, удерживаемый одной его левой рукой, на которую), изготовился к стрельбе. Алексей пристально посмотрел в бледное, залитое кровью лицо напарника. «Я отмщу за твою смерть, Андрюха», – шепнул Алексей и толкнул товарища обратно в канаву так, чтобы нападавшим показалось, будто на них из-за березы бросились в отчаянную контратаку.

Как и ожидал Алексей, нападавшие тут же среагировали, они высунулись из-за укрывавших их деревьев и стали палить по Андрею, а между тем сам Алексей, из-за другого края березы, очень метко отработал по неприятелю – двоих вывел из игры. Причем обоих насмерть: одному прострелил голову, за долю секунды успев порадоваться, что отплатил ровно той же монетой – голова за голову, а второго ранил в шею, и тот хрипел совсем недолго. Третий, отстреливаясь, начал отступать и вскоре скрылся, бросив товарищей на поляне боя.

Алексей склонился, стоя на коленях, над напарником. Теперь у Андрея еще и левая сторона сорочки на уровне груди была темно-красной. В сердце попали, заключил Алексей и мрачно склонил голову, пытаясь сообразить, что дальше делать. Тащить тело друга к машине? Ведь Паутов, возможно, тоже мертв, от внимания Алексея не ускользнуло, что стреляли не только нему и Андрею, немало пуль было выпущено в сторону орешника, и трудно было уцелеть после такого плотного обстрела. Если же Паутов уцелел, то, надо думать, либо давно сбежал, либо схоронился и притих где-то там. Наверно, надо сначала пойти к орешнику, чтобы прояснить ситуацию с президентом, а потом уж браться за Андрюху.

Но тут его размышления прервал стон лежавшего на боку напарника.

Алексей даже сел в траву от неожиданности.

Андрей, продолжая стонать, потянулся рукой к голове.

– А? – Алексей словно пытался уточнить, что происходит (уточнить скорее не у самого Андрея, который, собственно, ничего и не сказал, а у некоего распорядителя судеб, чье высказывание было налицо). – Жив?!

Андрей открыл глаза.

Такого не могло, конечно, быть. После ранений в голову и в ту часть груди, где сердце, нельзя выжить. Алексей не верил в происходящее. «Это просто короткое чудо, но последние Андрюхины секунды», – подумал Алексей.

– Земляника, – с блаженной улыбкой прошептал Андрей.

Алексей посмотрел в направлении взгляда товарища. На краю канавы и в самом деле рос развесистый кустик земляники.

– Ага, спелая, – с готовностью подтвердил Алексей, – как ты хотел.

Алексей осторожно выглянул из канавы, вокруг все было тихо. Тогда он поднялся и присел к кустику земляники, стал аккуратно срывать стебельки, на которых фонариками висели крупные красные ягоды.

Когда Алексей вернулся к товарищу, тот ощупывал левую сторону груди, брови его были сурово сдвинуты, он, похоже, пытался осознать, что произошло, вернее, уже осознал, но был не в состоянии принять правду.

Алексей засуетился, чтобы отвлечь напарника от тяжелых мыслей, приговаривая что-то незначащее, мол, все будет хорошо, вот и земляничка так кстати подвернулась. Алексей стал подставлять ягоды ко рту товарища, а Андрей – срывать их одну за другой губами. Но едва он начал жевать ягоды, лицо его вдруг потеряло всякое выражение, голова упала на траву, глаза закрылись, а из угла рта вытекла красная струйка.

– Черт, – сказал Алексей. – Проклятье.

* * *

Данила сидел в своей рабочей конурке, которая благодаря новенькой табличке на двери теперь гордо именовалась «Серверной», и читал, что пишут люди в интернете о его инициативе. И с удивлением обнаружил, что кто-то сходу окрестил его открытое письмо в ООН манифестом. Некоторые пользователи подхватили название, и очень скоро иначе, как «Манифестом Емельянова», письмо Данилы никто уже не называл. А он-то думал, что слово «манифест» давно себя изжило, что оно покрылось слоем пыли, омузеилось и ничего, кроме скепсиса и зевоты, вызвать не способно.

Одновременно с этим по просторам интернета неслась волна информационного цунами. Только-только землю облетела новость о соединении России и Белоруссии, а тут как снег на голову известие о крушении российского самолета со всей верхушкой власти, гибель президента Паутова и воцарение в Кремле белоруса Микулова. Видеокарикатуристы новостных блогов состязались в иллюстрировании сногсшибательной новости. Некоторые из этих роликов, получив реактивное ускорение в YouTube, с фантастической стремительностью разносились по социальным сетям, набирая невероятно широкую для политических сюжетов аудиторию. Особую популярность приобрел ролик, в котором под мелодию «Back in the USSR» перемежались кадры из выступления Микулова, поносящего перед микрофоном капиталистический Запад, и эпизода из «Терминатора-2», где куски, на которые развалился замороженный «плохой» робот, отогретые возникшим рядом пожаром, превратились в текучие капли металла и начали собираться в лужу, а из нее стал расти фениксом возрождающийся все тот же «плохой» робот, безжалостный убийца, воплощение зла.

На этом фоне большинство людей, комментировавших «Манифест Емельянова», отнеслось к нему сочувственно. Письмо в ООН нашли жестом отчаяния, символом протеста против неожиданно возникшей в России неприкрытой деспотии под руководством Микулова. Но были и те, кому идея понравилась в принципе, вне зависимости от того, кто был ее автором и в какой стране он живет. Иные были воодушевлены фразой из манифеста: «В современном мире, прямо сейчас, больше не может быть разделения на развитые и недоразвитые страны, на передовые и отстающие нации; никто не обязан никого догонять на макроуровне, лишь на личностном уровне человек должен решать, следует ли ему развиваться, и если следует, то в какой сфере знания и деятельности».

Тон комментариев к письму Данилы не изменился, впрочем, и после следующей потрясающей новости, появившейся в интернете этим утром – о том, что, скорее всего, президент Паутов все-таки не разбился. Кто-то, надо полагать, какой-то житель Подмосковья, выложил на YouTube снятую на видео авиакатастрофу, правда, запись была не очень хорошего качества, наверное, съемка велась телефоном. Тем не менее было отчетливо видно, как при падении самолета, когда лайнер с горящими двигателями был почти у земли, когда он уже стал задевать верхушки деревьев, от фюзеляжа отскочил большой люк с изображенным на нем двуглавым орлом, и тут же из открывшегося проема вылетел сидящий в кресле человек. Почти сразу же под креслом показались яростные языки пламени. Затем кресло с седоком взметнулось на высоту, на приличную высоту, и вот, уже пустое, полетело вниз, а через пару секунд в небе, в том месте, откуда кресло только что начало падение, появился купол раскрывшегося парашюта, под которым на стропах болталось чье-то тело. Парашют крашеный оранжевой краской с отсвечивающим эффектом был четко различим на фоне темного неба, в нем отражался свет удаляющегося за лес пылающего самолета. Когда лайнер рухнул и окрестности озарились вспышкой взрыва, парашют на некоторое время стал особенно виден и заиграл всполохами отсвета.

Данила быстренько восстановил работу компьютерной сети на бычьей станции, переустановил таймер своей мины на плюс 60 суток, но из серверной он сразу не ушел, как планировал – интернет не отпускал. Происходящее в России казалось диким сном, а разнообразие толкований этих событий в сети завораживало. Лишь теперь Данила по-настоящему удивился тому факту, что авиакатастрофа произошла не просто где-то в России, а около Быково, невдалеке от станции, где находился сейчас и он сам. А теперь вот еще и десантирование таинственного пассажира из президентского самолета, видимо, самого Паутова…

* * *

– «Проклятье» – не то слово, – внезапно очнувшись, ответил Андрей. – Сволочи!

На глазах изумленной публики (в лице напарника) он стал, кряхтя, приподниматься. Оперся сначала на локоть левой руки, потом, выпрямив руку, – на ладонь. И сел. Правую руку он сунул под пиджак на уровне груди и выудил оттуда металлическую фляжку.

– Такое вино было! – прокомментировал Андрей, показывая ее другу. Посреди фляжки был кратер вмятины с застрявшей в эпицентре расплющенной пулей. – Я его из Парижа привез, отлил вот стакан сюда, думал, угощу тебя в обед. Но… сюрприза не получилось.

– Нет, сюрприз как раз получился, – убежденно ответил Алексей, взяв протянутую ему флягу и внимательно рассматривая ее. Он попытался отколупнуть пулю, но пуля не давалась.

– Засела на смерть, – прокомментировал Алексей и протянул фляжку напарнику. – Повезло тебе – просто жесть.

– Не простая жесть, стальная, – с гордостью сказал Андрей; он прощающимся взглядом осмотрел металлическую емкость и со вздохом отшвырнул ее в траву. – Ладная такая фляжка. Была. Как хороший приклад.

Затем огляделся и утвердительным тоном спросил:

– Тихо вроде вокруг, ты справился с ними?

– Да, – ответил Алексей.

– Башка трещит, – Андрей снова стал ощупывать голову. – Надо ж было так долбануться об дерево.

– Идти сможешь?

– Наверно, – Андрей достал носовой платок и стал стирать кровь со лба. – Голова только кружится. Интересно, что это за команда на нас наехала?

– Посиди. Я сгоняю осмотреть тех двух, которых замочил.

Алексей пружинисто вскинулся и быстро скрылся из вида. Вскоре он вернулся.

– Никаких документов. Вообще ничего, голяк.

– Кто это мог быть?

– Кто-то, кому надо было убрать Паутова, но кто не знал, что мы этим уже занимаемся.

– А, может, они хотели не убрать, а наоборот? – предположил Андрей.

– Вряд ли, – ответил Алексей. – Если они спасатели, то где вертолеты и всякая прочая спасательная техника? Я думаю, это диверсионная группа. Как считаешь?

– Может, это даже кто-нибудь из наших, – сказал Андрей. – Тогда жаль ребят.

– Не жаль, – сказал Алексей. – Они такие ж, как мы. В смысле, они знали, где служат.

– Может, они белорусы? Да. Скорей всего, они. Потому что их Микулов – в нашем Кремле, правильно? Правильно. А как там наш шеф говорил? Двух королей одного цвета на шахматной доске быть не может? Вот их и послали за нашим. За королем.

– Логично мыслишь, Андрюха.

– А ты говорил, что у меня голова деревянная.

– Она и есть деревянная, просто теперь твои деревянные мозги от удара встали наконец правильным рисунком. Как паркет в елочку, – Алексей, конечно, был рад, что напарник остался в живых, но выразить свою радость иначе как насмешками себе не позволил. А кроме того, Алексея беспокоила одна мысль, некое недовольство Андреем, и через какое-то время он сказал:

– Я только одного не пойму. Как вообще красное вино может быть таким уж хорошим?

– Ну, французское может, – осторожно ответил Андрей, чувствуя подвох.

– То есть французское вино, по-твоему, лучше моей брусничной настойки, да?

– А… ты имеешь в виду – по сравнению с твоей настойкой? – Андрею стало понятно, куда клонил напарник: брусничная настойка, которую Алексей делал каждый год на бруснике, собственноручно собранной в лесу у дачи, – эта настойка была его гордостью.

– Нет, твоя брусничная, конечно… совсем другое дело… – заверил Андрей и тут же сообразил, что звучит это не очень-то искренне, словно сказано по соображениям дешевой политкорректности и толерантности.

Алексей остановился и посмотрел на Андрея с укоризной, сквозь которую просвечивало подозрение в предательстве.

– Ты же сам столько раз говорил, что лучше моей водки на бруснике ничего быть не может, – сказал Алексей. – Говорил?

– Я и сейчас скажу. Твоя брусничная – лучше нее ничего в мире нет, – Андрей поднял на уровень губ руку с пальцами, сомкнутыми лепестками нераспустившегося тюльпана, и громко чмокнул воздух с одновременным распусканием пальцев-лепестков, – Твоя настойка – ну просто закачаешься.

– Закачаешься, – передразнил Алексей, но было видно, что он рад восстановлению справедливости.

– «Закачаешься» – даже не то слово, – согласился Андрей. – Рухнешь и не встанешь – вот какая настойка.

Алексей достал из-за пазухи довольно объемистую металлическую фляжку.

– На, дарю. Взамен пробитой.

– А как же ты? – Андрей был искренне тронут.

– У меня вторая есть, – ответил Алексей. И действительно, на свет из-за пазухи явилась вторая фляжка.

Коллеги отвинтили крышечки, чокнулись и отхлебнули по приличному глотку.

– Так значит, у тебя с собой тоже было, – сказал Андрей, когда продохнул после обжигающего глотка.

– Ну да.

– И когда ты полез на дерево, то пистолет мне отдал, чтобы легче было лезть, а два по пол-литра, значит, это тебе не лишний груз? – Андрей смотрел в упор и был серьезен.

– Ну, э-э… – теперь настала очередь Алексея опасаться подвоха. – Мне это даже в голову не пришло.

– Думал, что я всё выпью, да?

– Да ну тебя, – сказал Алексей. – Вон ручей, смотри. Идем, кровь с башки смоешь. Выглядишь, как черт знает кто.

* * *

Микулов сидел мрачнее тучи за накрытым столом с закусками и бутылкой водки в кремлевском кабинете. Его размышления прервал стук в дверь. Вошел Чернега, министр безопасности Белоруссии.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Микулов.

– Паутов, предположительно, жив. Пока. Моих людей, которых я послал разобраться в ситуации, атаковали неизвестные. В живых из наших остался только один. Но положение, видимо, можно переломить. Потому что Паутов, похоже, просто сбежал и сейчас один.

– Похоже, видимо! Радуешь ты меня, нечего сказать. Люди выходят на улицы, кругом митинги, элита мается, депутаты в Думе тоже, никто не поймет, что делать, то ли выжидать дальше, то ли ко мне бежать кланяться, то ли… Они же перепуганы всем этим, могут сорваться с катушек. Слава богу, русские силовики не дергаются, выжидают – я им официально сообщил, что Паутов погиб, что его тело сейчас везут в Москву. Ты должен привезти сюда его тело. Мне давно пора обратиться с речью к моей новой стране, и я хочу начать мою речь с некролога. А ты мне тут говоришь, что Паутов живой. Все карты путаешь.

– Туда уже отправлены дополнительные силы.

– Он с кем-то связывался после приземления?

– Нет. Если не считать тех, кто его отбил у наших ребят.

– Если не считать! Предположительно!

– Он сейчас тоже наверняка напуган. Видимо, он знает от тех, с кем его застала наша команда, ну, либо он догадывается, что вы в Кремле, и значит – подозревает, что вы уже контролируете какие-то ключевые службы. Поэтому теперь если он с кем и свяжется, то, скорее всего, с кем-нибудь из своего неофициального окружения.

– Например, с кем?

– Думаю для начала, скорее всего, со своей любовницей Еленой Стрельцовой.

– А, с этой циркачкой?

– Да.

– Перехватить ее телефонные разговоры сможете? – Микулов кивнул министру, чтобы тот налил ему стопочку. – Себе тоже налей.

– Конечно, – Чернега пододвинул рюмку Микулову, и они, чокнувшись, выпили. – М-м, конечно, перехватим. И циркачки разговоры, и других его родных. Если он кому-то позвонит, даже с чужого сотового, мы сразу вычислим, где он находится. Кроме того, нам сливают информацию, кое-кто из местных, тут вообще многие вам сочувствуют и хотят помочь на самом деле.

– Никто никому не сочувствует. Выслужиться спешат, чтобы карьеру сделать. Но это тоже хорошо, раз они думают, что теперь в Москве передо мной надо выслуживаться. Это хороший знак. А протестующих много?

– Хватает. Кругом митинги, по всей Москве.

– Чего орут?

– России – русский президент, орут. Ну и интеллигенция тоже – они, конечно, про тоталитаризм в вашем лице и так далее.

– А где наши танки из Бобруйска?

– Уже у Москвы. Только дайте приказ – войдут в город.

– Ну так даю приказ: пусть войдут и по кругу в центре встанут, ближе к Кремлю.

– Можно. Но только еще такая деталь: русские танки, из Таманской дивизии, тоже у самой Москвы.

– Кто их направил?

– Я с министерством обороны России связывался, говорят, что по плану – был приказ провести парад, вот их и привели на репетицию парада. Ближе к ночи репетиция на Красной площади запланирована.

– Черт!

– Это ерунда. Они-то на парад собрались, без снарядов и патронов, а наши – с полной боеукладкой. Для этого же и шла речь про совместные маневры в Подмосковье – чтобы на границе наши танки пропустили с боезапасом.

– А, ну да. Ну и осел же этот Паутов! – Микулов несколько повеселел. – Как я его на этот парад развел! Как ребенка, ей богу.

Глава 31. На скотном дворе

Владимир Иванович Паутов понятия не имел, где находится, когда миновал – уже не бегом, а еле переставляя ноги – очередное небольшое поле и подошел к бетонному забору с воротами, сделанными из металлических труб и прутьев. Поля и перелески были для него сейчас полны опасности. Он чертовски устал и хотел одного – спрятаться где-нибудь, в каком-нибудь укромном месте, отдохнуть и обдумать, как ему быть дальше.

Паутов приблизился к воротам, они оказались запертыми только на засов. Он просунул руку между прутьями, отодвинул засов и оказался на просторном дворе, поросшем низкой травой. Справа на земле лежала куча металлолома: тронутые ржавчиной обрезки труб, батареи отопления, а в середине холмик наваленных друг на друга больших рыже-коричневых железных листов с остатками оцинковки, видимо, старой кровли. Перед ним было кирпичное здание с выступающими по бокам пристройками. Судя по мычанию, которое доносилось из-за пыльных окон, а также по запаху, это был коровник. По периметру всего здания и пристроек тянулась довольно широкая полоса отмостки из асфальта.

Солнце уже вовсю припекало. Паутов направился к кирпичному углу, в котором сохранялась тень, и уселся на асфальт. Наконец можно было расслабить ноги. Кроме того, удобство угла состояло в том, что отсюда просматривались ворота, а за ними поле и еще дальше опушка леса, так что преследователи, если они не отстали и вдруг объявятся, не застанут его врасплох.

Проклятье! Как получилось, что его травят, как дикого зверя, а он, один из могущественнейших людей на земле, не знает, куда деваться. Загнан в угол в прямом и переносном смысле. И нет никого, кто бы пришел на помощь. Паутову ужасно захотелось исчезнуть, сгинуть, чтобы ни одна живая душа даже не догадывалась, где его искать. Ни одна.

А что если это сама судьба подбрасывает возможность уйти на покой? Погиб в авиакатастрофе после того, как присоединил к России Белоруссию. Красивая легенда. Найдутся надежные люди, которые за хорошую мзду выправят паспорт и прочие документы на имя какого-нибудь Иванова – ни в жизнь не подкопаешься. Конечно, придется лишиться бизнеса в России. Несколько крупных корпораций – строительство, нефть, да много всего… Ну и к черту их, эти компании. На имена сыновей за рубежом столько недвижимости и других фирм позаписано. Не говоря уже просто о счетах в банках в Швейцарии, на Кайманах. И черт с ним, с Микуловым. Все в самолете погибли, кроме него… Разве это не знак? Судьба, или Бог, или вселенский разум, неважно как это называть, дает знак – живи. Ведь возраст уже нешуточный, а так хочется пожить. В Библии вроде описывается, как люди жили чуть не по тысяче лет. Ну тысячу лет, конечно, не протянешь. Но на сотню можно замахнуться. И это имеет смысл, только если не станешь к этому возрасту развалиной. Всю ночь Паутов думал об этом. Крушение борта №1, немыслимое, казалось бы, было фактом. До сих пор у него перед глазами был горящий самолет, разметавшийся на части после удара о землю. Опускаясь на парашюте после катапультирования, Паутов видел, как самолет окончательно нырнул в лес и как почти сразу взорвался, осветив округу. Страшно было представить себе, что стало с теми, с кем он летел, с министрами, с которыми он работал, большинство из них он знал долгое время.

Смерть была этой ночью очень близко, и это чудо, что ее сеть загребла всех, кто был с ним рядом, а его, казалось, самую крупную рыбину среди них, пропустила.

Паутов сидел в тихом дворе станции осеменения, у стенки, из-за которой доносилось мирное мычание, смотрел то на траву, то на ясное небо, и ему отчаянно хотелось, чтобы его жизнь протекала в какой-то похожей на эту сельской идиллии. И чтобы жизнь длилась вечно. Ну или, если не вечно, то хотя бы по-настоящему долго.

В этот момент где-то у него под боком разразилась веселая мелодия. Что это? Он стал хлопать себя по карманам и обнаружил в кармане пиджака телефон. Откуда в кармане мобильник? Паутов давно уже не имел при себе телефонов. Для этого есть специальные люди – телефоны президента носить. Мелодия набирала обороты, становилась все громче. Вот уж чего ему сейчас точно не нужно, так это привлекать к себе внимание бравурными треками. На табло светилось имя: «Панфилыч». Что за Панфилыч? Паутов хотел дать отбой, но в суете нажал на кнопку «Ответить». Чей-то голос зарокотал в динамике. Паутов приложил аппарат к уху.

– Слышишь – нет, Алексеич? – гудел голос.

– Да, слушаю, – ответил Паутов.

– Здоровеньки. Я чего звоню-то? На выходные рванем на рыбалку?

– Кто это?

– Артем, не дури.

«Артемка!» – пронеслось в голове Паутова. Вот кто сунул ему в карман телефон. Только теперь Паутов стал припоминать, что произошло в последнюю минуту перед его катапультированием из горящего самолета. Ну да, это его денщик, Артем Алексеевич, дал ему свой телефон. Только зачем? Он о чем-то просил – куда-то позвонить.

– Сегодня же пятница, так? А в понедельник 12 июня. Этот… День независимости, что ли, не пойми, от кого, или как там правильно этот праздник? Забываю всю дорогу. Это же к выходным плюсуется, – бубнил между тем голос в трубке, – Ну чего, давай порыбачим? Не сидеть же тебе три дня подряд под боком у жены.

Вот что! Паутов наконец вспомнил: Артем просил позвонить своей жене. Позвонить и сказать ей… что? Что он любит ее. Или что-то вроде этого.

– Вы не туда попали, – отрезал Паутов и дал отбой.

Ладно, жене Артемкиной, конечно, надо будет позвонить. Пособолезновать. Только не сейчас.

Этот звонок придал Паутову бодрости, вернул его в привычные координаты существования. Не так уж все и изменилось. Вот же: люди собираются на рыбалку, планируют, как выходные провести. И день такой погожий. Птицы поют. За воротами виднеются поля и леса – красота. Паутов скосил глаза в противоположный кирпичный угол, образованный тем же зданием и второй пристройкой. В углу на асфальте легкий ветерок по временам пошевеливал какой-то сор – голубиное перо, бумажонку, пару сухих листьев. И было в этом что-то особенно умиротворяющее. Да, славно было бы оказаться сейчас где-нибудь далеко-далеко, на райском, спокойном острове. Надо, наверно, уйти уже на покой. Пора. Иначе долгой жизни не будет. Но сначала все-таки придется разобраться с Микуловым.

«Эту сволочь надо уничтожить», – решил Паутов. Ясно ведь, что именно Микулов наслал киллеров, которые чуть не пристрелили его в лесу. По чистой случайности не убили. «Даже если все бросить и свалить куда подальше, этот гад в конце концов выяснит, куда я делся, спокойной жизни мне нигде не будет, – подумал Паутов, – Он будет подсылать ко мне киллеров до тех пор, пока не грохнет». Вторым Львом Троцким Паутов становиться не собирался. «Я сам его грохну», – решил он. В Кремль въехал и думает, что все кончено. Хрена с два. За одно утро, так быстро, корни в Москве пустить невозможно, значит, есть полно людей, которые готовы помочь ему, Паутову, выбраться из этой передряги и отомстить самозванцу. И, разумеется, они его ищут, но как с ними связаться. Эти двое ребят, которые сняли его с сосны, приняли огонь на себя. Непонятно, правда, почему их было всего двое, наверно, это была часть большой поисковой группы. Без разницы. Главное, что они отбили его. Паутов вспомнил, как, услышав первый выстрел, быстро застегнул ширинку, лег за ближайшее дерево и затем осторожно выглянул. Сквозь ветви орешника, безлистные у земли, было видно, как метрах в ста, где оставались двое его спасителей, завязался настоящий бой, и некоторые пули летели явно в его сторону. Он по-пластунски отполз подальше, затем, не дожидаясь развязки, которая могла быть не в пользу обороняющихся, встал и помчался что было духу прочь…

Нужно позвонить Ленке, решил Паутов. И сразу начал набирать ее номер. Собственно, это был, пожалуй, единственный восьмизначный телефонный номер, который он четко помнил. Думал при этом он уже только об одном: есть ли у него шанс победить Микулова и вернуть себе власть. Нельзя сказать, что он надеялся на то, что любовница как-то сумеет помочь ему. Просто он хотел сказать ей, что жив-здоров, и услышать, как она рада этому. А еще у нее можно поинтересоваться, что происходит в городе. Паутов понимал: она вряд ли в курсе хоть чего-то, что ему важно было знать – что творится в Кремле, кто поддерживает его в Москве, но Лена, безусловно, была человеком, на чью искренность и преданность он мог твердо рассчитывать. И ему была нужна ее поддержка, нужно было хоть услышать голос надежного человека.

Они успели обменяться лишь первыми, эйфорическими и малозначащими, приветствиями и вопросами, когда Паутов услышал, а затем и увидел, что к воротам подъехал грузовик с открытым кузовом. Паутов наспех распрощался, пообещав перезвонить, и вскочил, пытаясь сообразить, что делать. По-настоящему испугаться, впрочем, он не успел, потому что увидел в кузове быка. Это был обычный сельский грузовик. Дважды просигналив, водитель вышел и сам открыл ворота, затем сел за руль и, немного подав грузовик вперед, стал задом сдавать в ворота.

Видимо, заслышав гудки автомобиля, во двор вышла из пристройки невысокая женщина в синем рабочем халате. Она не видела Паутова, потому что находилась спиной к нему. Водитель лишь однажды бросил на него скучающий взгляд, но не узнал в нем своего президента, благо Паутов в этот момент истово изображал почесывание щетины на щеке, прикрывая рукой нижнюю часть лица. Чтобы и дальше на него не обращали внимания, он встал к автомобилю боком и со скучающим видом задрал голову, будто высматривал, как там на небе, не собираются ли тучи. Эти люди были, конечно, неопасны для него, но всякий чужой глаз сейчас был некстати. Затем, опустив голову, Паутов стал искоса посматривать за происходящим, словно ученик, который не выучил урок и опасается, что его вызовут к доске.

– Зинуля, привет! Купили в магазине резиновую Зину, – сказал водитель.

Нисколько не обидевшись, женщина ответила:

– Здорово, Афанасий – семь на восемь, восемь на семь.

Похоже, это были их обычные приветствия.

– Принимай молодое пополнение, – Афанасий кивнул на быка в кузове. – Красавец, а?

– Буйный?

– А черт знает. Молодые – все дурные, – водитель уже поднимал с земли сколоченный из досок мосток для выгрузки животного. – Ну чего, как обычно, сюда его?

– Да, пусть сначала во дворе побудет, оклемается с дороги. Ладно, я пойду, подходи ко мне в контору, чаю попьем.

Зина скрылась за углом, из-за которого появилась.

– Чаю. В такую жару, – Афанасий приладил мосток под задний борт кузова. Бык был привязан рогами к переднему борту, так что, не опасаясь его фальстарта, Афанасий спокойно откинул борт. Затем обошел кузов, поднялся на ступень у кабины и отвязал быка.

– Ну, давай, пошел, – прикрикнул водитель, но тот не шелохнулся. Тогда Афанасий веревкой хлестнул его по спине. Бык дернулся, замычал, развернулся и подошел к краю кузова.

– Давай, давай! Чего встал? – Афанасий несколько раз хлестнул быка, и бугай наконец сбежал на траву.

Паутов все держался бочком в своем углу и, потирая глаз, будто соринка попала, глядел себе под ноги, словом, старался вести себя непринужденно и быть как можно менее заметным – теперь для того, чтобы не привлекать к себе внимания не столько водителя, сколько быка.

Афанасий, насвистывая, ушел туда же, куда скрылась Зина. На Паутова он бросил мимолетный взгляд, но не узнал. Только когда Афанасий завернул за угол, Паутов повернулся и взглянул на быка. И увидел, что и бык уставился прямо на него. В голове Паутова мелькнуло воспоминание о каком-то документальном фильме про мир животных, в нем утверждалось, что агрессивные представители фауны обычно воспринимают взгляд глаза в глаза как вызов и почитают делом чести немедленно атаковать того, кто дерзнул глядеть им в душу.

* * *

Данила вышел из серверной и направился во двор станции. Он был расстроен. Дело в том, что, бродя по просторам интернета, он наткнулся на рекламное заявление одной из компьютерных компаний, она «с гордостью представляла» свою новинку – планшетный ПК, в котором тексты снабжены самооткрывающимися ссылками. Ссылки срабатывали при задержке взгляда на них в течение определенного времени, и тогда рядом возникала иллюстрация к данному отрывку произведения. При этом иллюстрациями выступали не только картинки, но и аудио и видеоролики. То, чем Данила занимался в последнее время, потеряло смысл. Вообще-то, признал Данила, он только собирался заняться этим – даром, что прихвастнул перед Фигакселем, будто чуть ли не закончил работу. Но так или иначе, идея о ссылках, которые открываются по приказу пристального взгляда, протухла. Очередная история провала. Нет, определенно он как-то неправильно ставит себе цели в жизни, подумал Данила, он в принципе неправильно как-то живет. Или нет?

Конечно, можно было бы уже доложить начальству об устранении проблемы с сервером и отчалить домой, но ему захотелось в последний раз покурить здесь. И к тому же надо бы попрощаться с коллегами. Техник по взятию бычьей спермы Клим, его помощница Зина и заведующая станционной лабораторией, она же хозяйка вагинной, Полина Петровна, – они ведь не виноваты в увольнении Данилы. Он с ними ладил. Так почему бы не повидаться с ними напоследок?

Данила вошел в производственный корпус, через который можно было попасть в тенистую часть двора. Побрел по свежевымытому кафелю дышащего прохладой коридора. Миновал вагинную, которая была заперта, подошел к распахнутой двери хранилища бычьей спермы. За порогом стояла незнакомая девушка. Она смотрела с надменностью начальницы. Из-за ее спины выдвинулась Полина Петровна.

– Познакомься, Данила, – сказала Полина Петровна. – Это наш новый менеджер Лида.

Лида стала нарочито сверлящим взглядом смотреть на Полину Петровну, так что та не могла не обратить на это внимание. Увидев испытующий взгляд, Полина Петровна спохватилась:

– То есть Лидия Борисовна.

Лида легонько кивнула в знак того, что Полина Петровна на верном пути, но продолжала все же буравить ее неистовым взглядом.

– То есть Лидия Борисовна не просто менеджер, а менеджер проектов, – сконфуженно добавила Полина Петровна, видимо, случай с неправильной аттестацией Лиды был не первым. Лицо Полины Петровны при этом осветилось уважением профана, который понятия не имеет, чем менеджер проектов отличается от просто менеджера, но подозревает чудеса. Лида выделила ей в ответ строго дозированную улыбку, мол, видите, Полина Петровна, даже такие работнички, как вы, умеют достигать успехов, если их системно подвергать менеджерский дрессировке.

– А это наш Данила, – поспешила сказать Полина Петровна, чтобы наконец отвести от себя взгляд Лиды. – Сись, хе-хе, админ.

Данила пропустил эту аттестацию мимо ушей – ему был хорошо знаком не отличающийся изысканностью юмор Полины Петровны. Для Лиды это было открытием, судя по выражению ее лица, ставшего еще более брезгливым.

– Приятно познакомиться, – сказала Лида, посмотрев на Данилу, но не меняя выражения лица.

– Да чего со мной знакомиться? У меня последний рабочий день, и я уже все сделал, что надо было, и как раз пришел попрощаться, – сказал в ответ Данила. Он не посчитал нужным изображать даже формальную степень воодушевления. Его мысли были сейчас заняты другим, а кроме того, он в принципе был не очень-то рад этому знакомству – Лида, сходу определил он, была стервой, причем стервой убежденной, той разновидностью стерв, которые гордятся своей стервозностью, делая вид, что это часть профессионализма. От таких людей Данилу воротило.

Глаза Лиды сузились.

– Это очень хорошо, что вы так быстро справились с поручением, но… – она демонстративно посмотрела на свои наручные часы. – До конца рабочего дня еще много времени. Здесь неподалеку есть хозяйство «Светлый путь». Нужно, чтобы вы съездили туда, отвезли термос с нашей продукцией. Так что – вперед. Возьмите вон там у стены любой переносной термос, кроме того, на котором написано «Кенозин», и – в добрый путь.

– В «Светлый путь», – уточнила бесхитростная Полина Петровна.

Лида окатила ее ледяным взглядом, но Полину Петровну это не смутило, она просто не поняла к чему этот взгляд.

Данила меж тем старался сохранять спокойный вид, хотя при слове «кенозин» сердце его стукнуло. Впрочем, он быстро сообразил, что никто из присутствующих не может знать о той ночной истории с кенозином. Да и вообще, здесь, на станции, его абсолютно ничего больше не касается, а тем более какой-то чертов кенозин.

– Я свою работу сделал, – заявил Данила, – а термосы возить – я не почтальон, я не для этого университет заканчивал.

– Насколько я знаю наше трудовое законодательство, – строго сказала Лида, – администрация имеет право любому работнику поручить ту работу, которую сочтет нужной и которую работник способен выполнить. Вы же с вашим университетским образованием способны отвезти термос? Значит, повезете.

– Так со «Светлого пути» только что Афанасий нам бычка привез, – опять встряла Полина Петровна. – Он же сейчас обратно к себе поедет, вот и повезет термос.

Лида на секунду запнулась, похоже, она не знала про приезд Афанасия. Но, очевидно, чтобы дать понять, кто тут руководитель, медленно и зло произнесла, поглядывая то на Полину Петровну, то на Данилу:

– Если я говорю, что нужно что-то сделать, то просто нужно это сделать. Или это будет расценено, как невыполнение поручения, и оплаты труда не будет. Если этот, как его, из «Светлого пути»…

– Афанасий, – подсказала Полина Петровна.

– Если Афанасий туда сейчас поедет, то он может и Данилу с собой взять. Потому что Даниле оттуда надо будет привезти акт приемки-передачи термоса, с подписью ответственного лица.

– Да ладно, куда этот акт денется? Все ж свои, в следующий раз бы Афанасий и… – докончить фразу Полина Петровна не решилась, потому что на сей раз вполне точно поняла исполненный тихой ярости взгляд Лиды.

«Так тебе и надо, – думал о себе Данила. – Попрощаться он, видите ли, захотел с людьми. Придурок недоделанный. Чего с ними прощаться, они и не вспомнят обо мне через пару дней».

– Полина Петровна, а что у вас сейчас по плану? – язвительным тоном сказала Лида. – Отбор семени. А почему мы тут разговариваем вместо этого?

– Ну сейчас, Зина с Климом и с Афанасием чай попьют, и мы начнем.

– Как мило, – Лида была на коне. – Чаепитие в Быково – картина маслом, русская классика. А чего же вы к ним не присоединитесь?

– Я чай не очень-то люблю, – ответила Полина Петровна. – И с Афанасием поцапалась.

– Только поэтому. Пойдите и позовите-ка сюда этих чаевников. За чай денег не платят.

Полина Петровна пошла по коридору и скрылась за одной из дверей. В то короткое время, когда она входила и дверь была раскрыта, из комнаты донесся веселый гомон и смех.

– А вы тоже не стойте, – обратилась Лида к Даниле, – спуститесь пока в хранилище и возьмите термос.

Данила нехотя зашел в хранилище бычьей спермы. Лида несколько секунд постояла на месте, но не вытерпела и чуть ли не с рычанием зашагала к двери, в которую во, крикнула Даниле, который уже спустился в полуподвал хранилища:

– Только не нужно брать термос, на котором написано «Кенозин», любой другой. Слышите?

– Да-да, слышу, понял, – неожиданно бодро и с готовностью быть полезным, словно солдат офицеру, отрапортовал из хранилища Данила.

Лида, вдохновленная (один из врагов капитулировал!), двинулась в карательную экспедицию к оборонительным рубежам любителей попить чайку посреди рабочего дня. А Данила, ухмыляясь и приговаривая: «Слышу-слышу, как не слышать?», взял термос, на котором значилось «Кенозин», аккуратно отлепил наклейку с надписью и сначала хотел приладить ее на другой такой же термос, но тут же передумал и просто отпустил ее из пальцев, и бумажонка спланировала на пол рядом с батареей одинаковых термосов. «Сама клей куда хочешь, коза», – мысленно обратился он к Лиде.

Глава 32. Гром среди ясного неба

Во дворе станции тем временем происходила вопиющая нелепость. Так, по крайней мере, оценивал ситуацию президент Паутов, который был зажат в кирпичном углу неприветливым быком – не нападавшим, но и не выпускавшим его из ловушки. Какой эта ситуация представлялась быку, сказать трудно. Судя по всему, он не находил ее такой уж нелепой, поскольку едва Паутов пытался малозаметными шажками двинуться в какую-либо сторону, бык начинал переминаться и угрожающе дрейфовать в том же направлении. Они уже несколько минут стояли друг против друга, и Паутову все яснее становилось, что это стояние так просто не кончится.

Если бы Паутов хоть однажды в жизни видел тех быков, что обитают на этой станции (как раз за кирпичными стенами, которыми он был стиснут), если бы знал, каким монстром, какой чудовищной громадиной может быть настоящий породистый бугай в расцвете сил, то он бы, вполне вероятно, отнесся к своему визави с меньшей опаской. Хотя как сказать. Несмотря на то, что этому молодому быку, вчерашнему теляти, еще только предстояло подняться по бычьей карьерной лестнице и стать истинно крупнорогатым скотом, следует признать, что уже сейчас рога у него все-таки были препорядочными и могли доставить серьезных неприятностей, могли и убить при удачном ударе. Или при неудачном, смотря с какой стороны оценивать.

Паутов отчаянно трусил, и это его бесило. Он испытывал смешанное чувство страха, злости и презрения – к быку, к себе и вообще ко всей этой идиотской ситуации. Бык вдруг стал для Паутова воплощением всех бед последнего времени – начиная с подлости президента Микулова и кончая митингами молодежи в Москве и других крупных городах, протестовавшей против Паутовской застойно-отстойной, как говорили эти горлопаны, политики. Вернее, наоборот – начиная с митингов и кончая подлостью Микулова, потому что началось все с митингов. Не то чтобы Паутов сейчас, стоя перед вздорным быком, анализировал последние события своей и общественной жизни, просто в этот экстремальный момент он не забывал о Микулове и вспомнил о митингах. Причем вероломство Микулова не вызывало в нем такого накала ненависти, как митинги. Возможно, потому, что Микулов был политиком, а беспринципность, низкие помыслы, готовность всадить нож в спину партнеру являлись, в понимании Паутова, извинительными издержками его профессии. Но вот митинги – совсем другое дело. С этих сборищ нового, не очень понятного поколения началось для Паутова и новое время – время, когда он начал чувствовать, что уже не может считать себя истинным, беспредельным властителем страны. Стала подводить всегдашняя уверенность в себе, иной раз куда-то улетучивался былой кураж. «Эти придурки просто не понимают, ценой каких трудов удалось наладить в стране тишину и стабильность, а главное – потом поддерживать это», – подумал он.

Зиждитель стабильности уже не предпринимал попыток вывернуться из кирпичного угла и стоял на своем месте. А бык – на своем.

Между тем Данила вышел с термосом из производственного корпуса во двор. Он пошел было к грузовику, чтобы там дожидаться водителя, но остановился, когда увидел быка, преграждавшего ему путь и пялившегося на что-то, что было скрыто от Данилы за кирпичным углом пристройки. Данила решил не рисковать и направился в противоположную сторону, к искусственной корове Кларе. Клара стояла в теньке, так что даже если и не было бы никакого быка во дворе, все равно лучше было подождать шофера здесь. Он поставил термос на землю, а сам сел на Клару и закурил. Интересно, что этот бык там высматривает? Впрочем, Даниле быстро прискучило глядеть на почти неподвижного быка, и он обратил свой взор за ворота, на сельское раздолье.

Паутов тем временем был близок к тому, чтобы сорваться и предпринять хоть что-то, пусть и нелепое и бестолковое, лишь бы скорее закончилось это противостояние с быком.

В один из моментов Паутов решился было взять и дать деру в сторону грузовика, чтобы спрятаться в кабине, но по всем прикидкам выходило, что дотянуть до кабины не получится – бык догонит (а в том, что он обязательно погонится, если поймет, что противник намылился ускользнуть, у Паутова сомнений не было). Бык поводил головой, как бы примериваясь, как действовать – правым рогом лучше зацепить жертву или левым, или пронзить сразу обоими.

Чертов бычара! Паутов ощущал нарастающий страх; и чем больше боялся, тем бурливее вскипала в нем злость. И к тому же Паутов видел (он бы мог поклясться, что видел) по глазам быка, что тот понимает, как усиливается его, Паутова, ненависть к нему, и тоже все больше преисполнялся злобы и решимости не отступить и не спустить ситуацию на тормозах. Даже странно, что он до сих пор не напал, мелькнуло в голове у Паутова.

И тут-то бык, гулко топнув копытом и замычав, шагнул уже не в сторону, а прямо к нему.

Мало соображая, что делает, Паутов тоже с рычанием двинулся навстречу и, ощутив что-то в своей руке (то был мобильник денщика Артемки), кинул телефоном в опущенную перед атакой морду. Внезапный демарш Паутова имел определенный успех, бык, когда об его лоб раскололся мобильник, смешался и приостановил наступление; этой заминки хватило для того, чтобы Паутов выскочил из замкнутого пространства, но когда он помчался в сторону спасительной кабины грузовика, то, как и ожидал, услышал за спиной приближающийся топот копыт.

Данила увидел выбежавшего из-за угла пристройки Паутова, но издалека не признал в нем президента. Теперь стало понятно, на кого смотрел бык.

Помочь бедолаге нельзя было ничем. Далеко, не успеть. Да и чем поможешь? Подбежать и принять бычью ярость на себя? Оставалось только смотреть. «Хорошо, что я не потащился к машине, ато бы сейчас вместе с этим мужиком сверкал пятками как сумасшедший», – подумал Данила.

Паутов остановился и развернулся лицом к опасности. Бык, бежавший, как выяснилось, не напрямую за ним, а несколько по кривой, словно, не нападал, а играл в нападение, как кошка с проскакал по инерции вперед и тоже встал. Путь к грузовику теперь был блокирован, потому что бык оказался чуть ближе к передней части автомобиля, чем он. Вместе с тем эти маневры показали, что бык не жаждет его крови, во всяком случае не жаждет ее немедленно: он не настиг его, не ударил в спину, хотя мог бы, а лишь обошел по дуге. Паутов решил, что в такой ситуации нужно просто показать животному свою неколебимую уверенность в себе и отойти в сторону – возможно, бычина пытается тут заявить, что двор – это его территория, ну ради бога, пусть подавится, надо продемонстрировать ему, что никто на эту территорию не претендует.

Паутов отвернулся (но так, чтобы все же видеть боковым зрением быка) и неспешно и твердо зашагал в сторону ворот. Если добраться до них, то можно выскочить наружу и закрыть ворота за собой. Или можно вскарабкаться на них.

Бык стоял как вкопанный. Продолжая идти, Паутов с облегчением сильно вдохнул и выдохнул, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Главное – не выдать страха.

Дойдя до той точки, когда быка уже не стало видно за грузовиком, Паутов хотел побежать к воротам, но заставил себя продолжить неспешный шаг. Внезапно из-за грузовика донеслось короткое мычание и затем – топот копыт. Паутов резко обернулся. Бык из-за кузова не появился. Где этот скот? Ответ на вопрос, искрой мелькнувший в голове у Паутова, нашелся быстро. Бык обошел автомобиль с другой стороны и теперь надвигался на Паутова так, что контролировал и путь к кабине грузовика, и дорогу к воротам.

Это было нечто сверхъестественное – как эта скотина могла разгадать его планы? Впрочем, размышлять времени не было. Бык уже шел на него и, похоже, на сей раз останавливаться не собирался.

Паутов ринулся что было мочи прочь по двору, бык – за ним.

Данила видел, как Паутов мчался самой короткой дистанцией к бетонному забору, и порадовался за то, что эта дистанция пролегала не в его, Данилы, сторону.

Забор был довольно высоким, не меньше, чем в полтора человеческих роста. Паутов лихорадочно соображал, что делать. Поверхность секций забора имела «дизайнерские» выступы, и при хорошем разбеге можно было, сходу опершись ногой на такой выступ, подскочить и ухватиться за верхний край бетонной плиты, а тогда уж, подтягиваясь на руках и хорошенько работая обеими ногами, нетрудно было бы быстро влезть на забор и спастись. Однако только сейчас Паутов увидел, что на его пути лежит куча металлолома. Центром металлической композиции был холмик беспорядочно накиданных друг на друга больших железных листов, видимо, старой кровли. Паутов начал соображать, правой или левой ногой он окажется на земле непосредственно перед прыжком на листы, и сбился с ритма бега, и споткнулся о кустик травы. Скорость была безнадежно потеряна. Он спиной чувствовал, что всё, теперь он уже не оторвется от преследования и бык вот-вот поднимет его на рога.

И тут животный страх в одно мгновение обратился в ярость. Паутов вспрыгнул на листы, развернувшись в воздухе, и когда туфли его с грохотом опустились на металл, он не то закричал, не то заревел по-звериному, глядя на быка, весь напружиненный, в отчаянии готовый принять атаку, готовый хоть раз успеть зарядить скотине кулаком в морду. И при этом он еще, словно бы в подтверждение своей решимости, с силой топнул ногой по металлическому листу, отчего на скотном дворе во второй раз разразился театральный гром.

Бык вдруг испугался этого грохота и резко остановился, подняв облачко пыли.

Паутов верил и не верил своим глазам. Данила со своего места тоже заворожено смотрел на арену нежданного жизненного представления.

– А? – торжествующе заревел Паутов на быка с интонацией, означавшей риторический вопрос «Ну что, скотина?» и он еще раз, повыше подняв ногу, топнул по железу. На этот раз бык и вовсе потрусил бочком подальше от громовержца.

Триумф, истинный триумф! Паутов, тяжело дыша, но радостно улыбаясь, сошел на траву. Бык отступил еще чуть дальше. Это была капитуляция.

Победителем прошествовал Паутов к воротам, намереваясь покинуть проклятый скотный двор, и вдруг, едва его взору открылось поле и лес за ним, он увидел двигающийся по проселочной дороге в сторону станции черный джип. Паутов инстинктивно отпрянул за ворота. Потом осторожно выглянул в щель между бетонным забором и воротами. Щурясь от напряжения, он увидел в джипе фигурки, они были в черных костюмах. От таких людей в такой день ему хотелось быть как можно дальше.

Он отступил и стал загнанно озираться. Затем скорым шагом подошел к грузовику и юркнул в кабину. Данилу, сидевшего на Кларе в дальнем углу обширного двора, он не заметил. Странный мужик, подумал о нем Данила, который все видел, кроме приближающегося сбоку к воротам станции джипа.

Паутов напрасно опасался, что люди из черного джипа заметили его. В джипе, который направлялся к станции, ехали Алексей и Андрей, башибузуки советника Байбакова, они были раздражены, переругивались, и им было не до того, чтобы высматривать, что происходит далеко впереди, во дворе за воротами.

– Ну а что это еще, как не маразм? – сказал Алексей. – Я жизнью рискую, мочу каких-то непонятных придурков, а ты, видите ли, головой ушибся, валялся там, как на курорте.

– Меня тоже убить могли, – парировал сидевший за рулем Андрей. – Причем по твоей вине.

– «Вине». Вот именно что.

– Ты меня под пули толкнул, еще тут наезжаешь, – перебивая, говорил Андрей.

– Вином отделался, вместо крови, – также не слушая товарища, продолжал Алексей. – Анекдот какой-то ходячий.

– Да иди ты в жопу, – сказал Андрей и отвернулся.

– Мы уже в жопе. Из-за тебя. Если бы ты был нормальный оперативник, мы бы не упустили Паутова.

– Если б я был такой же нормальный оперативник, как ты, мы бы его уже грохнули. Вот где была бы жопа. Жопенища безвылазная.

Алексею ничего не ответил, замолк. Андрей до самой станции тоже больше не открывал рта.

* * *

Советник президента Прибытков сидел в кафе в компании дирепктора фабрики резиновых изделий Болотова и его дяди, который и устроил встречу, чтобы придать карьере племянника ускорение. При знакомстве дядя представил Болотова гендиректором холдинга по производству резиновых изделий различного назначения, в том числе для космических программ. Болотов, услышав это, чуть не поперхнулся кофе, но совладал с собой и оценил широту взглядов дяди. Только теперь он сообразил, зачем дядя по дороге в кафе все расспрашивал его, куда поставляются презервативы фабрики, как она развивается, и почему дядя одобрительно угукнул, услышав, среди прочего, что однажды в рекламных целях набор презервативов был подарен космонавту, который был родом из Бакова.

Впрочем, разговор не очень клеился. Прибытков был явно занят своими мыслями, слушал рассеянно и лишь иногда односложно поддакивал. Что, однако, никак не напрягало дядю Болотова. Тот говорил за всех и обо всем, не забывая иной раз вставлять замечания о том, как небесполезно в жизни иметь преданных, своих людей, на которых вполне можно положиться при решении любых задач. Замечания сопровождались взглядами в сторону Болотова. Сам Болтов, в начале встречи слегка робевший, под впечатлением от напора дяди тоже стал ощущать кураж.

В один из моментов беседы в чехле на брючном ремне Прибыткова зазвонил мобильный телефон. Номер звонившего абонента не определился. Прибытков нажал на зеленую кнопку.

– Аркадий Леонидович, – услышал он голос заместителя председателя ФСБ Копулова, – слышите?

– Да, Иван Андреевич.

– Можете говорить?

– Один момент, – Прибытков встал и, кивнув Болотову с его дядей на телефон в качестве извинения, быстро направился в сторону туалета.

Болотов, повинуясь инстинкту пройдохи, тоже встал и поспешил следом.

В мужском туалете было две кабинки. Прибытков убедился в том, что в помещении никого нет, зашел в одну из них и сказал в трубку:

– Да, я вас слушаю.

В туалет неслышно вкрался Болотов и стал подслушивать.

– Вы передали координаты местонахождения Паутова своим людям? – услышал в трубке Прибытков.

– Да, конечно, – ответил он. – Сразу же, как вы сказали.

– Свежая информация, – сказал Копулов. – Сигнал от телефона, по которому мы вычислили, где находится президент, исчез. Но по идее Паутов еще должен быть где-то в том же районе, хотя возможно, что он уже начал куда-то перемещаться. В любом случае точно отследить его теперь не получится, поэтому скажите своим, чтобы поспешили с прочесыванием квадрата.

Того, что говорил в трубке заместителя председателя ФСБ Копулов, директор презервативной фабрики Болотов, конечно, не слышал. Он слышал только ответы Прибыткова, из которых ничего не понял. Но вслед за тем, не выходя из туалетной кабинки, Прибытков связался с Алексеем, который в этот момент ехал с напарником Андреем в джипе, и объяснил своим архаровцам ситуацию с Паутовым. И вот тут Болотов уже все понял. В конце разговора Прибытков сказал о том, что скорее всего люди белорусского президента, засевшего в Кремле, тоже усиленно ищут Паутова. И тут уж Болотов все услышал и все понял.

После встречи в кафе Прибытков пошел в свою сторону, а Болотов заявил дяде, что хотел бы пройтись по Москве, чтобы подумать о будущем, распрощался с ним и скорым шагом направился в сторону Кремля. А через некоторое время уже убеждал охрану Кутафьей башни, что у него есть очень важная информация, которой он может поделиться только лично с президентом Белоруссии, или, в крайнем случае, с министром безопасности.

* * *

Через некоторое время в Кремле президент Белоруссии Антон Микулов накинулся на министра безопасности Владислава Чернегу, только что вошедшего к нему в кабинет:

– Говори, что там с проклятым Паутовым? Убили его наконец?

– Ну, пока нет. Но Антон Максимович! Есть обнадеживающие сведения. Кое-кто подтвердил нам его точное местонахождение, так что наши люди уже близко к нему. Не уйдет, вы только не нервничайте.

* * *

Алексей дал отбой на своем мобильнике. Они с Андреем уже подкатывали к станции. Алексей сверился с картой на электронном навигаторе и сказал:

– По наводке Байбакова выходит, что тут Паутов должен быть.

– А может, – ответил Андрей, – и не тут, сигнал-то от мобильника совсем пропал, насколько я понял.

Джип встал у забора, чуть сбоку от ворот станции. Хмурые, неспешно вышли оперативники из машины.

– Это же станция, куда мы кенозин привезли, – сказал Андрей, оглядывая через ворота производственный корпус. – «Вновь я посетил» называется.

Алексей отодвинул засов, и они прошли во двор. Обогнули грузовик, не заметив в кабине Паутова (благо тот пригнулся), и двинулись, оглядываясь по сторонам, к производственному корпусу. Бык мирно пощипывал траву в отдалении. Они завернули за угол пристройки и почти столкнулись с Афанасием, водителем грузовика, и Данилой, который нес термос. Обозленный Афанасий, недовольный тем, что менеджер Лида лишила его неспешного чаепития, тараном двинулся вперед, так что оперативникам пришлось несколько посторониться. За Афанасием проследовал Данила. Он в отличие от шофера скользнул мимо оперативников, потупив взор, потому что враз узнал в одном из них, в блондине, человека, связанного с кенозином. С кенозином, будь он неладен, который сейчас и был в термосе.

– Погодите-ка, мужики, – обратился к ним Алексей.

Афанасий остановился и неохотно развернулся. Данила тоже остановился, однако встал к оперативникам боком, всем своим видом показывая, что спешит.

– Вы здесь случайно не видели посторонних? – спросил Андрей у Афанасия, который смотрел на него недружелюбно, но хотя бы смотрел – Данила косил взглядом в сторону грузовика.

– Прямо сейчас вижу таких, – грубо ответил Афанасий.

Данила продолжал смотреть на грузовик, и у него в голове мелькнул вопрос, уж не того ли типа в костюме, который тут на быка ногой топал, а теперь тихонько сидит в кабине, ищут эти люди. Но счел правильным промолчать – во-первых, не хотел привлекать к себе внимания, а во-вторых, все-таки непонятно было, кто сами эти чужие (тут Афанасий очень даже прав) люди. «С какой мне, вообще, стати стучать им на кого-то», – подумал Данила. А сам тем временем посмотрел на крышку термоса, и тут лишь обратил внимание на то, что на этой слегка запыленной крышке явственно различается чистый прямоугольник из-под отклеенной им этикетки со словом «Кенозин».

Андрей пошел дальше к производственному корпусу. Алексей пооглянулся туда-сюда по двору и, не утерпев, ляпнул Афанасию:

– Бычара.

И пошел вослед Андрею.

– Что ты сказал? – угрожающе протянул Афанасий.

Алексей остановился, степенно развернулся, ответил, твердо глядя в глаза Афанасию: «Бычара» – и лишь после пары секунд паузы указал пальцем на молодого быка, который пасся в углу двора. И затем еще, для закрепления эффекта, продолжал смотреть на Афанасия, как бы показывая, что готов с ним разобраться, если Афанасий желает понять его двусмысленность как оскорбление.

Афанасий стал оглядывать фигуру Алексея и постепенно опустил взгляд на его ноги, а тот счел это опускание взгляда за свою победу и довольно ухмыльнулся.

Афанасий тогда снова поднял взгляд и сказал:

– Говно.

И не ранее чем через пару секунд указал на ботинки Алексея. Алексей посмотрел вниз и увидел, что стоит правой ногой в лепешке навоза. Алексей выматерился и, не обращая больше внимания на Афанасия, нашел поблизости место, где трава была погуще, и принялся обтирать подошву.

Настало время для кривой ухмылки Афанасия. Квиты.

Данила понял, что стычка закончена и что, к счастью, она отвлекла фээсбешника от его персоны. И не желая испытывать судьбу, Данила пошел к грузовику, держа термос так, чтобы заслонять собой ношу от возможного взгляда сзади.

Афанасий увидел, что во двор из производственного корпуса вышла менеджер Лида и тут же, демонстративно фыркнув в ее сторону, тоже двинулся к грузовику.

Данила отошел недалеко, во всяком случае он отчетливо слышал, как Лида радушно сказала:

– Здравствуйте еще раз. Вы ко мне насчет кенозина?

Данила невольно обернулся и увидел, что вопрос адресован не ему, а Алексею, который все тер туфлю о траву.

– Да… Потише про это. – зашипел, исподлобья глядя на нее, Алексей. – И еще у меня будет вопрос к вам…

– Кенозин в порядке, – доложила Лида браво, но и тише. – Вот, кстати, они, – она указала на удаляющихся Афанасия и Данилу, – сейчас повезут термос в «Светлый путь»…

– Я ведь специально сказал, чтобы туда не отправляли, – обомлел Алексей.

– Я не договорила, – сказала Лида. – Они повезут другой термос.

Однако Алексей смотрел на нее подозрительно.

– Вы уверены? – спросил он. – Вы сами видели, что они взяли другой термос?

– Ну, – ответила Лида, нахмурив лоб. – Я не сама видела, как Данила взял его, но там не было наклейки.

– Где?

– На том термосе, который он несет.

– Давайте проверим, – нащупав вывих между приказом и исполнением, Алексей взялся за исправление ситуации с уверенностью опытного костоправа.

– Данила, – крикнула Лида. – Подойдите на минуточку.

Данила поставил термос на землю и пошел к ней.

– Термос с собой прихватите, – сказала Лида.

– А мне чего, уезжать? – спросил Афанасий.

– Нет, вы ждите здесь, – ответила Лида.

Афанасий сплюнул и закурил.

Когда Данила подошел с термосом к Лиде, она сказала Алексею:

– Ну вот, я же говорила.

Алексей посмотрел на термос, и тренированным взглядом, приученным к фиксации деталей, узрел белый и чистый прямоугольник на слегка запыленной поверхности крышки.

– Давайте еще посмотрим на тот термос, тот, о котором мы говорим, – сказал Алексей Лиде. – Где он?

– Там, – сказала она и добавила, кивнув Даниле. – Вы тоже идемте с нами.

По дороге в хранилище Андрей ткнул Алексея в бок и шепнул ему на ухо:

– Чего ты привязался к ней? У нас сейчас других дел, что ли, нету?

Но Алексей промолчал.

В хранилище Алексей очень быстро во всем разобрался. Он увидел валявшуюся на полу наклейку, внимательно осмотрел все переносные термосы, стоявшие вдоль стены, и затем – тот, что держал вспотевшей рукой Данила. После чего приложил этикетку к крышке этого термоса – контуры бумажки и светлого пятна точно совпали. Вывод напрашивался сам собой: только что в «Светлый путь» чуть было не отправился именно тот термос, который никак не должен был туда попасть.

Данилу никто в намеренном вреде не заподозрил. В ответственный момент, когда на него вопрошающе воззрились Лида, Алексей и Андрей, он сказал тоном прямодушного дурачка:

– Мне сказали взять где нет надписей, я и взял без надписей.

– Ваша вина, – сказал Алексей, осуждающе посмотрев на Лиду. – В общем, я заберу это с собой, – Алексей взял у Данилы и уже не выпускал из своих рук настоящий термос с кенозином. – Так будет надежней.

Лида хлопотливо вручила Даниле другой термос, чтобы скорее выпроводить его из хранилища.

Афанасий как раз докурил сигарету при появлении во дворе Данилы.

– Ну что, теперь поедем?

Данила кивнул.

Когда они с Афанасием открыли дверцы кабины – Афанасий с шоферской стороны, а Данила – с пассажирской, то увидели внутри Паутова. Он сидел посредине кабины, пригнувшись, и, когда двери открылись, сделал вид, что завязывает шнурки на туфле.

Данила и Афанасий молча смотрели на него, держась за распахнутые двери.

– Ты чего тут, мужик? – спросил наконец Афанасий.

Паутов разогнулся и посмотрел на него. Судя по лицу Афанасия, он признал в нем президента и одновременно не мог поверить в то, что это ему не снится.

– Я – проверяющий, – ответил Паутов, который, похоже, заранее продумал, что говорить, и выглядел довольно естественно. – Из Министерства сельского хозяйства, – и, вспомнив о своем погибшем денщике Артемке, отрекомендовался его именем: – Прогорелов, Артем Алексеевич, начальник отдела. Садитесь, наверно, уже, поехали, у меня времени мало.

– А, – согласился Афанасий и сел за руль. Данила сел в машину со своей стороны.

Выезжая со двора, Афанасий не столько смотрел на дорогу, сколько косился на необычного пассажира.

– Надо ж, как ты на нашего Паутова похож, – сказал Афанасий.

– Думаешь? – уточнил Паутов.

– Еще бы! – сказал Афанасий. – А что, тебе никто не говорил?

– Ты первый, – ответил Паутов, и тут он не преувеличивал, потому что и в самом деле ему впервые кто-то говорил, что он похож на самого себя.

Данила, однако, в байку про чиновника из министерства не поверил. Он сообразил, что плечом к плечу с ним сидит самый что ни на есть настоящий президент, а также сделал вывод о том, что Афанасий не любитель следить за последними новостями, во всяком случае он не в курсе таинственного парашютного прыжка с борта упавшего неподалеку президентского лайнера.

Паутов, как понял Данила, скрывался от двух фээсбешников, которые были связаны с не менее таинственным кенозином, и все это было чрезвычайно странно. Однако Данила решил, что не стоит обнаруживать своей догадки, по крайней мере сейчас, в присутствии Афанасия, раз уж Паутов по непонятной причине решил прикинуться другим человеком.

Грузовик катил про мягкой грунтовой дороге. Вдруг впереди, из-за купы деревьев, вылетел высокий, большой черный джип и помчался навстречу грузовику. Чуть погодя за ним появились еще два таких же.

Афанасий посторонился вправо, чтобы разминуться с джипом на колее, и сбавил скорость – слишком стало трясти грузовик на ухабах обочины. Паутов снова нагнулся, пробубнив что-то про постоянно развязывающиеся сегодня чертовы шнурки.

Когда джип был уже в непосредственной близости от грузовика, то сбавил скорость, и Данила заметил, что сидящие в нем на передних сиденьях мужчины в черных костюмах во все глаза рассматривают его и Афанасия. Ни Данила, ни Афанасий, надо полагать, не заинтересовали их, потому что джип, перед этим сильно уменьшивший скорость, не остановился, когда поравнялся с грузовиком, а, наоборот, прибавил газу и припустил к станции, быстро скрывшись в облаке поднятой колесами пыли. Тут приблизились и два других джипа, но они уже не притормаживали, хотя Паутов со словами: «Да что ты будешь делать с этими шнурками» снова нырнул вниз, на что Афанасий отозвался так:

– Меня, когда я с похмелья, тоже шнурки не слушаются.

Джипы промелькнули мимо и умчались.

Данила подумал, что это были не иначе как коллеги двух фээсбешников, которых он видел десять минут назад на станции. Он посмотрел на крышку термоса, стоявшего на резиновом коврике между своих ног. Тут уж никто не придерется – кенозин остался у тех ребят, фээсбешников. У Данилы мелькнула мысль, что никогда раньше он не испытывал с такой ясностью, каково это – быть щепкой в водовороте судьбы. Да, сама судьба на станции избавила его от проблем по поводу кенозина, хотя он прямо-таки напрашивался на них. Но эти джипы и сидящий рядом президент, который явно скрывается от всех… Это всё было слишком близко. И это не указывало на то, что щепка по имени Данила выбралась из потока и прибилась к тихой отмели. Наоборот, было похоже, что течение становится опаснее.

Глава 33. В путь

– Нет, мужик, извини, конечно, что я это снова и опять… но ты правда так похож на Паутова – ну, полный привет! – сказал Афанасий, когда грузовик добрался до хозяйства «Светлый путь» и остановился у коровника. – Ты же запросто можешь говорить всем, что ты – это он. Ну или на крайняк, что его брательник.

– Выдавать себя за другое лицо – незаконно, – Паутов уже вжился в роль суховатого, не очень-то словоохотливого чинуши из министерства. Хотя при этом его стало забавлять, что нежданно-негаданно судьба предоставила ему шанс пообщаться с простыми людьми напрямую, без оравы сопровождающих. Ему вспомнился сюжетный мотив некоторых восточных сказок, где визирь специально переодевался в рубище и отправлялся из дворца на базар, дабы неузнанным, на равных пообщаться со своими подданными и узнать, каковы дела в отечестве, из первых рук, а не через доклады льстивых приближенных.

Афанасий распахнул перед Паутовым дверь, которая вела в комнатку, предварявшую вход в собственно коровник. Мычание доносившееся изнутри, зазвучало громче, и запах стал более терпким. Афанасий помахал ладонью перед своим носом и сказал:

– С таким лицом, как у тебя, не в такие места люди должны ездить, хе-хе.

Навстречу им из комнатенки показался работник искусственного осеменения госпредприятия «Светлый путь», медлительный мужчина лет сорока, на котором был несвежий белый халат.

– Здоров, – приветствовал он Афанасия и перевел взгляд на Данилу, стоявшего ближе к нему, затем – на термос в руке Данилы.

– О, Иван, – ответил Афанасий. – Как сам, здоров?

Иван неопределенно покрутил рукой в воздухе.

– Ебешь коров? – не ожидая ответа, поинтересовался Афанасий.

– Нет, сперма кончилась, – без обиды ответил Иван и потянулся к руке Данилы, в которой был термос. – Вот хорошо, что подвезли.

– А это к тебе проверяющий, из Минсельхоза, – сказал Афанасий, и теперь только Иван обратил внимание на Паутова, стоявшего позади Данилы.

– Инспекция? Да ради бога, – покладисто сказал Иван, но было видно, что внешность проверяющего его сильно удивила.

– И у меня тоже челюсть отвисла, когда увидел, – заверил его Афанасий. – Один в один наш президент, а? Хоть в шоу двойников выступай.

– А что вы проверить хотите? – спросил Иван у Паутова.

– Да-а… как вы работаете, – ответил Паутов и добавил, заметив, что Иван несколько напрягся: – Формальность. Сам напросился в командировку, давно в деревне не был, по свежему воздуху соскучился.

– А. Ну добро пожаловать, – сказал Иван, и когда он повернулся спиной к Паутову, чтобы первому зайти внутрь, Данила заметил на его лице лукавую улыбку, – нам свежего воздуха не жалко.

Вслед за прочими в комнатку прошел и Данила. Он поморщился, рука сама потянулась к лицу зажать пальцами нос – запах навоза здесь так и шибал.

– Сколько у вас тут коров? – для порядка спросил Паутов.

– Больше тысячи, – ответил Иван. – Во всем хозяйстве. А в этом коровнике – под сто. Ни одна из них в жизни не видела быка. Мы их осеменяем только искусственным путем.

– Коровий монастырь, – прокомментировал Афанасий.

– Я и есть техник по искусственному оплодотворению, – сказал Иван. Он взял со стола длинный металлический пинцет и достал из термоса с жидким азотом запаянную с двух концов трубочку.

Данила прекрасно знал, что там, внутри термоса, и искоса наблюдал за Паутовым, это было интереснее. «Что все это значит? – думал Данила. – Какого черта здесь делает президент? Почему прячется от фээсбешников?»

Паутов смотрел за движениями Афанасия и тоже задавал себе этот вопрос – какого черта он тут делает? О чем с ними говорить, с этими людьми? О коровах? Надо бы как-то от них отделаться и пробираться в Москву, решил он. Но на чем? Угнать грузовик?

– Теперь надо набрать сперму из трубки вот сюда, – сказал техник Иван, беря со стола полуметровый одноразовый шприц, но при этом не выполняя объявленного номера программы. – Трубка запаяна, для стерильности. Мы ее ножницами, чик, и наберем из нее сперму. Все правильно, вроде бы, да? – спросил он, уставившись на Паутова.

Данила сообразил, что Иван, скорее всего, проверяет Паутова.

– Я вам подсказывать не буду, вы делайте, как всегда делаете, а я буду делать выводы, – сухо ответил Паутов.

Иван нахмурился, затем, театрально хлопнув себя по лбу, сказал:

– А, черт, я же забыл, что сперма должна быть теплой.

Он взял с электрической плитки чайник, налил немного воды в стоявшую рядом на столике алюминиевую мисочку и сунул в нее палец, определяя, насколько вода подходит по температуре. Похоже, было горячо, так что он еще добавил в миску прохладной воды из пластиковой бутылки. Затем Иван бросил запаянную трубку, добытую из термоса, в миску.

– А режим стерильности вы почему нарушаете? – строго сказал Паутов.

– Почему нарушаем? – недоуменным эхом отозвался Иван.

– У вас тут чистый инструмент, и одновременно на столе еда, если не сказать, закуска, – еще строже сказал Паутов. – Антисанитария.

Проверка на вшивость, которую устроил ему Иван, задела его, и он решил осадить селянина. Кроме того, Паутов был голоден, а на столе и в самом деле имелась простая, но очень аппетитно выглядящая еда – свежие помидоры и огурцы в глиняной плошке и пара бутербродов с толстыми ломтями колбасы на тарелке.

Иван отложил свои приготовления к осеменению и достал из маленького холодильника бутылку с прозрачной жидкостью и полбатона колбасы. С полки над холодильником на стол переместился хлеб.

– Виноват. Предлагаю устранить антисанитарию, – сказал он, – по русскому обычаю.

И тут же откуда ни возьмись на столе появились, звякнув, два стеклянных стаканчика, две разномастные чашки и пара тарелок.

– Ну, чего встал? Помоги, чтоб не задерживать людей, – сказал Иван Афанасию, и они вдвоем быстро нарезали колбасу, хлеб, помидоры и огурцы.

– Самогон? – одобрительно спросил Паутов у Ивана.

– Чистейший, вы увидите, – ответил Иван, налив в стаканы и чашки и. – Для протирки инструмента используем. Спирта мало выдают, а санитария, она требует… гм, за сельское хозяйство.

Трижды выпив и закусив, все почувствовали себя легче.

– Ну, теперь можно и за работу, – сказал Иван.

Он вынул трубку с бычьей спермой из теплой воды, срезал край трубки и набрал из нее жидкость в шприц.

Приготовления к искусственному оплодотворению были завершены. Иван натянул на правую руку полиэтиленовую одноразовую перчатку, длиннющую – по самое плечо, и вот уже вся компания идет с ним по коровнику вдоль нескончаемого ряда коров к той, которую сегодня пора осеменять.

– Ее кличка – Леди Гага, – сообщил по пути Иван.

Леди Гага встретила процессию полнейшим безразличием, уткнув морду в поилку.

– Подержишь? – Иван протянул шприц Афанасию, тот молча взял. Иван, левой рукой задрал корове хвост, изготовился ввести правую руку в задний проход Леди Гаги и… на секунду торжественно замер. Лицо техника озарилось вдохновением, и это не была игра на публику. Судя по всему, ему нравилась его работа, он гордился своим умением. Впрочем, Иван отвлекся лишь на мгновение. Вот он уже сует руку в коровий зад по локоть и что-то там внутри делает.

– О! – восклицает он. – Нащупал матку. Шприц! – командует он Афанасию. Тот отдает шприц. Иван вводит шприц в вагину, выдавливает его содержимое в лоно животного.

– Вот так и осеменяем: нащупал матку и прямым попаданием вбрызгиваешь в нее сперму, – рапортовал Иван.

Леди Гага за все время операции не оторвалась от поилки. «Вот же скотина», – подумал Данила. И ошибся. Корова обернулась на них с неописуемым укором в глазах. Даниле вспомнился анекдот, в котором после искусственного оплодотворения телка спрашивает крестьянина: «А поцеловать?» Но при виде тоскливых прекрасных глаз анекдот показался слишком циничным. Скучная все-таки любовь у скота.

* * *

Оперативники из команды советника Прибыткова Андрей и Алексей одновременно неудовлетворенно вздохнули. Они осмотрели станцию, но нигде Паутова не обнаружили. Менеджер по проектам Лида при виде предъявленного Алексеем служебного удостоверения изо всех своих менеджерских сил старалась помочь им обнаружить «чужого человека в приличном костюме» (оперативники не сказали, кого именно ищут), но этот проект был обречен на неудачу. Мужчины попросили ее «заниматься дальше своими делами», а сами вышли во двор, не зная, что делать и куда теперь податься. И тут увидели, что к воротам станции, за которыми стоял их автомобиль, подъехали три черных джипа.

Андрей и Алексей, не сговариваясь, отпрянули за угол производственного корпуса. Алексей, на краткий миг выглянув из-за укрытия, достал из притороченной под мышкой кобуры пистолет.

– Это те ребята из леса, – сказал он и еще раз быстро выглянул и отпрянул. – Во двор зашли. Одного я вроде узнал: рост – средний, волосы – русые, глаза – не рассмотрел. По-моему, это тот, недобитый из леса.

Алексей передернул затвор пистолета.

– Погоди-ка, – остановил его Андрей.

– Они же на открытом месте, – Алексей отодвинул руку Андрея. – Как мишени в тире.

– Сколько их там?

– Если из джипов повылазили все, то десять, – ответил Алексей. – Сейчас этот гад из леса схлопнется у меня на раз-два.

Андрей не без усилий отстранил Алексея от угла.

– Надо повнимательней их рассмотреть, – сказал он и, встав на карачки, выглянул из-за угла у самой земли. Эта предосторожность и в самом деле позволила ему спокойно разглядеть прибывшую гурьбу, из которой ни один человек не заметил его.

Андрей, не поднимаясь с карачек, попятился обратно. Оказавшись на уровне туфлей напарника, поморщился и буркнул что-то.

– Чего говоришь? – тихо уточнил Алексей.

Андрей встал и, наскоро отряхнув колени (хотя брюки напрочь потеряли свою свежесть и отутюженность еще в лесу, и никакого смысла в отряхивании не было), ответил, кивнув на запачканную туфлю Алексея:

– «Фрагонар» – запах Парижа.

– Нашел время подкалывать.

– Их ровно десять, – посерьезнев, сказал Андрей. – Ты их четко посчитал.

– А ты, кроме этого, что-нибудь высмотрел, парижанин хренов?

– Паутова среди них нет.

– Е-мое. И так понятно. Если бы они взяли его, то зачем бы им переться с ним сюда?

– Я не про это, ты не понял, – сказал Андрей. – Я про то, что они нам не нужны. Нам Паутов нужен. Надо пробираться к нашей тачанке, садиться и ехать – прочесывать округу дальше.

– Надо сначала их перебить, – гнул свою линию Алексей. – Чтоб под ногами не путались.

– Всех за один раз не успеем, – сказал Андрей, – уделаем половину, остальные потом возьмут нас в кольцо. И тогда они нас схлопнут. И мы не сможем выполнить задание.

Этот аргумент оказался весомым. Алексей недовольно хмыкнул, но пистолет убрал.

– Ты, кстати, уверен, что среди них именно тот, кто в лесу по нам палил?

– Уже не очень, – Алексей почесал затылок. – Ладно, к черту их, – он убрал пистолет в кобуру и поднял с земли термос. – Двигаем отсюда.

* * *

Иван, главный оплодотворитель хозяйства «Светлый путь», направился дальше вдоль ряда коров, он собирался продолжить свою работу, предстояло еще нескольких животных, как он выразился, начинить спермой. Даниле это было уже не очень интересно, и он вышел из коровника покурить.

Паутов было двинулся вместе с Иваном и водителем Афанасием, но не пройдя и десятка метров мимо коровьих задниц, решил, что с него хватит. Ему надоело участвовать в им же самим затеянном спектакле, который привел его в этот коровник. Пора было двигаться в сторону Кремля. Сказав, что ему нужно на свежий воздух, он отправился к двери, которая вела наружу.

Выйдя, он спросил у Данилы сигаретку и огня. Данила предоставил. И какие-то его движения или мимика выдали, что он понимает, кто перед ним на самом деле.

– Ты вроде поумнее этих, – сказал Паутов, кивнув на коровник. – Сообразил, кто я?

– Да.

– Я так сразу и понял. Мне нужно добраться до Кремля, – без предисловий заявил Паутов. – Грузовик водить умеешь?

Данила нервно выпустил дым и тут же сделал новую затяжку.

– Если поможешь, отблагодарю как полагается, на всю жизнь хватит, – добавил Паутов.

Данила молчал и избегал взгляда президента.

– Чего молчишь? – спросил Паутов.

– Водить в принципе могу, отец научил, когда еще школу заканчивал.

– Ну и?

Данила молча курил, невидящим взглядом скользя по живописной округе.

– В чем проблема? Ты что, из тех, которые на Болотной горланят с умным видом, как будто они в курсе, как управлять страной, а я нет? Да? Поэтому не хочешь помочь?

– По улицам я с белыми лентами не хожу, но во многом с ними согласен.

– Тогда пользуйся моментом: у тебя появляется уникальная возможность напрямик задать президенту свои наболевшие вопросы. Люди, которые на площадях кричат, даже мечтать не могут о такой возможности. Только всё это давай по дороге, поехали прямо сейчас, хорошо?

Данила не считал, что ему чертовски повезло и что он обязан использовать уникальный шанс пообщаться с самим президентом. Или, тем более, помогать ему в надежде на царскую благодарность. Но слова «прямо сейчас», которые с недавнего времени приобрели для него магическую силу, зацепили его.

– Прямо сейчас? – уточнил он, усмехаясь своим наблюдениям над собой. – Это мне нравится.

Стартовали от коровника рывком, при переключении на вторую скорость грузок тоже ощутимо дернуло – Данила давно не сидел за рулем подобного автомобиля, к тому был под хмельком. Но, как известно, кто научился ездить, тот уже не разучится, и он быстро освоился, и уверенно повел грузовик по волнообразной грунтовой дороге.

Ехали молча. Данила решил даже не начинать дискуссию на политические темы. Паутов пару раз искоса глянул на Данилу, но, надо полагать, решил сам больше не напрашиваться на разговоры.

Вскоре они выбрались на узкую асфальтовую дорогу, которая вывела их к шоссе на Москву.

– Как тебя зовут? – спросил Паутов.

– Данила.

– А фамилия?

– Емельянов. А зачем фамилия?

– Ну, что значит – зачем? Страна должна знать своих героев.

– Навряд ли я герой, – сказал Данила, усмехнувшись, и подумал, что Паутов наверняка быстро забудет и его фамилию, и как его зовут, что, в общем, совершенно неважно, потому что, если уж он, Данила, и ввязался в эту историю, то не во имя президента всея Руси, а ради Ксении – ради того, чтобы девушка, которой нравится в людях решительность, знала, что Данила в состоянии быть решительным. Пусть даже она никогда об этой истории и не узнает, это тоже на самом деле не так важно. Важно самому это знать. Данила еще прислушался к своим чувствам. Да, всё так. И, конечно, Ксения никак не виновата в том, что их знакомство не продолжилось. Это тоже неважно. Главное, что в его жизни была и теперь будет всегда девушка с серо-зелеными глазами. Глазами, которые иногда серее, иногда зеленее, а порой вспыхивают у зрачка желтизной – в зависимости от освещения, или ее настроения, или черт знает от чего. Она есть в его жизни, и его чувство к ней, так внезапно вспыхнувшее ярким огнем, не может и не должно пропасть из его жизни вместе с девушкой, потому что это чувство – его достижение, а больше – ничье. Ну, или пускай это не достижение, пускай это была удача. Или это было и то, и другое – достижение при удачно сложившихся обстоятельствах. В любом случае – в этом проявилась его личность, его сила. Конечно, у него могут быть позже и другие девушки, – но это уже будут другие истории, и они не преуменьшат истории с Ксенией. Как и не преувеличат ее. Они просто будут другие. Хотя, возможно… и с Ксенией не все потеряно. Кто может знать? Кто вот мог знать, что ему доведется ехать рядом с президентом в какую-то деревенскую дыру, а потом смотреть там на коровий зад, в который засовывает по локоть руку осеменитель по имени Иван, а потом угонять с президентом старый грузовик водителя по имени Афанасий? Кто мог такое представить себе? Представить, конечно, не имена осеменителя и водителя, а вообще эти события, мысленно поправил себя Данила. Невероятный случай. Это ж ни к каком сне не приснится.

– Слушай, у тебя, наверно, есть мобильник? – прервал размышления Данилы Паутов. – Дай-ка. Мне надо позвонить.

Данила достал из кармана телефон. «А, вот чего он тут меня про фамилию-имя расспрашивать стал, – подумал Данила. – Типа я ему интересен. Чтобы мобильник потом попросить».

Паутов набрал номер своей любовницы Елены Стрельцовой, цирковой акробатки, а когда соединение состоялось, отвернулся к окну и тихо заговорил в трубку:

– Привет! Это я. Не волнуйся, у меня все нормально. А ты как?.. Ну хорошо, что хорошо. Да, с другого телефона звоню, так получилось… Значит, так, сиди дома, никуда не высовывайся. Я сейчас еду к Москве. Не знаю, по какой дороге, неважно. Может, мне придется к тебе приехать, потому что я не знаю, кому сейчас можно доверять. Алена! Спокойно. Все будет в порядке. Ну, давай. Я еще позвоню потом.

Паутов вернул телефон Даниле, подозрительно посмотрев на него.

– По делу надо было позвонить, – перейдя с тихого на обычный голос, объяснил Паутов, хотя Данила и не собирался спрашивать, кому и зачем он звонил. – Этот номер прямо сейчас сотри из памяти мобильника.

– ОК, – согласился Данила и стал нажимать на кнопки. – Готово.

Паутов угукнул и снова стал смотреть в окно. Ему было сейчас, о чем подумать, что просчитать.

– Как думаешь, – спросил через некоторое время Паутов, – этот водила, который нас привез к коровнику…

– Афанасий, – подсказал Данила.

– Да какая к черту разница, как его зовут? Он уже позвонил в полицию, что грузовик в угоне?

– Даже если позвонил, кто же машину сразу искать станет? Тем более какой-то сельский грузовик. Нереально.

– Он может про меня рассказать.

– Он не понял, кто вы.

– Но он может описать меня. И там догадаются, что я не просто похож на президента, а я и есть президент.

– Делать ментам нечего, догадываться. Они просто подумают, что он бухой. Или вообще ничего не подумают. Эти сообщения принимает какая-нибудь тетя, она примет, запишет и тут же забудет. Мы уже когда МКАД прошли – и тишина, никто за нами не гонится.

В открытые окна кабины врывался приятный ветер. Данила посмотрел в зеркало заднего вида, просто так, не для того, чтобы убедиться в отсутствии погони, а потому что об этом зашла речь. Но к своему удивлению в зеркальце он увидел, что за их грузовиком идут несколько черных джипов. И не похоже было, что это совпадение – что в данный момент на данном участке дороги случайно сошлись черные джипы. Они шли стаей. Данила еще раз посмотрел, уже внимательнее, и подсчитал – четыре джипа. Причем ехали они как-то странно, ерзали по дороге, словно бы один из них, марки «Шевроле», толкался с остальными – те три машины были Фордами. Спорящие за место на дороге джипы сначала не касались друг друга, а только производили угрожающие резкие скачки, но вскоре страсти накалились, и они стали бить друг друга. Данила занервничал и прибавил газу. Паутов, увидев его реакцию, скособочился и, глядя через заднее стекло грузовика, стал с волнением наблюдать за преследователями. Обманываться не приходилось – то, что джипы идут по его душу, было очевидно.

Паутов отвернулся от устрашающего зрелища и вжался в сиденье, словно мог спрятаться в нем от погони, с бессильной злостью оглядываясь по сторонам.

Глава 34. Нацеленность на результат

Грузовик, конечно, не мог оторваться от джипов. В какой-то момент один из них, тот, что толкался с тремя другими, вырвался вперед и поравнялся с кабиной грузовика. В этом внедорожнике ехали Алексей (за рулем) и Андрей, подручные советника Прибыткова.

В крыше Шевроле открылся люк, Андрей высунулся через него по пояс наружу, углядел в грузовике Паутова и, вернувшись в кресло, немедленно позвонил Прибыткову и доложил об обнаружении президента, а также обрисовал ситуацию в целом и заверил шефа, что на сей раз они с Алексеем Паутова не упустят. Кто те люди, которые с определенно недружественными намерениями преследовали грузовик на трех Фордах, Андрей пояснить шефу затруднился. На этом он дал отбой, потому что положение осложнилось – один из трех джипов противника обошел грузовик с другого боку и встал перед ним.

Андрей снова поднялся, высунулся в люк, вместо телефона в его руке уже был пистолет. Паутов увидел оружие и, округлив глаза, вжался в сиденье.

– Мы свои, мы вас с дерева сняли, помните? – заорал в открытое окно грузовика Андрей, чтобы успокоить Паутова, и, покрутив головой и оценив обстановку, продолжил: – Они берут вас в коробочку, будут останавливать. Сворачивайте куда-нибудь с трассы, мы сзади прикроем.

И действительно второй из трех Фордов уже подтянулся и теперь занимал позицию рядом с левым бортом грузовика. Третий пристроился сзади.

Алексей отстранил свой автомобиль, чтобы дать грузовику возможность для ухода из капкана вправо. Данила не видел со своего места Андрея, но услышал его. Однако продолжал вести грузовик прямо, потому что не был уверен в дружественности хоть какого-либо из окруживших грузовик экипажей.

– Что это за свои? – спросил Данила Паутова. – Про какое дерево он гонит?

Паутов наконец решился, выглянул из окна и узнал Андрея.

– Это наши люди, – ответил Паутов. – Уходи в сторону, он правильно говорит.

Занявший позицию перед грузовиком джип, как и предсказал Андрей, стал сбавлять скорость, а из Форда, который следовал по левому борту, вдруг раздался выстрел – громко, совсем рядом, и одновременно с этим в лобовом стекле прямо перед Данилой появилась дырка от пули с расходящимися от нее кривыми паутинками трещин.

– Черт, куда сворачивать? – крикнул Данила, потому что сворачивать действительно было некуда, справа тянулся торговый павильон. Данила крутнул руль влево, отбросив в сторону джип, из которого по нему стреляли, затем дал газу, толкнул второй Форд, что шел впереди, и резко направил машину в крайнюю правую полосу. Мчавший рядом Алексей едва успел вдавить педаль тормоза, иначе грузовик отправил бы его Шевроле в ближайший столб на тротуаре. «Всегда хотел долбануть какой-нибудь наглый джипешник, а уж два подряд – просто праздник какой-то», – с самодовольной усмешкой прокомментировал Данила. Но не успела в его голове мелькнуть мысль о том, что, наверное, зря он развеселился, как их сильно тряхнуло от удара колесами о высокий бордюр тротуара, при этом грузовик накренился и чуть не перевернулся.

– Как ты водишь? – крикнул Паутов. – Ты угробишь нас.

– Я учился просто водить, а не бодаться с джипами, – сказал Данила. – У меня нет скила по гонкам на выживание.

– Чего у тебя нет? – не понял Паутов. Но тут Данила, пытаясь выровнять грузовик на полосе и одновременно глянув на Паутова с тем, чтобы ответить, чуть не ударился об автобус, который двигался левее, и Паутов тут же махнул рукой и сказал:

– Не объясняй, просто веди.

Так или иначе, Данила справился неплохо: теперь он шел по крайней правой полосе, за ним следовал Шевроле с Алексеем и Андреем. Три чужих джипа находились где-то позади и слева, они нервно метались, словно охотничьи собаки, понявшие, что упускают медведя, который еще полминуты назад был вполне доступен для покусов. Судя по визгу шин и характерным звукам ударов машин о машины, преследователи уже не церемонились с теми автомобилями на шоссе, которые мешали им снова вцепиться в грузовик.

Ничто на свете не длится бесконечно, закончилась и стеклянно-стальная стена торгового комплекса, не позволявшая Даниле соскочить с убийственной магистрали. И почти сразу показался плавный поворот на узкую дорожку, которая (как выяснилось, когда Данила свернул на нее) вела по газону между старыми тополями в арку дома. Арка шириной не более чем на один автомобиль – это было как раз то, что нужно.

Грузовик проскочил в нее и оказался в просторном дворе с детскими и спортивными площадками посередине и выездом из него на противоположной стороне. Данила повернул и с черепашьей скоростью поехал вдоль тротуара – быстрее двигаться было невозможно, по дороге ковыляла бабушка с сумкой-тележкой.

Алексей во двор въезжать не стал, он остановился в арке, вынул ключи из замка зажигания и вместе с Андреем выскочил из джипа. Через какое-то время в арку въехал преследовавший их Форд и принялся проталкивать Шевроле внутрь двора, словно пробку внутрь бутылки.

– У тебя какие патроны заряжены? – спросил Алексей.

– Обычные, на людей, – ответил Андрей.

– У меня тоже, но у меня есть кое-что еще… – Алексей отработанными движениями быстро извлек из своего пистолета обойму и вставил в рукоять другую, которую достал из кармана. – Сейчас накормим их разрывными.

Пригнувшись, он пробрался между Шевроле и стеной арки и выпустил весь магазин в лобовое стекло и двигатель Форда. Из-под капота расстрелянного джипа повалил пар. Похоже, мотор пришел в нерабочее состояние (как и водитель – на растрескавшемся лобовом стекле были заметны темные пятна крови), Форд дернулся и встал, как вкопанный. Но всех людей в нем вывести из игры не удалось, задние двери распахнулись, наружу выскочили два бойца. Они метнулись назад, на ходу открыв огонь в сторону двора. Это была беспорядочная пальба, рассчитанная скорее на психологический, чем на хирургический, эффект. Они укрылись за своей машиной, лишь для этого она теперь и годилась. Интенсивный огневой ответ Андрея, не позволил им прицелиться из удобной позиции получше и убить Алексея.

Благополучно, таким образом, отступив во двор, за угол стены, Алексей стал без суеты перезаряжать оружие. Со стороны противника раздались еще несколько выстрелов, и наступила тишина, видимо, там тоже кончилась первая партия патронов.

– Догони грузовик, спасай Паутова, – сказал Алексей. – Я прикрываю.

– Ага, – сказал Андрей и бросился за грузовиком. Бежать, впрочем, было недалеко, потому что, несмотря на отчаянные гудки Данилы, подкрепляемые проклятиями Паутова, старушка, что катила перед ними свою сумку-тележку, с пути не сворачивала.

Андрей вскочил на ступеньку грузовика со стороны руля. Первым делом он убедился в наличии Паутова, потом быстрым косым взглядом оценил Данилу, снова посмотрел на президента и, подобострастно осклабившись, сказал:

– Здравствуйте, еще раз. Вы в порядке?

– Да, – ответил Паутов. – Мне надо в Кремль.

– Сделаем, – Андрей посмотрел на Данилу. – Я сейчас.

Он подскочил к старушке, подхватил и отнес ее тротуар со словами: «Бабаня, ты, если глухая, хоть бы смотрела по сторонам». Сумка-тележка, которую она держала мертвой хваткой, тоже оказалась на тротуаре. Андрей кинулся обратно к машине, в то время как бабка шипела ему в спину: «Сам ты глухой. Плевать я хотела, черти, это мой двор», и даже ногой от злости топнула. Но на проезжую часть возвращаться не стала.

Андрей по-хозяйски влез в кабину, потеснив Данилу, и взялся за руль.

В голове у Данилы мелькнула мысль, что теперь его помощь президенту, наверно, уже не нужна, и он мог бы попросить высадить его – пусть дальше действует специально обученный человек, каким, судя по всему, был этот усевшийся за руль мужик. Но такая просьба была бы проявлением малодушия, а трусом себя Данила признавать не собирался. Тем более что ему и вправду не было страшно. Кровь, конечно, от всех этих событий в нем бурлила, но боязни не было. Он был совершенно уверен, что ничего плохого с ним случиться не может.

Когда они выезжали на улицу, по двору снова заметался грохот выстрелов.

– Это Леха, – прокомментировал Андрей. – Напарник. Через Леху так просто не пройдешь. Вы бледный какой-то, – обратился он к Паутову. – Может, настойки немного. Брусничная, – Андрей достал из внутреннего кармана фляжку и передал ее Паутову.

* * *

В квартире, которую администрация президента предоставила Ольге для написания сценария, в этот жаркий день было прохладно – кондиционер работал на совесть. Подруги – Ольга и Ксения – сидели, поджав ноги под себя, по углам радушно-раскидистого кожаного дивана и доедали мороженое. Ксения в подробностях поведала подруге о своих злоключениях с бой-френдом Болотовым, но, как и обещала сама себе еще утром – всё это без соплей и трагедий.

– Тебе точно надо завязывать с этим твоим Валерой, – сказала Ольга. – Сажать девушку на стальной кол! Ну мужики пошли, просто…

В этот момент в двери, ведущей в соседнюю комнату, появился мутноглазый Кутыкин в одних трусах.

– Извращенец на извращенце, – закончила свою фразу Ольга.

Не глядя на девушек, Кутыкин прошлепал босыми ногами в сторону ванной комнаты и, похоже, когда зашел в нее, не закрыл дверь, потому что оттуда стали явственно доноситься звуки напускаемой в ванну воды и его стенания.

– А… а это кто? – с удивлением спросила Ксения.

– Классик нашей современности.

– Классик? – уточнила Ксения.

– Ну, извини, какая современность – такой и классик.

– А, черт, я только сейчас его узнала. Это тот, который в ночном клубе?..

– Блевал. Да.

– Что он здесь делает?

– Да всё то же. Пребывает в беспробудном творческом кризисе. Хотя нет, вот, как видишь, сейчас пробудился. Но ты не напрягайся, это ненадолго.

– Он что, все слышал из той комнаты, что я тебе тут про Валеру рассказывала?

– Нет.

Вода в ванной перестала хлестать, а стенания закончились шумным и продолжительным вздохом облегчения и одновременным всплеском – Кутыкин завалился отмокать.

– Откуда ты знаешь? Он же там был. Какого ты меня не предупредила? Блин, а я тут, как дура, откровенничаю…

– Ксюха, успокойся. Ничего он не слышал, сто пудов. Объясняю. Каждый полдень он просыпается и сразу идет в ванну. Там валяется минут двадцать, потом – на кухню, за бутылкой водки. Потом садится вот здесь в кресле около столика, выпивает первые полстакана и только тогда становится способен что-то слышать и отвечать, и даже шутить. Но как только допивает пузырь, тащится назад в ту комнату. Там он падает в кровать, как в ванну, но с обратным эффектом – в смысле отключается. Ровно на сутки. По нему можно швейцарские часы проверять. Короче, не впечатляйся.

– Да я и не впечатляюсь, – приободрилась Ксения. – Мне-то что от его пьянства? Это твой мужик.

– Я имела в виду – не впечатляйся не по поводу его пьянства, а насчет того, что он мог что-то слышать. Ничего он не слышал. И, кстати, мне он тоже без надобности, – сказала Ольга. – Как мужик, я имею в виду.

– Это почему?

Ольга, стараясь говорить тише, поведала о ночи, когда пыталась соблазнить Кутыкина. Ксения не преминула выспросить все подробности, и подруги всласть нахихикались.

– В общем, у меня тоже продолжается тотальный недоеб. Хоть на стену лезь, – резюмировала Ольга. – Может, нам сюда пару нормальных хлопцев вызвонить, как считаешь? Кутыкин через полчаса, максимум через час, уже будет не помеха.

* * *

После того, как грузовик с Андреем, Данилой и Паутовым покинул двор, Алексей еще с четверть часа отстреливался, удерживая нападавших в арке. Затем вдруг их натиск ослабел, а еще через минуту огонь по нему и вовсе прекратился. Где-то за аркой, с внешней стороны дома, послышался утробный гул заведенных мощных двигателей, и гул этот почти сразу стал удаляться. Алексей прикинул, что бы сие значило: убрался противник восвояси или лишь сделал вид, что убрался, для того чтобы выманить его из-за угла дома. Выждав для верности какое-то время, Алексей осторожно прокрался мимо расстрелянного им и все еще дымящего Форда, и с гордостью обнаружил, что преследователи оставили поле битвы. Однако вслед за тем сообразил: скорее всего они оставили его в покое не потому, что потеряли надежду пробиться во двор, просто они поняли, что Паутова во дворе уже нет, и помчались искать его дальше. Алексей побежал к своему джипу. Заводя мотор, он позвонил Андрею, который вел грузовик, и высказал свою догадку, посоветовав продвигаться по городу зигзагом по тихим улицам.

– Дольше путь – целее… э-э… грудь.

– Грудь? – уточнил Андрей.

– Ну у тебя же нет больше в нагрудном кармане твоей стальной бронефляги с вином, хэх.

– Чего смешного? По твоей вине, между прочим, фляги нет.

– Давай, хренов француз, до встречи, я вас догоняю.

* * *

Из ванной комнаты, где освежался Кутыкин, стало доноситься пыхтение и звуки возни. Видимо, писатель выбрался из воды и обтирался.

Прочухался, герой-любовник, – Ольга хихикнула. – Теперь уже не поговорим нормально, сейчас придет сюда и усядется.

– А где он водку берет, если только и делает, что пьет и дрыхнет? – спросила Ксения.

– В холодильнике.

– А туда ее кто ставит?

– Ну я. А что? Хоть и неадекватный, но все же свой человек, тоже сочинитель. Черт, я забыла – вчера была последняя бутылка, и больше я не покупала.

– Сам пусть чапает до магазина, – сказала Ксения.

– Хотя там пиво должно быть. Перебьется. А мы с тобой пока можем пойти пройтись, посидим в кафе.

– Да ну. На улице ужас что творится.

– Да? Я сегодня еще не выходила.

– Ты ничего не знаешь?

– Про что?

– Что президентом вроде как стал у нас Микулов, а Паутов то ли разбился на самолете, а кто-то говорит, что нет, что на парашюте спрыгнул, черт те что, короче…

– Да знаю я все это.

– Ну а народ с ума посходил. Бродят по улицам толпы каких-то непонятных личностей, типа футбольных фанатов, непонятно, откуда столько страшных морд понавылезало. И периодически то между собой, то с полицией начинают месилово. Кто за Паутова орет, кто за Микулова, кто за оппозицию – за Чистякова. В одном месте видела, витрину выбили в магазине, стали воровать телевизоры. Машин совсем мало, нормальные люди боятся в центр ездить, чтоб не разбили или не подожгли эти уроды.

– Надо же, а я была уверена, что всё, у нас стабильность на век. Даже не думала, что при моей жизни так интересно будет.

– На фиг, на фиг такой интерес. Я тоже люблю движуху, ты в курсе, но не такую дебильную.

В комнату вошел Кутыкин (одной рукой он крепко держал литровую бутылку пива, в другой сверкнула никелем открывалка), девушки примолкли. Писатель был так сосредоточен на желании выпить, что, казалось, не видел и не слышал ничего вокруг. Двигался он четко, никаких шатаний, ни единого лишнего движения, только те, что прямо вели к цели. Словно робот, дотопал до кресла, сел в него, и уже в следующее мгновение откупорил бутылку.

Выпив половину, он шумно выдохнул, откинулся в кресле, закурил и наконец повел глазами по сторонам.

– Открывалка подняла жестяную крышку стремительным домкратом, – произнес Кутыкин, посмотрев на девушек кокетливым взглядом, призывающим оценить фразу. – Надо записать, чтоб не забыть.

– Да, это хорошо, – подыграла ему Ольга.

– Пиво – это, конечно, тоже хорошо, – Кутыкин вдруг стал серьезен и посмотрел на Ольгу с упреком. – Но будем объективны, водка – лучше.

– Мы отойдем на минутку, – ответила Ольга, незаметно для Кутыкина подавая знаки Ксении, чтобы та шла за ней на балкон. На балконе Ольга шепотом сказала:

– Ну чего, давай мальчикам позвоним. Пока суть да дело, – она кивнула в сторону комнаты, где сидел на диване писатель, – они как раз подъедут.

* * *

Грузовик петлял по переулкам, Данила и Паутов время от времени прикладывались к фляжке с брусничной настойкой, Андрей, поскольку был при исполнении на виду у высшего начальства в лице Паутова, позволил себе отхлебнуть лишь раз, да и то после настойчивых предложений Паутова.

Данила стал размышлять о своем письме в ООН. И тут ему пришло в голову, что вообще-то глупо не воспользоваться тем, что рядом находится сам президент, и не спросить у него, как он относится к его затее. И Данила, без обиняков заявив Паутову, что знает, как нужно устроить дела на планете, чтобы все были счастливы, и стал объяснять свою идею о праве каждого человека в информационную эпоху на создание собственного виртуального государства. Упомянул Данила и о том, что направил уже соответствующий запрос в ООН.

Паутов слушал молча, только в какие-то моменты вставлял «угу», чтобы дать понять Даниле, что можно рассказывать дальше, а не углубляться в объяснения и философские обоснования.

– Это оригинально. Но нереально, – высказал наконец свое мнение Паутов и добавил то же, что сказал Фигаксель, когда Данила заявил, что сочиняет письмо в ООН: – Тебе никто не разрешит. Чтобы создать государство, нужна земля.

– Земля для построения государства была нужна раньше, – принялся спорить Данила, – когда были реальные эпохи. А теперь эпоха виртуальная, цифровая.

Оперативник Андрей, сосредоточенно руливший, с любопытством глянул на Данилу. Андрею, конечно, не было никакого дела ни до теорий Данилы, ни до него самого. Свое мнение о Даниле он составил сразу, едва увидел его в кабине грузовика: случайный попутчик (в данной ситуации), а вне ситуации – чертов умник и пижон. Но интерес, который проявлял в этот момент к Даниле президент, был для Андрея свидетельством того, что Данила все-таки может быть в принципе удостоен какого-то внимания.

– Нет, нужна земля, – твердо сказал Паутов. – И нужна сила – деньги. А так – это вредная идея. Если каждый будет сам себе страна, то начнется дурдом. И всем наступит хаос.

– Ничего подобного, не будет хаоса, – не сдавался Данила. – Понятно, что потребуется регламентировать всю эту новую ситуацию. Но это дело техническое, то есть решаемое. Это будет не хаос, а новый порядок.

– Новый порядок? Ты прямо напрашиваешься на «кажется, я это где-то уже слышал». Нет, будет именно хаос, а уже после хаоса – конечно, после него всегда наступает новый порядок, – Паутов усмехнулся, – это не новость. Но у меня простой вопрос: кому нужно все это устраивать, если и так уже есть более-менее порядок. Зачем взрывать мир?

– Нет, погодите. Вот смотрите, интернет – это всего лишь сборище соединенных между собой компьютеров, так? Они все отдельные, все разные, но получается, что они могут сосуществовать, это работает. Вот и с новым устройством общества будет то же самое, все могут быть соединены в сеть, хотя каждый будет сам по себе. И это будет сеть более высокого уровня, чем интернет сейчас. Тут главное – действовать, главное – не тормозить.

Глава 35. Слышать и быть услышанным

После звонка Андрея советник президента Прибытков некоторое время размышлял, стоит ли докладывать заместителю председателя ФСБ Копулову о том, что Паутов обнаружен. Мало ли, что может случиться, вдруг Андрей с Алексеем вновь дадут маху и потеряют президента, ведь вместе с ними кто-то еще гнался за грузовиком, причем непонятно, с какой целью. На всякий случай Прибытков перезвонил Андрею и, узнав, что тот уже сам ведет машину, в которой находится Паутов, позвонил наконец Копулову:

– Иван Андреевич, ваша наводка с мобильным телефоном, ну, с которого, вы сказали, звонил Паутов, была правильной.

– И? – Копулов в этот момент находился у компьютера в командном центре на Лубянке. Он кивнул одному из офицеров, показал пальцем на свой экран и тихо сказал:

– Картинки со спутника и с городских видеокамер сюда.

– Мой оперативник связался со мной, – продолжил тем временем Прибытков, – он уже везет Паутова и практически контролирует ситуацию.

– Он не сказал, далеко им до Кремля? – спросил Копулов, уже следя за перемещением грузовика по Москве на экране компьютера.

– Они где-то в районе Садового кольца.

– Похоже, не врет, – буркнул себе под нос Копулов.

– Что? – спросил Прибытков.

– Да, – ответил Копулов. – Еще вот что. Свяжитесь с вашим человеком, который везет Паутова, и скажите ему, что очень скоро к ним присоединится съемочная бригада.

– Какая бригада? – ошарашено спросил Прибытков.

Надо заметить, точно таким же образом на эту фразу отреагировал в свою очередь и оперативник Андрей, когда Прибытков передавал ему слова Копулова: – «Какая бригада?» – ошарашено спросил Андрей, мчась с Паутовым и Данилой на грузовике по Садовому кольцу.

– Съемочная, – повторил Копулов. – В Москву из Калифорнии прибыла бригада, она снимает очередной фильм про агента 707. Это совместный проект американской киностудии и администрации президента, нашего президента.

– Нашего? – уточнил Прибытков.

– Нашего? – таким же образом уточнил позже оперативник Андрей и, чуть наклонившись вперед, чтобы обогнуть взглядом Данилу, покосился на Паутова, который сидел у правого окна кабины.

– Понимаю, ваше недоумение, – продолжил Копулов, – сейчас все недоумевают, кто же наш президент. В двух словах объясняю, в чем соль со съемочной группой. Мы используем эту бригаду, чтобы легализовать нашего президента, ведь, строго говоря, для всего мира на данный момент его нет. То есть официально президент есть, но это не Паутов, а Микулов. И кстати, получается, что Микулов наш шеф сейчас. Но раздвоенность момента не должна отразиться на нашей эффективности. Уверен, вы знаете толк в эффективности. Американская съемочная бригада будет не просто снимать происходящее, они сразу будут выкладывать видеоматериал в интернет. Совместно с новостным каналом CNN. Этот фокус не я придумал, проект был запущен еще до отъезда нашей правительственной делегации в Белоруссию, и проект сейчас просто продолжает эффективно реализовываться. Но, впрочем, это уже лишние детали. В общем, весь мир увидит, что Паутов существует, что он не погиб. И главное, это будет не наш канал информации, а западный, то есть мир поверит, что это не постановка. Понятно? В целом, про Паутова я имею в виду?

– Э-э… да, – ответил Прибытков.

На этот же вопрос, когда его задал уже сам Прибытков, Андрей позже ответил примерно так же:

– Э-э… да, цел Паутов, не волнуйтесь.

И когда Андрей говорил это, откуда-то из-за домов стали доноситься звуки взрывов.

– Похоже на артиллерию, – озабоченно сказал Андрей (он вел грузовик по Большой Садовой в сторону площади Маяковского, когда с улицы Спиридоновки выскочили два автомобиля: роскошный, сияющий на солнце Астон-Мартин и не отстававший от него среднего размера автобус, на крыше которого располагалась антенна-тарелка и мощная штанга – трехчленная механическая рука, державшая видеокамеру). – А это, похоже, агент 707, – добавил Андрей. – И чего приперся? Как будто без него тут мало веселья.

– И еще, – продолжил Копулов свои наставления по телефону Прибыткову. – Конкурирующая бригада, которая гонялась за Паутовым, – это оперативники белорусской службы безопасности.

– Белорусы? Они же наши? – сказал Прибытков.

– Давно не наши. Главное на текущий момент другое. В Москву на репетицию парада прибыли белорусские и российские танки. И те, и другие в полной боевой готовности. Белорусы это заранее спланировали. А наш главком сухопутных войск приказал взять снаряды с похме… э-э… на всякий случай. По другой информации, он думал, что сначала будут совместные учения. Надо будет потом поставить вопрос о замене главкома, так нельзя. Но с другой стороны, всё к лучшему.

Пока Прибытков передавал эту информацию своему оперативнику Андрею, мимо грузовика промчался Астон-Мартин, за рулем которого (за правым рулем – на английский манер) был знаменитый Дэниел Дрейк, игравший в последнее время агента 707. Пролетая мимо, Дрейк сдержанно улыбнулся и приветственно помахал Андрею рукой из открытого окна, в то время как с другой стороны с грузовиком уже поравнялся автобус американской съемочной бригады, и штанга с видеокамерой изогнулась и зависла прямо напротив окна, взяв крупным планом Паутова. Паутов заметил камеру, и инстинктивно, как привык за долгие годы во власти, подбавил своей осанке державного величия, а лицу придал выражение несокрушимой уверенности. Хотя, надо заметить, и до этого он был убежден, что одолеет Микулова. Эта глубинная уверенность угнездилась в его сердце еще на скотном дворе, после того, как был посрамлен наглый бык, пытавшийся поднять его на рога. Сейчас Паутов если и беспокоился о чем-то, то лишь поверхностно, как бы разыгрывая беспокойство, в то время как сам продумывал, что будет делать после изгнания из Кремля подлого изменника и вора. Разговор с Данилой о новом устройстве общества подтолкнул его к размышлениям о дальнейшем, о том, какой жизнью он, президент новой России, будет жить через год, через два, что вообще теперь ему нужно от жизни. Эти мысли становились для него уже привычными.

– Итак, – резюмировал свои инструкции Копулов в телефонном разговоре с Прибытковым, – передайте своему бойцу без подробностей главное: ему еще придется пройти сквозь танки.

Когда Прибытков передавал это без подробностей главное оперативнику Андрею, то не успел сказать слово «танки», потому что услышал в трубке крик.

– Танки?! – хором вскрикнули Андрей, Данила и Паутов, когда грузовичок стал подниматься по Большой Садовой к повороту на Тверскую. За постаментом, на котором возвышался памятник Маяковскому, и в самом деле стоял танк с нарисованным на борту белорусским флагом. Танк стал сразу поворачивать пушку в их сторону.

– А, понятно, – сказал Данила, – это рекламная акция «World of tanks». Нечего беспокоиться.

– О, ты тоже на компе в танки гамаешь? – с мечтательностью, не очень-то уместной в эту минуту, спросил Данилу оперативник Андрей.

Что, однако, не слишком отвлекло Андрея от ситуации, и он, когда танк нацелил пушку прямо на грузовик, резко вильнул влево, – ему показалось, что сейчас танк по ним пальнет.

А танк и пальнул. Снаряд на реактивной тяге прогудел мимо и рванул где-то далеко позади. Но второй танковый снаряд наверняка попал бы в грузовик, если бы за долю мгновения до этого выстрела под башню танка не влетела ракета, пущенная из Астон-Мартина. Ракетная мини-установка сразу скрылась в люке на капоте машины, из которого перед этим и появилась.

– Готов! – как по команде, голосом диктора сетевой игры «World of tanks» сказали Андрей и Данила. Паутов посмотрел на них и затем уставился прямо, и на лице его отразилось удивление: «Черт, кто эти двое? Что у них творится в голове?».

– В кого этот танк долбал – в нас или в этого, в агента семь-ноль-семь? – задался вслух вопросом Андрей, продолжая давить на газ. – А главное – зачем?

Андрея посетили сомнения: правильно ли они делают, что пытаются здесь прорваться – возможно, местоположение президента уже известно белорусской стороне и этот выстрел в сторону грузовика был совсем неслучайным (и если так, надо отдать должное братьям-славянам, они отлично координируют действия своих боевых структур).

Астон-Мартин, а за ним грузовик и автобус съемочной бригады выскочили на Тверскую и друг за другом резко свернули направо, к центру.

На Тверской творилось что-то невообразимое. Там и сям по всей ее длине стояли белорусские и российские танки, между которыми бродили толпы митингующих с плакатами самого разного содержания. Вернее, было видно, что толпы бродили от танка к танку со своими лозунгами только четверть минуты назад, а теперь все с беспокойством глазели на только стрелявший и подбитый Дэниелом Дрейком танк, который горел возле памятника Маяковскому; экипаж едва успел покинуть боевую машину, когда внутри со страшным грохотом рванула боеукладка. Судя по всему, находившиеся на улице люди не ожидали, что демонстрация военной силы может перерасти в ее применение. Немногочисленная полиция кучковалась по аркам и подворотням и, похоже, ни во что не собиралась вмешиваться.

Чтобы не сбить кого-нибудь, кавалькаде во главе с Астон-Мартином пришлось сбавить скорость.

Телефон Данилы зазвонил. Номер был незнакомым. Данила приложил мобильник к уху, затем протянул его Паутову:

– Это вас.

– Да, слушаю, – официально начал Паутов, но тут же тон его переменился, потому что звонила его любовница Лена.

– Я вижу тебя, – взволнованно затараторила она, – тебя сейчас показывают и по телевидению и через интернет. Почему ты в каком-то задрипанном грузовике? Куда ты едешь?

– Лен, сейчас совсем не время для длинных разговоров, – Паутов, прикрыв рот ладонью, отвернулся от соседей по кабине, но увидел за окошком нацеленную на него видеокамеру на штанге и, не зная, куда деваться от ненужных взглядов, втянул голову в плечи.

– Я и не собиралась долго разговаривать, – сказала Лена. – Хотела только сказать тебе кое-что, но не по телефону. Это важно. Я выезжаю к тебе. Где ты будешь минут через двадцать?

– Не смей, – тихо, но твердо ответил он в трубку. – Здесь опасно, это тебе не кино. Я уже вот-вот буду в Кремле, разберусь там с делами, потом позвоню.

Но она сказала, что «тогда» выезжает в Кремль, и сразу дала отбой.

Паутов недовольно выдохнул, попытался обратным звонком дозвониться до Лены, но тщетно, голос оператора сообщил, что абонент не доступен, он вернул телефон Даниле и приложился к фляжке с брусничной настойкой.

Мобильник снова затрезвонил.

Паутов выхватил его из руки Данилы и строго сказал в телефон:

– Так, послушай…

Но продолжать тираду не стал, а вместо этого вернул сотовый Даниле:

– Это тебя.

– Алле, – торопливо сказал Данила в трубку, даже не посмотрев на экранчик, чтобы узнать, кто звонит, ему было слегка неловко, что чей-то звонок перебил разговор Паутова: президент – есть президент.

– Привет. Ты обзавелся секретарем? – услышал он в трубке, и мир вокруг перестал существовать; Данила сразу узнал голос Ксении, голос, которого было достаточно, чтобы заменить собой все остальное на свете.

– Привет, – ответил он после того, как вернул усилием воли свое сердце из горла обратно под ребра и, таким образом, вновь обрел способность говорить.

– Мы тут с Олей вспомнили тебя с твоим другом Витей грешным делом, – Ксения сделала игривое ударение на предпоследнее слово.

Ольга, стоявшая на балконе рядом с Ксенией, как раз уже закончила говорить по мобильнику с Виктором и шепнула Ксении, что все отлично – Витя сейчас на машине где-то недалеко и уже едет к ним, так что, мол, дело за Данилой. Ксения нервно кивнула, дескать, поняла, не мешай говорить, и Ольга шагнула за балконную дверь в комнату, из которой донесся шум включенного телевизора и затем крик писателя Кутыкина: «Оль, ты глянь, что в Москве, оказывается, творится – танки на Тверской».

– Отличные новости, – сказал между тем в телефонную трубку Данила. – А я тебя, Ксюш, не вспоминал. Потому что и не забывал ни на секунду.

– Тоже приятно слышать. И почему не забывал?

– Да тем же грешным делом, – Данила почувствовал себя совершенно свободно, он понял, что настал его звездный час.

Но их разговор прервал громоподобный танковый выстрел. Данила, пребывавший где-то вне реальности, с досадой вернулся к действительности и увидел, как один из белорусских танков в упор подбил гусеницу российского танка, мешавшего ему двигаться, и стал поворачивать башню в сторону грузовика. Астон-Мартин, который в эту минуту значительно опережал грузовик, резко остановился, чтобы развернуться и навести на выстреливший белорусский танк свою следующую ракету, мгновенно показавшуюся из люка на капоте. Однако этого не потребовалось – три других российских танка почти одновременным залповым огнем вывели белоруса из строя. Грузовик, в котором сидел Данила, находился в непосредственной близости от происшедшего, и эта война стала мешать Даниле говорить по телефону. Ксения столкнулась с той же проблемой, потому что кто-то в комнате сделал звук телевизора слишком громким и танковый залп, разразившийся из телевизионных динамиков, заглушил голос Данилы в мобильнике.

– Да тише вы! – крикнули хором Данила и Ксения (Данила – на танки, которые двигались перед грузовиком по улице, а Ксения – в комнату, где ревел телевизор). Танки перестали стрелять, и кто-то в комнате уменьшил звук телевизора, и беседа продолжилась, так что весь мир для двоих собеседников снова сузился и свернулся до их голосов в телефоне.

– А ты уверен, Данила, что мы говорим об одном и том же грешном деле? – сказала Ксения.

– Надеюсь.

– А уверен, что не спешишь с этим делом?

– Спешу?

– Да. Я как-то даже взволновалась.

И надо заметить, она и вправду взволновалась, ей передалось искреннее чувство, с каким Данила говорил с ней. Безошибочным женским чутьем она распознала (в отличие от самого Данилы), что происходит, и сформулировала это мысленно так: «А парень-то по уши запал на меня».

– А! Понял. Ксюш, насчет спешки можешь не волноваться. Ничего серьезного, никаких «выходи за меня замуж», никакой этой современной легкомысленной ерунды, меня интересует только старый добрый секс на почве искренней страсти, – когда Данила говорил это, в его голове мелькнула мысль, которую он оценил бы, если бы был в состоянии оценивать в эту минуту свои мысли, как мысль отчаянно смелую. Мысль, мелькнувшая в его голове, была примерно такая: «Если я считаю, что могу изменить мир, то какого черта я не могу предложить ей выйти за меня замуж?!»

– О, гора с плеч, – Ксения рассмеялась. – Ты меня успокоил. Сразу видно – джентльмен.

– Это ты меня окрыляешь.

– Знаешь, Данила, чистый секс – это действительно немного старомодно. Хотя и романтично.

– Романтично? – уточнил Данила.

– Да. И эротично.

– Ни за что бы не подумал.

– А что ты сейчас делаешь?

– До того, как ты позвонила, спасал… – Данила покосился на Паутова, который тут же воздел глаза небу, – спасал Россию.

– Высокая планка. После такого придется соответствовать самому себе и совершать только эпические поступки. Что еще у тебя в планах?

– Ну, чуть раньше я еще хотел взорвать цивилизованный мир, – Данила снова покосился на президента. – Ну в смысле одним махом улучшить его.

– Тоже сильно. Знаешь, что я тебе на это скажу? Хочешь взорвать мир – начни с меня, – Ксения на секунду было смутилась, не понимая, как получилось, что она спокойно и твердо произнесла эти слова. Фраза вылетела из ее уст сама собой. Пока Данила, как и она сама, не ожидавший от нее столь бравого заявления, чуть замешкался с ответом, Ксения, словно бы пытаясь уточнить для себя послевкусие фразы, мысленно произнесла ее еще раз и решила, что – нет, ничего страшного. Сказано – значит, сказано, так тому и быть.

– С радостью, – столь же просто и твердо ответил Данила после паузы, во время которой у него даже закружилась голова от вертикального взлета их отношений. – Прямо сейчас и… всегда, пока смерть не разлучит нас, – прибавил он и тоже удивился, что произнес это, не испытывая ни малейшего смущения, как будто всегда имел право сказать такие слова самой обольстительной девушке на земле, какой, без сомнения, была Ксения.

– Я тут пока чуть-чуть занят, правда, – теперь он начал размышлять более практически. – Я сейчас на Тверской. А ты где?

Но тут их разговор был прерван. Нельзя долго находиться в мире чувств, перпендикулярных реальности, когда эта реальность кишит танками и прочими вещами, концентрированно воплощающими в себе интересы государства. Если конкретно, беседу Данилы и Ксении прервал управлявший грузовиком Андрей. Произошло это следующим образом.

– Да что за хрень!.. – вскрикнул он, глядя в зеркало заднего вида, в котором показались два черных джипа. – Опять эти Форды. Как они нас находят? – Андрей кинул взгляд на Данилу, прижимавшего телефон к уху в ожидании ответа Ксении, и снова стал всматриваться вперед, соображая, куда бы свернуть с Тверской – на Тверской становилось слишком жарко. Собственно, он взглянул на Данилу не для того, чтобы адресовать ему свой вопрос, а скорее инстинктивно. Просто потому, что так легче думается – когда произносишь мучащие тебя вопросы не в уме самому себе, а вслух кому-то другому. Но сразу вслед за этим Андрей посмотрел на Данилу снова, более пристально. И выхватил у Данилы телефон, и швырнул его в окно.

– Ты что? Я же не договорился, – Данила был в ярости.

– Вот так они нас и нашли, – ответил Андрей. – По телефону, по которому говорил… – он посмотрел на Паутова и смущенно отвернулся. И Паутов тоже со слегка виноватым видом отвернулся.

– Давай тогда свою мобилу, – зло сказал Андрею Данила. – Причем быстро, я не договорил.

– Дам-дам, погоди, – отмахнулся Андрей. – Нет времени по карманам сейчас искать.

…Ксения, услышав в своем телефоне отбойные гудки, попыталась перезвонить Даниле, но тщетно, его сотовый теперь был вне доступа. Из комнаты, куда пару минут назад ушла с балкона Ольга, вдруг раздался ее истошный вопль. Первая и, пожалуй, единственная мысль, которая при этом мелькнула в голове Ксении – писатель Кутыкин спьяну пытается изнасиловать Ольгу. И Ксения метнулась с балкона на выручку подруге.

Однако Кутыкин по-прежнему полулежал в кресле. Ольга же скакала радостная по комнате и, завидев Ксению, закричала ей, показывая на экран телевизора:

– Они уже здесь, ты прикинь! Они уже снимают по моему сценарию!

Ксения посмотрела на экран и увидела там кабину грузовика, в которой находились трое мужчин: слева сидел Паутов, рядом с ним – вот это да! – Данила, третий, что рулил, Ксении был незнаком.

– Кто и что снимает? – спросила Ксения.

– Ну я же тебе рассказывала. Я написала вчерне сценарий для администрации президента. И предложила снимать не просто наш фильм, а совместно с американцами – следующую серию про агента 707. По моей идее, этот агент теперь пошел на повышение и сам стал в МИ-6 главой разведки, вместо М. А на его место пришел новичок. Но, конечно, новичок не очень справлялся, и в один момент сам М, то есть бывший 707, которого играет Дэниел Дрейк, берется за старое. Ну и наш, естественно, разведчик с ним на пару спасает мир от тирании, фильм-то совместный.

– А кого на роль нашего агента выбрали? – спросила Ксения.

– Не знаю. На фиг. Главная фишка у меня заключалась в другом. Понимаешь, все истории про агента 707, которые были в романах Йена Леминга, уже использованы в экранизациях. И я предложила не только что-то новое выдумывать, но и вести съемки с участием Дэниэла Дрейка, ну и кого-то нашего, в реальных событиях, которые где-то на планете происходят.

– Там нет никакого Дэниела, там Данила, – сказала Ксения, изумленно глядя на экран телевизора.

– На фиг Данилу, – сказала Ольга, слегка раздосадованная тем, что подруга, похоже, перестала слушать ее. – Дэниел на Астон-Мартине гоняет, его только что перед этим показывали. Ты поняла, вообще, что происходит? Американцы снимают у нас свой блокбастер прямо в реальной жизни. Я, правда, предлагала снимать где-нибудь в Сирии или в Египте, короче, там, где идут какие-то тектонические социальные сдвиги. Но кто же мог подумать, самая крутотень у нас тут в московской жизни начнется.

– А зачем снимать в жизни? – спросила Ксения. Спросила не оттого, что и вправду жаждала сейчас узнать это, а скорее только чтобы показать Ольге, что все-таки слушает ее; Ксению гораздо больше интересовало, каким образом в грузовике вместе с президентом Паутовым оказался «ее» Данила. Что, черт возьми, он там может делать?

– Ну вот в этом и фишка, – увлеченно продолжала Ольга, – на дворе XXI век, сейчас реальность смешивается с тем, что происходит в интернете. А значит (сделала я гениальный вывод), пора уже специально это смешивать для нового формата кино. Потом можно будет смонтировать кадры, снятые во время реальных событий, и обычные киношные кадры, выдуманные. Ты врубаешься, Ксюха?

– Где они едут? – спросила Ксения. – Данила по мобиле сейчас сказал, что он на Тверской.

– Ну да, на Тверской, – ответила Ольга. – И ты прикинь, как америкосы быстро с нашими договорились. Сорвались и примчались снимать – вот это скорость менеджмента! Полный привет.

– Лабуда, – подал голос из кресла Кутыкин. – Такая документалистика в игровом кино не прокатит. Потому что пока будут снимать игровую часть, жизнь уже в другое русло пойдет. И получится, что у зрителя будет при просмотре фильма раздвоение сознания: одной частью мозга он будет воспринимать кино, а другой – будет сравнивать фильм с жизнью, которая уже на момент просмотра своим чередом пошла, и… короче… э-э…

Ольга не удостоила завистника ответом. Вместо этого она сказала:

– Так, вот что. Они едут в сторону Красной площади. Отсюда до нее пешком минут пятнадцать. Пошли. Я должна быть там, это моя идея, – Ольга снова стала радостно подпрыгивать. – Я должна познакомиться с Дэниелом Дрейком.

– Станет он с тобой разговаривать. Он занят, не видишь? – сказал Кутыкин.

– Он такой умница, он не только играет, он и сценарии сам пишет. Мне есть о чем поговорить с Дэниелом, он супер!

– А мне – с Данилой, он тоже супер.

– А за водкой кто пойдет? – сказал Кутыкин. – Смотайтесь кто-нибудь сначала за пузырем, это же рядом.

– Виташ, ты в своем уме? – спросила Ольга. – Тут такое происходит, а ты со своим похмельем дурацким.

– Ну ты же видишь, меня развозит, я в магаз не смогу сам стаскаться. А выпить водки мне надо непременно.

– Ольга, быстро переодевайся, – сказала Ксения, не обращая внимания на Кутыкина. – Не в этом же тебе перед мировым селебрити представать.

Ольга осмотрела себя – свою маечку и шортики, и в глазах ее отразился ужас.

– Господи, что мне надеть? Что мне надеть?! Я сюда так мало вещей с собой принесла, – и она умчалась в соседнюю комнату, но тут же снова показалась на пороге и сказала Ксении: – А ты представь, сколько этот фильм заработает. Это же ошизенная реклама сейчас идет на весь мир, – и Ольга скрылась за дверью со словами «Где моя чертова одежда?»

…Данила после того, как был бесцеремонно лишен возможности продолжать телефонный разговор с Ксенией, посмотрел на Андрея, потом – на Паутова, и решительно сказал:

– Так, надо отсюда выбираться. У меня есть важное дело.

Между тем джипы, гнавшиеся за ними, вдруг резко затормозили. Грузовик уже подобрался к Тверской площади, где за памятником основателю Москвы Юрию Долгорукому стояла небольшая толпа митингующих. За толпой, в Столешниковом переулке, уходящем вниз правее памятника, виднелись башни двух танков – непонятно чьей страны. Тверской проезд, который шел левее статуи, был свободен, но в случае, если бы танки в Столешниковом переулке оказались белорусскими, то в Тверском проезде грузовик мог бы угодить под их обстрел. Справа от грузовика, ворота, ведущие в Вознесенский переулок преграждала вставшая поперек моечная машина – несомненно, это городская власть от греха подальше перекрыла проезд к зданию правительства Москвы. Впереди Тверскую улицу контролировала целая шеренга из четырех самоходных артиллерийских установок с нарисованными на бортах флагами Белоруссии. Они стояли орудиями к центру города и, соответственно, задом к грузовику.

– Японский бог… войны, – сказал Андрей, глядя на огромные самоходные пушки, перегородившие дорогу к такому близкому уже Кремлю.

Астон-Мартин, съемочный автобус и грузовик остановились. Андрей крутил головой туда и сюда, смотрел то на самоходки впереди, то на джипы в зеркале заднего вида, то на танки в низине за толпой, и не знал, что делать. Грузовик попал в мышеловку, хотя дверца мышеловки и не захлопывалась. Все было очень странно. Танки и самоходки не проявляли ни малейшей активности. Джипы тоже стояли на месте, из них никто не выходил и даже не выглядывал. Затем джипы даже стали медленно сдавать назад.

– Чего это они попятились от нас, как от заразных? – сказал Андрей, глядя в зеркало заднего вида.

Киносъемочный автобус медленно задрейфовал в сторону митинга. Толпа внимательно слушала оратора, стоявшего на помосте с мегафоном в руке. Над деревянной трибуной был растянут транспарант с надписью: «Паутов + Микулов = вор + диктатор (от перестановки слагаемых режим не меняется)».

Паутов воспользовался тем, что американский автобус отправился снимать акцию протеста, и хорошенько приложился к фляжке с брусничной настойкой, хотя и без того уже был довольно пьян. Конечно, с одной стороны, в столь тревожный для страны день президент мог бы быть и потрезвее. Но с другой – не мог. Если у тебя стресс и при этом на тебя пялится весь мир, то в редкие моменты, когда объектив видеокамеры отворачивается и выдается возможность сделать ободряющий глоток из фляжки, то поневоле твоя голова запрокидывается на более долгое время, чем посоветовали бы врачи. И не захочешь, а тяпнешь про запас.

Выпив, Паутов с удовлетворением выдохнул и протянул фляжку Даниле.

– Я больше не буду, у меня еще дела, – твердо сказал Данила.

Паутов хмыкнул и протянул ее Андрею.

– Я тоже, извините, я за рулем.

– Ну конечно, – сказал Паутов, – у всех же тут дела, у одного меня их нет. Выехал вот по туристической путевке из Кремля в Москву, наслаждаюсь видами центра столицы.

Театрально оглядывая окрестности, Паутов остановил взгляд на конной статуе. Вернее, на ораторе, который за спиной у князя Долгорукого в эту минуту закончил речь и стал неистово выкрикивать лозунги.

– Мы за свободу слова! За независимый суд! – кричал он, и толпа мерно вторила ему: – Мы за свободу слова! За независимый суд!

– Кто там орет? Чистяков? – спросил Паутов и сам же ответил себе: – Он, гаденыш. Ненавижу.

И действительно, на трибуне был известный борец за права и свободы, господин Чистяков.

Митингующие при виде приближающегося автобуса с видеокамерой стали скандировать громче и бодрее. Впрочем, некоторые из них, у кого в руках были разного рода гаджеты, направились к грузовику, объясняя что-то остальным и махая им руками, приглашая идти вместе.

Тем временем работавшие на холостых оборотах моторы четырех артиллерийских установок, перекрывших Тверскую, взревели. Самоходки стали медлительно, неуклюже разворачиваться.

* * *

В Кремле президент Белоруссии Антон Микулов затаив дыхание смотрел по телевизору, что происходит с грузовиком в сопровождении Астон-Мартина и съемочного автобуса. Это был, по сути, прямой репортаж о приближении к нему Паутова. О приближении краха его, Микулова, политической карьеры, краха всей его жизни.

В кабинет вошел неслышными шагами министр безопасности Владислав Чернега.

– Всё, Антон Максимович, – доложил он.

– Кому всё?

– Паутову. Я приказал уже без стеснений уничтожить этот грузовик немедленно, из всех танков или самоходок, какие там есть.

– Да? – сказал Микулов. – А мирные граждане? Там же жертвы будут.

– Я сказал, чтобы действовали аккуратно. А с другой стороны, чего уж, лес рубят – щепки летят. А победителей не судят.

– Это мои избиратели, между прочим. Лесоруб-победитель. А главное, еще телевидение, иностранцы эти поганые… – Микулов налил себе водки в рюмку и выпил, затем в сердцах отшвырнул рюмку, налил водки в стакан. – Черт.

– Антон Максимович, у нас есть четкая официальная версия. Это мы с самого начала учли. Военным ушла информация, что в грузовике сидят террористы, которые везут под кузовом полтонны тротила.

– Под кузовом? – уточнил Микулов.

– Конечно, – заверил министр безопасности. – На первый взгляд, грузовик порожняком идет, но это уловка, под пустым кузовом все спрятано. Такие коварные, эти исламисты. Хотят взорвать грузовик на Красной площади. А там сейчас много людей. У нас нет выбора, террористов надо остановить. Избиратели поймут. Телевидение поймет. Иностранцы поймут. Все всё поймут.

– А Паутов что в грузовике делает, по твоей официальной версии?

– А Паутова террористы взяли в заложники. Я же говорю, хитрые, подлые черти. Но мы их раскусили.

– А русские по какой версии наши танки бьют?

– Мне доложили, что у них кто-то запустил байку, что некоторые единицы белорусской бронетехники захвачены террористами и что наши танкисты у этих террористов в заложниках, внутри танков. Я даже догадываюсь, кто это сделал. Есть один коллега, зам председателя ФСБ, любитель шахмат и бильярда. Но плевать. Кто победит, тот и напишет потом историю. Мы нашим танкистам такую же версию уже сплавили – что некоторые русские танки вместе с их экипажами, как и грузовик, под контролем террористов. Чтобы наши им отвечали аккуратно, гусеницы сбивали или еще что, ну, чтобы люди внутри, наши братья-славяне, не пострадали по возможности.

Микулов выпил.

– Антон Максимович, вам нельзя. Сердце же.

– Сердце! Если бы ты с самолетом все четко устроил, ничего бы этого не было.

– С самолетом все четко было. Кто же знал, что Паутов с парашютом сиганет.

* * *

Известный борец с коррупцией, приверженец прав, свобод и общественной справедливости господин Чистяков, видя, что его слушатели потянулись в сторону Тверской, отставил мегафон, наскоро переговорил со стоявшим рядом с ним на помосте мужчиной, видимо, со своим помощником, и, снова подняв мегафон, закричал:

– Друзья, мне сейчас сообщили, что нас снимают американские репортеры, трансляция идет на всю планету через интернет. А вон там, в грузовике, сидит наш разлюбезный президент Паутов, который превратил Москву в цирк с не дрессированными танками, – Чистяков, судя по всему, ощущал, что настал его звездный час, глаза у него бешено блестели, выражение лица, обычно угрюмое, теперь было радостно-истеричным; он спустился с помоста и пошел за толпой, подгоняя ее выкриками. – Вперед! Окружайте его! Теперь ему придется нас услышать.

Глава 36. Академические успехи

Митингующие вновь, с еще большим жаром, стали скандировать «Мы за свободу слова! За независимый суд!» и двинулись к грузовику. Воодушевляемая Чистяковым толпа ускоряла шаг, заполняя собой пространство левее памятника и преграждая тем самым единственной свободный отход с площади, через Тверской проезд, – Андрей как раз направил было грузовик туда, но остановился. Чистяков перешел на бег, он несся, расталкивая своих сторонников, чтобы возглавить поход на политического противника.

– Сволочи! Неконструктивные сволочи! – заорал Паутов, вминаясь в кресло и тряся кулаками.

Белорусские самоходки тем временем уже почти развернулись, было понятно, что еще немного, и они смогут навести свои огромные, страшные пушки прямо на грузовик.

– Мать твою! – вскричал Андрей. – Вот чего джипы тормознулись. Они заперли нас и ждали, пока пройдет команда этим пушкарям уничтожить нас.

Положение стало отчаянным.

– Тупая скотина! – истошно кричал Паутов, глядя на Чистякова, который теперь уже возглавлял бегущую толпу.

Митингующие, а впереди них Чистяков, были совсем близко, еще несколько секунд – и они начнут окружать грузовик. Данила увидел чуть левее большой книжный магазин «Москва». Точнее, увидел он его, разумеется, гораздо раньше – когда грузовик только приближался к площади, – но сейчас, перед лицом нависшей опасности, при взгляде на этот магазин Данила вспомнил, что по соседству, в Малом Гнездниковском переулке, есть другой книжный – «Фаланстер», в котором он побывал совсем недавно. В «Фаланстер» ведет лестница из подворотни, лихорадочно соображал Данила, представляя себе то, о чем думает, в виде быстро сменяющих друг друга картинок, значит, можно въехать на грузовике в арку, остановиться в ней и повторить уже один раз сработавшую военную хитрость. Ведь черные джипы, наверняка кинутся в погоню за грузовиком, когда он свернет с Тверской улицы в переулок. Но когда грузовик спрячется в арке, джипы останутся не у дел снаружи дома. Оставалась, таким образом, малость – не оказаться разорванными разъяренной толпой или снарядами после залпа самоходной артиллерии, ну и еще кое-какая ерунда – пробиться через преграждающие дорогу джипы и добраться невредимыми до «Фаланстера».

– Я знаю, как уйти. Разворачивайся – и туда, в переулок, – закричал Данила Андрею.

Андрей, однако, и сам уже, вывернув руль, на полном газу сдавая по широкой дуге назад, разворачивал грузовик.

Пока Андрей совершал разворот, Данила со словами: «И дай уже свой чертов мобильник, мне надо девушке позвонить» бесцеремонно сунул руку в карман его пиджака. Андрею было не до мобильника, и он никак не отреагировал. Данила пошарил в глубоком кармане и достал оттуда то, что загреблось в пятерню, – сотовый телефон и пару обойм для пистолета. Обоймы он пихнул обратно, а на телефоне стал набирать номер Ксении. И одновременно, набирая номер, поинтересовался у Паутова:

– Вы на следующей остановке выходите?

– Смотря, где остановимся, – ответил Паутов после пары секунд, в течение которых гримаса злобы на его лице сменилась выражением тупой озадаченности.

– Давайте тогда местами поменяемся, – деловито сказал Данила. – Мне в любом случае пора сходить.

И, повернувшись задом к лобовому стеклу, стал продвигаться к дверце. Паутов, кряхтя, подвинулся к Андрею, а Данила, которого болтало из стороны в сторону (Андрей вел грузовик зигзагом, чтобы затруднить самоходкам прицеливание), кое-как завершил маневр и уселся у бокового окна.

– Я не боюсь быть тут с вами, – объяснил Данила Паутову, одновременно слушая в мобильнике гудки вызова. – Мне, ну честно, пора. Вы же вроде в надежных руках, – он кивнул на Андрея.

* * *

– Пора, – сказала, глядя в телевизор, уже одетая Ольга; она стояла в прихожей, одетая в спортивные туфли, джинсы и деловую сорочку навыпуск. Нарядное платье и туфли на высоких каблуках были перед этим забракованы и сняты в виду предстоящего марш-броска в сторону эпицентра московских событий, на встречу с обожаемым киноактером Дэниелом Дрейком, «агентом 707». Ксения и писатель Кутыкин недвижно сидели на диване и заворожено смотрели на экран телевизора. Кутыкин даже забывал прихлебывать пиво, настолько невероятным было то, что творилось на улицах города.

– Ксюха, ну ты со мной? Что там дальше будет, можно по дороге посмотреть, через мобильник.

У Ксении уже долго трезвонил сотовый телефон, но это был звонок с неизвестного ей номера, и она все медлила с ответом, боясь упустить что-то из телерепортажа, который продолжал транслировать американский автобус с Тверской площади. Упоминание Ольгой мобильника вывело ее из оцепенения, она нажала на зеленую кнопочку и отстраненно алекнула в трубку, готовая сразу же оборвать разговор и распрощаться.

– Ой, это Данила, – радостно сообщила она.

– Скажи ему, что планы изменились, мы выходим из дома и будем идти от начала Тверской вверх, мимо нас он не проедет. Или пойдем к Кремлю, если они успеют прорваться, пока мы будем топать.

* * *

Астон-Мартин и автобус съемочной бригады повернули вслед за грузовиком. При этом багажник Астон-Мартина приоткрылся, из-под него выдвинулась на рельсах батарея из трех небольших ракет.

Грузовик помчался к спасительному переулку, а прямо на него с места в карьер ринулись два джипа, из окон которых теперь высунулись люди и немедленно стали стрелять. Андрей крикнул:

– Пригнулись.

И Паутов с Данилой, как и сам Андрей, с готовностью выполнили эту команду. Почти сразу над ними послышался треск лобового стекла, прошитого несколькими пулями. Мобильник выскользнул из руки Данилы и ускакал куда-то за ноги Андрея. Но беспокоить его в эту минуту поисками мобильника Даниле и в голову не пришло, Андрей и так вел автомобиль практически вслепую.

Все четыре белорусских самоходки тем временем дружно взяли удаляющийся от них грузовик на прицел и выстрелили залпом.

Два снаряда из четырех были подорваны на полпути к грузовику контрударом двух ракет, выпущенных из Астон-Мартина – этот ответный ракетный удар, понятное дело, был выполнен автоматически, человек не смог бы так быстро среагировать на артиллерийский залп. Третья ракета тоже сработала успешно, она перехватила и уничтожила третий снаряд, но слишком близко к Астон-Мартину, и при взрыве автомобиль подбросило в воздух. Четвертый снаряд беспрепятственно полетел вдогонку за грузовиком, который продолжали обстреливать из пистолетов бойцы, мчащие ему навстречу в черных джипах.

* * *

Напарник Андрея Алексей в своем джипе Шевроле был уже недалеко от Тверской. Куда ехать, подсказал ему советник президента Прибытков, который следил за событиями, как и многие в Москве, да и в стране, да и во всем мире, по интернету.

Сам Прибытков тоже подъехал ближе к Тверской площади и приказал, чтобы Алексей в условленном месте прихватил его с собой, прежде чем Шевроле догонит грузовик и предложит свою помощь в доставке Паутова к Кремлю. Сейчас было самое время советнику оказаться поближе к своему президенту, а в идеале – стать одним из спасителей Паутова. У Прибыткова дух захватывало от карьерных перспектив, которые могли бы открыться перед ним при благоприятном стечении обстоятельств.

Когда камера американского автобуса снимала крупным планом сидящих в кабине грузовика, он видел, что между его подчиненным, оперативником Андреем, и Паутовым торчит кто-то третий. Прибытков не знал Данилу и, глядя на планшет, в окошко онлайн-трансляции, ревниво и безуспешно пытался сообразить, кто этот чертов счастливчик. Впрочем, он завидовал неизвестному типу все меньше по мере того, как положение становилось все более серьезным. Прибытков маялся в ожидании Алексея на пересечении Шведского тупика и Леонтьевского переулка и, когда грянули орудия четырех белорусских самоходок, он услышал грохот залпа не только через динамики планшета, но и в реальности. Воздушная волна от последовавших сразу вслед за этим взрывов ракет и снарядов, похоже, сильно тряхнула американский съемочный автобус, потому что изображение в планшете запрыгало, а потом картинку закрыл откуда-то поваливший дым на Тверской площади.

Именно в этот момент у Т-образного перекрестка, где от Леонтьевского переулка отпочковывался налево Шведский тупик, взвизгнув шинами, остановился джип Шевроле, и сидевший за его рулем Алексей приглашающе замахал Прибыткову рукой.

Составлять Алексею компанию уже не очень-то и хотелось, но деваться было некуда. Проклиная свою прыть и холодея от мысли, что если бы его пожелание сбылось, то он мог бы сейчас находиться в грузовике между Андреем и Паутовым, Прибытков взялся за ручку двери джипа, потянул ее на себя и, как в тумане, сел рядом с Алексеем.

Нога Прибыткова ударилась о какой-то металлический баллон, стоявший на коврике перед передним сиденьем.

– Что это? – спросил Прибытков.

– Кенозин, – ответил Алексей.

– На кой черт он здесь?

– Вы же сами приказали забрать термос с базы.

– А. Ну да, – не очень уверенно сказал Прибытков и вновь обратился к планшету. – Что тут?

Вместе они уставились в окно видеотрансляции. Алексей сурово и деловито смотрел на клубы дыма, к которым свелся в данный момент онлайн-репортаж, пытаясь сообразить, куда лучше рвануть, налево или прямо, чтобы скорее оказать помощь Паутову и Андрею (если они живы), а Прибытков – в надежде, что проклятый грузовик разнесло в клочья и никуда больше ехать не надо.

* * *

На экране телевизора в гостиной, где Кутыкин сидел на диване, Ксения нервно ходила туда-сюда, а Ольга стояла на пороге, готовая отправиться в путь к своему кумиру «агенту 707», – на экране телевизора не видно было ничего, кроме дыма. Клубы дыма застилали экраны всех телевизоров и гаджетов мира, принимающих в эту минуту онлайн-репортаж с Тверской площади Москвы.

Мобильник Ольги замурлыкал, и она сразу ответила.

– Ой, это Витя снизу звонит, – радостно сообщила она Ксении и затем сказала в трубку:

– Ты пешком или на тачке? А, ну отлично. Поднимайся скорей, – и дала отбой.

– А мы уже никуда не пойдем, что ли? – спросила Ксения.

– Он на тачке, – сказала Ольга. – И отвезет нас к двум Данилам, никуда не денется.

– Двум? – уточнила Ксения.

– Ну да. Тебя – к твоему, а меня – к Дэниелу Дрейку. Не тупи.

– Я туплю, потому что нервничаю. А зачем ты Фигакселя наверх позвала? Ты не тупица? Пока по телеку все равно ни черта не показывают, надо ехать.

– Нет уж. Раз мы будем на тачке, то значит, я могу быть при параде, – ответила Ольга и ринулась в соседнюю комнату, на ходу скидывая спортивные туфли и расстегивая официальную блузку-сорочку, чтобы снова надеть платье и туфли на высоких каблуках.

– Да, это очень кстати, что есть чел на колесах, – подал голос Кутыкин. – Вы же по дороге подбросите меня в магазин? Никаких возражений, никаких возражений, – приговаривая это, Кутыкин довольно проворно скрылся за дверью спальни и вернулся оттуда уже одетый даже быстрее, чем Ольга вышла из другой комнаты.

Получилось, что едва Виктор позвонил в дверь и ему отперли, как уже его развернули и все устремились к лифту и отправились вниз.

На улице Виктор вдруг остановился и твердо сказал Ольге:

– Никуда не поеду!

– Как это? Затрусил? – Ольга была совершенно сбита с толку, но тут же пошла в наступление. – Там же, между прочим, твой друг.

– Никуда не поеду, пока не поцелуемся, – сказал Виктор, оглаживая усы. – Зато после поцелуя – хоть на край света.

– Что за наглость, – сказала Ольга. – Торгаш.

– Оля, не тяни, – сквозь зубы прошипела ей на ухо Ксения.

Они поцеловались в губы, и Ольга села рядом с Виктором, а Ксения с Кутыкиным – на заднее сиденье серебристой Тоеты. Машина тронулась, и все тут же стали смотреть в планшет Ольги, который она подняла повыше. Виктору было, конечно, трудно смотреть онлайн-трансляцию и одновременно на дорогу, и он сказал:

– Я веду тачку, так что расскажете, что было, если я что-то пропущу.

Дым на экране рассеялся.

* * *

Стекла в окружающих Тверскую площадь домах лопнули от взрывов и посыпались вниз. Находившиеся на площади горожане во главе с борцом за справедливость Чистяковым, несомненно, насладились бы развернувшейся перед ними боевой феерией, если бы увидели ее не в жизни, а на экране кинотеатра. Но в сложившихся обстоятельствах митингующим было не до зрелищ. Многие из них попадали после первых двух взрывов, сраженные осколками снарядов и ракет, оглушенные ужасающим грохотом.

Астон-Мартин, подлетевший от разрыва третьего снаряда, проделывал в воздухе сложное сальто с оборотом вокруг своей продольной оси, в то время как Андрей, давя на педаль газа, не поднимая головы и не видя, куда направляет грузовик, инстинктивно резко крутанул руль влево, и снаряд, выпущенный четвертой белорусской самоходкой, прошел мимо грузовика и угодил в один из джипов, мчавшихся ему навстречу. Раздался еще один ужасающий грохот, джип во мгновение ока превратился в разлетающиеся во все стороны языки пламени, дыма и разодранные на части останки автомобиля и сидевших в нем людей.

От взрывной волны грузовик сильно тряхнуло, но не перевернуло. Лобовое стекло, продырявленное пулями, все растрескавшееся и державшееся на честном слове, влетело в кабину вместе с колесом от джипа, которое принесло с места взрыва. Андрей, Данила и Паутов сидели, животным страхом согнутые в три погибели, и поэтому ни колесо, ни куски стекла никого не зацепили, ударили в заднюю часть кабины и упали там, за спинками сидений, на узкую скамейку, которая служила, видимо, походной койкой для шофера грузовика.

Второй черный джип тоже отбросило в сторону. Он чудом удержался на колесах и остановился, стрелять из него перестали.

Астон-Мартин приземлился на бок, качнулся и упал на крышу. Нельзя сказать, что роскошный автомобиль сильно помялся, его корпус был укреплен внутри стальными ребрами жесткости, но цел ли внутри Дэниел Дрейк, понять было сложно. Никаких признаков жизни «агент 707», во всяком случае, не подавал.

Андрей поднялся и взялся за руль. И вовремя, грузовик мчал прямо на фонарный столб. Когда поднялись и Паутов с Данилой, опасность уже миновала.

Обгоревшее колесо от джипа чадило за спинками сидений, Данила стал вытаскивать его оттуда и увидел в заднее, растрескавшееся окошко, что черный джип тоже тронулся с места.

– Они снова едут за нами, – сказал он, обернувшись к Андрею, который направлял грузовик к арке, ведущей в Леонтьевский переулок.

– Не туда. Следующий поворот, – сказал Данила. – Там мы оторвемся от них.

– Уверен?

Не дожидаясь ответа, Андрей поехал к следующему повороту, и они оказались в Малом Гнездниковском переулке.

Из съемочного автобуса, подъехавшего ближе к Астон-Мартину, тем временем выскочили двое кинематографистов, чтобы вытащить «агента 707» из обездвиженного автомобиля. Но Дэниел Дрейк и сам уже сумел выбраться – он задержался в машине лишь потому, что дверь заклинило и ему пришлось попотеть, изнутри колотя по ней ногами, однако тренированные ноги, таким образом, победили. Вообще, оказалось, что он жив и невредим, и два кинематографиста напрасно пытались поддерживать его, когда возвращались вместе с ним в автобус.

Паутов помог Даниле достать дымящее колесо из-за спинок кресел, затем Данила открыл дверь, и вдвоем они вытолкнули колесо наружу. Качаясь из стороны в сторону, оно покатилось-поковыляло навстречу джипу. Водителю джипа пришлось сбросить скорость – непонятно было, куда колесо повернет и, соответственно, с какой стороны его лучше обойти. А колесо вдруг просто шмякнулось. Джип объехал его, но темп погони был сбит.

– Вот сюда, – показал Данила на арку под окнами, на которых огромными буквами (по букве на каждом окне) было написано «КНИГИ».

Грузовик с грохотом влетел в арку, застряв в ней бортами.

Джип, преследовавший грузовик, наконец свернул в Малый Гнездниковский переулок.

Съемочный автобус поехал за ними, но очень неспешно – возможно, находившиеся в нем люди стали теперь осмотрительней. Камера, удаляясь от Тверской площади, показала телезрителям, как белорусские артиллерийские установки, двинувшиеся было вслед за автобусом, были атакованы танками из Столешникова переулка. Четырьмя точным выстрелами танки посбивали самоходкам гусеницы, и двигаться дальше пушки не смогли.

Митингующие уже не митинговали. Они едва-едва стали приходить в себя. Их предводитель Чистяков, упавший после взрывов, как и многие другие, поднялся. Его покачивало, однако первое, что он сделал, встав на ноги, – закричал в мегафон:

– Мы все равно не остановимся! Друзья, мы не будем гоняться за Паутовым. Он трусливо бежал. И черт с ним. Наше место на Красной площади. Там мы будем стоять до последнего!

Но охотников идти на Красную площадь нашлось мало, лишь около дюжины человек. Чистяков, подобно военачальнику, повелительно махнул рукой в сторону Кремля, и жидкая процессия направилась к своей цели.

…В арке под книжным магазином Данила выскочил из кабины, открыл в дверь на лестницу, ведущую на второй этаж. За ним идти и Паутов.

– Вы куда? – остановил их Андрей.

– Там на втором этаже можно отсидеться, – ответил Данила. – Там книжный магазин. Кто подумает, что мы там?

Андрей выпрыгнул из джипа, похлопывая себя по карманам в поисках телефона. Он собирался осмотреться, созвониться с Алексеем и потом уж принять решение, куда им двигаться дальше. Мобильника в карманах не было, но тут в кабине послышался знакомый звонок.

– Ладно, побудьте там, я за вами поднимусь, – сказал Андрей Паутову.

Он сунулся обратно в дверь грузовика и, не влезая в кабину, нашел внизу, рядом с педалями, свой телефон. Звонил его напарник Алексей. На ходу ответив, Андрей пробежал арку насквозь, оглядел открывшееся перед ним пространство.

– Да, Леха, я понял, где ты, – сказал Андрей в мобильник. – Двигай в сторону Тверской, только не гони, потихоньку, и смотри налево, ты увидишь меня в глубине, за деревьями, за тачками.

В «Фаланстере» запыхавшихся Данилу и Паутова встретили старичок и девушка за кассой. Больше никого в зале не было.

– Вот видите, – скрипучим голосом обратился старичок к девушке, – все-таки пришли на мою лекцию слушатели. А вы говорили, я зря приехал. Даже если бы пришел один человек, я бы прочел лекцию, а тут целых двое, – старичок дал время, чтобы окружающие оценили его иронию. – Я и сам, коллеги, признаться, опоздал, в городе такой кавардак, надо будет вечером новости посмотреть.

– Здравствуйте, Аристарх Леопольдович, – поздоровался Данила.

– О, мы знакомы? – старичок рассматривал Данилу сквозь сильные стекла очков. – Вы, кажется, назвали меня по имени-отчеству.

– Я Емельянов, Данила, не помните? Я учился у вас в Вышке.

– Куда вышли? – старичок был глуховат.

Продавщица вышла из-за кассы, когда услышала, как Данила отрекомендовался перед профессором, и стала внимательнее его рассматривать. Она пыталась вспомнить, почему ей знакомы его имя и фамилия, и она вспомнила, что читала в интернете его манифест – письмо в ООН.

– Я учился в Вышке, ходил на ваш факультатив, помните? – громче сказал Данила.

– Вроде бы припоминаю, но не совсем. Значит, за знаниями пришли? Отрадно, отрадно.

Старичок перевел взгляд на Паутова и сказал:

– А вам, молодой человек, не говорили, что вы беспримерно похожи на нашего президента?

– Говорили, – мрачно ответил Паутов. Он был крайне встревожен и в своем измятом костюме действительно мог сойти лишь за человека, похожего на главу государства, но никак не за самого президента.

– Присаживайтесь, – сочувственно сказала девушка, показав на ряды стульев, которые были расставлены в центре зала, расчищенного от столов с книгами специально для проведения лекции.

Паутов сел на ближайший стул.

– А что там грохотало? – спросил профессор. – И здесь сейчас под окном какой-то шум был.

– Грохотал салют – репетиция к параду. А под окнами, это кто-то машину припарковал, – сказал Данила. – Покупают права, а сами ездят, как на танке.

Продавщица прыснула. Судя по выражению лица и наличию в ее руке планшета, девушка перед появлением нежданных посетителей смотрела онлайн-трансляцию и, в отличие от профессора, знала, что происходило сейчас поблизости от магазина, на Тверской площади. И она определенно знала, кто вломился в торговый зал. Она была заинтригована ситуацией, а еще ее, видимо, забавлял не от мира сего старичок, не понимавший, с кем говорит. На него она не могла смотреть без лукавой улыбки.

– М-да, танки на улицах, подготовка к параду, – сказал профессор. – Но что же, не будем терять времени, – бодро добавил он и прошел к стоящему перед стульями столику, на котором лежал беспроводной микрофон, а также были разложены книги. – Мы и так уже запоздали с началом, а мне еще семинар сегодня вести в университете. Итак, – профессор взял микрофон и после короткой паузы торжественно сказал в него, – мы продолжаем цикл лекций Высшей школы экономики в книжных магазинах Москвы. Сегодня я представлю вам краткий обзор идей и теорий революционного преобразования общества, которые появились в XIX веке. Тема выбрана, как вы понимаете, сообразно специфике данного предприятия книжной торговли.

Снаружи магазина, из переулка, послышался шум стремительно подъехавшей машины и визг тормозов.

Данила скованно, словно превратился в студента-первокурсника, робеющего перед маститым профессором, сказал: «Душновато здесь, можно я ближе к воздуху?» – и, бочком протиснувшись между спиной старичка и стеной, подошел к окну. Когда он проходил мимо профессора, то посмотрел на книги, разложенные на столе перед лектором. Там были книги разных авторов, но в глаза ему бросились две, обе Карла Маркса – тоненький «Манифест» и толстенный «Капитал». Несомненно, эти книги разложила на столе, готовя зал к лекции, продавщица, чтобы слушатели после выступления профессора могли купить их. Данила осторожно выглянул в окно, сразу же отпрянул и обернулся на Паутова. Паутов с затравленным видом смотрел на него во все глаза в ожидании неприятных известий.

– Полагаю, для всех очевидно, что главной фигурой в ряду революционных теоретиков указанного века… – говорил в микрофон профессор.

Из окна донесся грубый мужской голос:

– Давай трос, сдвинем грузовик. Далеко не уйдут.

Данила ничего не стал объяснять Паутову, и так все было понятно.

– …по праву считается Карл Маркс, – продолжал профессор.

– Где этот чертов… как его… Андрей? – тихо спросил у Данилы Паутов – он почти шептал – не из-за того, что не хотел мешать выступлению профессора, а из-за опаски быть услышанным через распахнутое окно людьми снаружи дома; Данила водил туда-сюда глазами, ответа у него не было. – И что теперь? Куда ты меня притащил, Сусанин?

– Их там полный джип, – сказал Данила. – Если пролезут в арку, начнут нас искать…

Бежать из магазина и оказаться в арке или во дворике неподалеку от нее, когда грузовик оттащат в сторону, было глупо. Надо было срочно что-то предпринять, чтобы попридержать преследователей, пока появится Андрей – он придумает что-нибудь, у него пистолет, и вообще, он обученный для таких дел человек.

Суетливо оглядываясь, Данила заметил автомат Калашникова, привешенный за ремень на гвоздь, который был вбит в боковину грубого стеллажа с книгами. «Не настоящий», – пронеслось в голове у Данилы по поводу автомата (и он вспомнил, как удивило его это огнестрельное украшение книжных полок, когда он был здесь в прошлый раз). Данила схватил автомат, тот оказался увесистым, не пластмассовым, а вполне железным. «А вдруг настоящий?»

– Для начала зададимся наивным вопросом, – хмуро вещал профессор, нарочито не обращая внимания на не очень-то вежливую и внимательную публику в зале.

– Он стреляет? – спросил Данила у продавщицы.

– Как получилось, что философ, а Карл Макс изначально и прежде всего был философом… – говорил профессор.

– Нет, это просто игрушка, – шепнула продавщица. – В натуральную величину.

– …как же получилось, что философ, человек, казалось бы, далекий от реальной жизни, малоприспособленный к ней… – рассуждал профессор, в то время как Данила повесил Калашников на плечо, вытащил планшет из своего рюкзачка и принялся лихорадочно нажимать на кнопки экранной клавиатуры, пришептывая: «Сейчас-сейчас».

– …оказал столь обширное влияние на политические и социальные практики XIX и особенно XX веков во всем мире? – завершил наконец свой «наивный вопрос» профессор.

…Съемочный автобус не стал въезжать в Малый Гнездниковский переулок, он остановился перед его устьем, не перекрестье с Тверской улицей. Ближе американцы подбираться не хотели, длиннофокусная камера и оттуда могла обеспечить вполне качественную картинку того, что происходило у «Фаланстера». Кроме того, с этой позиции вторая камера, которая вылезла из люка на крыше автобуса, могла снимать удаляющуюся вниз по Тверской улице оппозицию во главе с Чистяковым. Пусть эта группа была жиденькой, но она здесь была, и ее нельзя было не показывать. В онлайн-трансляции в интернете попеременно демонстрировали то джип и торчащий из арки кузов грузовика в узком переулке, то шагающего по широкой улице Чистякова со товарищи, чьи спины были видны в просвете между двумя белорусскими самоходками со сбитыми гусеницами.

– Готово, – сказал Данила. Он положил планшет на столик рядом с кассой. Взял с соседнего стола колонку, через которую шел звук от микрофона, и поставил колонку на подоконник (стараясь не показываться в окно). Все это он проделал очень быстро. Затем подскочил к профессору и со словами: «Можно, я буквально на минутку» взял из его руки радиомикрофон.

– Вопросы из зала – после лекции, – пробормотал озадаченный профессор.

– У меня не вопрос, у меня ответ, – шепнул Данила, отставив микрофон в сторону.

Далее он положил микрофон около планшета, присел под распахнутое окно, выставил в него напоказ автомат, направив примерно в ту сторону, где находился джип, и крикнул:

– Отвалите, ато получите очередь из Калашника.

Внизу послышался мат и топот.

Те, кто следил за онлайн-трансляцией через интернет, могли наблюдать на своих экранах, как мужчина, пытавшийся прикрепить к грузовику трос, бросил его на асфальт и кинулся под окна книжного магазина. Он прижался спиной к стене, что-то сказал сидящим в джипе и стал показывать рукой вверх. Видеокамера трансляции нацелилась чуть выше, куда указывал мужчина, и взяла крупным планом выставленный из окна ствол автомата.

Большим пальцем левой руки Данила нажал в нужном месте на экран планшета, где был открыт сайт с коллекцией звуков стрелкового оружия, а вернее, та страница этого сайта, где можно было прослушать выстрелы пистолетов, винтовок, автоматов и пулеметов российского производства, и переулок наполнился отменно громкой и сочной очередью из Калашникова. Виртуальный мир атаковал реальность.

И реальность спасовала. Так, во всяком случае, показалось Даниле, потому что джип почти сразу рванул вперед и скрылся за левым поворотом.

Данила отпустил кнопку. И встал с карачек, и гордо выпрямился.

– Спасибо, мой юный друг, за эту замечательную аудио-иллюстрацию к нашей лекции о теориях социальных революций, – профессор улыбнулся саркастически-снисходительной улыбкой. – А теперь позвольте мне продолжить выступление, верните, пожалуйста, микрофон.

Данила отдал микрофон, и профессор уже готов был продолжить лекцию, как в торговый зал ворвался Андрей.

– Ого, откуда здесь Калаш? – спросил он. – Дай-ка его мне.

– Он не настоящий, – ответил Данила.

– Что за маразм? – усмехнулся Андрей. – А на кой он, ненастоящий?

– Он концептуальный, – вдруг сказала продавщица, она, похоже, была оскорблена за свой магазин, – это идейное оружие, – пояснила она, хотя, судя по выражению ее лица, не питала особой надежды на то, что человек вроде Андрея в состоянии понять подобные вещи.

– Он нам очень пригодился, я тут с ним немножко пошумел, вот так, – Данила слегка нажал пальцем на экран, и раздалась короткая очередь, не такая громкая, какой была первая, поскольку микрофон уже был у профессора и звук не шел через усилитель и колонки.

– И теперь на позициях противника полная тишина, – торжествующе добавил Данила.

– Из тишины обычно прилетает граната, – хмуро заметил Андрей.

– Карл Маркс известен двумя своими работами, – неожиданно для всех продолжил свою лекцию профессор, – это «Манифест», – он взял со стола брошюрку, показал слушателям и положил ее на место, – и «Капитал», – он взял со стола том в черной обложке, и начал поднимать его, когда в окно влетела лимонка.

За минувшую после этого долю секунды стоявший напротив окна профессор поднял том до уровня своей головы, а граната долетела до того места, где оказалась в этот момент поднятая им книга, ударилась о твердую, как старая ракетка для пинг-понга, обложку и улетела обратно в окно.

Все, кроме профессора, успели заметить, как граната влетела и вылетела. И за последующую секунду все, кроме профессора, успели понять, что ничего не смогли бы сделать и скорее всего погибли бы, если бы не удивительное стечение обстоятельств.

Зрители, следившие за онлайн-трансляцией, видели, как человек, отскочивший при автоматной очереди к стене, выдернул чеку из лимонки, швырнул ее в окно на втором этаже и как почти сразу граната вылетела обратно. В переулке раздался взрыв. Человек под окнами сполз по стене на асфальт, изрешеченный осколками собственной гранаты.

– Наш джип во дворе, пошли, – сказал Андрей.

Андрей и Паутов кинулись вон из магазина.

– Извините, профессор, нам пора, – сказал Данила и помчался за ними.

Все трое выскочили в арку и свернули направо. Данила с удивлением обнаружил, что в эту сторону арка выводила не в глухой дворик, как ему почудилось во время недавнего посещения магазина, а на заставленное автомобилями пространство, за которым был тенистый скверик со скамейками под пышными деревьями, а далее – переулок, параллельный Малому Гнездниковскому. Это было удивительно, как одно и то же место в одном случае могло видеться замкнутым и не имеющим второго выхода, а в другом – вполне открытым, можно сказать, распахнутым.

Джип Шевроле, в котором за рулем сидел Алексей, а рядом с ним – советник президента Прибытков, стоял рядом с аркой. Андрей взял Паутова под локоток и подвел его к машине, открыл заднюю дверцу.

– Стойте, не садитесь, – сказал вдруг Алексей, высунув голову в окошко. – Глянь вон туда, – он показал Андрею, куда нужно смотреть, – за скверик.

– Ну и что?

– Видишь черный Форд впереди? Не нравится мне этот джип. Он не один из этих, которые за нами гоняются?

– Может, и он, номера не видно. Давай-ка, я грузовик откачу, ты проедешь через арку, и я обратно грузовик приставлю, – сказал Андрей и побежал к грузовику.

Паутов сел в Шевроле и перед тем, как захлопнуть дверцу, сказал Даниле:

– Спасибо. Гм, еще увидимся.

Сидевший на переднем сиденье Шевроле советник Прибытков с подобострастной суетливостью обратился к Паутову:

– Здравствуйте, Владимир Иванович! Вы не ранены?

– Ты кто? – спросил Паутов.

– Я Прибытков, из главного кадрового резерва.

– А, ну да. Мне докладывали – ты предлагал превратить страну в нефтяную корпорацию, да?

– Да, – ответил Прибытков и на всякий случай добавил: – Теоретически.

– Я ее практически сейчас нарастил, а ты ее теоретически собрался развалить, да?

– Это была просто версия, возможный вариант.

Андрей завел двигатель грузовика и сдал назад. Алексей тронулся, направляя Шевроле в арку. Но тронулся в его сторону и стоявший на выезде у скверика Форд.

– Это точно он, – сказал в окно Алексей. – Уходим.

Данила услышал его слова и помчался в арку, он собирался юркнуть в книжный магазин. Однако в тот миг, когда он взялся за ручку двери «Фаланстера», а джип Алексея уже проскочил через арку, раздался визг тормозящих колес, и какая-то серебристая легковая машина, мчавшая по Малому Гнездниковскому, не успев до конца остановиться, слегка ударила Шевроле.

– Как ты ездишь? – услышал Данила знакомый голос, а затем и увидел, что за рулем серебристой машины сидел его друг Витя.

– Отвали, потом разберемся, – заорал на Виктора Алексей из джипа.

– Когда потом? – заорал в ответ Виктор.

– Фигаксель, быстро дай им проехать, – крикнул Данила и побежал к Виктору, взмахами руки показывая, куда нужно отвалить. – Давай-давай! Надо арку грузовиком запереть.

Виктор, увидев Данилу, мгновенно включил заднюю скорость, и его Тоета освободила дорогу. Шевроле проехал вслед за ней. Данила выскочил в переулок, и Андрей поставил грузовик поперек арки, почти впритирку бортом кузова к стене дома.

Андрей выскочил из кабины грузовика, Алексей – из джипа, Виктор – из Тоеты.

Данила подошел к Тоете, в которой увидел на переднем сиденье Ксению. Ксения поздоровалась и махнула ему рукой в сторону сгрудившихся Андрея, Алексея и Виктора – мол, иди к ним, а мы с тобой потом пообщаемся. Она права, тут же решил Данила. Но сначала подошел к Тоете, открыл дверцу с той стороны, где сидела Ксения, стремительно наклонился и поцеловал ее в губы. И при этом с радостью отметил про себя, что она ответила на поцелуй. Оторвавшись от ее губ, Данила успел краем глаза заметить на заднем сиденье Тоеты Ольгу и мужчину, в котором узнал (хотя и не сразу, а лишь когда уже закрыл дверцу) писателя Кутыкина. Но тут же забыл о нем, потому что увидел, как Алексей наставил пистолет на Виктора.

– Сгинь в туман, быстро, – сказал Виктору Алексей.

– А гаишников ждать не будем? – с улыбочкой поинтересовался Виктор.

– Это мой друг, – вставил Данила. – Он может помочь.

– А, ну хорошо, – Алексей убрал пистолет в кобуру под мышку, – делаем так. Оставлять президента в джипе опасно, раз джип уже засвечен.

Алексей и Андрей внимательно посмотрели на Тоету и переглянулись.

– Кто там у тебя? – спросил Андрей у Виктора.

– Да так, люди, свои.

Паутов вышел из джипа.

– Ну чего встали? – сказал он.

– Президента быстренько сажаем в Тоету, – скомандовал Алексей, – на заднее сиденье, чтобы по бокам от него были люди, чтобы снаружи его не было видно. Я на джипе впереди пойду, Тоета за мной.

В это время из арки послышался рев въехавшего в нее джипа, и грузовик сильно тряхнуло, похоже, его сходу хотели сдвинуть.

– Гоните, – сказал Андрей Алексею, – теперь я их задержу.

– Молодой человек, – раздалось вдруг над их головами, это был профессор, который смотрел из окна книжного магазина. – Я вспомнил вас, – продолжал профессор, обращаясь к Даниле. – Кажется, у вас были неплохие академические успехи. И чем же вы занимаетесь теперь, что это за игры в войнушку? – в глазах профессора был укор.

Рядом с профессором в окне появилась продавщица. Она сфотографировала своим гаджетом стоящих внизу мужчин, отдельно еще сфотографировала Паутова и Данилу, и немедленно разослала друзьям через Фейсбук сообщение о том, что в «Фаланстере» побывал Владимир Паутов, президент России, и Данила Емельянов, автор памфлета, успевшего распространиться среди радикальной молодежи, в котором призывал он создавать виртуальные государства.

Глава 37. Кофе

Андрей встал у края арки, достал пистолет и время от времени начал постреливать по Форду из-под кузова грузовика. Преследователи открыли ответный огонь из пистолетов. Но, видимо, быстро сообразили, что их всего лишь отвлекают от погони, сели в Форд и дали на нем задний ход. Тогда Андрей зарядил разрывные, и после нескольких его выстрелов, бензобак Форда взорвался. Так что Шевроле, в котором находились Алексей, Данила и советник президента Прибытков, вместе с Тоетой, где были Виктор, Ольга и на заднем сиденье Паутов с Ксенией и писателем Кутыкиным, беспрепятственно проехали вниз по Тверской.

Американский автобус пристроился позади Тоеты и его видеокамера показала всему миру, как кавалькада обогнала скромную процессию оппозиционеров во главе с Чистяковым, миновала край Манежной площади и благополучно достигла проезда на Красную площадь между Историческим музеем и Кремлем.

Дальше автомобили двигались не так быстро, как хотелось бы Паутову. Красная площадь вся была запружена людьми. Многие из них благодаря онлайн-трансляции знали, что их многострадальный президент сейчас едет в Тоете вдоль кремлевской стены в сторону Спасской башни, и встретили скромный президентский кортеж овацией.

– Я сейчас зарыдаю, – мрачно произнес молчавший до этого писатель Кутыкин.

– А мне знакомо ваше лицо, – ответил Паутов, заученной улыбкой отвечая на приветствия людей из толпы, которые заглядывали в окна автомобиля. – Вы писатель. Я же вам недавно… э-э… Кутыкин…

– Да, – подтвердил Кутыкин.

– Я вам вручал, – сказал Паутов.

– Да, – снова кивнул Кутыкин.

– Знак… звание… – что именно он вручал писателю, Паутов припомнить затруднялся. – Да, звание народного… э-э…

– Народного, – Кутыкин саркастически усмехнулся, глядя, как со всех сторон за окнами Тоеты им улыбается, и кричит приветствия, и машет руками народ. – Народного, и этого достаточно.

– Как вы оказались в этой машине? – спросил Паутов и, ни секунды не дожидаясь ответа (собственно, ему было все равно, как Кутыкин оказался в машине), продолжил: – Удивительно, как судьба сближает в неожиданные моменты некоторых людей. – Паутов понимал, что несет какую-то банальную чушь, глупее было бы только поговорить сейчас о погоде, но ничего с собой поделать не мог, его переполняла эйфория близкой развязки.

– Я за водкой собрался, если честно, – довольно развязно ответил Кутыкин. Он понимал, что Паутову не до него, но писателя так и подмывало сейчас как-нибудь продемонстрировать президенту свою независимость, которую не получилось показать во время памятной встречи и награждения в Кремле. – Так я в машине и оказался. За выпивкой поехал, но чертовы магазины позакрывались.

Паутов на нагловатый тон не обиделся, он видел, что писатель нетрезв и принял фамильярность Кутыкина за панибратство, простительное для человека в таком состоянии. Паутов протянул Кутыкину фляжку с брусничной настойкой, но, когда протягивал, почувствовал по весу, что она пуста. Он потряс фляжку из стороны в сторону – внутри и в самом деле ничего не плескалось.

– У меня тоже кончилось, – сказал Паутов.

– Господи, что это за Россия, если даже у законного президента выпить нету ни… чего.

Паутову понравилось слово «законный».

– Ничего, пойдем со мной, я угощу, – сказал он, рассмеявшись, и похлопал Виктора по плечу, а затем кинул сидевшему за рулем Виктору: – Все, приехали, тормози.

Они были рядом с Мавзолеем Ленина.

Алексей, заметив в зеркало заднего вида, что из Тоеты вылезают все, кто в ней сидел, тоже остановился и выскочил из джипа. Данила и советник Прибытков последовали за ним. Алексей стал энергично пробиваться через толпу, сразу обступившую Паутова. Данила и Прибытков шли в его фарватере, как корабли за ледоколом. Паутов тем временем, улыбаясь и пожимая окружающим людям руки, двинулся к дверям Мавзолея. Толпа при этом стала почтительно расступаться. Виктор, Ксения, Ольга и писатель Кутыкин тоже вышли из Тоеты. Между ними и удаляющимся Паутовым толпа оставила свободный проход, люди видели, что эти пассажиры были в машине с президентом, и признавали таким образом за ними право присоединиться к Паутову. Ничего не оставалось, как последовать этому приглашению.

Ольга шла последней в процессии и все оборачивалась на приблизившийся американский автобус, в раскрытой двери которого показался ее кумир Дэниел Дрейк. И тут «агент 707», к радости Ольги, соскочил на брусчатку и пошел к Мавзолею. На правом ухе у него было пластиковое коромысло с микрофоном внизу, миниатюрной видеокамерой наверху и наушником посредине. Он на секунду обернулся к автобусу и спросил кого-то, кто был с ним на связи через наушник, все ли в порядке с изображением. За лобовым стеклом внутри автобуса было видно, как находившийся рядом с шофером мужчина, режиссер онлайн-трансляции, стал немо открывать рот, что-то говоря в ответ, и поднял вверх указательный палец. Дэниел Дрейк быстро направился к Мавзолею. Люди вокруг приветствовали его так же, как Паутова, и так же, как Паутов, Дрейк улыбался им в ответ голливудской улыбкой.

Тем временем Алексей, пристроившись по левую руку от Паутова и прокладывая ему дорогу, тихо спросил:

– Владимир Иванович, а зачем нам в Мавзолей?

– Так вернее, – ответил Паутов.

Толпа вокруг ревела от восторга. Многие держали на вытянутых руках гаджеты, снимали видео, фотографировали происходящее и тут же отправляли в интернет. Продолжал онлайн-трансляцию в сети и съемочный автобус, к тому же в углу экрана трансляции появилось отдельное окошко с видеокартинкой, которую передавала миникамера, закрепленная на ухе «агента 707».

Караул у Мавзолея отдал честь Паутову и раскрыл перед ним двери.

– Это со мной, – по-хозяйски сказал Паутов, махнув рукой назад.

– Очень кстати, сюда я бы вряд ли прошел фэйс-контроль, – сказал писатель Кутыкин Ольге – собственно, Ольга была единственным человеком, которого он хоть как-то знал среди окружающих. – Оль, а бар в Мавзолее есть?

– Для таких, как ты, бар везде отыщется, – прошипела она в ответ. Ольга была очень занята, ей все никак не удавалось оказаться ближе к Дэниелу Дрейку, чтобы заговорить с ним. Кутыкин понял это и стал нарочно досаждать ей.

– Как считаешь, нам здесь нальют? – он взял ее за локоть.

– Нальют, отстань, – ответила Ольга, отстранившись.

– А танцы будут? – Кутыкин хохотнул.

– Будут. Но если не отвяжешься, танцы будут не для тебя, потому что я тебе ноги сейчас переломаю, – Ольга чувствительно пихнула его локтем.

Кутыкина от тряски в машине и всей этой суеты слегка мутило, ему и впрямь не терпелось выпить. Зачем он потащился вместе со всеми за Паутовым, он и сам не знал.

* * *

За кремлевской стеной, в президентском кабинете на втором этаже Сенатского дворца, Антон Микулов сидел за столом, подперев тяжелую голову рукой, и смотрел по телевизору трансляцию – он видел, как Паутов и еще несколько человек вошли в Мавзолей.

– Зачем он к Ленину поперся? – спросил Микулов, не оборачиваясь на стоявшего позади министра безопасности Владислава Чернегу.

– Не знаю, – ответил Чернега.

– Да уже все равно.

– Я укрепил оборону на въездах в Кремль. Наверно, он узнал про это и решил переждать в Мавзолее, пока к нему подкрепление подойдет.

– Ты хоть понимаешь, что ты со мной сотворил?

– Понимаю, Антон Максимович, – министр был мрачнее тучи.

– Диктатор сидел в бункере и оттягивал свой бесславный конец. Ты понимаешь, что теперь этот старый советский анекдот про Сомосу будут рассказывать снова, только теперь уже про меня?

Чернега промолчал.

– Оборону он укрепил! Ты что, хотел на входе в Спасскую башню Паутова пристрелить? Его увидела толпа на Красной площади, и вообще, весь мир уже битый час, наверно, смотрит на него по телевизору. Ты понимаешь, как ты налажал? Понимаешь, что с тобой за все это надо сделать?

– Понимаю, – глухо ответил Чернега.

За спиной Микулова раздался оглушительный хлопок.

Микулов подскочил и обернулся.

Чернега лежал на ковре, на груди его расползалось по голубой сорочке красное пятно, правая рука сжимала пистолет, он был мертв.

– Придурок! – рявкнул Микулов, глядя в лицо недвижному министру. – Трус. Проигрывать тоже надо уметь. Ничего. Ничего. Я знаю, что надо делать.

В кабинет вбежали два телохранителя Микулова, они услышали через дверь звук выстрела. Увидев лежащего на полу Чернегу, один из них спросил:

– Врача позвать?

– К черту врача, – ответил Микулов, держась за сердце. – Оператора сюда, режиссера, или кого там. С видеокамерой, с такой, чтобы она передавала все в прямой эфир. Чего вылупились? Бегом!

* * *

В полумраке Мавзолея Паутов стал спускаться вниз по лестнице, которая вела к телу Ленина. В гробовой тишине демонстрационного зала гулко отдавались шаги по мрамору – его собственные и тех, кто шел за ним: Алексея (по правую руку от президента), Прибыткова (по левую руку), далее следовали Данила с Ксенией, Виктор, Дэниел Дрейк с пристроившейся к нему Ольгой и завершал процессию писатель Кутыкин, который был крайне недоволен, что находится черт знает где и без спиртного, но успокаивал себя тем, что, возможно, увидит что-нибудь, что пригодится ему для следующего романа.

Паутов шел в задумчивости. Игра с Микуловым почти закончена. Кто в ней будет победителем, дураку ясно. Но что дальше? Всякая победа не только выводит на новый уровень свободы, но и заковывает человека в новые, более жесткие, рамки условностей. А ведь он хотел закончить карьеру. «Да, этого я и хочу теперь больше всего, закончить все это и быть себе полным хозяином», – признался себе Паутов. И все же он никак не мог решить, как ему быть дальше, после возвращения к власти, и это бесило его.

Услышав смех и английский говор позади себя, Паутов вернулся к реальности, остановился и обернулся. Посмеивалась, беседуя с Дэниелом Дрейком, Ольга. Неплохо знающая английский, она успела поведать ему, что для создания новой серии про агента 707 были использованы именно ее сценарные идеи. Дрейк, который и сам увлекался созданием сценариев, с удовольствием принялся обсуждать с ней возможные повороты сюжета. Ольга была так польщена вниманием знаменитости, что с трудом контролировала себя и постоянно одобрительно посмеивалась всему, что бы ни говорил иностранец. Впрочем, когда Паутов обернулся и строго посмотрел на них, Дрейк и Ольга примолкли.

Паутову ужасно хотелось сорвать на ком-нибудь злость. Но ни на иностранного гостя, который к тому же спас ему жизнь своими ракетами, ни на девушку рядом с ним Паутов спускать собак не стал. Следующим на глаза ему попался ближайший попутчик – советник Прибытков.

– Ой, а что это мы тут делаем? – сказал Паутов. – Здесь же ничего нет, из чего можно прибыль получать. Нефти нет, газа нет. Если только мумию Ленина французам в Лувр продать, – Паутов показал большим пальцем на тело Ленина в гробу под стеклянным колпаком. – Иди, кадровый резерв, на скамейку запасных, где тебе и место. Давай, двигай отсюда.

Алексей сочувственно улыбнулся своему шефу (постаравшись, чтобы Паутов не заметил этой улыбки) и протянул ему ключи от джипа.

Прибытков поднимался по ступеням, и его душила ненависть к Паутову. А когда выбрался из Мавзолея на яркое солнце и увидел огромную галдящую толпу, то его охватило омерзение к этим зевакам.

Советник президента сел за руль джипа, его взгляд упал на стоящий на резиновом коврике у переднего пассажирского сиденья термос с кенозином, о котором он напрочь забыл. Прибытков завел двигатель и, сигналя, чтобы его пропустили, направился к Тверской. Приближаясь к Историческому музею, он обратил внимание на то, что кто-то, взобравшись на боковое крыльцо здания, хрипло говорит в мегафон. Приглядевшись и прислушавшись, Прибытков узнал в крикуне Чистякова, известного поборника прав, свобод и общественной справедливости. Только небольшая кучка сторонников, окружившая Чистякова, слушала и иногда аплодировала, остальные были совершенно безучастны к его речам, а некоторые даже свистели и выкрикивали в его адрес ругательства, впрочем, тоже без особого энтузиазма, а скорее от нечего делать.

…В Мавзолее Паутов и его провожатые, спустившись еще на два лестничных пролета, подошли к неприметной двери. Паутов растворил дверь, но перед тем, как двигаться дальше сказал Дэниелу Дрейку, указывая на открывшийся за дверью потайной проход:

– Камеру нужно убрать, это секретно.

И видя, что тот не понял, Паутов сказал Ольге:

– Переведите.

Поняв, в чем дело, Дрейк не на шутку расстроился, ведь ради этого он и покинул автобус – чтобы снять дальнейшие события. Но спорить с Паутовым он не стал, и видеокамера отправилась в карман «агента 707».

Теперь они двигались по ярко освещенному подземному переходу с простыми крашеными стенами и покрытым линолеумом полом.

– Этот подземный ход ведет прямо в Сенатский дворец, – сказал через плечо Паутов. – Вы будете моими свидетелями: простые люди разных профессий, писатель и американский актер. Команда что надо. Никто не скажет, что я что-то выдумал. Скоро вы будете присутствовать при историческом событии – как я посмотрю в глаза Микулову.

Данила шел рука об руку с Ксенией, и был еле жив от близости к ней, от счастья, что это не сон. Ксения держала свою руку в его руке, словно бы покорно позволяла ему вести ее по жизни. Хотя, вообще-то, если бы ее спросили и если бы она честно ответила, позволяет ли она держать себя за руку или сама держит (и очень цепко держит) руку избранного мужчины, то ей пришлось бы признать за правду второе. Но разве она когда-нибудь признала бы это? Женщины. Так или иначе, ей действительно очень нравился Данила. Она обожала авантюры. А сегодняшнее приключение, в которое ее втянул именно Данила, не шло ни в какое сравнение с теми, какие у нее случались до сих пор. Вот уж и в самом деле теперь ей будет что рассказать внукам, подумала она. Правда, для того чтобы были внуки, надо для начала завести детей. А где они будут жить и растить детей? Это хороший вопрос. Данила говорил, что живет на съемной квартире с этим Фигакселем. Нет, съемная квартира – не лучший вариант для нормальной семьи, решила Ксения. Они должны купить квартиру, даже если для этого понадобится взять в банке кредит. А чтобы банк дал ипотечный кредит и чтобы потом суметь его выплачивать, Данила должен прилично зарабатывать. Конечно, женщина тоже должна работать, но если родится ребенок, тут уж не до работы, по крайней мере первое время. Так. А Данила у нас кто? Программист, припомнила она. Не так плохо в принципе. Но лучше бы ему на этом не останавливаться. Вот интересно, каким более солидным делом мог бы заняться Данила? Сходу и не сообразишь. Ладно, потом нужно будет хорошенько обмозговать, в какое русло его направить. Приключения – занятие, конечно, увлекательное, но семейная жизнь на них строиться не может.

Туннель закончился металлической дверью, через которую они попали в подвал дворца.

* * *

Между тем в другой части этого подвала в старинной котельной два человека, экипированных для проведения спецопераций, с черными шлемами на головах, проверяли готовность своих короткоствольных пистолетов-пулеметов, предназначенных для ближнего боя. На шлемах у обоих, рядом с правым ухом, были прикреплены миниатюрные видеокамеры и аппаратура связи.

Котельная представляла собой опрятную пустую комнатку с выкрашенной в черный цвет чугунной печью для угля. Эту печь давно уже не использовали для отопления дворца, но и не убирали, и она была чем-то вроде музейного экспоната, который, впрочем, никогда никому не показывали. Потому что в стене за печью была потайная дверь в проход, пробитый в толстенной дворцовой стене. Через несколько шагов за дверью проход уходил вертикально вверх в виде квадратного в сечении колодца с укрепленными в одной из его стенок металлическими скобами-ступеньками. Колодец вел на второй этаж, прямо в президентский кабинет. Выход из колодца был расположен сбоку от рабочего стола.

Еще два человека, одетые в такую же униформу, что и бойцы в котельной, но без шлемов – снайперы – залегли со своими винтовками на среднем ярусе Колокольни Ивана Великого, напротив Сенатского дворца. Они направили винтовки на окна президентского кабинета и начали быстро настраивать оптические прицелы. На голове у правого уха каждого из снайперов была прикреплена портативная видеокамера и устройство для переговоров.

Изображение со всех четырех видеокамер (две картинки от бойцов в котельной, и две от снайперов на колокольне) передавалась онлайн на один компьютер, экран которого для одновременного отображения картинок был поделен на четыре части. Человек, сидящий за этим компьютером, разминал пальцы над клавиатурой, будто органист, собирающися сыграть трудное произведение.

* * *

Так называемая черная, для прислуги, лестница вывела Паутова со всей сопровождающей его компанией на первый этаж дворца, и там в стене нашлась еще одна тайная дверь. За ней находилась обычная лестница с каменными ступенями, но чрезвычайно узкая, Паутов при его солидной фигуре с трудом протискивался по ней. Кончалась лестница маленьким пространством, этакой прихожей перед дверью, ведущей в кабинет Паутова – этой дверью несколько дней назад воспользовалась его любовница, цирковая акробатка Леночка Стрельцова, когда наведывалась к нему перед церемонией присуждения писателю Кутыкину почетного звания «Заслуженный сетевик Российской Федерации».

– Давайте я первым выйду, на всякий случай, – сказал Алексей и с молчаливого согласия Паутова придвинулся к дверце, достал из кобуры пистолет, взвел курок.

Самую малость приоткрыв дверь, Алексей увидел в щель сидящего в кресле Микулова. Алексей плотно прикрыл дверь,

– Забыл спросить, – шепотом сказал Алексей. – Микулова ликвидировать?

– Нет, – ответил Паутов. – Пусть, гад, живет и мучается своим провалом, это ему хуже смерти будет.

Алексей снова приоткрыл дверь и, расчетливо, ровно дыша, стал осматривать через щель диспозицию противников.

Микулов сидел за рабочим столом в президентском кресле, спинку которого увенчивал резной двуглавый орел. Напротив была установлена видеокамера. Около нее суетился верткий малый, режиссер, который ведал видеозаписью мероприятий в кабинете у Паутова.

* * *

Два бойца в черных шлемах и черной униформе вошли в потайной проход за старинной печью в котельной. Друг за другом они энергично взобрались по металлическим скобам, вмонтированным в стенку колодца, на самый верх, и остановились, дальше был люк. Первый боец посветил себе фонариком, нашел у края люка рычажок. Поднявшись вверх еще на одну ступень-скобу, он подпер крышку головой и медленно повернул рычажок, сразу ощутив макушкой, что крышка больше не заперта, ее можно откинуть и выбраться наружу. Но прежде чем выходить, боец открепил от пояса небольшой гаджет с экранчиком и включил его. Затем оттянул от шлема проводок с видеокамерой на конце, чуть приоткрыл люк и просунул проводок в щель, чтобы поразведать, что происходит в президентском кабинете. Изображение с камеры теперь передавалось не только на компьютер человеку, потирающему и разминающему над компьютерной клавиатурой руки, подобно органисту перед исполнением симфонии, но и на гаджет самого бойца в шлеме.

– …Прямой эфир пойдет по двум главным телеканалам и в интернете, – торжественно сообщал Микулову верткий режиссер. – И плюс – на больших экранах, которые установлены на Красной площади: на ГУМе, на Историческом музее…

– Да уймись ты, – перебил его Микулов. – Лучше скажи, ты готов начинать?

Режиссер взялся за камеру, посмотрел, правильно ли выставлена рамка кадра, и, угрюмо ответив, что готов, запустил трансляцию.

В этот момент в кабинет – через его обычную дверь из приемной – вошли два телохранителя белорусского президента. Уверенный, что видеокамера еще не включена, Микулов сказал им:

– Смотрите мне, будьте начеку. Если сюда прорвется Паутов, пристрелите его, как собаку. Потом все на террористов свалим. Правильно говорил Чернега, кто победит, тот и напишет историю.

Толпа на Красной площади, смотревшая на огромные экраны и ставшая благодаря трансляции из президентского кабинета многоглазым свидетелем этой сцены, охнула.

Алексей (через щель потайной дверцы) и боец в черном шлеме (через щель люка в полу) видели тем временем то, что не показывала видеокамера – как микуловские телохранители, подчиняясь его приказу, встали на страже у основных дверей, достали из своих кобур пистолеты и передернули затворы.

Микулов приготовился к прямому включению – приосанился, лицо его приняло выражение суровой справедливости, на чело легла тень озабоченности за судьбы страны.

– Ну, так чего молчишь, – сказал Микулов режиссеру, – ты уже готов?

…Алексей снова прикрыл дверь и сказал Паутову:

– Я готов.

…Первый боец в черном шлеме подобрался под люком в каменном колодце, напружинился перед броском и тихо доложил в свой, прикрепленный к шлему микрофон:

– Первый готов.

Второй боец в шлеме, стоявший в том же колодце на скобах-ступеньках ниже первого, доложил в свой микрофон:

– Второй готов.

…Вслед за бойцами доложили и снайперы с Колокольни Ивана Великого:

– Третий готов. Четвертый готов.

…А верткий режиссер на вопрос Микулова о готовности снимать ничего ему не ответил, только жестом дал знать, что можно говорить в камеру.

– Дорогие соотечественники, граждане объединенной России и Беларуси, – начал Микулов. – В этот трудный для нашей родины час я, как и все вы, надеюсь, что террористы, коварно проникшие и в нашу армию, и в службы безопасности, не смогут причинить вреда моему коллеге, товарищу, брату – президенту Владимиру Ивановичу Паутову…

– Вперед, – скомандовал Паутов.

Алексей ворвался в кабинет. Первым выстрелом он уложил одного из телохранителей, стоявших у главной двери, но второй выстрел оказался не столь удачным, потому что другой телохранитель успел сделать шаг в сторону и пуля лишь ранила его в левое плечо, а он, падая, в ответ открыл огонь и попал точно в грудь Алексею. Алексея откинуло к стене, он рухнул.

Микулов вскочил с кресла и обернулся. Он увидел лежащего у стены Алексея, а рядом – стоящего на пороге потайной дверцы Паутова. В кабинет из приемной вбежали еще четыре телохранителя Микулова, и он, смутившийся было под тяжелым взглядом своего соперника, расправил плечи, жестом поднятой руки приказал телохранителям ничего не предпринимать и с торжествующей улыбкой посмотрел на Паутова.

Невольная растерянность в первые мгновения после перестрелки не помешала Микулову сообразить, что видеокамера, направленная как раз на него и на Паутова, продолжает вести съемку, и с наигранным воодушевлением сказал:

– Как я рад, что ты цел. Оказывается, даже в твою резиденцию пробрались террористы. Хорошо, что у тебя был телохранитель. Надеюсь, на этом уже все закончится. Хотя после всего этого я уже не могу с уверенностью о чем-то таком утверждать.

Затем, обернувшись лицом к камере (и, соответственно, к режиссеру), добавил:

– Ладно, друзья, давайте пока прекратим мое обращение к народу. Мы с Владимиром Ивановичем переведем дух, а потом минут через несколько продолжим обращение вместе.

Режиссер выключил камеру и отошел от нее в сторону.

– Ну что же ты, Володя, так скромно встал? – сказал Микулов – Проходи.

Паутов вошел наконец в свой кабинет.

– А кто-то там еще есть с тобой? – сказал Микулов и дал знак своим телохранителям проверить. Два бойца с пистолетами наготове подскочили к тайной дверце, один из них осторожно заглянул в проем и сказал:

– Заходим – и сразу лицом к стене, руки за голову.

В кабинет прошли и встали у стены, на которую указал телохранитель, Дэниел Дрейк, который пока поднимался по лестнице, снова нацепил себе на правое ухо миниатюрную видеокамеру и включил ее, за ним – Ольга, Данила, Ксения, Виктор и писатель Кутыкин.

– Ну-ка, пусть повернутся лицом сюда, – сказал Микулов телохранителям, – поглядим, что это у нас за группа поддержки… О, тут у нас американский шпион, – Микулов улыбнулся Дэниелу Дрейку. – Отлично. Значит, когда вы все станете трупами, через пять минут, у нас будет официальная версия про международный заговор и про Америку, тайно поддерживающую террористов в России.

– С тобой, Володя, мы в последнюю очередь разберемся, – сквозь зубы сказал Микулов Паутову и стал осматривать остальных стоящих у стены. На Кутыкине он задержал взгляд.

– Еще тут у нас знаменитый писатель, – Микулов приветственно кивнул Кутыкину. – Это будет большая потеря для русской литературы. Ай-я-яй, жаль. Всех вас жаль, но извините, свидетели нам тут не нужны.

Писатель был растерян и напуган, но едва его взгляд сам собой наткнулся на накрытый стол в противоположном углу кабинета, у которого еще недавно сам Микулов, погружаясь в отчаяние, выпивая и закусывая, принимал доклады Чернеги, – вернее, едва взгляд Кутыкина наткнулся не на весь стол, а на хрустальный графин посреди него, он мечтательно осклабился.

– О, господи, ну конечно. Как же без последнего желания? – сказал Микулов, проследив за направлением взгляда писателя. – Налейте человеку перед смертью.

Один из телохранителей налил рюмку водки для Кутыкина.

– Кто еще хочет выпить? – продолжал паясничать Микулов. – Никто? А традиционную предрасстрельную сигарету?

– Я хочу покурить, – сказала Ольга.

– Я тоже, – сказал Виктор.

– И я бы покурила, – сказала Ксения; от страха она крепче сжала руку Данилы, потому что в этот момент телохранитель, который стоял напротив шеренги пленников и плавно наводил дуло пистолета по очереди на каждого из них, нацелился на нее.

– Пожалуйста. Всем сигареты, – скомандовал Микулов, щелкнув пальцами телохранителю, как официанту. Микулов был само радушие.

– А я бы выпил кофе, – брякнул Данила.

– Может, лучше чаю? – спросил Микулов; похоже, его очень забавляла роль гостеприимного хозяина, которую он неожиданно для себя стал исполнять перед приговоренными к расстрелу. – Я вот, например, люблю чай с малиновым вареньем.

– Нет, мне кофе. Без сахара, без сливок, без ничего, – надо сказать, что, вообще-то, Данила всегда предпочитал капучино с сахаром, но сейчас, когда рядом была Ксения, он подумал, что отныне будет пить чистый кофе. Без отвлекающих от основного вкуса добавок.

– Давайте лучше чаю, – не терпящим возражений тоном предложил Микулов, и было видно, что он почему-то решил непременно настоять на своем, из принципа. – Я даже сам для вас налью.

Он и впрямь направился к столу, на котором был, в том числе, и большой электрический самовар, а рядом, на подносе, несколько чашек.

Паутов все это время молчал. Его постоянно держал на мушке один из охранников Микулова. Помалкивал и Дэниел Дрейк, он снимал происходящее прикрепленной к уху камерой, которая передавала трансляцию в съемочный автобус, стоявший на Красной площади, а уж из автобуса изображение передавалось напрямую в интернет. Крепеж и камера были телесного цвета и сливались с ухом «агента 707», и только с близи можно было их приметить, словом, он не был заинтересован обращать на себя внимание. К тому же Дэниел Дрейк ни бельмеса не понимал по-русски и не знал, что его вместе с остальными провожатыми Паутова не просто взяли в плен или в заложники, а уже приговорили.

– Чаю, чаю, – сказал Микулов, наливая заварку, испытующе сверля глазами Данилу.

Данила молчал.

– Это большая честь, – сказал Микулов, – если сам президент предлагает что-то своими руками сделать для кого-нибудь.

– А мне еще водки можно, – вставил писатель Кутыкин. – Будьте любезны.

– Афтару хочется нажраться йаду, как всегда, – тихо съязвила Ольга.

– Ну, ребята, я же вам не бармен, в конце концов, – сказал Микулов почти добродушно. Он поставил предназначавшуюся Даниле чашку под краник и открыл его, из самовара полился кипяток. Судя по всему, Микулов был доволен, что заставил Данилу считаться со своим, пусть и вздорным, мнением, пусть и в нечестной игре под дулами пистолетов.

– Я хочу кофе, – сказал, однако, Данила: если уж ему действительно пришел конец, то какого черта отступать перед этим хамоватым клоуном, да еще в присутствии Ксении.

Микулов подчеркнуто спокойно закрыл краник. Подошел ближе.

– А ну-ка, – сказал Микулов ближайшему телохранителю, – наставь на него ствол.

Телохранитель наставил.

– Если попьешь чаю, отпущу целым, – предложил сделку Микулов. – Всех убью, а тебя отпущу.

Даниле было понятно, что это ложь. Но как же хотелось в это поверить!

– Считаю до трех, потом прикажу открыть огонь, – сказал Микулов.

Он выдержал театральную паузу и собирался уже начать отсчет, но тут Ксения, превозмогая страх, сказала:

– До четырех.

– Что? – спросил Паутов.

– Лучше до четырех.

– Почему? Тройка – же счастливое число.

– У меня четверка счастливое, – сдавленно сказала Ксения.

– Это неправильное число. Я буду считать так, как полагется, до трех, – сказал Микулов раздраженно. – Раз…

Данила ощутил, как ладошка Ксении подрагивает в его вспотевшей ладони.

– Два…

В это мгновение человек, который смотрел на компьютерный экран, поделенный на четыре части (по числу видеокамер, отправляющих на него изображение: две у снайперов на Колокольне Ивана Великого и две у бойцов в колодце под паркетом президентского кабинета), – в это мгновение он бесстрастно скомандовал:

– Огонь.

– Три, – сказал Микулов.

Никто из тех, кто остался в живых, не успел понять, что происходит. А погибшие – тем более. На окнах лопнули стекла и, дернувшись в сторону, упали, как подкошенные, два телохранителя Микулова, которые целились из своих пистолетов в Паутова и Данилу. И одновременно же с этим подскочил кверху и отлетел в сторону квадрат изысканного наборного паркета, прикрывавший люк из тайного лаза у письменного стола. Оттуда выскочил, как черт из табакерки, боец в черном шлеме. Еще только когда он начал вырастать из пола, в его руке заработал пистолет-пулемет, и другие два телохранителя Паутова повалились сраженные наповал. Так что второму бойцу, выскочившему из люка вслед за первым, и стрелять уже не пришлось.

– В помещении чисто, – бесстрастно доложил один из бойцов в микрофон.

– Вижу, – ответил Иван Андреевич Копулов и разомкнул руки, которые потирал, как органист перед симфонией (да, это был он – заместитель руководителя ФСБ наблюдал за происходящим на компьютерном экране, разделенном на четыре картинки, находясь в своем кабинете на Лубянке).

– Хорошо, – добавил в компьютерный микрофон Копулов. – Других вооруженных людей у Микулова в Сенатском дворце нет. Все входы-выходы блокированы нашими людьми. Но все равно вы охраняете президента до полной проверки всех помещений.

– А-а-а, – застонал Микулов и обессилено опустился в ближайшее кресло.

– Ты еще за сердце схватись, – сказал Паутов.

Микулов схватился за сердце, но схватился не потому, что прислушался к саркастическому совету Паутова, подобно актеру, который старается в точности исполнить задумку режиссера, а потому, что и вправду у него сильно защемило в груди. Микулов уронил голову на плечо и весь обмяк, но никто, конечно, не поспешил справиться о его самочувствии. Микулов умер через минуту, пока все освобожденные обменивались бестолковыми восклицаниями и бесцельно ходили туда-сюда между трупами, не веря в свою удачу. Только боец в шлеме, заметив, что Микулов потерял сознание, пощупал сбоку его шею и не обнаружил под пальцами пульса. Врачи позже констатировали обширный инфаркт миокарда.

Благодаря видеокамере Дэниела Дрейка все произошедшее видели на экранах своих телевизоров и гаджетов миллионы людей на всей планете, включая толпу, которая собралась на Красной площади и которая, таким образом, находилась к месту событий ближе остального человечества. Чудесное освобождение пленников в Сенатском дворце и восстановление Паутова в должности президента было встречено на площади аплодисментами – такими же, какими у россиян принято приветствовать во время авиаперелетов благополучное приземление лайнера, хотя в данном случае уровень энтузиазма и радости был, конечно, выше. Значительно выше.

Даже придворный телережиссер, циник, повидавший многое, не избежал состояния восторга. Он спросил у Паутова разрешения включить трансляцию со своей камеры, тот кивнул, не очень поняв, о чем его просят, и на огромных экранах, развешенных на зданиях вокруг Красной площади, появилось видеоизображение, в центре которого был восстановленный в правах президент.

Зрители видели, как Паутов улыбался, и видели в глазах его то, что принимали за усталость после нелегкого дня. А между тем вовсе не из-за усталости его взгляд был тревожен.

Напряжение и тоска на сердце, все последнее время мучившие его, начиная с того дня, когда он стоял здесь же, в своем кабине, у раскрытого окна, и размышлял о том, что делать дальше в жизни, не пропадали, а наоборот, усиливались. Пришел момент, которого он втайне страшился. Он был победителем, он стремился к этой победе, боролся за нее, рискуя жизнью. И теперь победа стала стеной между ним и тем, чего ему по-настоящему хотелось. А хотелось ему отойти от дел и жить с Леночкой где-нибудь в спокойном и красивом месте. Жить, просто наслаждаясь жизнью. Но разве теперь можно отказаться от власти и уйти? Как отказаться от победы, доставшейся такой ценой? «А где Лена?» – мелькнуло у него голове.

Пока он соображал, как бы ему оказаться в одиночестве, чтобы без стеснений позвонить ей – то ли самому отправиться в соседнюю комнату, то ли выгнать к черту из кабинета всех этих вмиг опостылевших людей, что окружали его сейчас, – пока он думал об этом, Леночка собственной персоной выпорхнула из тайной двери за президентским креслом, увенчанном двуглавым орлом. Со слезами на глазах, с криком: «Господи, ты жив?!» она подбежала к Паутову и кинулась ему на шею. Они слились в поцелуе. Нежном и долгом.

Толпа на Красной площади, наблюдавшая на экранах эту сцену, замерла. Конечно, все знали, или по крайней мере подозревали, что президент давно не ладит и не живет со своей женой и что у него есть любовница. И ходили слухи о том, что этой любовницей была именно Елена Стрельцова, красотка с великолепной фигуркой, бывшая акробатка из цирка на Цветном бульваре. Но президент, руководствуясь, видимо, политическими соображениями, скрывал это. Из-за чего проигрывал в глазах избирателей, которым приятнее было бы видеть на верховном посту не абстрактный символ власти, не картонную фигуру, а человека из плоти и крови.

Но теперь все изменилось.

Когда Леночка заскочила в кабинет к Паутову, растрепанная и встревоженная, ищущая глазами любимого, толпа на Красной площади узнала ее на экранах, и над площадью разнеслось удивленное и протяжное «О!». А когда Паутов и Стрельцова впились друг другу в губы, женщины в толпе хором выдали растроганное и еще более протяжное «Ах!», в то время как мужчины в основном глуповато заулыбались.

И большинство из тех, кто находился рядом с этой парой в президентском кабинете, повели себя в этот момент точно так же, как люди на площади, – было здесь и удивленное «О!», и затем умильное женское «Ах!» на фоне глуповатых мужских улыбок.

Глава 38. Конец спектакля

– Меня сейчас стошнит, – пробормотал писатель Кутыкин.

Он наблюдал за происходящим из угла президентского кабинета, где обосновался на стуле около накрытого стола и где даже успел налить себе из графина рюмку водки, пока суд да дело. Он презрительно помотал головой и с видом человека, не желающего смотреть, к каким пошлым чертям катится этот убогий мир, вынул из кармана свои любимые темные очки, надел их и наконец выпил. Затем двумя взмахами столового ножа положил на кусок хлеба масло, а сверху стал накладывать серебряной ложкой черную икру, черпая ее из хрустальной емкости внушительных размеров.

– Хоть пожрать, – сказал он себе под нос и вцепился зубами в бутерброд.

* * *

Советник президента Прибытков в этот момент смотрел, как, понурив голову и затравленно озираясь, спускается с бокового крыльца Исторического музея закончивший свое выступление Чистяков, известный поборник прав, свобод и общественной справедливости.

Собственно, закончить речь Чистяков был принужден. Дело в том, что чем дольше длилась на экранах вокруг Красной площади трансляция из президентского кабинета, тем чаще и громче люди из толпы свистели и матерились на Чистякова. Потом в него полетели бутылки. И в конце концов, лишь благодаря плотному кольцу немногочисленных соратников, с которыми он пришел сюда с Тверской площади и которые сейчас окружали и защищали его, Чистяков избежал расправы. Впрочем, как только он замолчал и опустил свой мегафон, толпа про него забыла, сосредоточившись на просмотре реалити-шоу из кабинета Паутова.

Советник президента Прибытков, решивший не уезжать просто так с Красной площади после того, как Паутов с позором выставил его из Мавзолея, припарковал джип у Исторического музея и все это время слушал Чистякова. Когда брань толпы в адрес борца с коррупцией дошла до степени, непосредственно предшествующей рукоприкладству, и стало понятно, что выступать Чистякову осталось совсем недолго, Прибытков вернулся к джипу, но взялся не за руль, а за термос, в котором хранился кенозин. Злобно усмехаясь, он открутил крышку, осторожно слил из термоса жидкий азот прямо на резиновый коврик в машине. Потом вытряхнул на сиденье пластиковые стержни с кенозином, подождал немного, пока обсохнут, и сунул их в карман.

– Сочувствую, – сказал Прибытков, приблизившись к Чистякову. – Мы незнакомы, но мне близки ваши идеи.

– Это тупорылое стадо никогда не будет жить по-человечески, – Чистяков устало махнул рукой. – Ничто не заставит этих плебеев услышать голос свободы и гражданского достоинства.

– Ну почему же. Есть такое средство, – ответил Прибытков. – Причем очень эффективное. Обожаю это слово. У вас, я вижу, найдется тут десяток соратников, чтобы разойтись в разные части площади и разбрызгать вот это? Нужно просто расплавить зажигалкой кончик трубки и разбрызгать. Это не опасно для здоровья, не волнуйтесь.

– Наркотик? За кого вы меня принимаете? Я такими вещами не занимаюсь.

– Нет, это точно не наркотик. Новейшая разработка ФСБ. Заставляет людей некоторое время позитивно воспринимать любую информацию. Жаль, что потом это проходит. Но все же это лучше, чем ничего. Подумайте, когда еще вам удастся собрать такую толпу на главной площади страны? И вдобавок с онлайн-трансляцией на весь интернет – вон америкосы-то продолжают со своего автобуса снимать. Ваше выступление они сняли, насколько я видел. И, я бы сказал, забавный финал вашего выступления тоже сняли.

– Вы из ФСБ? С каких это пор ваша контора помогает таким, как я?

– Вот прямо с этих самых. Но второго шанса мы вам не предоставим, найдем политиков помоложе, поамбициознее. Решайтесь, – Прибытков взял одной рукой руку Чистякова, другой рукой вложил в нее стержни с кенозином. – А меня здесь не было. Я вам ничего не давал. Вы ничего не разбрызгивали. Никто ничего не узнает, гарантирую, потому что вещество улетучивается без остатка минут через пятнадцать и никак потом не определяется. Ну, чего вам терять? На данный момент вы уже всех своих перспектив лишились: теперь Паутова двадцать лет народ не позволит трогать даже мизинцем. А стране все-таки нужен новый лидер, вы-то это понимаете. Удачи, будущий президент, – сказал Прибытков и повернулся, чтобы идти к джипу.

– Постойте. А на меня это… вещество не подействует?

– Нет, если ближайший к вам очаг распространения будет на расстоянии метров тридцать от вас, – Прибытков решительно зашагал к джипу и с ухмылкой тихо пробормотал: – Или сто. Или двести, как у гранаты. Вот и проведем эксперимент в полевых условиях.

* * *

– Господи, что я наделала? – шепнула Паутову Леночка, когда они разомкнули уста. – Никто не должен был знать про нас.

– Все к лучшему, – шепнул в ответ Паутов и улыбнулся. – Теперь я как джентльмен просто обязан на тебе жениться.

Придворный телережиссер выключил камеру, снял с головы большие наушники и, протягивая их Паутову, сказал:

– Владимир Иванович, вы сейчас не в эфире, так что можете отдохнуть, но мне вот ассистент сейчас доложил: народ хочет видеть вас на Красной площади. Послушайте.

Паутов взял коромысло с наушниками и приблизил один из них к своему уху.

– Па-у-тов, вы-хо-ди! Па-у-тов, вы-хо-ди! – послышалось из наушника многоголосое скандирование.

– Что я им, Дед Мороз, что ли? – сказал Паутов, но было видно, что он польщен. – Как дети на елке, ей богу.

Режиссер мимикой своего подвижного лица и жестами как бы спросил: а почему бы и нет?

– Поздравляю, Владимир Иванович, мы так переживали за вас, – сказал откуда ни возьмись появившийся в кабинете пресс-секретарь Паутова. – А эту идею я как ваш пресс-секретарь поддерживаю – пойдите на Красную площадь. Кто сказал, что митинги – это только для оппозиции? Отлично будет смотреться в новостях: стихийный митинг на Красной площади в поддержку президента. И это честный многотысячный митинг, их туда никто из госучреждений за отгулы не пригонял.

– Даже не знаю. Без всякой подготовки?

– Поздравляю, Владимир Иванович, с победой! С точки зрения безопасности на Красной площади через полчаса все будет под полнейшим контролем, – прибавил замминиста внутренних дел, тоже откуда ни возьмись выросший рядом с Паутовым. – Полиция в форме уже рассредоточивается, чтобы поделить площадь нашими сотрудниками на сектора, и конечно, сотрудники в штатском тоже сейчас будут на каждые пять квадратных метров по одному.

– Помост с трибуной для вашего выступления сейчас к Мавзолею приставим, это мы живо, – проинформировал Паутова еще один откуда ни возьмись выскочивший подчиненный, на сей раз это был мэр Москвы.

– Хорошо, – сказал Паутов, – через полчаса выйду к людям. Работайте, готовьтесь.

Паутов поднял голову, огляделся и с удивлением обнаружил, что кабинет наводнен всякого рода высокопоставленными чиновниками, желающими разделить с ним радость победы, а его Леночка оттеснена ими куда-то, ее вообще нигде не было видно. Отовсюду неслось:

– Поздравляем, Владимир Иванович! Мы так волновались за вас.

Паутов понял, что Леночка, скорее всего, ушла. Он хотел спросить у окружающих, где она, но запнулся, не зная, как ее им назвать – не Леночка же. А как? По фамилии? В любом случае это будет выглядеть как-то неестественно и, пожалуй, глупо, подумал он.

– Так, мне надо привести себя в порядок, – громко сказал Паутов. – Давайте-ка все, я хочу побыть один. Быстро!

Чиновники немедленно потекли вон из кабинета. Паутов подошел к своему рабочему столу и взялся за телефон.

– Клавдия Степановна, вы на месте? – спросил он, услышав в трубке голос своей помощницы из приемной.

– Я с утра на месте, как полагается, я ждала вас, Владимир Иванович, – ответила она. – Господи, вся эта стрельба у вас в кабинете, и вообще, весь этот ужас, я так рада, что…

– Хорошо-хорошо, – остановил ее Паутов. – У меня к вам просьба. Вернее, две. Первая: задержите у себя людей, с которыми я в Кремль пришел, включая иностранца этого, как его, Дэниела…

– Дрейка. Ой, с удовольствием. И не мечтала агента 707 рядом увидеть.

– Да, предложите им чаю, там, кофе. А всех этих докладчиков – попросите в зал совещаний уйти.

– Хорошо. Это всё?

– Нет, это до сих пор была первая просьба. А вторая – соедините меня по телефону с… Леночкой. Да, с моей Леночкой. Где она, не видели?

– Она уже уехала из Кремля. Сейчас соединю.

– Нет. Если уехала, то не надо. Я потом сам ей позвоню.

Паутов остался в кабинете один, если не считать трупы. Паутова мертвые особо смущали. Кто-то, кажется, замминистра МВД, сказал ему, что не нужно ничего менять в обстановке, сейчас приедет бригада следователей и криминалистов, чтобы все оформить как полагается. Что ж, пусть пока лежат. «Ничего не меняйте в обстановке» – надо ж такое про мертвых сказать! Паутов посмотрел на почившего Микулова, тот так и сидел в кресле.

«Ты стал обстановкой, Антон Максимович, мебелью, – подумал Паутов. – И я тоже могу скоро стать мебелью. Сколько мне еще жить? Десять, двадцать лет? И всё. Потом стану мебелью истории. Эта работа меня доконает. Может, прямо сейчас на митинге эффектно заявить, что на следующих выборах не буду выставляться на должность?»

– Черт! Где я? – сказал вдруг один из трупов и пошевелил ногами, которые только одни и были видны Паутову за рабочим столом.

Паутов вздрогнул. Кто там воскрес? Туда вроде Алексей отлетел. Или это кто-то из Микуловских телохранителей? В суматохе перестрелки не очень-то запоминаешь, кто куда отлетает. Паутов осторожно заглянул за стол и увидел, как оперативник Алексей (а очнулся именно он) сел, опершись спиной о стену, и потирая левой рукой ушибленный затылок, достал правой рукой из-за пазухи стальную флягу. Фляга была смята застрявшей в ней пулей.

– Вот сволочи, такую флягу испортили, – сказал он, не видя, что за ним с любопытством наблюдает Паутов. – Во что теперь брусничную настойку затаривать?

– Леха, ты живой? – искренне обрадовался Паутов.

Алексей своим простоватым лицом напомнил ему Артема Алексеевича, Артемку, его погибшего то ли дворецкого, то ли денщика. А не сможет ли Алексей заменить Артемку? Интересно, если спросить у него что-нибудь, чтобы он быстро, не размышляя, ответил, получится у Лехи, как у Артемки, дать по-детски точный прогноз событий?

– Вставай, Алексей, мне нужна твоя помощь, – сказал Паутов.

Алексей сразу забыл о своей боли в затылке и не то чтобы вскочил на ноги, но как мог быстро поднялся. Держась за стенку оттого, что голова кружилась, он сказал:

– Да, Владимир Иванович.

– Ответь мне, это важно, – сказал Паутов, думая о том, стоит ли ему объявлять на митинге об окончании своей карьеры, – только говори быстро, не думая и односложно. Вопрос такой: пора валить?

– Кого? – Алексей выдернул из-за пояса свой пистолет и стал им водить туда-сюда, не понимая, кого, в самом деле, необходимо валить, если вокруг, кроме Паутова, все и без того уже ликвидированы.

* * *

В приемной Паутова Виктор стоял в одиночестве. Было ясно, что вечеринка, на которую он рассчитывал, направляясь к Ольге, отменяется. Ольга была поглощена разговором с Дэниелом Дрейком на профессиональные киношные темы. С другом Данилой Виктор перемолвился парой слов, но Данила, похоже, не способен был сейчас думать о чем бы то ни было, если не говорил с Ксенией. Остальные присутствовавшие тут люди Виктора не интересовали. Так что он сел в конце концов в уголке и стал ждать, когда можно будет уйти.

Ксения и Данила встали у окна. Они пили кофе. Без сахара, без сливок, без ничего. За окном Ксения увидела, как из дворца вооруженные люди вывели с пару десятков человек, среди которых она узнала своего любовника и одновременно начальника – гендиректора фабрики резиновых изделий Валерия Болотова. Ксения спросила у стоявшей рядом помощницы Паутова, кто эти люди и почему их вывели под охраной во двор.

– Проверять их, думаю, будут на причастность к заговору, – ответила Клавдия Степановна. – Сегодня многие сюда захаживали, чтобы подлизнуться к Микулову. А кто-то пришел позже, когда Владимир Иванович, был близко от Кремля, хотели, наоборот, помочь нашему президенту. Ничего, с ними со всеми разберутся, кто и зачем сюда приходил.

– А вон тот, в сером пиджаке, у которого от ветра сейчас галстук на плечо залетел, – он когда здесь появился, вы не видели?

– Он к Микуловскому министру безопасности, к Чернеге, на прием приходил. Сума переметная.

* * *

Через полчаса Паутов, как и обещал, вышел на Красную площадь. На специальном помосте у Мавзолея Ленина стояли рядом с Паутовым те, кто так или иначе помогал ему сегодня или просто был рядом с ним на пути от подмосковной сосны к Кремлю. Здесь были оперативники Андрей и Алексей, Дэниел Дрейк, Данила, Виктор, Ольга, Ксения и даже писатель Кутыкин.

Паутов подошел к трибунке, на которую его пресс-секретарь заблаговременно положил листочки с тезисами доклада. Первым делом Паутов предложил почтить минутой молчания погибших на улицах мирных граждан и тех, кто, находясь на службе в вооруженных силах, пытался защищать мирных граждан от изменников. Конечно, Паутов пообещал семьям погибших и раненных всяческую поддержку. Потом пустился в рассуждения о России и Белоруссии, объединивших свои судьбы, и всякий раз, как он делал паузу перед следующим абзацем, толпа заходилась аплодисментами.

Видеокамера, прикрепленная к длинной штанге, которая торчала из крыши американского автобуса, то показывала толпу отстраненно, с высоты, то выхватывала отдельных граждан крупным планом. Попал в кадр и Чистяков, известный поборник прав, свобод и общественной справедливости. Он стоял с благостной улыбкой на лице, как и окружающие, и трепетно внимал словам Паутова. А когда все аплодировали, то и он хлопал в ладоши.

Закончил свою речь Паутов довольно неожиданно – и для пресс-секретаря, и для собравшихся позади помоста чиновников, да вообще для всех, – он объявил, что через год непременно состоятся выборы президента России и что сам он при этом не будет выставлять свою кандидатуру.

Люди на площади снова стали аплодировать.

Паутова эта реакция слегка задела, он-то надеялся, что в ответ послышатся крики протеста, свист и улюлюканье. Но так или иначе, принятое и оглашенное им решение принесло Паутову облегчение, которого не могла омрачить странноватая реакция подданных.

…Обратил внимание на эту реакцию и наблюдавший за митингом по интернету зам руководителя ФСБ Копулов. А еще ему показалось неправдоподобным поведение на Красной площади борца с коррупцией Чистякова, который был бескомпромиссным политическим противником Паутова. Размышляя над этими фактами, Копулов припомнил метод своего старинного товарища по секретной службе, ныне покойного Лени Прибыткова – метод был прост и заключался в том, чтобы искать виновных в каких-то бедах не только среди врагов, но и среди своих. Это называлось «поискать Поликарпова». И по здравом размышлении Копулов решил, что в данном случае «Поликарповым» был советник президента Аркадий Прибытков, сын Леонида Прибыткова. На следующий же день это подтвердил и донос одного из соратников Чистякова, который сотрудничал с ФСБ и рассказал о трубках с таинственной мутной жидкостью. Когда Копулов вызвал Аркадия Прибыткова к себе, тот довольно быстро сознался, что подговорил Чистякова организовать разбрызгивание кенозина на Красной площади. Однако добавил, что сделал это не со зла, боже упаси, а наоборот, чтобы обеспечить Паутову полную поддержку толпы. Копулов сделал вид, что поверил, хотя при сопоставлении времени разбрызгивания кенозина и времени, когда Паутов принял решение выйти на митинг, стало очевидно: Аркаша именно что мстил Паутову. За что был на пять лет сослан в Якутию, работать менеджером управления оленеводства в администрации губернатора, без права выезда с территории региона. Туда же и на тот же срок, к слову, отправился директор фабрики резиновых изделий Валерий Болотов. Разумеется, ставший теперь бывшим директором фабрики, как и бывшим любовником Ксении.

…Митинг на Красной площади продолжался. Паутов прокашлялся и, когда аплодисменты смолкли, заговорил о тех, кто помог ему сегодня. Особо выделил Данилу и Дэниела Дрека.

Им толпа тоже с энтузиазмом рукоплескала.

– Ну что ж, – сказал Паутов в микрофон. – Я бы хотел предоставить слово одному из моих спасителей. Это Данила…

Пресс-секретарь Паутова заглянул в папку со своими бумагами и, подступив сзади, подсказал ему:

– Емельянов Даниил Антонович, программист.

– Данила Емельянов, – представил его Паутов и публика зааплодировала. – Что называется, простой человек, программист, – продолжил Паутов в микрофон. – В это опасное и тяжелое для страны время он проявил свои лучшие гражданские качества…

Паутов еще некоторое время говорил лестные слова о Даниле и вообще о российской молодежи, о том, что возлагает надежды на новое поколение, и всякое такое прочее. Ксения была преисполнена гордости за Данилу и за себя, его девушку, каковой она окончательно решила стать. А сам Данила, между тем, с ужасом пытался сообразить, что он мог бы сказать всем этим людям на площади, а еще – сотням тысяч, возможно, миллионам людей, которые смотрят в этот момент онлайн-трансляцию. Никто не предупреждал Данилу, что ему придется выступать, а он был неважным оратором, и знал это. Собственно, пресс-служба Паутова и не планировала, что будут какие-либо другие выступления, помимо президентского, потому что Паутов еще в своем кабинете предупредил пресс-секретаря, что очень устал и что все должно пройти максимально быстро. Если бы не это обстоятельство, для Данилы, конечно, была бы заготовлена хоть пара прочувствованных абзацев на отдельном листочке.

В голове Данилы царил редкостный кавардак. Одно было ясно, что сказать нужно нечто сильное. Что-то короткое, доходчивое, но не примитивное. Что-то емкое, масштабное, но не абстрактное и не заумное.

Но что такого, черт возьми, было у него сказать миру? Конечно, поездка на грузовике, все эти приключения, вроде бы достойны нескольких слов – как он относится к спасению Паутова, к подлости Микулова? Не говоря уже об объединении двух стран – более чем подходящий повод для спича перед такой аудиторией. Но Паутов в своей речи всю эту делянку уже выкосил.

О чем же говорить Даниле? Что значительного было у него за душой?

Еще недавно он выступил в интернете с требованием к ООН зарегистрировать его в качестве человека-государства. (И кстати, надо сказать, что благодаря сообщению продавщицы из «Фаланстера» на Фейсбуке о том, что вместе с Паутовым в грузовике по городу ездит автор манифеста, призывающего создавать новые виртуальные государства, сайт Данилы с письмом в ООН набрал к этому моменту невероятное число посещений; об этом Данила узнал минут двадцать назад, когда в приемной Паутова зашел со своего планшета в интернет.) Так что сейчас у Данилы была отличная возможность рассказать людям об этой своей идее. Но он понимал, что на митинге, посвященном возращению президента, который только что возглавил Россию и Белоруссию, объединенные в одно реальное государство, заводить разговор о том, что будущее человечества за виртуальными странами, было не очень-то уместно. Да и времени такая тема может занять немало, что тоже явно не укладывалось в формат мероприятия. А в двух словах об этой идее говорить – люди ничего не поймут. Поаплодируют, разумеется, для приличия, а сами подумают про него – дурак. Да и вообще, кому на фиг нужно быть виртуальным государством, когда девушка твоей мечты превратилась в девушку твоей реальности?

…Паутов умолк, отошел в сторону от трибунки и приглашающим жестом указал на нее Даниле. Народ еще раз приветствовал его аплодисментами, пока он приближался к страшному микрофону, и, наконец, на площади воцарилась тишина. Все ждали, что он скажет. И рядом стояла Ксения, любовь всей его жизни, перед которой нельзя было опозориться.

– Здравствуйте, – сказал Данила и ощутил себя стоящим у края пропасти, в которую надо прыгнуть без каких-либо приспособлений вроде дельтаплана или парашюта. Он не знал, что делать дальше.

– Прямо сейчас, – услышал он тихий голос Ксении, но не поручился бы перед самим собой, что Ксения произнесла эту магическую фразу вслух, а он услышал ее в реальности. Очень могло статься, что фраза лишь всплыла в его сознании, как спасательный круг.

Как бы то ни было, Данила вдохнул и громко сказал в микрофон:

– Будем танцевать, будем любить, будем жить.

Он отошел от трибуны и показал жестом, чтобы стоящие на помосте посторонились и дали ему пространство. И как только это было сделано, начал танцевать джигу. Просто взял и начал танцевать.

Паутов и все остальные на помосте смотрели на него сначала с неподдельным недоумением. Чиновники позади помоста глядели во все глаза на Паутова, пытаясь угадать, как им следует реагировать на эту выходку. Пресс-секретарь нервно озирался и бессмысленно заглядывал в свою папочку.

Но тут Дэниел Дрейк, в силу актерской профессии умевший неплохо танцевать разные танцы, встал рядом с Данилой и тоже застучал ногами по помосту.

– А ты говорила, что танцев не будет, – сказал пьяненький писатель Кутыкин Ольге и присоединился к Даниле и Дрейку. – Я просто обязан поучаствовать в этом идиотизме.

У Кутыкина, конечно, не так здорово получалось перебирать ногами, но это было уже неважно. Вслед за ним и Паутов встал рядом с Данилой и принялся пританцовывать.

Пресс-секретарь избавился от своей оторопи и зашипел по рации на звукорежиссера мероприятия – срочно нужно было запустить на площади подходящую музыку. Все должно было идти, будто так оно и было задумано организаторами. Яростный шепот в рацию возымел свое действие, не прошло и десяти секунд, как музыка из огромных динамиков огласила площадь и округу.

Данила ощущал невероятное вдохновение. Помост для торжественных речей превратился в сцену. И странное дело: Даниле никогда раньше не доводилось выступать перед публикой в качестве артиста, а сейчас, выступая на сцене, он почему-то подумал, что его предыдущая жизнь была сплошным спектаклем, который он разыгрывал перед собой и другими людьми, и лишь теперь вот зажил наконец по-настоящему реальной жизнью.

Помост танцевал уже всем составом, и некоторые из толпы тоже начали пританцовывать. Паутов подошел к микрофону и весело рыкнул:

– Ну, чего жмемся? Шевелись.

Толпа отбросила стеснительность, мелодия задорным ветром неслась над ней, и макушки подскакивающих в танце людей, словно рябь на пруду, взволновали всю площадь.

* * *

Спустя месяц Данила – по совету Ксении, с которой они собирались в ближайшее время пожениться, – открыл свой клуб танцев «Прямо сейчас» с особым подходом к обучению клиентов. Данила теперь был убежден, что танец – отличный способ решить психологические проблемы человека. Поэтому в клубе, помимо тренеров, работали психологи, которые помогали посетителям справляться с жизненными трудностями и давали каждому индивидуальные рекомендации – каким именно танцам следует обучиться в первую очередь, в каком порядке их осваивать, и все такое прочее.

Идею стать отдельным государством Данила оставил. Во-первых, решил он, план этот не очень-то осуществим в ближайшей исторической перспективе, а во-вторых, всяческие абстракции стали ему безразличны, потому что конкретика по имени Ксения была гораздо интереснее и ближе. Но неожиданно эта его идея претворилась-таки в реальность, и гораздо раньше, чем он мог себе представить. Среди миллиардеров и бывших политиков, вроде итальянца Сильвано Белльрускони, стало модным покупать себе острова в Карибском море. Каждый такой владелец объявлял остров суверенной страной с одним-единственным полноправным гражданином, самим собой. Поначалу это было скорее экстравагантным развлечением. Однако скоро некоторые из таких островов завели собственные Центробанки и стали выпускать свою валюту, требуя от «обычных» стран и от ООН официально признать их. Когда же дело дошло до того, что службы безопасности этих островов начали приобретать статус государственных армий, правительство США проявило сильную обеспокоенность.

Америка даже пыталась объявлять блокаду отдельным островам, насылая в Карибское море военные корабли. И тогда новоявленные карибчане объединились в федерацию под названием Архипелаг независимости (в интернете его окрестили Архипелагом миллиардеров) и тайно купили ядерные ракеты. Все заговорили о новом Карибском кризисе, который на сей раз произошел по инициативе богачей, а не кубинских бедняков. Словом, агенту 707 было чем занять себя в реалити-шоу, приуроченному к следующей серии знаменитого киносериала. В команде сценаристов над фильмом работала и Ольга, перебравшаяся жить в Голливуд. Кстати, она не потеряла связи с писателем Кутыкиным. Они переписывались. Ей нравился его сарказм. А ему нравилось, что она, как мало кто еще, была в состоянии оценить нюансы его сарказма.

На премьере серии про агента 707, снятого по мотивам приключений в Москве, Кутыкин сидел рядом с Ольгой. Когда на экране дело дошло до финала, до массовых танцев на Красной площади, Ольга шепотом спросила:

– Чего молчишь, не понравилось?

– Меня от всего этого сейчас стошнит, – ответил Кутыкин.

– Нет, эпизод, где ты блюешь на брусчатку, мы вырезали при монтаже, – сказала Ольга.

– Ну и козлы.

– Извини. Это же не европейское кино, это Голливуд. Развлекуха ради денег. Ничего, следующий фильм будет лучше. Приключения на острове в Карибском море. Где начались сюжеты про агента 707, там они и получат свое второе дыхание. Агент 707 обнаружит там своего выросшего внебрачного сына, которого родила ему девушка в бикини, ныряльщица за раковинами.

– Хорошая идея для мексиканского сериала. А брата-близнеца этого сына Агента 707 в детстве цыгане украдут, и потом неожиданно окажется, что близнец стал пасынком какого-нибудь Доктора Зло.

– Доктор Зло – это ты. Ты, кстати, слышал, что Паутов тоже купил остров?

Ольга была права. Паутов, отойдя от политики, действительно приобрел в подарок для Леночки Стрельцовой остров, но не на Карибах, а в Средиземном море, и жил там с ней, радуясь жизни. После себя в России он оставил преемника – под условие, что тот никогда не будет критиковать, а тем более преследовать его, бывшего президента, за какие-либо прошлые дела. И Паутова никто не трогал.

Впрочем, острова с их владельцами – это уже совсем другая история.

Танцевальный клуб Данилы мгновенно приобрел невероятную популярность, что было неудивительно – после танца на Красной площади, увиденного в интернете десятками миллионов людей. В разных странах один за другим открывались филиалы клуба. Заведение процветало.

…В один из дней, когда молодожены Данила и Ксения были дома, она вышла из туалета и, спрятав руку за спину, спросила его:

– А ты помнишь, что ты мне сказал в наш первый вечер?

– В тот вечер, когда мы с тобой познакомились? – уточнил Данила и слегка напрягся, пытаясь сообразить, куда она клонит. Не забыл ли он какую-нибудь годовщину? Например, их первого поцелуя? Или впервые произнесенных слов «я тебя люблю»? Или еще чего-нибудь такого, что не в состоянии запомнить большинство мужчин и чему слабый пол придает вселенское значение.

– Да, когда познакомились. Что ты тогда сказал насчет самого ценного, что у тебя есть, – Ксения смотрела на него с толикой укора и одновременно с доброжелательной надеждой, что у него, безусловно, все получится, надо только постараться. Так смотрит учительница на туповатого ученика, которому только что была вынуждена в десятый раз подряд объяснить, как решать задачу.

– Э-э… ну, в целом я, конечно, помню…

– Еще подсказка: теперь это твое ценное превратилось в наше, общее, очень ценное.

Данила морщил лоб и все никак не мог взять в толк, о чем речь.

Ксения вздохнула и предъявила из-за спины полоску теста на беременность.

Москва, 2010 – 2013

Content

Прямо сейчас
Роман
Сергей Нагаев

Глава 1. Я стараюсь изо всех сил

Глава 2. Культурологический шок

Глава 3. Джига

Глава 4. Топающий йожег

Глава 5. Вагинная

Глава 6. Поехалипишем

Глава 7. Густо, жирно, с душой!

Глава 8. Ширится шагреневая кожа

Глава 9. Эффективное управление

Глава 10. Стыдливая скотина

Глава 11. Поискать Поликарпова

Глава 12. Counter-terrorists win

Глава 13. Недружелюбный интерфейс

Глава 14. Творческий ступор

Глава 15. Мясницкая

Глава 16. Чего не делать?

Глава 17. Whose side are you on?

Глава 18. А теперь побольше перца

Глава 19. Сохранить изменения?

Глава 20. Мы его теряем

Глава 21. Трещины в бетоне

Глава 22. Муравьиная суета

Глава 23. Старый смутьян и созерцатели темного подвига

Глава 24. Сторонники гуманных идей

Глава 25. Доступно каждому

Глава 26. На повышенных тонах

Глава 27. Заявление в ООН

Глава 28. Ваш момент, Аркадий Леонидович

Глава 29. Потери и поиски

Глава 30. В лесной тени

Глава 31. На скотном дворе

Глава 32. Гром среди ясного неба

Глава 33. В путь

Глава 34. Нацеленность на результат

Глава 35. Слышать и быть услышанным

Глава 36. Академические успехи

Глава 37. Кофе

Глава 38. Конец спектакля