Курсанты: путь к звёздам

Женя Маркер

«Чтобы сделать правду правдоподобнее нужно непременно подмешать к ней лжи».

«Бесы». Ф. М. Достоевский

© Женя Маркер, 2015

© Женя Маркер, дизайн обложки, 2015

© Евгений Кащенко, иллюстрации, 2015

Редактор Анна Котенёва

Корректор Геннадий Дерягин

Благодарности

Олег Евдокимов

Игорь Пучков

Владимир Салуянов

Олег Гешев

Сергей Лемешев

Юрий Кваша

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть 1. Без вины виноватые

Глава I. Причиндальный блеск

Торжественный ужин по случаю окончания военного училища закончился поздним вечером. После вручения лейтенантских погон и нагрудных ромбов о высшем образовании, дружная компания состоявшихся выпускников многочисленными тостами проводила свое курсантское прошлое в стенах известного ресторана северной столицы. Из груди лейтенантов рвались горячие признания беречь мужские дружбу и обещания не забывать «Альма-матер». С традиционным глотком на посошок и многократным звонким «Ура» компания покинула ресторан.

Много видавшие стены «Астории» помнили, как здесь когда-то кутили Маяковский и Есенин, гуляла ленинградская фарца и бессменная партийная номенклатура. Сегодня к этому историческому списку присоединились молодые офицеры Ленинградского Высшего военно-политического училища Противовоздушной обороны, которое квартировало в областном поселке Горелово.

Еще утром вчерашние курсанты стояли по стойке смирно на плацу и получали из рук командиров красные, синие дипломы. В последних шеренгах украдкой читали строчки на тисненной гербовой бумаге, немного недоумевая, и удивляясь записи о полученной специальности «офицер с высшим образованием». Слушали, затаив дыхание, напутствие Бати – Стукалова Павла Ивановича – седого генерала, фронтовика, первого начальника училища, который не мог не появиться перед строем. Он пару лет назад был уволен на заслуженную пенсию, но этот набор еще считал своим. Его уважали, им гордились и любили все: и первокурсники, и выпускники. Сегодня Батя был немногословен, но слова «честь», «долг», «любовь к Родине» и «верность Отчизне» произносил без налета пафоса и легкой иронии, которая часто сквозила в дежурных выступлениях старших офицеров.

Прощаясь со знаменем училища, маршируя перед курсантами младших курсов, очередной выпуск лейтенантов никак не мог поверить: учеба позади.

В ресторане все посматривали на Марка Дымского. Отличная учеба и примерная дисциплина взводного всезнайки – ходячей энциклопедии – никак не вязались с необычным застольным событием. Он удивил всех, кто был за торжественным столом. По кругу передавали огромный двухлитровый кубок с шампанским, где лежали металлические ромбики – знаки высшего образования. Каждый, кому кубок попадал в руки, произносил тост, благодарил отцов-командиров, друзей, преподавателей, родителей и делал глоток. Тостующие профессионалы не скупились в выражениях, старались говорить много, красиво и долго. По волнам армейской словесности к Марку кубок приплыл не скоро. Розовощекий лейтенант встал, заглянул на дно, и не просто долил, а влил в него полную бутылку. Оглядел насмешливым взглядом всех, с кем провел веселые и грустные дни учебы. Глубоко вздохнул, прокашлялся и, неожиданно для друзей, коротко сказал:

– За Горелово!

Он выпил содержимое сосуда одним махом, казалось, одним огромным глотком. Вытер рукавом тоненькие ручейки, скатившиеся по губам, и передал кубок своему другу – Семену Таранову.

Бурные аплодисменты друзей однокашников, собравшихся в зале, удивлённо приветствовали мгновенно осоловевшие и блестящие радостью глаза боевого товарища, которого они никогда не видели пьяным. Послышались приветственные: «Ну, ты даешь!», «Круто, Марк!». А ресторанный герой артистично раскланялся, и одарил публику своей милой улыбкой. В общем смехе друзей едва был слышен его чуть картавый шепот:

– Сбылась школьная мечта пацана. Я – офицер! Папа будет рад.

С этой минуты все ждали, поведет поглотителя двух литров шампанского, упадет он, закачается или тихо сломается, а потом уйдет спать, как это не раз бывало с большинством его друзей. Марк только закусывал и смеялся, хитро подмигивая друзьям. Из ресторана он вышел бравым молодцом, как будто и не пил вовсе…

– Командовать парадом будешь ты! – Генка Бобрин ткнул указательным пальцем в живот, и уткнулся рыжей головой в грудь старшего брата. Громко втянул носом запах поношенного кителя и мужского пота, как будто понюхом закусил стременную рюмку. Выпуском на три года раньше Бобрин-старший успел получить очередное звание старшего лейтенанта, сменить две должности и послужить в десантном полку. Этому великану ростом в два метра, с атлетической комплекцией гренадера его императорского величества, руководить вчерашними курсантами было не просто легко, а даже забавно. Плотно обняв брата за плечи, он поставил его правофланговым в строй с тем расчетом, чтобы просто шагать рядом и поддержать в случае чего, захмелевшего выпускника.

Бобрин-старший привычно набрал полные легкие воздуха, оглянул небольшой строй и продолжил медленно, плавно, ожидая мощного ответного всплеска.

– Товарищи офицеры! Поздравляю вас с присвоением первого офицерского звания «лейтенант»! Два раскатистых, одно протяжное – «Ура!!!»

– Ура! Ура! Ура-а-а! – дружный хор из двадцати пяти молодых голосов лихо приветствовал командира стихийного парада. Бобрин-старший во весь голос командовал, а вчерашние курсанты под его руководством построились в колонну по три, повернули направо и двинулись по Невскому проспекту.

В знакомой сердцу тишине белых ночей, под огнями уличных фонарей, они печатали шаг примерно так же, как осенью ходили на памятном параде в честь годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Лейтенанты с удовольствием и не раз кричали дружное «Ура». Отражались в витринах магазинов их погоны, переливались глянцем новенькие козырьки фуражек, сверкали звездочки, пуговицы и кокарды, перекликаясь отсветом со звездами ночного неба. Золотые офицерские ремни подчеркивали небрежность равнения в стою.

Было весело.

Банкетный задор помогал тянуть носки только вчера полученных с вещевого склада новеньких туфель. После тяжелых яловых сапог, каждый лейтенантский шаг пролетал с шиком и упоением. Нога впивалась в асфальт плотно, всей ступней, так, что ее след, казалось, должен быть запечатлен историей, как у голливудских кинозвезд. И армейское лихачество трогало редких прохожих. Штатские отпускали шуточки или махали рукой марширующему с песней взводу. И только те, кто успел прослужить в армии, знали какими долгими и мучительными тренировками, сбитыми в кровь ногами и стертыми десятки раз мозолями, дались курсантам красота и изящество, лоск и чистота линий великолепной строевой подготовки.

Встречавшиеся случайные прохожие приветливо улыбались неровному строю лейтенантов. Сестры, подруги и жены семенили своими дамскими шажками рядом, махали платочками, нежно подбадривали любимых, пытались идти с ними в ногу. Впереди всех бежал семилетний племянник Марка. Его детские сандалеты звонко шлепали по мостовой, то отставая, то догоняя хромовый скрип новых офицерских сапог и кожаных туфель.

Мальчик высоко поднимал свои тоненькие ножки в коротких штанишках, постоянно оглядывался назад, и взглядом умолял: «Запевайте, ребята!»

Марк не выдержал первым. Не дожидаясь команды Бобрина старшего, он весело запел «Марусю» – строевую песню, которая не раз звучала на вечерних прогулках в училище. На свежем воздухе непременно хотелось петь, петь громко, и никто им этого не мог запретить. Все дружно подхватили припев, а лихой свист Семена Таранова разогнал местных голубей на крышах соседних домов.

У Исаакиевского собора перекуривали солдаты гарнизонного патруля, и исподлобья глядели на строй молодых лейтенантов с родственниками по краям. Возглавлявший патруль капитан искренне улыбнулся строю молодых офицеров, вспоминая свой давний выпуск, свою юность.

Вчерашние курсанты маршировали по главному проспекту северной столицы, отдавали честь Александрийскому столпу, символизирующему мощь русской армии, Исаакиевскому собору – крупнейшему православному храму Питера, зданию Адмиралтейства и Зимнему Дворцу Растрелли, без которых не было бы истории Отечества. Даже Гостиный двор, куда они бегали за сувенирами и подарками близким, лошади Клодта на каменном мосту через Фонтанку, любимые в увольнениях пельменную, кафе «Котлетная» и «Север», они не оставили без лихого приветственного «Ура!»

При приближении к каждому из них, громко звучала молодцеватая команда старшего лейтенанта Бобрина: «Равняйсь!» Офицеры мгновенно, как по струнке, вытягивали свои шеи из новеньких парадных кителей цвета темной морской волны, и резко поворачивали головы с модно выгнутыми пружинами на фуражках. Уверенно печатая шаг, они прощались с удивительным городом, интеллигентными, скромными его жителями, очаровательными девушками и теплыми воспоминаниями молодости, дождливой погодой и вечно серым небом. Лучшие юные годы оставались позади, и никто не знал, что ждет каждого из выпускников в отдаленных гарнизонах, боевых точках ПВО[1], разбросанных мелким бисером по огромной карте СССР.

Машины в те годы на улицах можно было встретить так же редко, как сегодня паровозы на железной дороге. Поэтому строй уверенно шагал по проезжей части или уходил на тротуар при встрече с троллейбусами. Со строевыми песнями и криком «Ура», по силам поддерживая равнение, офицерская коробка медленно, но уверенно двигалась к своей основной цели – памятнику Петру Первому.

Памятный выпуск – точка отсчета офицерской службы. В каждом училище этот день отмечают с традиционными комичными шутками. Командование училищ, как правило, болезненно реагирует на лихие затеи юных лейтенантов. Ругают, наказывают, отправляют на гарнизонную гауптвахту, отчисляют из училища и отправляют в солдаты. Везде свои правила, и год за годом они поддерживаются: не может быть слава курсантская без ухарских замашек. Начистят, к примеру, гуталином сапоги у гипсового памятника так, что за километр они выделяются на белом фоне. Или нарисуют курсанты трафаретом очередную звезду (по числу лейтенантских выпусков) на макете фюзеляжа, крыле, корпусе, хвосте самолета или ракеты. Одни организуют самопальный салют, другие покрасят в необычный цвет плац, забор, скамейки.

Выпускники военно-морского училища имени Дзержинского, регулярно драили асидолом мужские причиндалы коню Медного всадника до ослепительного блеска. В этот год начальник училища объявил своим выпускникам, что ни один из них не получит диплом, и не убудет в отпуск до той поры, «пока яйца у коня снова не позеленеют!». Пришлось им применять все знания химии для срочного восстановления натурального цвета гениталий у памятника. Доложили адмиралу, он лично пришел на площадь, и проверил выполнение приказа, после чего соизволил выдать дипломы и отпускные документы флотским лейтенантам.

Те уехали, а на следующий день – выпуск гореловцев, которые решили поддержать добрые традиции флотских друзей, если моряки подверглись жесткой обструкции. За несколько шагов до известного памятника, прозвучала негромкая команда Бобрина-старшего: «Разойдись!» Шумная компания окружила известный всему миру шедевр франузского мастера, скульптора Фальконе плотным кольцом. Пара кителей мелькнула крыльями летучих мышей у пьедестала Петра на коне в бледном небе северной столице, и… нужное дело было сотворено.

Они блистали, как бляхи первокурсников, и тешили окружающих своим контрастным золотом на фоне зелёного налёта вековой патины скульптуры – символа города, прежде и ныне Санкт-Петербурга, а в те дни Ленинграда.

Недалеко от разводного моста компания остановилась. Опираясь на массивные плиты гранитного парапета, курсанты грустно смотрели на тёмные воды Невы, которые, как и сотни лет назад, мерно и спокойно катились от Ладоги к Финскому заливу.

Все прощались.

Кто-то спешил домой на Васильевский остров, у кого-то уходил поезд или самолет в дальний гарнизон, кому-то надо было вернуться в родное училище. Молодые лейтенанты, сняв или расстегнув кителя, говорили прощальные слова друг другу. Крепко жали руки. Нежно обнимались. Их белые сорочки мелькали на фоне серой набережной, и были похожи на маленькие стройные яхты у видневшейся вдали пристани.

Еще раз они обменялись телефонами и адресами, уточнили округа и места службы, куда каждый попал по приказу Министра Обороны СССР. В предписаниях, которые все получили, указывался только штаб округа или армии, куда следовало прибыть после отпуска, а там кадровики политотделов определяли конкретную должность и ее место на карте Родины.

Все знали, куда едут, но никто не предполагал, что ждет впереди. Где-то за месяц до этого события в очередном номере стенгазеты энтузиасты второго взвода пробовали дать прогноз, заглянув на пару десятков лет вперед. Но время показало зыбкость этих расчетов: ни одно предсказание не сбылось. Никто в те годы не мог предположить Афганскую войну, сбитый советским истребителем южнокорейской «Боинг», пролет Руста на Красную площадь, распад СССР.

Немного в стороне стояли и смотрели на своих офицеров молодые жены. Наброшенные им на плечи, кителя надёжно согревали их мужским теплом. Металлические звездочки на погонах бывших курсантов хороводом уносили свой блеск в предрассветное небо, увешанное мелкими и бледными северными звездами. Длинным был путь к лейтенантским погонам, трудным и важным этапом в жизни каждого офицера осталась учеба. Не все закончили четыре курса, только половина выпускников этого года дослужится до звания старшего офицера, а генералом в этом выпуске станет всего один. Но та дорога, что они прошли за четыре года, в памяти останется навсегда, и будет светить ярким маяком мужской дружбы, верности юношеским идеалам, воинской чести и долга.

– Сбылась твоя мечта, Семен? Прошел по Невскому строевым?! – Генка обнял Таранова, и тут же вырисовался Марк, которого совсем не качало после выпитого, наоборот, он отхлебывал из полупустой бутылки. – Точно! Ты сливочного масла наелся перед рестораном…

– Почему в Москву не едешь? – Марк продолжал улыбаться.

– Распределили в учебку Варшавского договора. Я говорю: «Зачем? Бегать за Вооруженные силы на соревнованиях? Надолго меня хватит? Ребята через пять лет батальонами будут командовать, когда я роту не прошел? Не-а». Отказался…

– Когда мы теперь пересечемся… – Таранов грустно вздохнул. – Я поеду в Киевскую армию, ты – в Забайкалье, Марка на север ссылают.

Они стояли в кругу втроем, обнявшись и упираясь темечками. Генка крутил головой, стараясь вобрать в себя силы и энергию друзей. Ему предстояла самая длинная дорога.

– Когда-когда… Через десять лет в академии! И напишем книгу «Путь к звездам»! – Бутылка Дымского пошла по кругу, каждый сделал глоток.

Марка решили проводить до квартиры у Гостиного двора. Молодые пары, и тех, кто назначили свадьбы в ближайшие дни, влекло к простым разговорам, мечтам о будущем, планам на ближайшие дни. С ощущением взрослости и мерным спокойствием, навеянным блеском звезд на погонах и шампанским в «Астории», они пошли по заснувшему городу.

Женщины приглашали к беседе мужчин. Каждую из них мучили будничные вопросы: «Где мы будем служить?», «Кем и как станем работать в удаленном гарнизоне?», «Что ждет на новом месте?», «Будет ли своя квартира?» Мужчины шли рядом, коротко отвечали на расспросы. Они прекрасно понимали важность бытовых проблем, сами переживали, а еще думали о личном составе, предстоящих взаимоотношениях с командирами, но предпочитали молчать. Каждый еще жил сиюминутным прощанием с друзьями и наивно верил, что служба сложится так, как рисовала богатая юношеская фантазия и писали учебники партийно-политической работы.

Все пожелали Марку с невестой спокойной ночи и потихоньку, пара за парой, стали расходиться по своим адресам. Семейство Бобриных отправилось в сторону проспекта Ветеранов на такси.. Несколько человек захотели кататься на пароходе по Неве. Тарановы решили вернуться в Горелово первой утренней электричкой. Свой короткий опыт семейной жизни их увлекал домой – на съемную квартиру. После нынешнего торжества и под впечатлением причиндального блеска Медного всадника, молодые пары спешили решать узко-семейные демографические задачи.

Под давно знакомый монотонный стук колес, молодой организм привычно быстро засыпал, и только теплый ветер воспоминаний нежно ласкал цветные мужские сны с офицерскими звёздами на погонах…

Глава II. Абитура – не дура

Выпускник средней школы Семен Таранов приехал в ЛВВПУ ПВО в середине лета, и первое, что он увидел – строевой плац училища. Со всех сторон его окружали трехэтажные корпуса, в одном из которых планировали разместить новый набор. Поговаривали, что первокурсникам достанется казарма старой постройки, желтое здание, что ближе к трибуне. Вокруг росли небольшие деревца, уютно соседствуя с наглядной агитацией – деревянными и металлическими щитами, где пестрели традиционные лозунги: «Наша цель – коммунизм!», «Да здравствует КПСС!», «Слава защитникам Отечества!» По всему периметру расположились стенды с рисунками солдат, выполняющих приемы с оружием и без него, а для большего эффекта в строевой подготовке в этом году установили зеркала в полный рост.

Напротив одного из них стоял в строю Таранов – среднего роста молодой человек с черными, чуть курчавыми волосами, аккуратными усиками над верхней губой – и смотрел на себя с легкой усмешкой. Но и она не красила его обыкновенное лицо с крупным носом и небольшими глазами, спрятанными под густыми бровями. Уши торчком, шея тонкая, острый кадык. Если состричь усы и шевелюру, то его можно совершенно не заметить в толпе одногодок-призывников, прибывших на курс молодого бойца. Тело, хоть и пропорциональное, но без ярко выраженных мускул, лицо в щетине, а руки настолько волосатые, что аккуратная «тещина дорожка» на его неширокой груди в расстегнутой рубашке кажется элегантным подарком природы, украшением невзрачной внешности рядового. Природа гадкого утёнка, в оперившейся не по годам бурной заросли, была налицо.

Через несколько месяцев службы в военном училище нальются его бицепсы силой, поднимутся и округлятся плечи, подтянется торс, способный делать десятки подъемов переворотом, и обаятельный командный тенор обычного юноши станет соответствовать внешности настоящего курсанта – без пяти минут офицера. А пока он стоит в строю, чешет мизинцем правой руки свою макушку, и с улыбкой слушает рыжего младшего сержанта.

– Абитура отсеет всех тех, кто хочет занять чужое место в жизни. – Геннадий Бобрин шел мимо плотного строя семнадцатилетних парней, скрестив на спине руки. Его только утром назначили командовать взводом новичков, а впереди всех ждали экзамены, зачеты и мандатная комиссия, до которой еще надо было дойти. Бобрину самому предстояло пройти этот путь, но отличная работа с абитурой, как здесь называли гражданских ребят, могла дать лишние баллы при поступлении. – Я вам в этом помогу. Конкурс в училище -12 человек на место! Такое бывает только в МГУ и МГИМО. Теперь вот и у нас… Товарищ абитуриент!

Он остановился напротив улыбающегося парня, со взглядом в никуда.

– Я!

– Я, я… Фитиль от фонаря! Как звать? – в строю засмеялись.

– Семен Таранов! – бодро ответил тот, вспоминая, как его учили на уроках гражданской обороны в школе и детско-юношеских военно-патриотических играх «Орленок» и «Зарница».

– О чем задумался? – Бобрин подошел вплотную, но смотрел дружелюбно. В веселых глазах младшего сержанта летали искристые дротики, и любому было видно, как ему хочется щелкнуть по носу молодого парня с тоненькой полоской черных усов над верхней губой.

– О мировой революции и электрификации всей страны!!! – в полный голос и уверенно ответил будущий курсант красивым голосом, так говорят дикторы на радио и телевидении. Они смотрели глаза в глаза и (показалось?) усатый подмигивал правым глазом.

– С юмором порядок. В сапогах не пропадешь! Сам откуда? – добродушно спросил Бобрин.

– С Черного моря! – отчеканил Семен, как будто ждал этого вопроса. – Из самой жемчужины…

– Смотри, как бы она не прищелкнула тебя, когда пролетишь на экзаменах.

– Щелкать – не летать.

– Говорить – как таранить! Будешь «Тараном», Таранов, – уверенно заключил младший сержант и взглянул вверх. На строй медленно стал крениться гнилой тополь в два обхвата. – Вольно! Разойдись!!!

Абитуриенты отскочили в стороны, а дерево плавно осело вниз, не задев никого рядом. Уборка древесной трухи, веток, бычков от сигарет и папирос, газетных обрывков стало первым делом, с которым столкнулись поступающие этого года.

Семен приехал поступать в училище вместе с товарищем по двору и его отцом. Они прилетели в Питер пару дней назад, поселились в небольшой гостинице с удобствами в конце коридора, и целыми днями бродили по Ленинграду, восхищаясь красотой города, покупая горячие пирожки, и запивая их холодным пузырящимся лимонадом. Оба знали, что скоро их никто не выпустит за ворота КПП, и пока отец Марка обивает пороги кабинетов, друзья были предоставлены сами себе, удивляясь, как теплое южное море и знойный бриз быстро сменились нежными березками и седой матовостью северо-западного региона.

Таранов подал документы еще зимой в Киевское военно-морское училище. Неутешительный ответ пришел только неделю назад: решением мандатной комиссии его не приняли из-за тройки по математическому анализу, случайно осевшей в табеле по итогам первой четверти девятого класса. Было обидно учиться в физико-математической школе, закончить его без единой тройки, а провалиться из-за оценки по предмету, что изучают еще не в каждом университете.

Долго грустить времени не было, и сосед по подъезду – Марк – позвал его поступать в училище ПВО, что находилось в северной столице. «Почему бы не поехать с ним за компанию, – подумал выпускник десятого класса. Ему не хотелось служить в армии рядовым. – Скоро стукнет восемнадцать. Можно рискнуть. Не поступлю, так подам документы в Репинку,[2] в Питере каждый второй становится скульптором или художником…»

В этом городе двадцать лет назад мать Таранова училась в педагогическом институте имени Герцена, у нее остались прекрасные воспоминания юности, и она поддержала решение сына.

– Военным живется отлично. Зарплата большая. На пенсию выходят рано. А какая форма! Когда они идут по улице, все девочки заглядываются…

Марк давно мечтал стать военным в отличие от своего мечущегося соседа, с которым они иногда пересекались в одном дворе. Внук военного кавалериста очень хотел походить на отца – подполковника, командира зенитно-ракетного дивизиона, отслужившего двадцать лет в Волгоградских степях. Сыну во сне снился черный бархатный околыш фуражки ракетчика, а Таранову с детства нравились голубые погоны. Они ему импонировали, потому что единение неба и моря в цвете петлиц якорьком запали в душу юному художнику-романтику. А может быть потому, что он родился в авиационном гарнизоне.

Поглядывая на солдат обеспечения учебного процесса и старшекурсников, гражданские ребята понимали: форму, которую любит Марк, им предстоит носить все четыре года. Только потом, при распределении кому-то повезет (Таранов в такие минуты мечтательно закрывал глаза!), и он вольется в авиацию ПВО, а остальные уйдут в зенитно-ракетные или радиотехнические войска.

Отец Марка лично передал документы парней заместителю председателя приемной комиссии училища. С командирской четкостью и уверенностью, он убедительно доказал придирчивому и скрупулезному кадровику, что его парни с юга страны должны сдать испытательные экзамены в нынешнем году, и добросовестно дождался положительного решения. Не совсем «удачное» время рождения сына (семнадцать лет Марку исполнялось только в сентябре) с опозданием на пару дней документов Таранова оказались преодолимым препятствием, и земляки влились в одну многонациональную команду абитуриентов. В группе они быстро перезнакомилась со всеми, кто приехал в поселок Горелово Ленинградской области практически из каждой союзной республики. Это было не сложно: в молодые годы советская страна снимала напряжение общения ровесников стандартами поведения и типовыми планами обучения в школах. Всего два телевизионных канала, и центральная печать варьировали сходной информацией на всех языках народов Советского Союза. Однако в первые дни близкие отношения не складывались у большинства из абитуриентов. По незамысловатой формулировке младшего сержанта Бобрина: «Если в этом году поступит мой товарищ, то могу не поступить я!»

Один из тех, кто здесь был не впервые, рассказывал, как вышел на вторую попытку: «После школы я захотел поступить в ЛВВПУ ПВО. Отец одобрил, а этого для меня было достаточно. Поехал сам. Легко сдал экзамены, получив две четверки и пятерку. Думал, что все в порядке, но… неожиданно ввели бальную систему аттестатов. И я не добрал пол балла. Понимаю это, и принял бы, если бы ни еще одно НО. Со мной поступали три парня из Москвы, с которыми мы готовились вместе. Один получил две двойки и тройку, другой – одну двойку и две тройки, а третий – только тройки. Они поступили, а я – в пролете. У первого – дядя был маршал Савицкий, у второго папа – главный редактор журнала „Человек и закон“, третий папа – военный атташе в Венгрии. Этот жизненный урок я запомнил. На следующий год я, сын фронтовика, упертый телец, решил поступать из армии. И, теоретически, я обязан в этом году поступить!».

Не все принимали формулу Бобрина, в которую он и сам не очень верил, но дружеские ниточки между Марком, Семеном и Генкой стали расти именно в абитуре, а за годы курсантской службы переросли в крепкую мужскую дружбу.

Чаще всего камнем преткновения при поступлении в училище назывались экзамены по физической подготовке для «умных», и по математике – для «спортивных» ребят. Подавляющее большинство тех и других усердно занималось на перекладине, пытаясь выполнить нормативы, бегали кроссы на утренней зарядке, сидели с учебниками, штудируя вопросы предстоящего экзаменационного предмета. В это же время они стояли дневальными у тумбочки в пункте сбора, чистили картошку для обедов тысячной армии абитуриентов, бегали посыльными, выполняли наряды на работу, которые отменил Дисциплинарный Устав 1975 года. Некоторые юноши уже на этом этапе ясно понимали, что армия – не их дело, другие почувствовали непосильную нагрузку и пытались увильнуть, старались подальше спрятаться, «демонстративно сачковали», как говорил про них Генка.

Литература, география и физкультура не вызвали у Таранова проблем; по каждому предмету он получил отличные отметки, и к математике, от которой дрожал даже Марк – золотой медалист, готовился вскользь по простой причине – последний выпускной экзамен в школе он проходил по этому предмету три недели назад, а два года в физико-математическом классе и победы на городских олимпиадах служили хорошей базой для отличной сдачи. Ему больше приходилось помогать товарищам, рассказывая Генке дифференциалы и интегралы, чем самому заглядывать в основы геометрии или алгебры.

Гражданским персоналом в училище укомплектовывались все гуманитарные кафедры, на которых женщины, в основном бальзаковского возраста, преподавали курсантам иностранный язык и читали курсы русской, советской и зарубежной литературы. Все они, как на подбор, были незамужними, многие курили даже в процессе чтения своих лекций и на зачётах, и все безумно любили свой предмет. Много будущих отличников и командиров «пострадали за Лермонтова, Островского и Маяковского». Существовала легенда, что «литераторш» на экзамене, в случае получения неудобного билета, следовало «ввести в экстаз». Вошел в историю училища один из курсантов, который отвечал на вопрос по произведению А. Фурманова «Чапаев». В памяти, кроме одноименного художественного фильма, у него лежало только несколько стихотворений любимой девушке и басня Крылова «Стрекоза и муравей». Поэтому при ответе он вскочил из-за парты, взмахнул линейкой, как чапаевской шашкой, и уверенно закричал: «Василий Иванович в папахе и черной бурке скачет на белом коне! Громко зовет за собой бойцов командным голосом: «За мной! Слава революции! За мировой интернационал!» В экстаз он ввел своим ответом курсового офицера, а «литераторшу» – в слёзы. В результате оценку по литературе получил соответствующую.

В математике не командовала, а царствовала Тамара Максимовна Шульгина. Эту замечательную женщину любили все курсанты. Спокойная, высокая, чуть полная, отчего казалась царственно-величавой, напоминающей Екатерину Великую, она вызывала трепет у тех, кто дальше арифметики начальных классов ничего не знал, но верил в ее справедливость и рассудительность.

Таранов получил билет, сел готовиться, и в положенное время его пригласили к доске. Решать уравнения нестандартно, интересным путем его учил в школе Арон Израилевич Глузкатер – маэстро математики. Все его выпускники поступали в высшие учебные заведения страны с первого раза, причем на физико-математические факультеты. У него учиться – роскошь, которую мог себе позволить не каждый. Именно он и поставил ту тройку, что помешала Семену стать военным моряком. Но совсем другое дело – сдавать экзамен в военном училище. Шульгина с нескрываемым удивлением смотрела, как элементарную задачу можно решить с применением дифференциалов, о которых она будет рассказывать лишь во втором семестре. Она убрала очки на лоб, и внимательно посмотрела на самоуверенного мальчишку.

– Молодой человек, нельзя ли проще найти решение? – мило спросила она, чем поставила в тупик Таранова. Спокойный, но строгий вопрос предполагал, что Семен идет не тем путем, что от него ждут. Он стушевался. Просидел минут 10—15 в поисках верного решения, морщил лоб, напрягал память, но неправильный ход его мыслей в первой попытке существенно тормозил.

Тамара Максимовна не спешила, посмотрела его личное дело, посоветовалась с ответственным офицером, и пригласила повторить попытку. На все дополнительные вопросы Таранов отвечал достойно, со знанием дела. Она пытала абитуриента по программе института, так как быстро поняла его хорошую школьную подготовку, но также видела, как парень хромает в элементарных вещах. – Политработник обязан уметь не только подсчитывать личный состав, но и владеть элементарной математикой. На общем фоне поступающих я оцениваю вас «отлично», но за этот экзамен ставлю «хорошо». Ждите мандатной комиссии!

Таранову с единственной четверкой по математике жилось спокойнее большинства абитуриентов. С таким баллом, как у него, оказалось не много претендентов в гонке за проходным баллом. Элементарный подсчет, который проповедовала Шульгина, говорил, что ему и тройки хватило бы для прохождения к следующему этапу. Эта пропорция 3:4 в тот год почему-то встречалась часто. Выпускной аттестат в школе был в этом соотношении, вступительные экзамены в училище – тоже, даже количество знакомых абитуриентов, из числа тех, кто прорвался сквозь сито отбора, и поступил в этот год из его группы, составляло 0,75.

Глава III. Случайный я здесь человек

В бледно-голубом ленинградском небе бродили темно-серые кучевые облака, собирая огромными пригоршнями очередную непогоду. Высоко над головой шустрый стриж выписывал замысловатые геометрические фигуры в поиске своего обеденного счастья. Будущий курсант Ленинградского военно-политического училища зажмурил глаза и представил себя офицером войск ПВО страны.

Не получилось.

Вокруг радостно ходили старшекурсники и абитуриенты-счастливчики с нужным количеством баллов, бегали и суетились те, кому не хватило балла-полутора. Они надеялись на чудо или знакомых полковников и генералов, которые по-дружески могли «воздействовать» на членов приемной комиссии.

«Позвоночников» я не замечаю, как класс, – говорил Таранов о таких «блатных» курсантах. – Если я все сам сделаю в два раза лучше, то никакой блат никому не поможет перешагнуть через меня.

У него существовала твердая уверенность в том, что главное – самому сделать работу на отлично, чем выпрашивать бонусы при удовлетворительной оценке. Переубедить его было сложно в силу природного упрямства, и кличка Таран приклеилась, как этикетка к спичечному коробку.

Это брежневское время покоя для всей страны, совсем не казалось застойным болотом Таранову. Он не замечал исправно существовавшее правило «ты – мне, я – тебе», искренне верил в коммунистические идеалы, хотел «носить кожаную куртку комиссара, как в гражданскую войну», и верил в искренность и порядочность окружающих людей. Идеализм как свойство его, пусть упрямой, но еще мягкой и податливой натуры, цвел буйным цветом у несовершеннолетнего парня, а мысли вращались вокруг комсомольских дел и симпатичных девушек. Его интересовали спортивные мероприятия, произведения искусства и обычная художественная самодеятельность. Приемная комиссия оценила его работу в пионерской дружине школы, спортивные разряды по гимнастике и волейболу, первую степень ГТО, выступления на театральной сцене, умение хорошо рисовать и писать красивым почерком. В училище ценились подобные «ярлычки», которые превращались в красные галочки у членов мандатной комиссии по ходу изучения автобиографии претендента.

Но желание учиться именно в ЛВВПУ ПВО у Таранова внезапно пропало сразу после вступительных экзаменов. Он смотрел вокруг и размышлял: «Может, ну ее эту армию?! Случайный я здесь человек… И чье-то место занимаю…» Эти мысли настойчиво лезли в голову тогда, когда он видел слезы на глазах очередного парня, пакующего чемодан.

Математику по первому образованию, точнее «оператору-программисту ЭВМ третьего разряда», скорее всего, хотелось доказать себе, что он может попасть в училище с первого раза. Главное, ему перешагнуть соотношение поступивших и не принятых, которое в тот год выглядело очень солидно: как 1 к 12. Он хотел доказать себе, что он – один из той дюжины, и может пробиться с первого раза, обогнав в заезде тех, кто отчаянно рвется к финишу.

Чем-то эта гонка напоминала предыдущие олимпиады или соревнования по легкой атлетике, где Таранов редко приходил к финишу первым. Он никогда не становился абсолютным победителем, не занимал первые места, но в тройке сильнейших или в команде лучших оказывался постоянно. «Ему ближе коллективное, а личное – потом! Пусть идет в общественную работу, – сказал как-то папа, пародируя известную песенку «первым делом самолеты». В хрущевскую оттепель начала шестидесятых годов отца Семена уволили в запас в звании капитана авиации в числе того самого миллиона военнослужащих, которые в одночасье стали безработными, и начали с нуля обустраивать свою жизнь.

Еще один минус нарисовал себе Семен, когда обнаружил, что училище оказалось не в центре Ленинграда, как ему хотелось, а в поселке, куда с Балтийского вокзала шли электрички. Плюс ко всему, от платформы еще надо шагать километр до КПП.

Слезы ребят, покидающих палаточный лагерь, их предположения, что «на следующий год приеду, и точно поступлю», его трогали, но не мешали идти до конца в обозначившейся «гонке за лидером». Этот спортивный термин ему пришелся по душе, когда Марк набрал двадцать пять баллов из двадцати пяти возможных (золотого медалиста со школы пустили по большому кругу потому, что возраст не соответствовал требованиям для поступления), Генка – двадцать два, а он – 23,75. Получалось, что Семен наступал на пятки соседу по дому, с которым был прежде только шапочно знаком, а за ними уверенно несся веселый младший сержант с серьезным армейским отставанием в знаниях, но неимоверной потенцией. Что будет, когда они поступят?

После оглашения итогов приемной комиссии о зачислении на первый курс, в строю рядом с друзьями у Таранова мелькнуло: «Если бы по какой-то причине мне предложили иное место учебы, или армейскую службу (например, в элитных войсках) солдатом, я покинул бы стены гореловского училища без сожаления». И тут же тихонечко выплыла, а потом отчаянно засвербила буравчиком в голове отчаянная идея о том, что это поступление – его судьба. Как в той узкой колее, в которую раз попав, уже не вылезешь, он будет здесь барахтаться до самого выпуска…

– Пророческие мысли возникают в экстремальной и сверхэмоциональной ситуации, – отреагировал позже на это заявление Бобрин, и Таранову не раз еще пришлось согласиться с другом.

На курсе молодого бойца почти через месяц с начала службы, весь во внеочередных нарядах, Семен понял, что солдатская служба – далеко не подарок судьбы, и вырваться за высокий забор с колючей проволокой невозможно. Он погнался за призрачным лидерством, как в пионерском лагере, и мягко увяз под советскими законами и нелепым временем. Не учел, что армия – не песочница: забрать свой совочек с ведерком, и по-тихому уйти домой не получится. Вспомнил, как мечтал об элитных войсках, и понял бесперспективность этой затеи. В училище уже появились друзья, скоро состоится присяга, там начнутся увольнения, каникулы домой обещают каждые полгода. А в армии? «От забора до упора ты служить два года!», – говорил Бобрин, который в школе жизни и воспитания успел послужить 418 дней и ночей.

В первые свои каникулы на зимней встрече выпускников математической школы Семен это понял бесповоротно, и немного сожалел, что учителя с ним холодны. «Мы столько в тебя вложили, чтобы ты служил в армии?!» – удивленно сказала биологичка, и… перестала здороваться. Одноклассники крутили пальцем у виска, хотя многие понимали: такой у парня выбор.

Марк первым узнал и поделился с другом, что единственный способ безболезненно расстаться с училищем после принятия присяги – попасть в психиатрическую больницу.

Таранову не хотелось вырываться из своей колеи психом. Медленно, с надрывом, ему пришлось выполнять все то, что требовали воинские уставы и наставления, советовали друзья и родители, предлагали командиры и политработники…

Тех, кто выбрал «психпуть» на курсе оказалось несколько человек. Болезни души бывают настолько разными, что не каждый психиатр в состоянии их понять. Не то, что вылечить. Так, один из курсантов в дивизионе ночами ходил босиком по спинкам кроватей или «собирал ромашки» под койками в казарме. Другой курсант в ходе получасовой передачи «Время», которую смотрел весь личный состав подразделений, за исключением внутреннего наряда, конспектировал речи ведущих ТВ и всех героев экрана. Мало того, страница за страницей он конспектировал подряд все тома полного собрания сочинений В. И. Ленина. Служба у него закончилось плачевно: его забрали у консульского отдела США, куда он нес четыре засаленные 96-листовые тетради с собственным научным трудом «Язвы социализма».

По вечерам пел напевы радио Морзе бывший радист, с забавной кличкой Муха. Он напевал ежедневно звуки морзянки для поддержания памяти и своего боевого духа, а вечерами регулярно шептал вполголоса Таранову: «Петя-петушок; Петя-петушок»; «Я-на-речку-шла; Я-на-речку-шла». Эти и другие музыкальные напевы определяли не только число точек и тире в буквах, но и служили необычной колыбельной товарищам по взводу.

Когда Муху положили в психиатрическую больницу, Семен с Марком – сослуживцы по отделению – вместе пошли проведать товарища. Была удивительной встреча с лечащим врачом, которого без халата, оказалось, сложно отличить от больного; напрягла беседа с главным психиатром, который вызвал приступ дикого страха, и курсантам захотелось покинуть это заведение, как можно быстрее. Еще бы! Каждая дверь запирается на ключи после очередного посетителя, а Муха с диким блеском в глазах от «чудо-лекарств» рассказывает, как ему удается аккуратно клеить маленькие и большие картонные коробочки для тортов…

Оставив больничные покои, Дымский уехал к тётке, а Таранов ещё долго ходил по питерским улицам. Размышления бросали его из стороны в сторону, но ответа на свои внутренние вопросы он не находил. Задумывался, и в ту же минуту отвлекался на замечательные архитектурные сооружения города на Неве. Возвращался к дилемме «служить – не служить», и проходил десятки раз туда-обратно через Фонтанку. Упивался красотой каждого из коней Клодта, подолгу стоял на львином мостике, и смотрел на сказочные оскалы позолоченных царей зверей.

Противоречия взрослой жизни на каждом шагу сталкивали его с очевидным враньем солидных и ответственных людей. Он явственно начинал понимать, что те, кто называли себя членами партии КПСС и занимали серьезные посты, очень часто не соответствовали должностям. Но эти люди руководили, командовали, управляли. Их слушали, им подчинялись. На возражения молодого курсанта командиры и политработники находили замечательные веские доводы, а юноша не мог возразить.

Его резкие выпады «не хочу!» или «не буду!», без аргументов в защиту своей позиции – скорее проявления банального протеста и обостренного чувства справедливости толкали его под бульдозер армейской действительности из правды и лжи, которым всегда управляют старшие по званию. Отличать демагогию от убедительного дискурса он научился не сразу, а уверенность в своих силах приобрел лишь тогда, когда покинул курсантские ряды. Но это произошло ох, как не скоро…

Грустное зрелище психиатрического отделения больницы, куда поместили сослуживца, лишний раз напомнило Таранову, что система создает все возможное для управления недовольными, бесшабашными, бестолковыми и… сильными. Тогда-то и мелькнула чья-то реплика о том, что легче всего управлять беззащитными и слабыми, для которых подчинение – способ выжить. А от умных лучше всего избавляться тихо, без суеты, и на законных основаниях. Время показало, что так оно и есть.

Муха, кстати, после увольнения из училища по болезни и выписки из психиатрической больницы, долгие годы работал в белорусском колхозе, со временем стал его председателем. «Ботаник», что собирал ромашки под койками, поступил в Ленинградский государственный университет, учился на философском факультете, пару раз приезжал общаться с товарищами по службе, а позже эмигрировал в Америку, повторяя, что «Дурка» – это место отклонения от призыва в армию.

А курсанты чаще читали слова: «Служба в армии – конституционный долг каждого советского мужчины». Этот лозунг висел в военкоматах и воинских частях, государственных учреждениях и печатался в обычных боевых листках. В те годы было немного людей, способных пройти нелегкий путь психически больного, только бы уйти от двухлетней солдатской службы. Чаще шли общим строем, с равнением на правофланговых.

«Дурдом – не для меня», – в конце концов сказал себе Семен, и принял окончательное решение учиться, примерно представляя, что ждет впереди.

Ходить в строю, есть одновременно со всеми за 20 минут, не спать по ночам в наряде, часами чистить тонны картошки, драить сапоги и бляхи до блеска, ежедневно подшивать подворотнички он учился изо дня в день весь август. Рядом с Тарановым на койках в огромной казарме, предстояло служить не только бывшим абитуриентам, но и суворовцам, которые шли вне конкурса, солдатам срочной службы, пробившимся по отдельной разнарядке. В итоге, на одной территории в сотню человек оказались подростки в возрасте от 16 лет, как у Марка, чей день рождения наступил за неделю до принятия присяги, и двадцатилетние мужчины, как Генка Бобрин.

Разные взгляды на жизнь, предшествующий опыт, семейное воспитание, национальные взгляды, уровень эрудиции – все ушло на второй план, когда они переоделись в армейскую форму и постриглись наголо.

Вышло так, что старшина протянул Семену машинку для стрижки волос, и попросил постричь его «под Котовского». Дело оказалось не сложным, и за вечер три десятка однокурсников оставили на полу под руками доморощенного парикмахера свои кудри, челки, перхоть, а некоторые – и свои домашние гниды.

Вечером Таранов стоял в строю, и оглядывал соседей, таких же, как он, одинаковых, в не по росту подогнанных галифе и гимнастерках. Нахлобученные пилотки соскальзывали с гладковыбритых голов на пол, где попадали под огромные не по размеру сапоги с торчащими из-за голенищ портянками. В удивленных его глазах светилось подлинное недоумение: «Где я? Что с нами стало в один момент? Почему никого не узнать в форме? Зеленые крокодилы какие-то…» Но в то же мгновение жесткий удар между носками сапог собственным кирзачом замкомвзвода вывел Семена из ступора.

– Пятки вместе, носки врозь! – гаркнул сержант голосом настоящего фельдфебеля. Таранов посмотрел сверху вниз на этого неприятного типа, невысокого, зубастого, с выпученными от природы глазами, который требовал выполнения своей команды с диким остервенением.

– Есть, товарищ сержант!.. А спокойнее можно?!

– Можно Машку на гражданке, а в армии говорят «разрешите»! Два наряда вне очереди за разговоры в строю!…

Со временем все курсанты привыкли к этой «наполеоновской» форме обращения, когда мелкий, но въедливый однокурсник пытается прыгнуть выше себя, опираясь на плечи остальных. В альбоме на последнем курсе училища сержант так и предстал в виде карикатуры «Наполеончика на барабанчике».

Но тогда, на первых построениях было очень обидно: на тебя орут, бьют по сапогам, отдирают плохо подшитый подворотничок, а надо все воспринимать безропотно. Естественное желание возмутиться и доказать, что мужчине следует стоять, когда пятки и носки обуви вместе, пилотку удобнее носить прямо, а не на боку, воротничок лучше подшивать на сантиметр выше, напоминая себя в гусарском мундире, упиралось в жесткое: «Молчать! Не разговаривать в строю!» И только потом, в жалобах и обсуждениях с такими же расстроенными собратьями по наряду, отмывая полы в казарме, драя унитазы в туалете, при ночной чистке картошки на кухне, можно было найти ответы на эти наивные вопросы у друзей.

Так принято. Так положено.

В Воинских Уставах и наставлениях прописан каждый шаг человека в сапогах. Вся «молодежь» возмущается, а потом привыкает, или продолжает получать наряды вне очереди. Если и они им не помогают, то добавляются душещипательные беседы политработников.

Гораздо сложнее было «армейцам» – тем, кто прибыл с действительной военной службы и чувствовал себя старше ребят с гражданки. Разница в полтора года, год и больше была довольно существенна, а опыт службы в войсках приносил особое отношение к тем, кто не нюхал пороха. На первых порах желание разделить обязанности, сбросить грязную работу на молодых, поставить их вместо себя в наряд, казалось курсантам-армейцам нормальной тактикой поведения. Однако первые же учебные занятия показали, что вчерашние десятиклассники лучше помнят школьный материал, могут проконсультировать, подсказать и прийти на помощь, а кое-кто, молча дать сдачи наиболее навязчивым или наглым.

Мало-помалу ситуация выровнялась во взводе и в батарее, появились первые проявления братства, землячества, товарищества. Легкие и добрые отношения Генки с Марком и Семеном стали тому примером. Ценить мужскую дружбу каждый из них умел, и по книгам знал, что тяготы и невзгоды армейской службы легче переносятся с друзьями. Некоторым командирам и сержантам приходилось держать некую искусственную дистанцию, уходить от панибратства, отгораживать себя невидимой внешне стеной от подчиненных: так им легче командавалось…

Остались позади вступительные экзамены, вовремя оглашены результаты работы мандатной комиссии, прошел нелегкий курс молодого бойца; Семен Таранов с Марком Дымским приняли присягу, и оба оказались в одном отделении, где командиром назначили младшего сержанта Гену Бобрина. Вот тогда-то впервые школьные выпускники и оценили армейское братство. Перед самой присягой курсанты гладили ночью парадную форму одежды. Два рабочих утюга на взвод, где некоторые курсанты впервые взяли в руки этот электрический прибор, – исключительно мало. Договорились будить друг друга по очереди. Марк гладил сонный, на рассвете, и нечаянно сжег себе брюки. «Поменять у меня нет никакой возможности. Прощай, присяга! Прощай мечта, любимая профессия!» – Марк со слезами на глазах смотрел на дыру, размером в ладонь. Генка, будучи дежурным по батарее, без лишних разговоров принес ему свои штаны, и остался в казарме с дырой на бедре…

Месяц до присяги им было категорически запрещено покидать стены училища, поэтому приезд в день присяги отца Марка неимоверно обрадовал друзей. Праздник стремительно влетел в казарму с криком дневального: «Таранов, Дымский! На КПП! Родня приехала!»

Помимо рассказов о доме и вопросов к первокурсникам, привезенных брюк, на замену спаленным, отец открыл две пол-литровые майонезные банки жареных грибов с картошкой. Эта домашняя пища, которую они с Марком не ели уже больше месяца, так запомнилась, что спустя годы, вкус этого чуть теплого, но такого аппетитного блюда, преследовал обоих в казарменной жизни наравне с любимой пахлавой или арбузами.

Напоминание о близких людях, беседы о доме и дворе, всколыхнули нормальную юношескую потребность в любви, девичьем общении, эротических воспоминаниях. Тут же полетели письма любимым с просьбами выслать фотографии или писать чаще. Переписка с девушками и родными – самое трепетное армейское явление: без писем из дома невозможно представить курсантскую жизнь.

Очень быстро Таранову прислала свою фотографию Оля. Похоже, что для этого случая она ходила в фотоателье, а не воспользовались услугами соседа с шестого этажа – Эльдара. Обычно он фотографировал на свой ФЭД дворовых знакомых. На снимке Оля чуть наклонила голову, на тонкой нежной ее шейке вилась маленькая серебряная цепочка. Взмахом бабочек тонких и густых ресниц девушка смотрела прямо в объектив красивой незнакомкой из типового набора открыток «Актеры театра и кино». Курсантов по взводу Семена она восхищала: «Прямо, кинозвезда!», – а он грустил по запаху густых волос и аромату розовой кожи, которая совсем не темнела летом. Но от этого так сладко было целовать нежные светленькие волосики, пробираясь маленькими поцелуйчиками все ниже и ниже, затаив дыхание, надеяться на большее, и останавливаться только от ее робкого смущенного «нельзя».

Эти воспоминания застигали в любой момент: на лекциях, за чтением воинских уставов, в наряде. Но особенно яркие фантазии возникали ночью, чтобы продолжаться эротическими снами и ночными поллюциями. Как и другие парни, Таранов попал в эту добровольную колею в жестком отборе на пике юношеской гиперсексуальности, где физиология диктовала свои законы. Нормальные для гражданского человека мужские предпочтения и плотские желания оставались где-то далеко-далеко: в письмах, мечтах, за высоким кирпичным забором, разделившим сегодня и вчера на две совершенно разные и неравные части.

Глава IV. Тяжело равнение вне строя

– Товарищи курсанты!? – громкий голос младшего сержанта Бобрина, первым заметившего офицеров, заставил курсантов встать. Загромыхали сапоги, упала пара табуреток, взвод вытянулся в приветствии «смирно!» перед вошедшим замполитом и молодым лейтенантом. Если майора по кличке Череп, с большой головой и блестящей лысиной, Таранов несколько раз встречал на территории училища, то юного офицера разглядывал с любопытством. Возможно потому, что он, как и остальные, примерял его роль на себя.

Замполит дивизиона сел за стол, а лейтенант самозабвенно заговорил какие-то слова из очередного партийного пленума. Постепенно Таранов прислушался:

– Вчерашним школьникам не привыкать к конспектам и тетрадкам, лекциям и семинарам. – За трибуной в еще непривычном для себя амплуа выступал лейтенант Бочаров в новенькой парадной форме. Вчера утром его представили личному составу, как командира второго взвода десятой батареи четвертого дивизиона, а сегодня он уже проводил политинформацию.

Голос лейтенанта немного дрожал от волнения, но выступал он без бумажки, пытаясь смотреть в глаза своим первым в жизни подчиненным. В казарменном проходе между кроватями поставили табуретки рядами, и получился импровизированный актовый зал. Выпускник этого года – за тяжелой трибуной с гербом СССР. Рядом – массивный стол президиума с замполитом в очках. Вокруг голые стены, и впереди полсотни стриженных парней, младше него на 4—5 лет, которые оценивающе смотрят на своего начальника.

– Вы сознательно шли учиться профессии офицера, заранее готовили себя к тяжестям и невзгодам армейской службы. Многие из вас наблюдали военную службу не понаслышке, а дома, в семьях потомственных офицеров. Все вы помните и знаете: защита Родины особо ценилась в нашем Отечестве на протяжении многих веков. В советской стране профессия военного – уважаемая и почитаемая…

Он говорил долго, немного монотонно, но к концу своей речи уверенно и спокойно. Только большинство его слушателей утомились дежурными лозунгами и призывами, клевали носами, кое-кто прихрапывал. Замполит что-то писал себе в тетрадку, и строго посматривал сквозь золотую оправу на курсантов в первых рядах.

Историческими романами, военными приключениями и детективами зачитывался Таранов все детские и юношеские годы. Алексей Толстой, Валентин Пикуль, Александр Куприн в его домашней библиотеке стояли на видном месте, как и у других почитателей отечественной литературы. Героические примеры последней войны ежегодно демонстрировал советским зрителям кинематограф и центральное телевидение с замечательными лентами «Офицеры», «Горячий снег», «Отец солдата», «Четыре танкиста, и собака».

Фильм «В бой идут одни старики» хотелось пересматривать повторно, и там постоянно находились новые и новые слова, жесты, сюжеты, примеры для подражания. Таранов смотрел некоторые киноленты по несколько раз и, как в книгах, всегда ставил себя на место главного героя. Временами погибал с красным знаменем в руках, шел на расстрел, как юный барабанщик, но чаще победоносно побеждал и выживал.

Сегодня он впервые слышал речь своего взводного командира, но чувство потока, одинаковости таких речей не проходило. Доклады, митинги, собрания и прочие мероприятия «для галочки» становились неотъемлемым атрибутом новой, теперь уже курсантской, жизни. Прослужив всего месяц с небольшим, ему стало вполне ясно, что начинаться подобное словоизвержение должно дежурными словами: «Товарищи! Генеральный секретарь ЦК КПСС в своем докладе на 24 съезде…» Или «Выполняя решения октябрьского пленума центрального комитета коммунистической партии…» А заканчивались речи призывами: «Пятилетку в четыре года…!» или «Да здравствует!..» и им подобным.

Не слишком существенные отличия в содержании делали эту форму изложения мягкой колыбельной для солидного скопления людей в любом большом зале или огромной аудитории, и жесткой пыткой для маленькой, камерной группы в классе или казарме. Здесь всё и все на виду, вздремнуть не удаётся, приходится делать умное, бодрое лицо, и прилагать немалые силы, дабы начальство не догадалось, что курсант спит.

Через полгода Таранов шутил с однокурсникими: «Хорошо политработнику. Рот закрыл – рабочее место убрал». Он научился спать с открытыми глазами, и через три-четыре семестра сам выполнял миссию докладчика, как селезень – пловца. «Дайте мне любую тему, – говорил он с легким одесским налетом, – и вы увидите, как я ее делаю». В голове сложилась ветреная курсантская формула, по которой выходило: легко говорить ни о чем, сложно говорить о чем-то конкретно.

Угнетало другое. Многословные бессодержательные доклады должны стать чуть ли не основной частью будущей профессии. Изучение главной задачи пятилетки после каждого съезда партии, основных направлений экономического или политического развития страны после регулярных пленумов, тезисов и названий множества докладов официальных мероприятий занимало не только его личное время, но и забивалась плотно в голову на большинстве политических занятий. Результатом этой зубрежки должна стать личная убежденность в правоту всего, что печатало главное издание коммунистической партии «Правда» и терпела газетная бумага.

Рядом люди жили, читали, любили, веселились, наслаждались, а курсанты-политработники зубрили, учили, повторяли месяцами одно и то же, меняя даты и авторов изречений. В перерывах они капали, красили, строили, чистили, равняли снег лопатами, натягивали на кровати одеяла, и вновь равняли, теперь уже подушки под ниточку или веревочку, отбивали их специальными досками. По несколько часов в день курсанты стояли на построениях: при подъеме, утреннем осмотре, случайной, внезапной или вечерней проверке, на прием пищи, перед и после занятий, – без равнения было невозможно! Строевые команды: «равняйсь!» и «смирно!» звучали чаще, чем слова вежливости «спасибо» и «пожалуйста». Таранов тогда подумал, что в училище отрабатывается специальная методика вертикального поклонения старшим и членам Политбюро ЦК КПСС через равнение снега, сапог, кроватей, фотографий…

Обязательные фотографии людей, известных по газетам и передачам телевидения, преследовали курсантов везде: в аудиториях, столовой, ленинской комнате, клубе, спальном помещении казармы, где были вывешены в соответствии с требованием Устава ВС СССР три больших портрета в рамках: Л. И. Брежнева – Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Президиума Верховного Совета СССР, А. Н. Косыгина – Председателя Совета министров СССР и Д. Ф. Устинова – маршала Советского Союза, Министра обороны СССР. Все четыре года они взирали на каждого курсанта с высоты прибитого гвоздика и занимаемой должности, а курсанты вольно или невольно смотрели на пожилые лица, часто не различали их, путая в обилии орденов и медалей.

«Зачем мне знать весь этот иконостас?! – гладя на обилие снимков политбюро ЦК КПСС и военного командования в ленинской комнате, спрашивал себя Таранов, а сам учил, запоминал, зубрил. Позже, когда фотографии убирали, или старых героев сменяли новые, либо они переходили на другие должности, умирали или пропадали, политработнику положено было знать по своей работе: «Почему это с ними произошло?»

Спустя десять лет, на ежегодной встрече с одноклассниками, которые к тому времени защитили диссертации, стали доцентами и отличались соответствующим возрасту интеллектом, Таранов грустно подумал: «Чем он занимался все это время? Какой ерундой забивал свою голову?!»

Но самые лучшие годы уже были упущены…

Основное время жизни курсантов занимала строевая подготовка, спорт, наряды и уборка территории. Не лекции, семинары, дополнительные занятия, консультации, походы в библиотеку, сон или развлечения, а именно муштра, спорт, наряды и уборка территории. Учиться в аудитории, усваивать основной и вспомогательный материал с бессонными ночами за спиной, тяжелой головой и ломотой в ногах, удавалось далеко не всегда, и не всем.

Особое место в новой жизни занимала казарма, о которой Бобрин внятно объяснил друзьям еще в первые дни службы, и его слова основательно врезались в память Таранова.

– Казарма – мужская обитель. В ней нет места женщинам, тут царят ароматы портянок и сапог, пота и мастики для полов, властвуют сальные и пошлые шутки, летит из угла в угол мат-перемат. Здесь мы на своей территории, как в городском мужском туалете: женщина не зайдет, стесняться некого, можно расслабиться, взбзднуть, закурить в курилке, сходить на очко. Здесь есть место для занятия спортом и подшивки воротничков, глаженья брюк, сушки и чистки сапог. Здесь нет в умывальнике горячей воды, но все мы умыты и с белыми зубами, а на кафельном полу регулярно кипит стирка хозяйственным мылом. Нет парикмахерской, но постоянно кто-нибудь подстригает соседа или подбривает заросшую не ко времени шею. У каждого есть свое вафельное полотенце для ног и лица на спинке кровати, стоит рядом тумбочка, разделенная на две условные половинки. Там хранятся мыло и асидол, зубная щетка и паста, шариковые ручки и конспекты лекций.

Невозможно в мирное время жить, не снимая сапоги, а в казарме есть возможность развесить на табуретке портянки и вздохнуть коже ног. Помните, в «Золотом теленке?» у Ильфа и Петрова: «Инда взопрели озимые, рассупонилось красно солнышко, расталдыкнуло лучи свои по белу светушку. Понюхал старик Ромунальдыч свою портянку и аж заколдобился». Здесь можно говорить с друзьями и петь песни под гитару! Цветы на подоконниках, шторы на окнах, портреты на стенах, люстры под потолком – скромное спартанское убранство, предписанное уставом внутренней службы. Один большой телевизор под потолком собирает всю толпу курсантов вечерами к просмотру программы «Время», а по утрам в воскресенье – на «Утреннюю почту» и «Служу Советскому Союзу!» Четыре года в четырех стенах казармы для одного – тюрьма, а другому она – мать родная!

Взгляд на курсанта, как на рабочую силу, способную трудиться 24 часа в сутки, доминировал в мышлении большинства тех, кто командовал в училище. Однажды, Семен с Марком достали интересную книгу, которую обещали вернуть в назначенный срок, но никак не могли дочитать. Уборка, равнения, спорт, чистка картошки и чтение литературы совсем не совмещались, а на заурядной лекции или собрании, в наряде или в свободные минуты прочитать несколько станиц было реально. Но если эту картину замечал командир дивизиона, комбат или замкомвзвода, то – прощай книжка! Даже в прикроватных тумбочках курсантам первого курса хранить литературу запрещалось.

Так и в этот раз, Марк пристроился читать у окна, «роман поглотил его с пилоткой и портянками», как он сам позже рассказывал, и вдруг слышит крик: «Товарищ, курсант! Вы почему не на построении к ужину?» Отговорки про любовь к литературе, высокопарные слова, что книга важнее приема пищи, или сетование на диету, так как лишний вес Марка мешает сдавать спортивные нормативы, не действовали на Бочарова. Книгу изъяли, а Дымский получил наряд вне очереди.

Друзья смеялись: «Идет выравнивание не только по вертикали, но и по горизонтали. Нас делают одинаковыми, что бы золотая медаль Марка по окончании школы сравнялась с троечным дипломом замка!»

Смех смехом, но в первые дни после присяги они неожиданно встретили лица новых сослуживцев, которых не заметили, будучи абитуриентами. Появился в соседнем взводе толстый и мешковатый Сбертуновский, с ромбовидной фигурой, огромным весом и нерасторопностью на физо. Внезапно возник в батарее жуликоватый Пупиянов с кличкой Барыга, который регулярно и демонстративно напивался, возвращаясь из увольнения, а это сходило ему с рук. Как поступают и учатся по блату генеральские отпрыски, стало видно невооруженным взглядом любому. Над такими «позвоночниками» часто смеялись, но с них, как с гуся вода, стекали упреки, негодования, презрение курсантов батареи. Установку «терпеть», пристроенные сверху ребята, получали еще дома, от папочек с красными лампасами. Правда, были в этой когорте те, кто старался сбросить лишний вес, освоить турник, научиться бегать, стрелять и отлично сдавать зачеты своими силами. Они не демонстрировали окружающим родственные связи, а проливали ведра пота, чтобы догнать остальных и стать с ними на равных. Они не ходили через день в увольнения, а тренировались, читали, учились. Понемногу таких курсантов стали уважать, помогать в армейской жизни, и со временем забыли «блатное» происхождение.

Таранов нередко вспоминал слова сокурсника, который по-своему переживал армейское неравенство: «Помните, у нас объявили карантин по гриппу, и никого не выпускали в увольнение? Тогда приехал мой родной дед, ветеран войны, и одновременно пришел на КПП чей-то папа – полковник из ВПА имени Ленина. Полковничьего сынка комбат отпустил в город, а меня нет. Вот тебе, пожалуйста, равноправие».

Выровнять по ниточке всех не удавалось. Быстро в отделениях и взводах появились лидеры и аутсайдеры. По ночам и вечерам, в курилке или ленинской комнате шли отчаянные споры, с убедительными доводами кулаком или словом. Вчерашние мальчишки использовали свое привычное оружие и учились новому. На курсе молодого бойца Семен и Марк однажды смогли отстоять себя перед теми, кто пришел учиться из армии, но через месяц «армейцы» стали замкомвзводами и командирами отделений, благодаря чему «неразлучная парочка» ночами доказывала свое человеческое достоинство с лезвием в руках, очищая налет на старом кафеле в туалете.

Глава V. Мышиная возня

Совместная мужская жизнь в казарме быстро выявила особенности характера каждого, и подарила курсантские клички. Они появились внезапно и прилипли намертво. Съел ночью под одеялом четыреста граммов сала без хлеба? Стал Парамошей. Не можешь регулировать свои физиологические откровения и усиленно гоняешь ветры на людях? «Скунсом» будут звать, пока не исправишься. За украинский говор нарекли «Хохлом» Миколу, а его друг из Баку получил кличку «Ара». В соседнем дивизионе служил БАМ, которого именовали по названию популярной железнодорожной магистрали, совпадающей аббревиатурой с заглавными буквами его имени – Богданов Александр Михайлович, а рядом служил Дима Цибик – Цибикдоржиев Дашу-Нема Догбаевич. В отличие от длинных красивых имен индейцев в романах Фенимора Куппера (Быстроногий Олень, Орлиное перо и проч.), в казарме чаще всего обрубались фамилии, от которых шли короткие, меткие имена: Зуб (Зубов), Фил (Филиппов), Шим (Шимяков), Чича (Чичко), Муля (Милюков), Дэн (Данильченко), Сэм (Самарин) и многие другие.

С легкой руки Генки Марк стал «Дымом», а сам младший сержант Бобрин получил кличку «Рыжий». Таранов успокаивал себя и друзей тем, что так повелось со времен «Юнкеров» Куприна, если не раньше. В военной среде обращение по фамилии – естественное требование уставов, но человеческие, мальчишеские отношения неистребимо их пронзали своим индивидуализмом, стебом, эгоизмом, желанием отстоять неповторимость личности или доказать свое «Я». К тому же, так было короче, проще в общении и службе, которая летела со скоростью «Красной Стрелы» в очередном увольнении или тянулась удивительно долго в наряде по батарее, столовой, в карауле.

Выравнивание по традиционным солдатским обычаям и дворовым приметам воспринималось большинством спокойно, как обязательный элемент курсантской жизни. «У всех нас – одинаковая форма, у каждого – своя кликуха, едим мы в одно и то же время одну и ту же пищу, ходим только строем – управляемая толпа будущих героев!» – смеялся Генка.

Они обязаны были соответствовать тому, что требовали командиры, а в душе каждый курсант оставался таким, каким пришел в эти стены. И таким, как его видели сослуживцы.

Только через четыре года, к получению дипломов о высшем образовании, курсанты стали соответствовать той записи, что у них появилась в личном деле: офицер с высшим образованием. Правда, смущало слово «высшее», которое Марк произносил с кавказским акцентом, как «висшие», и все смеялись! Это не высшее инженерное. И не высшее педагогическое. Никто не понимал эту формулировку, и только через время в их дипломы внесли дополнение, где после запятой добавили фразу – «преподаватель истории». По крайней мере, с такой специальностью можно найти себе работу в школе по увольнении в запас. А с «висшим» образованием?

«Равняться» по таким критериям совсем не получалось.

Таранов соответствовал своему прозвищу, как никто другой. Он тараном нарывался на конфликт, выказывая свое возмущение окружающими порядками.

– Слушай, тупой и храбрый, зачем лезть на рожон? – философски советовал другу Марк. – Что тебе мешает спокойно молчать, и делать все потом так, как ты хочешь?

О юношеской прямоте и подростковом максимализме написаны тонны книг, но в этом случае поведение Семена измерялось в квадрате, если не в кубе. Он протестовал в каждом случае, где видел более простое и эффективное решение (с его, конечно, точки зрения). Говорил правду в лоб тогда, когда можно было промолчать. Может быть, это кипел упрямый характер, а может быть, заложенный Ароном Глузкатером поиск интересного нестандартного решения. Успокаивал он себя и продолжал критиковать формулировки партийных решений, фраз командиров и политработников, цифры из уставов и статьи наставлений. Не только делился категоричным мнением со своими товарищами, но и выступал по этому поводу на комсомольских собраниях, подавал голос из строя, или молча выражал негодование, которое нельзя было не заметить по искрам протеста из неравнодушных глаз.

Обостренное чувство собственной правоты его не раз подводило. Уже офицером, в войсках, Таранова частенько одергивали старшие друзья-офицеры: «Не лезь! Молчи! Делай, как знаешь, но не буди в начальнике зверя!» … Мама, как чувствовала, и не раз ему говорила, что «упёртость к добру не приведет».

Это событие в разных интерпретациях осталось в памяти большинства участников «гореловского восстания», «столовой забастовки» и в прочих официальных и неофициальных формулировках, осевших протоколами комсомольских, партийных и строевых собраний. Таранов в силу характера неожиданно для самого себя и закономерно для остальных оказался главным персонажем «мышиной возни». Неповиновение – одно из самых неприятных событий в армии, а массовое неповиновение – проблема из проблем для командиров. Вот и в тот год курсанты его батареи отказались от приема пищи на ужине. Они сидели с нетронутыми тарелками овощного рагу с одной только целью – немного изменить ассортимент в столовой, где прокисшую капусту с картофелем и небольшим количеством тушенки давали почти каждый день. Некоторым рагу нравилось, они могли съесть две-три тарелки, кто-то лишь выковыривал мясо. А тут стихийно отказались есть все, и сидели, ждали прихода начальника продовольственной службы.

Таранов пришел позже остальных – выполнял приказ взводного, заодно, заскочил на почту, получил обещанную одноклассницей фотографию, и был под впечатлением снимка. Огромные Галкины глазищи просто сверлили его, а полные, подкрашенные губы накрывали веером воспоминаний. Они самозабвенно целовались на последнем ряду в кинотеатре. Остальные одноклассники вместе с ними сбежали с уроков, и смотрели французский фильм вместо занятий по вычислительной математике, а они целовались. Демонстративно, у всего класса на виду, уселись рядом так, чтобы обниматься под лучом кинопроектора и медленно-медленно считали длительность своего поцелуя. По крайней мере, он досчитал один раз до 69, и подумал – красивая цифра получается. Через месяц Семен узнал, что целовалась одноклассница назло Артуру, с которым цвел ее не первый страстный роман. Будущий курсант, кстати, оказался в роли жертвы Отелло, но вовремя уехал в Ленинград. Таранов давно просил ее фотографию в письмах, Галя отнекивалась, а тут прислала.

Не расставаясь с воспоминаниями, Таранов сел на свое место за столом и принялся жевать: капустное рагу с запахом мяса у него никогда отторжения не вызывало. Однако, отсутствие рядом звона ложек по тарелкам у Марка, Генки и Мули, создавало непривычную тишину вокруг. Пришлось остановиться и оглядеться. Батарея сидит молча и не ест. Он перехватил осуждающий взгляд Марка и все понял. Отодвинул начатую тарелку, и сел в позу: «Я это кушать не буду!»

Тогда он не знал, что весть об отказе от пищи десятой батареей молнией разнеслась по училищу. Соседние подразделения подхватили инициативу, и два этажа столовой с тысячным личным составом молча ждали решения командования. Дежурные и ответственные тут же доложили наверх, и начальники один за другим потянулись к своим курсантом, прикладывая неимоверные усилия для продолжения мероприятий по распорядку дня.

Как на грех, первый же проверяющий старший офицер подошел к столу с Тарановым, и в ответ на закономерное «Почему?», услышал массу аргументов, которые не раз обсуждались с друзьями и сослуживцами. Записал фамилию не в меру говорливого курсанта, и запустил механизм поиска «крайнего» для показательного наказания. Вызовы к командирам всех степеней, вплоть до начальника училища, комсомольские проработки и беседы с политработниками, так накалили ситуацию, что без ведома друга Марк решился позвонить отцу. Тот генералу – своему товарищу по академии, генерал – заместителю начальника училища. А Таранов в это время всерьез готовился оставить армейскую службу на полпути к ее окончанию, и высказывал всем, кто его прорабатывал, всё то, что о них думает. До «овощного бунта» отличник и передовик, он быстро сравнялся с окружающими по количеству взысканий разных степеней, где преобладали наряды вне очереди.

Однажды утром к нему в курилке подсел сержант Чаргейшвили из первого взвода, и произнес с легким грузинским акцентом:

– Здравия желаем, кулебяка с рисом…, – Тариэл Отариевич, или Чарги, как часто звали старшину, отслужил в армии почти полтора года, считался умным и рассудительным сержантом, которому пророчили должность старшины, вместо Фила. – Расслабься, земляк…

– При чем здесь кулебяка?! – несколько нервно отреагировал Таранов, – речь идет о том, останусь я в училище, или уйду куда подальше.

– Вот я и говорю, расслабься. Ты же читал классиков, они сто лет назад рассказывали о подобных бунтах из-за хавчика. А в гражданскую войну? Помнишь комиссарское тело в «Оптимистической трагедии», которое чуть не пострадало из-за мяса в бульоне у моряков? Это – литература и кино, а в жизни каждая воинская часть порождает свою «мышиную возню». Недоливы, недовесы будут всегда, пока люди еду закладывают в котлы.

– Это я понимаю. А почему я должен быть крайним?!

– Судьба… – Сержант развел руки в стороны. – Она так распорядилась, что командиры на тебе отыгрались.

– Если вспоминать того же Куприна, что ты цитируешь, то он предупреждает «с народом и мальчиками перекручивать нельзя»! – Семен продолжал отстаивать себя, хотя и чувствовал свою неправоту.

– Ой! Это где перекручивают? У нас в батарее что ли? Или с тобой лично? С мальчиком?

– Кто сказал, что я не мальчик?

– Ты, дружище, еще не видел, как крутят человеческими судьбами, как люди пластаются перед другими, чтобы выжить. Не хочется, чтобы это ты встретил в жизни. Лучше в книжках читай…

– Дурдом какой-то! – Таранов, обескураженный простой логикой товарища, старше его всего ненамного, пошел перекуривать полученную информацию.

Конец разборам и поиску «крайнего» положила речь заместителя начальника училища перед строем дивизиона, где он официально назвал ситуацию «мышиной возней», закрыл тему, объявив Семену взыскание, и перенес акцент на более важные события в курсантской жизни. Через месяц Таранова оставили в покое, из училища не отчислили, но думать о красном дипломе и отличном распределении уже не советовали.

Мыши и курсанты в училище сталкивались по разным причинам. Памятен случай с Марком ранней весной. Курсанты ежегодно сдавали кровь, и в это время получали усиленные пайки, значки донорства, освобождались на время от нарядов и работы. Они по батарейно шли в клуб, где для этих целей было все подготовлено: иглы, шприцы, емкости для крови, столы, койки, дополнительное питание. Медицинские работники забирали у каждого курсанта 400 граммов крови. Некоторые умудрялись сдавать по полторы нормы, но не все выдерживали такую нагрузку. Например, Слон, который получил свою кличку за огромный рост и большую массу, умудрился упасть в обморок из-за своего желания перевыполнить план по крови, чтобы поесть сладенького.

В этот раз усиленное питание включало в себя конфеты и печенье. Несколько печенюшек Марк положил себе в нагрудный карман шинели, повесил ее в раздевалке, и лег отдыхать в казарме перед заступлением в караул. Жадные до сладкого изобилия мыши пробрались к его шинели на вешалке и прогрызли дырку со спины. Нет, чтобы пойти со стороны груди, так они почему-то решили двинуться сложным путем! Но печенье в кармане съели.

Получилась своеобразная рваная дыра, напоминающая рану от попадания снаряда калибром около 30 мм. Марк этого не заметил, и отправился часовым в караул. Пришло время его смены, стоит он на посту, и решает полакомиться усиленным питанием. Сунул руку в карман, а там пусто, печенья нет, одни крошки и мышиный помет. Обидно Марку стало до чертиков! Сменился с поста, увидел дыру и перешил повыше пуговицы для хлястика, и сам хлястик на пару сантиметров поднял. «Закрыть дыру ремнем легче всего!» – решил он. И все бы ничего, ходил бы до лета с дыркой, прикрытой хлястиком на спине. Но захотел он написать маме об этом забавном казусе. Рассказала мама эту историю в офицерской компании, куда попала вместе с мужем. Все от души посмеялись над злоключением курсанта и вспомнили свою юность.

Она не знала, что историю с мышами передали Начальнику управления кадров войск ПВО страны, а тот где-то сказал об этом в штабе…. Неудержимым снежным комом новость покатилась из Москвы прямиком в ленинградское училище, и докатилась до того, что Марка вызвал к себе начальник политотдела. Переживаний по дороге от казармы до штаба у него было много, но полковник, не задавая лишних вопросов, ласково поинтересовался его шинелью. Оказалось, что «новостной ком» представлял собой классическое: «Почему вы мышей не ловите? Почему у вас мыши жрут курсантские шинели? Бездельничаете?»

– Покажите шинель, – спрашивает начальник политодела. Марк снимает и показывает неумело зашитую дырку. Тут же вызывается начальник вещевого склада, которому поручается выдать новую шинель «племяннику» Начальника управления кадров войск ПВО страны. В ответ звучит расстроенная фраза прапорщика: «Курсантских шинелей на складе нет!» Пришлось в гарнизонной мастерской делать такую профессиональную заплатку, чтобы ничего не было заметно. Марк гордо ходил в этой шинели до выпуска и незнакомым девушкам небрежно показывал «швы от боевого ранения».

Глава VI. В культпоходах и я – Шагал

Дома все было иначе, а теперь…

В постоянной борьбе до обеда с голодом, а после обеда со сном, Таранов вторую неделю думал о Гале. В любое время суток, в наряде или на занятиях, он умудрялся представлять себя с ней рядом. Вспоминал горячие пухлые губы, которые отдавали ему тепло так, что тестостероном наполнялось тело, хотелось бегать, прыгать, лететь за тридевять земель. Галя отличалась необычайно тонкой талией, а ее фигурка напоминала юную Джину Лоллобриджиду. Когда Таранов обнимал девушку, его средние и большие пальцы обеих рук чуть касались друг друга. Закрывал глаза и … оказывался рядом с ней. Открывал – представлял бурное развитие событий с обязательным медленным танцем, погасшими свечами, нежным ароматом, и женским теплом…

Прежде ему нравилось мечтать об Оле, потом представлять Наташу. Но в первом же отпуске он узнал от «добрых» соседей, что девушка встречается с другим. Она выбрала своего сослуживца по работе, с которым знакома-то была пару месяцев! Произошло невозможное. В мгновение забылись встречи в подъезде, где они часами могли мечтать о совместном будущем. Вычеркнуты из жизни ночные прогулки под фонарями, где Семен ей с выражением читал Вознесенского, Федорова, Есенина и даже первые свои робкие стихи. Она просто стерла прошлые годы, как тряпкой пыль на полированном столе…. Забыла, вычеркнула, оставила в прошлом.

Почему ей понравился хромой старик? Тридцать два года – это конец жизни, а она решила связать с ним судьбу в свои юные восемнадцать лет. Может быть потому, что этот «хромой» так же, как она, увлечен классической музыкой? Или, как Наташа, мечтает о трех маленьких мальчиках и трех девочках в семье? Или сходит с ума от Сальвадора Дали?

Таранов никак не мог понять женского решения. Больше всего угнетало ее нежелание разговаривать с ним по телефону. Она бросала трубку всякий раз, как он скажет «Привет, милая»…

Марк тысячу раз его предупреждал о ветрености их соседки по дому, но советы друга улетали в небо, как легкие желтые листья разгоняет осенний ветер со строевого плаца.

Размышления о милых образах девушек уносили в таинственные грезы, но многочисленное количество возлюбленных смущало. Фотография Гали показалась счастливым знаком судьбы, а в школе она была ему симпатична не больше, чем Света или Люда. Увлечение Викой в последний год школы затмило всех остальных девочек, но несколько ошибок в ее письмах поколебали светлое чувство. Причиной возвращения влечения к девушке из пионерского лагеря стала откровенная её фотография в купальнике у моря… Неизвестно, что ему доставляет большее удовольствие: смотреть в ее черные до сумасшествия глаза или ласкать взором нежные плечи и шею, высокую грудь и стройную талию.

Генка случайно увидел в руках у друга эту фотографию на пляже и чуть не вырвал.

– Тебе неведомы воздушные чувства, Таран! Эту сказочную женщину буду любить я… Несколько раз… Под одеялом в казарме…

– Пошляк! Будешь, может быть. На расстоянии.

Немного смущало раздвоение, а то и утроение чувств, как будто утром можно любить одну, а вечером другую. То блондинку, то брюнетку, то шатенку. Об одной думать днем, о второй мечтать по ночам, а представлять себя в объятиях с третьей. Даже тогда, когда всплыл хромой соперник, Таранов продолжал носить фотографию Наташи рядом с Викой. А за обложкой лежал снимок Гали. Они еще долго хранились в его военном билете, поддерживая теплые воспоминания, а чувства прыгали от одной к другой, как теннисные мячики на корте…

Так много насчитывалось девушек, в которых имел счастье влюбляться Таранов, и так часто он об этом рассказывал друзьям, что они в глаза, и за глаза, называли его бабником. Но это не правда. Да, ему приятно и интересно женское общество. Он часами может флиртовать, петь подружкам песни, рассказывать веселые истории, целоваться. Он называет всех очаровашками и готов лечь в постель с каждой. Но при всем при этом остается тем самым девственником, о котором можно рассказывать анекдоты, над которыми шутят в казарме, и считают целомудренным ребенком.

Цвет хаки в гимнастерках и мундирах окружал курсантов со всех сторон. В училище работали, служили и учились мужчины, а женщины появлялись там не часто. Помимо преподавателей гуманитарных кафедр, работали библиотекари, парикмахеры, продавцы. Чаще всего они были женами и дочерями офицеров, прапорщиков училища. Негласное табу на них положили Дымский и Таранов, так как принадлежность к офицерским семьям предполагала у них скорее родственное отношение к женскому персоналу, чем чувственное.

Несли они свою неуемную энергию в регулярные культпоходы, которые на первом курсе им часто организовывал взводный офицер.

– Посещать ленинградские достопримечательности можно вечно, а у вас только четыре года, – констатировал лейтенант Бочаров, к которому очень быстро приклеилась кличка «Малешкин» по имени одного из героев фильма о танкистах, отличавшегося суетливостью в отношениях с подчиненными. Бочаров, как Малешкин из фильма, делал серьезный вид, напускал уставную строгость и командовал срывающимся голосом. Однако вчерашний выпускник училища знал, что служба легче и веселее всего идет в театральных залах и на концертных площадках, в Эрмитаже, у Казанского или Исакиевского соборов, на проспектах и улицах города, где памятников культуры больше, чем облаков в пасмурном небе Питера. А вернее всего, так он завоевывал себе авторитет, ибо избегал строевых занятий и спортивных мероприятий, где не мог блеснуть умениями и способностями. А эрудицией, знанием города на Неве он отличался на общем фоне сослуживцев и подчиненных. Генка считал, что Малешкин не наотдыхался, пока учился, и теперь наверстывает.

Каждое воскресенье или субботу, Малешкин организовывал культпоходы на 10—20 человек. Попасть в такую группу оказывалось сложно по будничным причинам: очередные наряды или взыскания, как тормозом стопорили тех, на кого они выпадали. А счастливчики отправлялись в Питер. Правда, этот замечательный повод командиры использовали с собственным интересом: наглаженная до стрелок форма, начищенные до блеска сапоги, идеальная стрижка, фуражки – непременный атрибуты «культпоходчика». Не смог подготовиться к выходу в люди – сиди в казарме. Готов – гуляй! Марка оставляли чаще, чем остальных, в первый год службы. Внеочередных нарядов он умудрялся насобирать больше, чем статей в уставе гарнизонной и караульной службы. Плюс к этому сложности с физической подготовкой: не получалось у него подтянуть свои шесть пудов живого веса к перекладине столько раз, сколько требовали нормативы. Приходилось тренироваться, сбрасывать вес, дополнительно заниматься.

Таранову везло чуть больше: вращались они в разных весовых категориях. Со временем ситуация выровнялась, и друзья посвящали свои увольнения замечательному городу: бродили в залах Эрмитажа, по сантиметру прощупали взглядом коней Клодта, десятки постановок увидели в Кировском театре. Каждую возможность они использовали для культпоходов. Не важно, отделением, группой или всем взводом курсанты направлялись в город на концерт или театральную постановку, в музей или к памятникам архитектуры. Важно было попасть в заветные списки культпоходчиков. Хорошая учеба, примерная дисциплина и отличные спортивные показатели к этому вели быстрее всего.

Не обходилось без конфузов.

Как-то раз Таранов отстоял три внеочередных своих наряда после очередного. На следующий день вместе с соседним отделением его послали разгружать вагоны с углем, и только в обед удалось освободиться. Бегом собрался и вместе со своими друзьями отправился в культпоход – смотреть «Жизель». Когда-то в школе он уже попадал с классом на этот спектакль по легенде Генриха Гейне, но ушел расстроенный: на сцене Альберт не поймал бедную крестьянскую девушку Жизель, когда она прыгала к нему в руки. Партнерша упала, сильно ударилась, но мужественно дохромала свою партию до конца. Непрофессиональная работа той труппы разозлила, и Семен ушел в антракте.

В этот раз случилось совсем непредвиденное. Таранов заснул в первом действии! Как рассказывал позже Генка, Семен своим молодецким храпом не давал дремать всем соседям. Четыре бессонные ночи к ряду оказались роковыми. Уснуть в театре! Пусть балет, пусть не самый интересный, но было неприятно за себя. Стыдно.

Проблему решил Генка, уговорив в антракте сходить в театральный буфет. Пирожное и бокал «Алиготе» оказались действенным лекарством от храпа, а продолжение праздника в компании веселых спутниц и друзей привело к тому, что второе действие они провели от сцены дальше, чем предполагали в начале.

Невозможно вернуться туда, где был дважды посрамлен! – повторял раскрасневшийся Таранов, и вместе с друзьями пил вино, рассказывал анекдоты девицам и громко хохотал. Для него оказалось удивительной ситуация, когда в театральном буфете на третьем этаже он увидел практически всех сослуживцев, кто в этом культпоходе шел в театр. «Большинство спешит к Мельпомене, чтоб насладиться Бахусом», – так определил ситуацию Генка, который вместе с другом считал себя театралом.

Рядом с курсантами отделения за столом сидели две женщины неопределенного возраста, которых за талии придерживали Муля и Барыга. Они радостно встретили Генку с Семеном возгласами: «Давайте к нам!», «Таран, сколько можно спать!». Тут же налили в стаканы вино – бокалы в те добрые времена отсутствовали за столиками практически в каждом заведении, кроме дорогих ресторанов. Усадили рядом, и повели жизнерадостную беседу о театре, музыке и изобразительном искусстве в незамысловатом курсантском ключе: «Шагала знаешь?», а в ответ: «Я сам в культпоходах шагал! Ха-ха-ха!»

Непритязательная атмосфера компании, где сидели эрудиты и откровенные профаны, дальше плаца не видевшие горизонта в своем развитии, казалась безмятежной тихой гаванью в ауре выпитого: нет командиров и начальников, никто у тебя не спрашивает уставы, не ставит в наряды, не грозит отчислить в солдаты.

Где-то далеко в партере остались сидеть ничего не подозревающий Малешкин с парочкой взводных театралов, а остальные конкретно перефразировали известную фразу «Театр начинается с буфета», совсем забыв про вешалку…

В тот раз легкое амбре от выпитого вина Таранов скрыл зубчиком чеснока. Вернулся со всеми культпоходчиками в казарму и доложил о прибытии дежурному офицеру. Каково же было его удивление, когда комбат, после доклада «Курсант Таранов из культпохода прибыл! Замечаний не имел!», вернул его через полминуты. Друзья еще долго потешались, когда узнали причину возвращения. Таранов так обрадовался, что незамеченным осталось употребление в театре спиртного, что, покидая канцелярию батареи, подпрыгнул на месте от радости при повороте кругом.

Три наряд вне очереди были закономерным итогом театрального культпохода…

Глава VII. Ласточка: первая встреча

– Наряд вне очереди, как настоящая любовь, всегда встречается случайно! – любил повторять Марк. Его часто награждали взысканиями, но бескрайняя эрудиция, граничившая с энциклопедическими знаниями (без книги Дымский не мог прожить и дня) всегда спасала. К тому же он обладал замечательным качеством говорить убедительно. В тех случаях, когда он сомневался, или, что гораздо реже, не знал верного ответа, то давил словами так убежденно, наугад, что не поверить ему было невозможно. – Ты ее ждешь-ждешь, а она не приходит. Или совсем не ждешь, а она – как снег летом.

– Первая любовь самая настоящая, и ее должно быть много! – Генка посмеивался над философией чуть полноватого друга, а Таранов в этих вопросах соглашался. Девушка, к которой неровно дышал в школе Марк, была примерно его комплекции: толстенькая, кругленькая с задорными веснушками и неуемным желанием читать историческую литературу. Однажды этих двух пухлых «поросят» Таранов застал дома, где они лежали на диване с огромными надкусанными бутербродами и лимонадом. Одетые, под включенным торшером и с книжками в руках. На его удивленный вопрос «Что вы тут делаете?!» Они хором ответили: «Читаем!»

– Ты еще вспомни, что любовь – неизвестно что, которое приходит неизвестно откуда, и кончается неизвестно когда, – часто добавлял в этих словесных потасовках Таранов чей-то запомнившийся афоризм.

В культпоходах курсант всегда мог встретиться с девушкой и познакомиться, если будет время, если она ответит, если повезет и еще много всяких «если». Еще лучше было знакомиться с двумя девушками – проще в общении и тем, и другим.

Как правило, курсанты сами находили незамысловатый предлог для знакомства, просили адрес или номер телефона, рассказывали, где сами учатся, с надеждой, что девушки ответят. В курсантской среде существовали дежурные безотказные фразы, за которым гарантировано шло знакомство. «Девушка, не подскажете, который час?», «Как доехать к Эрмитажу?», «Угостите водой напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде», как раз из того репертуара.

Знакомились курсанты часто. Было бы с кем. Желание поговорить, подержать за руку, подышать рядом неумолимо тянуло к противоположному полу. Некоторые «очаровашки», как называл их Таранов, оказывались в Горелово на КПП, и с ними можно было пообщаться в комнате для посетителей. О них много говорили, показывали друзьям, спрашивали совета: «Жениться или нет?» К тем девушкам, кто поделился адресом, курсанты приезжали в увольнение часто не одни, а с товарищем. Вдвоем было веселее и надежнее. В молодости не всегда, и не у всех, есть смелость в общении: стеснение и скованность – более частые спутники робких юношей. Таких, как Генка или Таранов, что за словом в карман не лезут, было не очень много. Да и эти словоохотливые парни иногда робели в компании откровенно симпатичных им девушек, не зная, как дальше должны разворачиваться события, граничащие с неуставными отношениями.

У Марка с Семеном за годы службы в училище сложилась своя тактика поведения при встречах с девушками на незнакомой территории. Таранов развлекает хозяек анекдотами, травит байки и веселые истории в одной из комнат, а Дымский суетится на кухне «по хозяйству», – как он говорит. Принесут, к примеру, курсанты банку сгущенки и банку тушенки от «щедрого курсантского сердца», Марк вытащит из холодильника все съестное, что родители девушек припасли на неделю, наготовит, что сможет, и зовет всех на кухню: «Кушайте, дорогие!» Пока удивленные хозяйки пробуют на вкус стряпню, курсанты наедаются от пуза домашней еды, уничтожая продовольственные запасы. Потом звучит непринужденное: «А что, гости, не надоели ли вам хозяева»? И Таранов поднимается из-за стола, раскланивается, а, прощаясь, оба произносят традиционное: «Спасибо! Все было очень вкусно».

Такие посиделки они устраивали регулярно с новыми случайными знакомыми, с одноклассницами, что учились в соседних институтах, с теми, кого просили проведать земляки или сослуживцы…

Тот весенний культпоход на первом курсе, стал самым необычным потому, что Таранов впервые увидел ласточку в редкий солнечный питерский день. Эту встречу он помнил все курсантские годы, а в зрелости улыбался нечаянному случаю, и рассказывал свою амурную историю многочисленным друзьям.

В культпоход по Некрополю Александро-Невской лавры отправились всем отделением. Старшим назначили замкомвзвода, который без построения не представлял себе военной службы. Наверное, ему было так проще управлять подчиненными, когда «они не люди, а строй». Этот «Наполеончик в фуражке», что равнял в первом семестре Семена, строил всех по делу и без надобности. Мемориальное кладбище, с царственной тишиной памятников и покоем надгробных плит никак не вязалось с его хриплыми криками «Становись! Равняйсь! Смирно!» Поняв это, сержант примолк, и вместе с остальными окунулся в прошлое фамилий, имен, событий.

Этот сержант занимал должность заместителя командира взвода – «замка», как говорили курсанты. Самокритичностью он не страдал, и его иной раз лечили. Например, Муха, когда отлежал в госпитале, и уволился по состоянию здоровья из вооруженных сил, приехал в Горелово прощаться. Он дождался своих курсантов на мостике у станции по дорожке к училищу, пожал каждому руку, кого-то крепко обнял, нежно поцеловал, от других выслушал напутственные слова. Последним шел «замок» с гадливо-заискивающей, виноватой улыбкой. По крайней мере, все эти чувства попеременно отражались на его лице.

– Я все понимаю, – сказал Муха замкомвзводу, и не сильно, но точно ударил его в ухо, как будто жалея белоснежную улыбку однокашника, по чьей вине он попал в психиатрическую клинику.

«Замок» упал, быстро поднялся и стал оправдываться, что не по его вине все случилось, а по приказанию офицеров батареи, которым насолил бывший каптерщик своей строптивостью.

– Я все понимаю, – сказал Муха с усилившимся от волнения белорусским акцентом, и хлестко приложился еще раз.

Курсанты оглянулись на шлепок и остановились. Они молча смотрели на экзекуцию, где еще раз три вставал «замок», а Муха его бил. Суровое, но справедливое наказание, выполненное бывшим младшим сержантом, почему-то осталось в памяти Таранова и Дымского, как прогон розгами сквозь строй солдат полтора века назад.

Этот случай уважения к «замку» не прибавил и не убавил. Ко второму семестру все уже знали, что и от кого можно ожидать, кто друг, а кто – лишь сосед по кубрику, на кого можно положиться, а от кого стоит держаться подальше. Курсанты росли, взрослели, мужали, становились мужчинами…

Через пару часов отделение без лишних команд, самостоятельно вышло за ограду, и перекуривало с ироничными улыбками и обязательными шутками про мертвецов, скелеты, кровь, страхи. «Замок» тут же организовал построение, перекличку, и быстро отправил строй подальше от вечной тишины могил, крестов и семейных склепов.

Шутить не хотелось, хотя Генка в тот день блистал остроумием. Он перестроил свою юмористическую волну, которая и так звучала всегда необычно, на загробный мир. Но как-то шуточки выходили пошлыми или грустными.

Марк с Тарановым шли рядом вдоль Монастырки в сторону метро «Площадь Александра Невского», и обсуждали увиденное. Свято-Троицкая Александро-Невская лавра оставила глубокое впечатление. Некрополь ее был самым привилегированным в столице российской империи, и фамилии усопших были на слуху: Александр Невский, Багратион, Батюшковы, Шереметьевы. Легкое соприкосновение к историческим именам и памяти предков добавило грусти в современную действительность.

Через квартал навстречу строю выпорхнула стайка юных девушек-студенток. Весенние милые лица, с сощуренными от солнца глазами, не сразу увидели строй курсантов, и подружки нечаянно (а, может, и нет?!) наткнулись на Слона, Дэна и Сэма. Высокие, но чуть заторможенные батарейные великаны остановились, пропуская девушек, а те, щебеча, и поминутно оглядываясь, побежали к троллейбусной остановке. В этой радостной девичьей группе выделилась одна. При столкновении она обронила книжку, и нагнулась ее поднять. Таранов первым встрепенулся, ловко протиснулся, быстро нагнулся рядом с Дэном, и протянул владелице толстую книгу, успев стряхнуть с нее дорожную пыль. Девушка присела потешным для конца двадцатого века реверансом, шепнула тихое «спасибо», и побежала догонять подружек.

Таранов почти вплотную увидел ее серые, чуть раскосые по-японски глаза, и застыл, как вкопанный. Марк его дергал за рукав, орал где-то рядом «замок», а Семен все смотрел вслед девушке за стеклом троллейбуса, свернувшего за угол. На задней площадке она махала рукой курсантам через забрызганное стекло. Или ему одному?

В какой-то момент оцепенение улетучилось, и Таранов встал в строй. Только все вокруг с этой минуты перестало для него существовать в привычном свете. Жизнь заиграла новыми беззаботными красками, небо виделось без облаков лазурно-синим, первые листья на деревьях щекотали взгляд нежной зеленью, чудесные люди улыбались, строгие командиры подобрели, друзья радовали.

Он поднял голову и увидел в небе маленькую юркую ласточку. «Странно, – мелькнула мысль, – как рано она прилетела! Может быть, это та красавица с книжкой превратилась в ласточку?! Я ее так буду звать…».

– Эй! Таран! Вернись на землю! – Марк продолжал дергать его за рукав кителя. – Что ты в небе увидел такого, что под ноги не смотришь? На тебя это не похоже. Не влюбился ли?

– Я?! Да ты что! Мы с любовью ходим по противоположным тротуарам Невского проспекта, – отшутился друг. А сам подумал: «Неужели? Неужели есть то самое чувство, о котором твердит вся мировая литература? И оно его сегодня накрыло? А что же с ним было до этой встречи? Вика, Галя, Наташа, а еще раньше Оля, Люда, Света…».

Он споткнулся довольно сильно на ровном месте, и только крепкие руки Генки его удержали от неловкого падения.

– Не гонись за девушкой, как за уходящим трамваем, – скоро придет следующий! – Бобрин шагал рядом. – А в военной форме лежбище на асфальте – неприятное зрелище. Оно, как бег полковника в мирное время вызывает недоумение, а в военное – панику.

Догонять девушку поздно, номер троллейбуса Марк и Генка не запомнили, ни имени ее, ни адреса Семен не знает, даже название книги Таранов не успел заметить. Что делать? Почему-то вспомнились строчки из песни «Буду я целовать песок, по которому ты ходила», но прильнуть к асфальту ему не захотелось. Таранов снял фуражку и несколько раз махнул головой, сбрасывая наваждение.

Милая воспоминаниям фигурка, точеные ножки в сапожках на небольшом каблучке, семенящие к остановке, раскосые серые глаза преследовали его день за днем. Он и прежде любил делать карандашные эскизы в конспектах лекций, или выводить шариковой ручкой наброски везде, где только можно. Рисовать картинки в боевые листки и в стенгазету считалось его персональной обязанностью. Как-никак, а год учебы в художественной школе что-то, да значит. Поэтому Таранов очень скоро сделал серию образов восточной девушки в небольшом блокноте, что хранил в полевой сумке, с которой ходил на учебные занятия. Одна из картинок удалась, по его мнению, больше всего, и он часто-часто рассматривал нарисованную красавицу с распущенными волосами и необычными восточными глазами, которая бежала среди белых берез.

Не к каждому приходит любовь, но и не всегда она остается на всю жизнь…

Глава VIII. Спор о времени и о себе

В противоречиях между тем, что хочется и как надо, как положено и что есть на самом деле, вышагивала курсантская жизнь. Она задавала каверзные вопросы и дарила свои неоднозначные ответы тем, кто рос в стенах училища, мужал, влюблялся, осваивал профессию офицера.

В первый понедельник июля, за месяц до очередного каникулярного отпуска в ЛВВПУ ПВО ждали делегацию африканских коммунистов. Из какой страны: Анголы, Египта, Эфиопии или Сомали, – приезжают чернокожие воины, никто не знал. Все курсы, независимо от хода сессии и подготовки к экзаменам, вывели на очередную уборку территории. В казармах, учебных аудиториях, в столовой драили до блеска то, что чистили еще вчера.

«Коммунистические субботники по понедельникам – наш вклад в мировое пролетарское движение», «Белые работают по черному, встречая братьев по оружию!» – это уже не заголовки боевых листков, а курсантские шутки по поводу внеплановых работ. Долго помнили курсанты реплику комдива, когда он увидел в этот день швабру, приставленную к портрету Дмитрия Менделеева, резко схватил ее с криком «Метле с учеными не место!», и переставил к бюсту Льва Толстого.

Таранов не хотел менять самоподготовку на ненавистное подметание дорожек в парке. Первая запись в его трудовой книжке до училища гласила «дворник». Он даже заработную плату получал за свою работу, работая с веником в руках. Но мести тротуары у санатория детей-инвалидов – это одно, а аллеи в училищном парке – совсем другое дело. Семен активнее, чем надо, доказывал Малешкину важность обучения в высшем учебном заведении без метлы, и распалился до того, что получил три наряда вне очереди за пререкания в строю.

В парке Таранов работал вместе с друзьями, которые утешали его, как могли.

– Твоя совесть безукоризненна, а Малешкин вспомнит однажды ночью случай с тобой и покраснеет от стыда… – Сержант Чаргейшвили был старшим в группе и спокойно организовывал труд подчиненных. Марк мел свою сторону дороги. Семен – свою. Остальные подкрашивали скамейки и стволы деревьев. Запах гашеной извести щекотал носы. Метла из ивовых прутьев мерно скребла асфальт, издавая монотонные звуки «хрррр-хррррр». Погода солнечная, березы в кудрях сережек, белые стволы деревьев выстроились, как на караул – прекрасное настроение лета у всех, кроме одного упрямого курсанта.

– Ничего он не вспомнит! – Таранов к этому времени немного остыл. По крайней мере, он понял бесперспективность своего желания остаться в классе, когда весь взвод бродит по территории, собирает сигаретные бычки, и метет парковые дорожки.

– Не ты это сказал. А Куприн Александр Иванович. – К Чарги, как все звали этого рыжего грузина, подошел Генка, прикурил папиросу, и его примеру последовали остальные, кто помнил девиз с первого года службы: «Курсант курит, служба прет».

– Ну и что, что не я? Куприн остался в прошлом веке. Сейчас другие люди и нравы.

– Люди не меняются. Меняется обстановка вокруг. – Марк всегда успевал подготовиться к семинарам быстрее друзей благодаря своей энциклопедической памяти. «Пролистал конспект, и трояк в кармане», – говорили про таких однокурсников Генка и Семен, которым времени на подготовку приходилось тратить намного больше, чем товарищу. Он встал на сторону Чарги. – Напрасно не веришь. Напрасно. Вспомнит!

– Во все времена были хорошие люди и плохие, жадные и щедрые, добрые и злые. – Чарги умел говорить сдержанно, и в его словах слышалась мудрость всего грузинского народа. Этому природному качеству товарища Таранов по-хорошему завидовал – у самого так не получалось.

– Библия тысячу лет назад прописала все человеческие грехи… Теоретически, ничего нового уже нет, – философски заявил Пучик, лег на молодую зеленую траву, положил руки под голову, и мечтательно уставился в небо, чуть прикрытое молодыми березовыми веточками.

Споры, разговоры, даже дискуссии на природе – милое времяпрепровождение курсантов. Порой в этих неожиданных стычках они находили ответы на волнующие вопросы, иногда получали новое знание, пробовали отстаивать свою позицию словом, а не должностью или званием. Они часто не понимали, что та школа жизни и воспитания, о которой им твердят со страниц «Красной звезды» и «Коммуниста Вооруженных Сил» здесь. И часто учит она не в лекционных аудиториях, а в юношеских словесных баталиях.

– Нашел, что вспомнить. Библия! Анахронизм! Ты ее хотя бы читал? – Таранов вновь стал давить в разговоре, как будто перед ним до сих пор стоит взводный, а не друзья по батарее.

– Я – нет, – честности Генки можно было позавидовать во всем. Даже в тех случаях, когда ложь была во благо, он не врал, честно сознавался в неблаговидном проступке, и получал очередное взыскание. «Как сделать так, чтобы никто не придирался ко мне, и не задавал дурацкий вопрос: «Ты сотворил?», где у меня всегда один ответ – «я», – вздыхал он.

– Вы можете не поверить, но я Библию читал. И Евангелие. У моей тетки есть эта книга. Толстая, правда, но читать можно. – Марк спокойно говорил на темы, которые остальные чаще избегали в разговоре. Он даже сознался как-то Семену, что в отпуске носит православный крестик. Цепочки и крестики на шее, кольца на руках курсантам в училище носить категорически запрещалось. На каждом утреннем осмотре сержанты придирчиво проверяли, не нарушают ли курсанты этот запрет.

– Меня больше волнует твой «анахронизм». Ты что под ним понимаешь, пережиток какой-то? Или хронологическую неточность?

– Религия – пережиток, – Семен успокаивался, ему становился интересен спор с другом. – А Библия пестрит ошибками и неточностями. Ее люди переписывали сто раз. Наошибались там столько, мама не горюй! Как Пучик, когда твои конспекты переписывает.

– Теоретически, я переписываю все один в один. Только почерк у Дыма отвратительный.

– Неужели ты веришь, что пятьдесят лет советской власти сотворили больше, чем все христианство за почти двадцать веков? – Марк пропустил замечание Матвея мимо ушей.

– Конечно! Коммунистическая партия сделала невозможное, и дала народу не только свободу, о которой мечтали люди тысячу лет, но и новую цель – коммунизм – счастливое будущее человечества! – Таранов был убежден в правильности курса коммунистической партии. Порой вопросы такого плана считал провокационными и удивлялся противоположной позиции.

– Когда Таран переходит на лозунги, у него кончаются аргументы. Тему можно закрывать. – Генка забычковал папиросу.

– Это кто сказал? – смутился Семен.

– Это я сказал. «Вразумлять бестолковых – все равно, что чесать скалу». Вот это сказал Сенека. Запомни, Таран, ты в войсках забодаешься скалы чесать.

– Своими литературными цитатами спор со мной, может быть, вы и выиграете, но не переубедите, – Таранов упорно не хотел уступать. – Вот так спорить без всякой логики, мыслями и афоризмами – непробиваемая тактика спора.

– Не зря тебя Тараном стали в училище звать. Прежде ты более покладистым был…, – Марк пытался примирить «непримиримое противостояние», именно так он называл потребность Таранова и Генки пикироваться во всякого рода дискуссиях.

– Коммунист – активный боец за дело партии. Вы или разыгрываете меня оба, или я что-то не понимаю.

– Вот именно, не понимаешь! – Пучик встал с травы, взял ведро с краской, а Генка взмахнул высохшей кистью, написав «V» в воздухе.

– Поговорили, романтики, и ладушки, – Чарги хлопнул пару раз в ладоши, показывая, что перекур закончился. – Работа ждет своих героев!

– Только держаться от нее надо подальше…, – съязвил Барыга и побежал в сторону клуба.

Таранов взял свою метлу и размеренными отработанными движениями понес вдоль по аллее пыль, хлам, бычки, обертки конфет, старые листья, цитаты и аргументы прочь от себя, размахивая налево и направо…

На следующий день курсанты узнали, что африканцам в училище понравилось. Три негра в высоких армейских чинах покинули школу советских политработников в восторженном состоянии. Комбат по этому случаю передал заявление Делегата (так все курсанты стали величать назначенного вместо Бати нового начальника училища, со значком делегата 25 съезда КПСС на груди) на вечернем построении: «От имени начальника училища передаю вам сердечное спасибо!»

– Так и занесите в свое личное дело: «Сердечное спасибо из Африки!» – шепнул Таранову Марк, и сам рассмеялся собственной шутке тихо, сквозь редкие зубы. – Пусть учатся, и им будет стыдно…

После отбоя засыпалось плохо. Странные кучерявые черномазые бойцы и бледнолицые командиры в белых фуражках будоражили воображение. Таранов, качаясь, как Тарзан на лианах, читал политинформацию на непонятном языке неграм, индейцам и эскимосам одновременно. Слушатели записывали его слова бамбуковыми удочками на снегу, и конспектировали пальцами на песке. Мысли о вечном из Библии, и сегодняшние требования морального кодекса строителя коммунизма из устава КПСС сталкивались лбами, как горные козлы, гремя своими вескими аргументами, а стук рогов мешал Таранову спать.

В третьем часу ночи Семен расстался с кошмарами, надел шлепанцы на босу ногу и отправился перекурить. В коридоре стояли дневальные, тихо рассуждая о смысле жизни.

– Энгельс в «Немецкой идеологии» писал, что бытие людей есть реальный процесс их жизни…

– Вот-вот. Человек живет в обычном делении: делит часть своих знаний и передает другим, те – еще большему количеству людей. Мужчина и женщина делятся маленькими клеточками, которые дают силу рождения ребенку. Кто-то умеет здорово работать материально, и отдает частицы своего труда всем, кто их берет…

– Получается, как у одноклеточных, которые размножаются банальным делением клетки.

– Да… Я и не спорю. Все идет от простого к сложному. И только дебилы идут противоположным путем: от сложного к простому.

– Ты не прав! Значит, я должен выучиться, чтобы отдать часть своих знаний подчиненным? Но они не пахали четыре года, как я. Не справедливо!

– Ты получишь свои дивиденды, когда вернешь их живыми матерям. Поверь, это чувство выполненного долга похлеще «Коммунистического манифеста».

Таранов прошел в курилку, где на скамейке сидели такие же полуночники из его взвода и травили байки. Табачный дым клубился не только под потолком, но и стелился по полу.

– Приезжает начпо в роту к нашему выпускнику, – рассказывает окружающим Генка. Он замечательным образом курил папиросы, выпуская дым красивыми тоненькими колечками. Когда они оба с Марком, соревнуясь, курили, окружающие тихо завидовали: так не мог никто. – Рота стоит, как в Париже, только дома пониже и асфальт по жиже. Проверил начпо командный пункт, документацию, протоколы партийных и комсомольских собраний. Замечаний у него вылезло больше, чем волос на голове нашего комбата в школьные годы. Решил посмотреть ленинскую комнату – сердце роты. А там… На стенде с верховным военным командованием СССР помимо остальных фотографий висят два одинаковых снимка Дмитрия Федоровича Устинова. «Почему, товарищ лейтенант, у вас два министра обороны СССР на одном и том же стенде?!» – спрашивает начпо. «Для симметрии», – отвечает наш выпускник. Переходят к стенду с членами политбюро, а там два Брежнева. «Почему два генеральных секретаря на одном стенде?» – орет начпо. «Там место свободное оставалось»…

В хохоте слушателей армейских баек утонул немой вопрос Таранова:

– Неужели обычные фотографии так важны для повышения боевой готовности и воинской дисциплины?

Часть II. По тонкому льду

Глава IX. Золотой карантин

В казарме летали ароматы хлорки и лизола, которые щекотали ноздри так, что кашель и сопли поочередно рвались на свободу. Каждому курсанту с порога выдали по фляге, и велели заполнить чаем, а из-под крана воду не пить. Генка сидел на своей кровати грустный и вяло поздравлял друзей, которые возвращались из первого летнего отпуска. Дневальные открыли окна и двери настежь. Загорелые и веселые второкурсники бегали по казарме в поисках каптерщика или старшины, жали руки товарищам, по которым соскучились за пролетевший в домашних радостях месяц, бодро докладывали командирам: «Курсант Дымский из очередного отпуска прибыл! За время отпуска замечаний не имел!» Они не спешили переодеваться в повседневную форму одежды, рассказывали впечатления лета, перекуривали, смеялись, показывали коричневый загар и пробивающиеся усы – всячески оттягивали начало очередного учебного года.

К вечеру собрались вокруг бледно-рыжего Генки курсанты его отделения – послушать неприглядную историю злоключений своего командира.

– Меня собрались в августе отчислить из училища. Всё из-за той мышиной возни, когда мы принялись писать коллективные жалобы, а я, как самый старший по возрасту и потому ответственный человек, никого не остановил. Череп постарался сформировать у командования мнение обо мне, как о главном разгильдяе из второго взвода. А повод придумал самый обычный – отчисление по учебе, за неуспеваемость.

– У тебя же все оценки нормальные за второй семестр? – удивился Марк.

– Это так, но математика была на грани, а экзамен – последний. Встречаю я накануне Тамару Максимовну. «Иди сюда, – спрашивает она, – что ты там натворил?» Я внятно рассказываю, она выслушала и отправила готовиться, а после экзамена Шульгина говорит: «Когда меня начали твои командиры ломать и прессовать, чтобы поставить двойку, стало ясно, что тут пахнет несправедливостью. Да, ты не стабильно учил математику, не отличник, но отвечал сегодня на твердую тройку. Поставить меньше я не смогла».

Таранов слушал друга и понимал, как важна в этой ситуации позиция преподавателя. Когда поступали в училище, начальник кафедры проявила принципиальность с ним, и с Рыжим этим летом повела себя по-человечески. Впоследствии, уже на третьем курсе Тамара Максимовна дала Бобрину рекомендацию в партию, и он всю дальнейшую службу вспоминал ее добрым словом.

– Вы все уехали, а меня Череп придержал. Подарил пару суток на гауптвахте за нарушение воинской дисциплины. Вот, казалось бы, и все мои беды. Езжай отдыхать! Но не тут-то было. Началась в училище эпидемия…

– Чего-чего? – переспросил Марк и поперхнулся. Он любил поесть, сейчас жевал печенье, часто просил в столовой добавку, не мог себе отказать не только во вкусненьком, но и 20 порций пюре из сушеного картофеля съедал на спор. Перманентное ощущение голода прошло у него и большинства товарищей только к третьему курсу – растущие организмы постоянно требовали подкрепления.

– Дизентерии! Слышишь, до сих пор вонь какая. Фляги теперь надо с кипятком носить, из-под крана воду не пить… А тогда я решил по-быстрому сбежать мимо КПП, но не успел. Сам комбат меня снял с забора и отправил назад. Говорит, что карантин в училище уже объявили, выход всем запрещен. Быстро казармы обнесли забором, а в лазарет не только абитура с первого курса попала, но и такие, как я – кто не успел вовремя уехать домой.

– Откуда эта напасть? Кто главный засранец?! – негодовал Муля. – Вонищу развели, друга отпуска лишили!

– Абитура завезла дизентерию, – вздохнул Генка, – а кто и как, теперь поди, узнай…, не нам судить. Командование последнюю неделю с ума сходит, проверка за проверкой идет в столовой и вокруг нее. Поначалу парни от казармы до плаца добегать не успевали. Сам видел: бежит, бежит молодой и вдруг, раз, остановился. Штаны снять не успел, на лету в них наложил, и в раскоряку дерьмо в галифе понес, как двухлетний ребенок.

– А ты?

– Что я?! Обделался, как и все, было бы понятно. А так, за компанию, отправили на инкубационный период.

Таранов однажды столкнулся с понятием «за компанию». Дело было зимой, когда половина батареи слегла с ОРЗ. Здоровые курсанты летали по нарядам за себя и «за того парня», как пели в песне. Усталость дикая, глаза вечно красные, не до учебы. Решил пойти старым проверенным способом, как не одно предшествующее поколение. Положил градусник у батареи, дождался «серьезной» температуры, и лег в лазарет к остальным «грипповать». Потом неделю жалел, что заразился в тот же день, и пил таблетки, получал горчичники и уколы вместе с простуженными курсантами.

– Это потом все продезинфицировали, к вашему приезду, – Генка вздохнул. – А тогда всех нас, пострадавших, отправили по госпиталям и санаториям Ленинградского военного округа. Почти полтысячи тысячи человек…

– Засранцев, – улыбнулся Марк.

– Ага. Первый курс теперь так все и зовут. Меня положили в саперный санаторий. Главное, попали мы на хирургические койки. Там кровати с поднимающимся лежаком. За окном у девчонок утреннее умывание, а мы на них из окон смотрим вниз, не вставая с постели, регулируя высоту ручкой! – Генка ухмыльнулся воспоминаниям. – Классные ребята там были, анекдотов море подарили…

– Делись! – Таранов собирал хорошие байки и афонаризмы[3], которые записывал на последней странице конспекта произведений классиков марксизма-ленинизма, где шифровал текст одному ему известным образом. За первые годы службы их там собралось более восьмисот. Во времена, когда анекдоты можно было найти лишь в рубрике «12 стульев» «Литературной газеты», его записи казались бесценными.

– «Приходит призывник на медицинскую комиссию в военкомат, а трусы не снимает. – Генка постепенно оттаивал, прошла грусть, появился легкий румянец. Внимание друзей, как и их сопереживание, читалось по глазам у каждого. Он рассказывал им анекдот и улыбался.

– Снимите трусы! – приказывает пацану председатель комиссии.

– Не сниму, смеяться будете…

– Снимите!

– Не-е, смеяться будете.

– Я вам приказываю! – кричит майор, и парень снимает трусы.

Комиссия хохочет, майор – в ступоре, а призывник наматывает свой длиннющий, как шланг, половой член на руку, и обиженно бормочет:

«Говорил же, смеяться будете…».

– С бородой, – шепнул Муля Слону.

– Витька из нашего с Тараном двора не поступил в этом году из-за проблем с носовой перегородкой, которую выявил врач, – отсмеявшись, вдруг вспомнил Марк. – Мог бы учиться здесь…

– Надо было рентгеновский снимок заменить, и учился б с нами, – со знанием дела стал советовать Муля. – У нас в деревне прислали доктору снимок чужой грудной клетки. Он парню и говорит, дистрофия, мол, у тебя, служить нельзя! Тот в сопли: «Все равно в армию пойду!» Не прошло и недели, как разобрались. Это рентген соседской девчонки был.

– Ошиблись медсестры, когда отсылали, – резюмировал Марк.

– Ага. – Генка решил рассказать еще один анекдот. Засранцем Рыжего не зовут, парни понимают, как ему нелегко остаться без полноценного отпуска. – Как в анекдоте про деда, что свои анализы пролил, и в одной банке принес на замену мочу козы, жены и дочери в одном флаконе. А в тот день умный профессор на приеме сидел. Он деду и говорит: «У твоей жены камни в почках, дочка третий месяц беременна, и как тебе удалось столько лет козла доить?» Этого перенести в нашей палате никто на смог. Мы смеялись так, что зашла дежурная медсестра и пообещала доложить начальнику санатория о нарушении порядка.

– Не хватало только, чтобы тебя отчислили после лечения! – Таранов совсем не желал ломать сложившуюся в первый год учебы компанию. – Я, кстати, был однажды в хирургии. Окулист направил. Когда врач заканчивал мне операцию по удалению холезиона, он высказал свое мнение по поводу операции на глазном веке довольно категорично: «Любое хирургическое вмешательство несет за собой непредсказуемые последствия. Не спеши курсант под нож хирурга даже тогда, когда будешь в офицерских погонах».

Это предупреждение хирурга Семен запомнил надолго, и жизнь показала правильность вывода майора медицинской службы. Таранов лег на хирургический стол только в год увольнения в запас.

– Все у нас в стране делается через жопу, и только в медицине это помогает, туда уколы шпарят. А мне, вот, вырезали во втором семестре аппендикс, – подключился кто-то из курсантов, – и положили в госпиталь в Петродворце. Операцию делал подполковник медицинской службы с революционной фамилией – Поткин-Пасадский. А через два дня в палате появляется Леха с первого взвода с таким же диагнозом. Красота! Бегать нельзя, строем ходить не надо. Лёха мне показывал, как правильно ходить, чтобы было убедительно видно не умолкающую, постоянную боль.

– Мы тут из отпуска приехали, смотрим, а на КПП шмон идет, – заговорил Барыга. От него несло перегаром, и глаза плутовски не смотрели на собеседников. – Забирают там колбасу, сыр, конфеты – все съестное забирают. А у Лехи три банки самогона!!! Не отдавать же… Рванули домой к Андрюхе и с утра целый день квасили. Что еще делать? Прикинь, сил не было допить последнюю полулитру, и мы ее оставили во дворе на лавочке.

Не может быть?! Ты так смог? – недоверчивый взгляд Марка говорил лучше всяких слов. Но Барыга испарился также внезапно, как и подключился к разговору.

Версию Генки о причинах дизентерии многие опровергали. Говорили, что отравились 350 человек тем самым рагу, из-за которого пострадал в свое время Семен с «мышиной возней». Съев некачественный ужин из тухлой капусты, на следующий день курсанты с температурой до 40 градусов оказались на больничных койках. Многие лежали прямо в коридорах из-за отсутствия мест в госпитальных палатах, кое-кто терял сознание и падал в обморок прямо в строю. Воды в кранах почти не было, пили некипяченую, и заражались порой даже те, кто рагу не ел.

Госпитализировали триста человек курсантов и солдат, но не одного офицера. Вот что значит домашнее питание и то, что ни один ответственный и дежурный, кому было положено снимать пробу этой отравы, к еде не прикоснулся! И воду в казарме не пил»! В какой-то момент скрывать ситуацию стало невозможно, и о случившемся узнал командующий округом. Как результат, командование училища пострадало: уволили начальника политотдела, заместителя начальника училища по тылу, да и самому Стукалову Павлу Ивановичу эта история вышла боком.

– Надо было им заботиться о подчиненных не на словах, а на деле, – говорил по данному поводу Таранов, запоминая очередной жизненный урок. – Кормить курсантов желательно не тухлой капустой, а чем-то нормальным и свежим. А еще важно обеспечить всех кипяченой водой в непривычную для Питера летнюю жару.

К счастью, никто тогда не умер из заболевших курсантов и солдат. Молодые, здоровые организмы с дизентерией справились при помощи медицины. Этот карантин вошел в историю училища, где последующие и предыдущие выпуски смеялись над курсом, пострадавшим от болезни больше всех. А сами жертвы эпидемии старались не вспоминать о пикантном случае в своей судьбе, запустив в исторический оборот красивую фразу – «золотой карантин».

Глава X. Бег в никуда

– Раз! Два! Три! Раз! Два! Три! Подтянулись! Реже шаг! Бежать в ногу! Таранов, не отставать!

Голос старшины батареи резал по ушам, встречный ветер давил на грудь, пыль от сотни сапог на проселочной дороге щекотала нос и рот, едкий пот застилал глаза. Ежедневный кросс на три километра с зачетом по последнему курсанту – очередное новшество комдива.

«Увольнение – через 3 км!», «Путь в Питер – на финише марш-броска!» – такие лозунги в боевых листках и стенгазете писал по вечерам Таранов, и каждое утро вместе со всеми бегал вокруг территории училища. По улице мимо проходили симпатичные девушки, приветливо махали ручками или шутили вслед, а курсанты, вспененные от пота, в мокрых, просоленных до грубой корки гимнастерках, со стертыми мозолями на ногах, в хлюпающих от того же пота сапогах, в пилотках, зажатых под ремнем или сунутых в карман, бежали, бежали, бежали…

Отделение за отделением, взвод за взводом, батарея за батареей. Ответить очаровашкам ни у кого нет сил. Остановиться и спрятаться нельзя, негде укрыть свой позор, когда отстаешь и тянешь назад всех товарищей.

К бегу до училища Семен относился довольно спокойно. Несколько раз участвовал в районных и школьных соревнованиях, сдавал нормативы ГТО. 60, 100 или 500 метров пробежать мог неплохо. «Иногда только на километре рвану, как на пятьсот, вот тогда и ломаюсь», – перефразировал юноша песню Владимира Высоцкого, вспоминая свои спортивные достижения до армии.

Здесь, в училище, дистанции в 3, 6 или 12 километров ломали его довольно сильно. В первые семестры Таранов приходил к финишу в числе последних, задыхался при беге так, что сердце выносило мозг своим бешеным стуком. Мышцы ног ныли необычайно сильно, и его жизнь, казалось, должна остановиться задолго до финишной черты.

Стометровую дистанцию он всегда бежал с удовольствием, выкладываясь на каждом метре, и норматив ВСК первой степени выполнял свободно, а то и разряд. Стоило увеличить количество метров в дистанции, как настроение падало уже до старта.

Иногда марш-броски проходил с полной выкладкой, а это не много не мало, а бег в сапогах с шинелью в скатку, карабином, противогазом, флягой, полевой сумкой-планшетом.

Таранов бежал из последних сил каждый раз, когда его выпускали на дистанцию и не понимал, почему одним бег дается, а ему нет. Было очень обидно, что тактику ЗРВ и РТВ, историю КПСС, математику, географию, литературу, оружие массового поражения он сдает на «хорошо» и «отлично», а бег – нет. «Неужели, – думал он, – офицеру, который сидит в кабине РЛС или беседует с подчиненными в обычном кабинете, необходимо носиться гепардом? Кому этот бег нужен в современной войне»? Но каждый день выходил на дистанцию, становился в строй на утренней физической зарядке, и старался изо всех сил, но без фанатизма, по слова Бобрина. Друг успокаивал: «Хороший бег не помогает скрыться от противника, только запутывает следы!»

Добегать к финишу помогало желание уйти в очередное увольнение, но этого стремления оказывалось мало. Все ждали от него отличный результат, а дальше «удовлетворительно» у Таранова, как и у Марка с дюжиной товарищей, бег явно не ладился. Как-то на втором курсе организовали очередной кросс. В перспективе, при отличном финише, им светило увольнение, но Малешкин выдвинул требование – выполнение разрядного норматива. Бег как-то сразу не задался. Семен начал отставать вместе с такой же группой аутсайдеров. Грусть от мысли, что долгожданное увольнение сорвется из-за трех километров бега по проселочной дороге, рвала нервы. Вдруг он увидел, что колонну курсантов обгоняет Газ – 53, а за рулем машины сидит его инструктор по вождению. Машина притормаживает, и на подножку вскакивает такой же отстающий в беге Матвей Пучик и спокойненько едет вперед. Таранов припускает следом, схватив веревку от тента, свисающую с кузова. С другой стороны примерно также пристроился Марк, и втроем они лихо «пробежали» больше половины дистанции! Скромно, и не самые первые, они быстро добрались к финишу, а выполненный норматив второго разряда позволил всем попасть в увольнение.

Но один раз – это не система, приходилось постоянно что-то придумывать. В следующем забеге Семен мечтал о девушке с восточными глазами не так, как обычно, фантазируя о встрече, и лаская ее облик словами. Ковыляя из последних сил в тяжеленых яловых сапогах, он придумал ритмичную считалочку, которая звучала под хруст гравия: «лас-точ-ка, лас-точ-ка». Таранов говорил ее под счет «раз, два, три» и, казалось, эта новая считалочка помогает двигаться быстрее, чем прежде.

Порой он менял свои яловые сапоги на кирзовые солдатские или на хромовые офицерские, облегчая бег. Несколько раз срезал дистанцию на пару сотен метров, и успокаивал кипящую совесть тем, что он поступается своими принципами ради чести взвода, который взял на себя повышенные социалистические обязательства, и теперь должен поддерживать первенство по легкой атлетике в батарее. Однажды ему помог нести карабин Слон, у которого за плечами висело уже три СКС, а он летел, как лось в родном лесу, только каблуки стучали металлическими подковами об асфальт. Генка, Муля, Дэн и еще несколько ребят долетали до финиша, а не ползли, как остальные. А Дымскому с Тарановым на первом и втором курсе бег давался с неимоверным трудом.

Самым неприятным ежегодным событием в курсантской жизни Таранов называл марш-бросок на 12 километров, который приходился как раз на его день рождения. Будто специально учебный отдел планировал в этот день затяжное убийственное мероприятие. Раз в году, в мае, все училище вывозили подальше, строили по батареям и направляли в сторону казарм. «Домой, бегом марш!» – смеялся, командуя, комбат, и строй его подчиненных ритмичным бегом передвигался к училищу, потом шеренги ломались, одни отставали, кого-то несли под руки, у другого забирали карабин, тащили на ремнях. Сил хватало не у каждого, и только часть курсантов добегала до желанного финиша.

«Здоровым людям спорт не нужен, а больным он только вреден!» – улыбался Генка, для которого эти дистанции в составе подразделения напоминали скорее увеселительные прогулки, чем напряженный труд мастера спорта по легкой атлетике, которым он стал на втором курсе. Ежедневные тренировки, ежемесячные сборы, соревнование на первенство училища, гарнизона, округа, войск ПВО отнимали у Бобрина значительное количество времени, но результаты он показывал замечательные.

Таранов ему в этом по-хорошему завидовал.

– Почему у тебя получается, а у меня нет?

– Разные мышцы нам подарили родители. У меня больше развиты продольные, а у тебя – поперечные. Страдай, боевой товарищ, страдай! Только регулярный, подчеркиваю, бег может спасти твою участь. Сучи ногами, товарищ!

Прошел не один месяц тренировок пока в очередной забег Таранов придумал свою считалочку про ласточку. В тот раз он пришел к финишу вовремя. Чувство, что ему помогла любимая, не покидало его долго. Не зная имени, увидев девушку раз в жизни, он повсюду нес ее милый облик с собой. Одно то, что вместе с ней (он именно так и считал!) удалось преодолеть сложнейшую дистанцию, прийти к финишу в первой десятке, и быстро вернуться в форму, его грело несколько дней. В следующий марш-бросок он повторял не только «лас-точ-ка, лас-точ-ка», но и нежно шептал про себя: «Я-люблю-Вас! Я-люблю-Вас!» Результат превзошел ожидание: он получил пятерку, и впредь пробегал дистанцию в шесть, три километра и в километр без троек.

Когда обгонявший его Генка услышал эти считалочки, то незлобно посмеялся:

– Ты ритм поймал под свой счет. Стало легче держать дыхание, а грамотное дыхание – залог успешного бега. Но здорово губы не раскатывай: с твоими короткими ногами «мастера спорта» не видать!

Он демонстративно смахнул платком пыль со своего значка «Мастер спорта СССР» на гимнастерке, и беззлобно улыбнулся. У друзей давно сложились нежно-колючие отношения, когда Таранов дразнил его кривыми, кавалерийскими ногами, а Бобрин Семена – короткими. Один хорошо знал литературу, второй математику, но их споры оказывались безобидными по всем вопросам. Они любили незлобно поершиться. Пошутят, подначивая друг друга, попикируются в словесных боях, и мирно разойдутся без лишних жертв. Но суть добрых советов или грамотную критику друг друга они ловили быстро и точно.

– Самокритичность – не только мой бич, – нередко говорил Таранов, – но и спасательный круг.

– Иначе, Таран, ты бы всех протаранил…

Если с бегом на длинные дистанции Таранов постепенно разобрался, то зимние кроссы на лыжах так и остались для него непокоренным видом спорта. Южному человеку перемещение по снегу с палками в руках чаще доставляет эстетическое удовольствие от просмотра, а не от участия. А ежегодные зимние состязания на 10 километров оказались для него непреодолимыми.

Не помогали советы друзей и инструктажи командиров, смена лыж, поиск мази, тренировки самостоятельные или в группе. Бег по лесу и улицам поселка на заснеженной дистанции с лыжами и палками на плече – вот какой необычный выбор сделал Таранов.

Таких «лыжников», как они с Марком, во взводе набралось много, но, к счастью курсантов, этот вид спорта не шел в обязательный зачет. «Покорители барханов» или «урюки», как их называли за глаза, смело срезали углы в несколько километров, проезжали участки трассы на мотоцикле местного парня, который за бутылку пива помогал двоечникам финишировать, делали обычную подмену.

За Таранова пару раз пробегал этот 10 километровый кросс Муля, который вырос на лыжах в белорусской деревне. Он спокойно проходил эту дистанцию дважды. Многие из «лыжных двоечников» только стартовали и финишировали под своими именами и номерами на груди. А основные удаленные этапы, где фиксировались спортсмены на трассе, за них пробегали друзья. В снежной целине, закутанные в ушанки, курсанты сами не всегда могли отличить друг друга по номерам, не говоря об офицерах, кто контролировал и организовывал эти кроссы.

«Самая тяжелая легкая атлетика (или бег в никуда)». Так назвал однажды Слон статью в боевом листке, где Таранов нарисовал на себя карикатуру. Испытания, от которых скрыться невозможно в армии, только начинались, а спорт, как показало время, помогал достигать те результаты, к которым стремился каждый курсант.

Глава XI. Ширшасана

Из очередного отпуска Таранов привез общую тетрадь, испещренную мелким почерком и многочисленными фигурками странных человечков. Дома, у соседа с первого этажа он выпросил ротапринтное печатное издание, которое за две ночи сам переписал и проиллюстрировал. На серой обложке тетради в клетку красовалась аккуратная надпись, выведенная красным фломастером «Хатха-йога».

Таранов положил два спортивных мата рядом в том месте казармы, где планировался спортивный уголок, разделся до трусов и встал на голову. Ни руками, ни ногами он ничего не касался. Стоял на голове и думал: «Все хорошо, все замечательно, сейчас вылетит из моей головы ласточка, и я о ней забуду».

Вокруг собралась толпа курсантов. Смотрели с недоумением и чувством беспокойства: «Как бы шею не свернул».

Прежде он часами крутился здесь на турнике, делал склепку, подъем переворотом, пытался крутил «солнце». Но в такой статичной позе перевёрнутого вниз головой курсанта друзья его видели впервые.

– Крыша у парня поехала. Ловит, – как всегда вовремя сострил Генка.

Бобрин выделялся на фоне остальных призывников атлетическим сложением. Сам мог дать фору любому гимнасту. Рифленые бицепсы, гармонично прикрученные к бюсту, посаженному на торс и крепкая, от веснушек рыжая, шея делали его похожим на вурдалака из какой-то диковинной книжки сказок. Может быть, за счет серых до водянистости глаз с редкими бледными ресницами? Или цвета волос с испестренным канапушками лицом, на которое неловкий художник опрокинул маленькую баночку с оранжевой краской. Таранову бабушка в детстве говорила, что «Рыжий да красный – человек опасный!», но Бобрин совершено не вызывал у Семена чувство реальной опасности, если молчал. Но (!), когда он был в кураже… Приколы и подколки, шутки и остроты сыпались из него в таком изобилии, что увернуться было невозможно. Казалось, что Генка, как умелый лучник, стреляет стрелами с перчинкой и горчинкой на конце.

Рыжий умело импровизировал по поводу и без. Ему было важно зацепить неловкого прохожего, случайную девушку, соседа по парте или курсанта в строю, если хотелось кого-то «окучить». Это словечко придумал он сам в ходе очередной юмористической тирады и с удовольствием занимался «окучиванием» людей вокруг.

– Якорем голову поставил, – добавил Муля, – чтобы мозги не убежали.

– Эта поза – центральная в хатха-йога. – Не вставая на ноги, ответил ему снизу вверх Таранов, и показал на тетрадку глазами.

– В древних книгах ее называли «королем всех асан, – Генка открыл первую страницу и стал читать остальным. – Она пробуждает дремлющие способности ума и тела, стимулирует мозговую деятельность, изменяет циркуляцию жидкостей в организме…

Тут его речь остановил Барыга, который при слове жидкость чаще всего вспоминал деревенский самогон или вино из соседнего к училищу магазина.

– Как это изменяет циркуляцию? Как я теперь буду пить после этой йоги?

– Как все будешь пить, Шурик, как все ртом… – Марк подобрал тетрадь, брошенную на маты Генкой, и принялся рассматривать картинки, где рукой друга-художника были нарисованы многочисленные позы индийской гимнастики. Его заинтересовал текст на третьей странице, подчеркнутый синим карандашом: «увеличивает приток крови к голове, улучшает память, зрение и быстроту реакции».

– Дружище, я с тобой поработаю? – несколько робко спросил он Таранова.

– Давай, только включайся не спеша, постепенно.

Они прежде играли вместе в настольный теннис, показывали друг другу спортивные упражнения и научились понимать друг друга с полуслова. Но «Марк и гимнастика рядом не лежали», совершенно справедливо утверждал Генка, и в этом его поддерживал Таранов. В лучшем случае Марку подходила тяжелая атлетика с пудовыми гирями, где он впоследствии выполнил первый разряд, и спокойненько уходил в увольнения, сбрасывая лишний вес к чемпионатам училища в бане на проспекте Ветеранов.

А тут йога. Марк попробовал встать в позу лотоса и тут же свернулся калачиком, неловко растопырив ноги. Полистал страницы тетради, и решил сделать стойку на руках, прыгая лягушкой. Итог – растянутое сухожилие и ноющий локоть.

– Тебе это надо? Я же говорил, постепенно включайся. Иди лучше книжки читай! – Таранов свернулся удавом на мате, и медленно сделал стойку на руках, расставив ноги с оттянутыми носками в стороны. Марк лежал рядом на матах, и пытался держать привычный всем «уголок», поддерживая поясницу руками. Даже чуть согнутые в коленях ноги предательски кренились вниз и падали, не продержавшись и 5 секунд. Остальные курсанты разошлись по своим делам, понимая, что у каждого своя дорога релаксации в армейских буднях. – Мозги есть. Память. Что еще тебе надо? Медитируй без напряжения.

– А ты?

– Мне надо отвлечься от «ласточки». Она вытесняет мое сознание своим постоянным присутствием в воспоминаниях…

– Сублимируешь? Прячешься от нее?

– Отвали! Не мешай перевоплощаться…

Таранову совсем не хотелось говорить о девушке, которая заняла его мысли так, что он вновь почувствовал себя на курсе молодого бойца. Только полтора года назад наряды и взыскания летели в его адрес по неопытности, а сейчас он получал их по невнимательности и рассеянности. Влюбленность не зря считают недугом люди, которых коснулось это чувство. Больной решил выбить клин клином – уйти в экстремально возможный для казармы спорт. Пусть не обычный, но действенный.

В батарее была группа людей, которые отстаивали не только честь взвода, дивизиона, но и училища, гарнизона, округа, и даже Вооруженных Сил. Генке не было равных в военном троеборье, Фил отлично фехтовал, замечательно бегал кроссы Зуб, без лыж невозможно было представить Мулю. У них в период подготовки к соревнованиям создавался специальный режим посещения учебных занятий и тренировок, учащалось количество увольнений и ограничивалось число дежурств. Пребывание за стенами учебного заведения лишало их нарядов вне очереди, а завоеванные победы приносили поощрения, благодарности, грамоты и даже отпуска.

Всех остальных курсантов делили на две большие группы: бегуны и тяжелоатлеты. Первые бегали с утра до вечера на различные дистанции от 100 метров до 12 километров; вторые поднимали гири на количество раз в зависимости от собственного веса. И в том, и другом случае можно было выполнить различные спортивные нормативы от третьего разряда до мастера спорта.

В этом году по решению командира дивизиона всем курсантам объявили задачу, от которой они расстроились не на шутку. В увольнение теперь можно попасть, только получив первый разряд. Первенство дивизиона с зачетом спланировано комдивом в плане мероприятий один раз в месяц. Получалось, что не выполненный норматив по физической подготовке (которую в батарее кратко называли «физо»), лишает курсанта посещения города на все остальные субботы и воскресенья до следующих зачетных соревнований.

Переживания второразрядников и третьеразрядников подтвердились в первый же день соревнований – они не пошли в увольнение!

Таранов метался меж двух направлений достаточно долго. Но ни там, ни там первого разряда у него не было. Пробовал проскочить по сумме двух нормативов второго разряда, но остался в казарме со всеми теми, кому не хватило положенных баллов.

Однако он подсчитал (вот она, прелесть первого математического образования!), что сбросив четыре килограмма своего веса, реально можно выполнить норматив перворазрядника по гиревому спорту. Задачу он себе поставил быстро, и неделю боролся за ее выполнение. Ежедневные тренировки, мозоли на руках, ограничения в еде, бег до седьмого пота в противогазе и резиновом ОЗК по кругу, советы с теми, кто прошел подобный путь, должны были показать действенные результаты. Но к субботе лишних полтора килограмма помешали ему покинуть стены училища. Пришлось менять тактику, результаты которой появились на следующий месяц. На смену напряженным тренировкам пришел сброс веса в бане, где вместе с ним скребли руки, ноги, спины его товарищи, стараясь убрать мозоли, старую кожу и «выпотеть» лишние граммы.

Он выполнил норму первого разряда! С потом, рваными мозолями, но довольный и счастливый, Таранов в том увольнении просто бродил по городу, любовался его архитектурой и радовался про себя: «Я сделал это!»

Хатха-йога определенно шла ему на пользу. Не столько своими необычными гимнастическими упражнениями, сколько правильным дыханием и регулярной медитацией. Упорство пришло на смену упрямству. Он ложился или садился вечерами на маты, и расслаблялся, стараясь не о чем не думать, отвлекаясь от окружающей суеты. Иногда рядом мостился Марк, и сидел, прикрыв глаза. Пробовали присоединиться ребята из соседнего взвода. Получалось не всегда. То дневальный помешает, то командир отделения или замкомвзвода вызовет, то еще кому-нибудь он понадобится. Свободное время курсанта – лишь полчаса после обеда и столько же перед отбоем. Да и это время часто расписано по секундам: подшить воротничок, почистить зубы, надраить сапоги, написать письмо домой…

– Катастрофически мало минут для личной жизни оставил нам Министр обороны! Все – для армии, все для Родины, все – для победы! – констатировал Бобрин.

– Над самим собой… – добавлял Таранов.

Глава XII. Баня с изюминкой

Прикинь, а натовские солдаты после обеда спят! – заявил как-то Марк, который успевал читать журнал «Зарубежное военное обозрение», и старался жить в курсе последних новостей, как в СССР, так и за рубежом. – У нас это невозможно.

А адмиральский час на флоте? – возразил Семен.

– У нас есть баня! А баня с парилкой слаще сна…– Генка обожал парилку, рассказывал часами, как у них на Урале мужики парятся, и сам любил русскую радость с березовым или дубовым веничком.

Отдушиной в беге на длинные дистанции, поднятии и выжимании гирь с утра до вечера, считались походы в баню. Курсанты прежде ходили в баню не реже, чем раз в 10 дней, а по уставу 1975 года могли посещать это заведение раз в 7 дней, и командование с организацией помывки личного состава справлялось без сбоев. Шли в баню строем, часто с песней, хорошим настроением и полотенцами под мышкой. Все знали, что там можно смыть грязь и пот яичным мылом, натереться мочалками из лыка, порадоваться свежим портянкам и чистому белью, окатиться из шаек несколько раз с головы до ног. В итоге почувствовать себя новым, свежим человеком.

Клубы пара, в которых наслаждались обнаженные мужские тела, стирали служебное неравенство, а простые разговоры о доме, парилках, деревенских колодцах и городских ваннах мирно вплетались в помывочный процесс. Особенно приятно было очутиться в наряде по бане, где только и работы, что перетаскать мешки с бельем, разобрать грязные полотенца, кальсоны, портянки по своим местам; тебя не гонят назад в казарму, есть время расслабиться, отдышаться и … выпить. Нет, не водку или вино, ни о каком спиртном Таранов не мечтал в то время. «Зачем?» – спрашивал он сам себя, и задорно отвечал: «Мне дури своей хватает!»

В маленьком киоске с одним невзрачном окошком продавали лимонад. Обычный холодный лимонад и сдобные булочки с изюмом. Может быть, по вечерам, в те дни, когда мылось поселковое население, здесь торговали пивом и водкой, какой-нибудь не замысловатой закуской: вяленой рыбой или бутербродами. Все было проще тогда, когда приходили курсанты.

Если в кармане находились 28 копеек на лимонад и 9 копеек на сдобу, то счастливее минут просто сложно было себе представить. Таранов медленными кусочками ел булку, смакуя изюминки. Он их перекатывал по нёбу и не спешил глотать. Запивал лакомство лимонадом, вспоминая, как непозволительно был расточителен, и не оставил себе денег на вторую бутылку. Часто и этой, одной, приходилось делиться с товарищем, потому что прожить на первое денежное довольствие в 8 рублей 30 копеек было сложно. Когда присылали денежные переводы мать или бабушка, то все равно рубли улетучивались на какие-то денежные сборы старшины или замкомвзвода для оформления казармы, на дни рождения друзей и сослуживцев, покупку зубной щетки, мыла и мыльницы, гуталина, асидола, пасты гойя, ткани на подворотнички, для новых погон, конвертов, марок, спичек. Без этой мелочевки был невозможен полноценный курсантский быт.

Основными пожирателями денег служили папиросы и сигареты. Сидя в предбаннике и лакомясь лимонадом, Семен удивлялся сам себе, зачем на курсе молодого бойца принял решение курить постоянно. Где-то здесь, недалеко от бани в местном поселковом магазине он вместе с Марком купил первую пачку «Беломора» фабрики Урицкого. На коробке был нарисован фирменный красный якорь, который запал в памяти еще до того, как появились на том же месте три банана. Затягивался быстро, торопясь на очередные построения, и кашлял так, как будто прежде ни разу не курил в виноградниках за домом или в пионерских лагерях. Голова болела от табачного дыма, нос разъедал терпкий дух известного бренда папирос, а внутренний голос твердил: «Я научусь курить, как и все!» Прошло несколько дней регулярного травления, и организм согласился с предметным насилием над собой. Пачка «Беломора» стала ежедневной нормой молодого курсанта, и лишь в посылках из дома ему присылали болгарские сигареты «Стюардесса», «Интер» или «БТ», которые поштучно они смаковали с друзьями.

– Как устоять и не насладиться никотиновым опиумом после бани и лимонада с булочкой, перед тем, как поднять тюки с бельем? – как-то заявил Марк, выпуская красивые колечки дыма. У него согласие с куревом прошло быстро и без проблем. Правда, курил он реже и мог прожить без папирос несколько дней. – Отказаться от сигареты нет никакой возможности!

Вместе в наряд по бане они не попали ни разу. Как-то порознь получалось, а вместе нет. Но брали друг другу лимонад в казарму, где в лучшем случае им перепадал глоток-другой. «Коммунизм в казарме, где все вокруг народное и все вокруг мое, – по словам Генки, – появился прежде, чем советская власть». Курсанты делились конфетами и сгущенкой, домашним вареньем и салом из посылок от родни, передачами от тех знакомых, кто приезжал на КПП. Новая пачка в 20 сигарет разлеталась с друзьями быстрее, чем за пять минут. «Припрятать, и в одиночку съесть под одеялом вкусное, способен только Парамоша! Но голодное детство извиняет парня…», – констатировал по этому поводу Генка.

Отец Таранова, сам бывший курсант летного училища, как-то с оказией передал сыну в казарму огромный арбуз и чемодан, набитый фейхуа. Этот день запомнился всем в казарме по Генкиному объявлению в кубрике «Приходите пробовать фейхуевый фрукт». Разрезать полосатую ягодку на всех, и поделить необычный для северных и средних широт фрукт оказалось легко, и каждому из курсантов досталась южная сладость. А Таранов с Марком наслаждались воспоминаниями о доме, закрыв глаза и сплевывая семечки через нижнюю губу.

Не редко курсанты ездили на завод «Монумент», где таскали цемент, гипс, арматуру. Собирали морковь, капусту и свеклу в областных колхозах. Счастливчики попадали на работы в колбасный цех мясо-молочного комбината, с которым шефские связи существовали испокон века. Там только душевые кабины позволяли смыть с себя пыль и пот, а аромат докторской колбасы Марку смывать не хотелось вовсе. Дымский хвастал, как ему за отличную работу разрешили съесть мяса столько, сколько влезет в том цеху, где оно варилось для зельца и холодца. Он воспользовался предложением, и наел вперед на неделю: «Больше просто не влезло!» – поглаживал он свой распухший живот.

Таранову в одну из таких поездок не повезло – его распределили в цех, где перемалывалась костная мука. Рабочие, что выполняли здесь свой план, спускались в свой «забой» после стакана водки или в противогазах. Отвратительный запах забивался так плотно в складки одежды и пропитывал кожу, что смыть его оказалось невозможно. Глаза разъедало от жуткой вони, и Таранова пару раз вывернуло наружу. И после этого случая на докторскую колбасу он не мог смотреть несколько месяцев.

Несколько раз курсанты ездили в городскую баню на проспекте Ветеранов. Здесь были свои прелести. Во-первых, вокруг находились одни гражданские люди. Во-вторых, там продавалось настоящее бутылочное пиво. В то время и в том возрасте, горечь ячменного напитка уступала друзьям в своей вкусовой гамме более привычному лимонаду «Дюшес», но многие курсанты пили его с удовольствием. В-третьих, на Балтийском вокзале продавали замечательные пирожки с ливером по 7 копеек. После напряженного дня, бега по достопримечательностям города, встреч с девушками, посещений театра или бани пустой курсантский желудок ждал наполнения. Эти дешевые пирожки – мясной деликатес – любили практически все, кто служил в Горелово. Даже те, кто ливер прежде ненавидел. На ужин электричка опаздывала по расписанию, для кафе или ресторана денег нет, а молодой организм кушать просит. Два-три сочных, с корочкой, горячих ароматных пирожка решали проблему в момент. А после сигареты на десерт вечер казался праздником, проведенным с друзьями не зря.

Правда, в этой бане были свои конфузы. Как-то на первом курсе, Марк, проглатывая первый пирожок на перроне, поделился впечатлением от встречи с «местным, – он прошептал, – пидором». О людях с нетрадиционной сексуальной ориентацией или «голубых» в те годы не говорили просто потому, что терминология ЛГБТ на советской почве только зарождалась. Мат цвел, других слов не знали, а мужчины, симпатизирующие мужчинам были. Оказалось, что в парилке бань, к его рыхлому белому телу с мягкими розовыми щечками и пухлой попкой, пристроился странный гражданин, который пообещал десять рублей за интимную встречу. Марк опешил, так как считал себя человеком традиционных отношений, и этот пассаж вызвал в нем лютую злость. Не привлекла даже огромная для курсанта сумма, превышающая его месячное денежное содержание. Он резко развернулся, вылил полный ушат холодной воды на домогающегося гражданина, и гордо ушел в раздевалку. Конечно, в этом мире много разных людей с индивидуальными запросами, но тот случай ему вспоминали не раз.

– Как наш розовый поросеночек? Не ждет ли он своего голубого дружка?! – прикалывался позже Генка при очередном посещении бани, пока другие события не увлекли курсантов своей неповторимой чередой взлетов и падений.

Глава XIII. Общество «Глобус»

После одной из вечерних медитаций, перед отбоем, к Таранову подошел Слон. Этот белорусский парень необъятных размеров выступал в тяжелом весе, играя гирями, как снежками. Именно с ним часто повторял Генка: «Воля есть, а силы нет. А надо, Федя, надо!», – глядя, как Семен старается выполнить первый разряд по гирям до 60 килограмм.

Слон часто ездил на различные спортивные соревнования и входил в состав сборной училища по тяжелой атлетике. Постоянно что-то жевал, и хранил в карманах шинели или гимнастерки сухари, хлеб или булочку. Парню такой комплекции есть хотелось постоянно, а нормы питания были рассчитаны, скорее на Таранова, чем на этого великана. Правда, Слон, которого редко кто называл по имени Толя, получал двойной паек, но и этих продуктов не хватало утолить потребности бурно здорового мужского организма в масле и сахаре.

Оба сидели за соседними столиками в курсантской столовой, часто оказывались в одном наряде, их койки стояли голова к голове в казарме. Ночные разговоры перед сном с рассказами о детстве и юности, мечты о будущей службе сближали лучше, чем, что-либо. Они знали друг о друге достаточно много, чтобы считаться хорошими товарищами. Но не настолько близкими, как Марк или Генка.

Великан выглядел задумчивым и отрешенным, когда шел в строю или отвечал на занятиях. Но если в его руки попадала бумага и ручка, он располагал свободным временем, его никто в эту минуту не трогал, то Слон творил. Он писал заметки, статьи, эссе, рассказывал по ночам Таранову, как работал до училища в городской многотиражке и мечтал стать корреспондентом.

В львовское военно-политическое училище, где готовили военных журналистов и клубных работников, его не пустили родители. «Прикинь, во Львов не поехал. По политическим причинам. Бабка заявила, что сдохнет, если я буду ходить по одной земле с бендеровцами!» – сокрушался Толя, и продолжал мечтать о карьере газетчика.

– Слышь, Таран! Я тут вычислил одно издательство, при котором есть общество «Глобус!» Давай, в него запишемся?

– Я географию недолюбливаю. Что мне там делать?

– Это такой журналистский кружок при окружной газете. Мы там будем учиться на внештатных корреспондентов. Ты – карикатуры рисовать. Я тексты писать. – Чаще всего он говорил короткими предложениями, избегал деепричастных оборотов, слыл лаконичным при ответах на семинарах, а преподаватели литературу считали его косноязычным. При этом писал так, что невозможно было поверить в его авторство. Он накручивал сложные предложения, придумывал замысловатые метафоры, кружевные обороты из предложений, которые Таранова умиляли.

– Тебе учиться надо. А мне какой смысл?

– В увольнения будут чаще пускать. На эти занятия. И мне веселее. У меня там земеля служит. Он организует бумагу с печатями. Пришлет нашему комдиву. По этой команде свыше нас будут отпускать по средам.

– По средам? – Таранов чуть задумался. Выбить будний день на пару часов, чтобы не сидеть с глазами в кучу на самостоятельной подготовке, что может быть лучше! Только спортсменам, женатым и четверокурсникам разрешали иметь третий день для увольнения. У него мелькнула озорная мысль: «Изучив маршрут троллейбуса, можно найти место учебы или работы «ласточки». Перерыть все, что можно и отыскать ее! Ради такого можно еще и четверги в этой газете зацепить…». – От этого предложения невозможно отказаться!

Слон слово сдержал, и они зачастили в окружной Дом офицеров. Правда, военные журналисты занятий с ними там практически не проводили, но кто же об этом должен знать в училище?

Общество «Глобус» позволило три месяца радоваться двухчасовой свободе, а обошлось в пару карикатур и заметок, которые появились на страницах окружного издания «На страже Родины» и армейской газеты «Часовой Родины». Их перепечатал училищный вестник «Политработник», и репутация армейских журналистов среди однокурсников им была обеспечена. Плюс ко всему, обоим выдали удостоверение внештатного корреспондента военной газеты, отпечатанное синей типографской краской на маленькой картонке. Этим мандатом Слон крутил перед носом Таранова и повторял:

– Не за горами «Красная звезда!»

Потирал руки Слон, мечтая о большем, а Таранов практически каждую среду садился на троллейбусы у той самой остановки, где встретил ласточку, и проезжал маршрут за маршрутом. Он внимательно слушал объявления кондуктора, опрашивал пассажиров, искал глазами девушку с восточными глазами, но все безрезультатно. Слон посмеивался, иной раз составлял компанию, как мог, помогал с расспросами. Искали долго, но неудачно. Ласточка словно улетела той весной, и не вернулась.

– Платонические чувства меня окрыляют, Толян, – откровенничал порой влюбленный юноша. – Я напоминаю себе Дон Кихота, средневекового рыцаря с мечтами о недосягаемой красивой даме. «Ласточка» – моя Дульсинея! Я рад поклоняться женщине, в которую влюблен… Не поверишь, был готов целовать асфальт, по которому она ходила. Но так хочется встретить, и заглянуть в ее глаза, словно окунуться в прозрачное утреннее море…

– Таран, ты романтик. А я никогда не видел моря.

В какой-то момент Таранов решил бросить поиски, а обстоятельства этому помогли.

С первого курса Слон мечтал наесться пирожными. Сладкое он любил больше всего из тех яств и разносолов, о которых знал и мечтал. Каждое увольнение он накручивал Таранова идеей о том, как приятно съесть сладкую ложку крема, откусить огромный кусок пропитанного коньяком бисквита или одновременно заглотить несколько розочек. Как только они получили свой гонорар за публикации в газете, его терпение лопнуло. В одну из увольнительных сред тяжеловесный кондитерский гурман уговорил товарища купить в магазине огромный торт на двоих.

Сказано – сделано. Но купить торт оказалось не так просто, как они предполагали. В нескольких магазинах по дороге к Дому офицеров тортов не было в продаже, не говоря уже о бисквитах, эклерах, пирожных. В главном продовольственном магазине Ленинграда им повезло. Отстояв солидную очередь в Елисеевском, они купили торт килограмма в три, за который отдали почти все свои деньги.

Поздним зимним вечером пара курсантов скорым шагом прошли вдоль Петропавловской крепости, и расположилась на берегу Невы «трапезничать», как потом рассказывал комбату Слон. Ложки взять забыли, и ели торт полосками картона, оторванными от крышки коробки. Вспомнили Муху, может быть, его руки произвели это чудо. Первая половина торта прошла на ура без чая и лимонада. В училищной столовой кроме сахара в чае и желудевом кофе, они сладкого не видели, и соскучились по нему. Вторую половину стали заедать снегом, который нежно таял во рту, и был постоянно под рукой. Отрезанные бисквитные куски с кремом поглощались все спокойнее и медленнее. Через какое-то время даже Слон подумал, что погорячился с объемом – силы не рассчитал.

Таранов ел меньше товарища, но с не меньшим удовольствием. «Съел бы больше, да не вместилось!» – делился он утром впечатлением с Марком и Генкой.

Вдруг сквозь снежную завесу, что кучерявила вечер у тронутой льдом Невы, он увидел приближающихся людей в черной форме с красными повязками на рукавах. «Патруль!» – крикнул он Слону, и оба мгновенно сделали грустный вид. Курсанты встали, как по команде, бежать смысла не было. Что они противозаконного сделали? Стоят и смотрят на флотских. Слон жует. Таранов докладывает, что в командировке, мол, оба. Вот специальная увольнительная на двоих по такому случаю в Дом офицеров.

Но в поведении моряков гарнизонного патруля какая-то заминка. «Могучий каплей смотрит на Слона непонятным туманным взглядом, как убить на месте готов, а вроде не за что!», – рассказывал Таранов друзьям.

Старший патруля взял у него из рук увольнительную записку, и написал пару строк на обороте. Отдал честь, и посоветовал быстрее направиться в училище. Тут Слон дожевал свой кусок торта и говорит:

– Жора, может по сладенькому?!

Каплей смотрит на него также туманно, но уже мягче:

– Толян? Ты что ли? – Они наконец-то узнали друг друга. «Правильно говорят, чем здоровее и длиннее, тем тормознутее. Доходит им все, как до удавов», – Таранов в красках показывал друзьям в казарме движение мысли тяжеловесов.

Курсант и офицер оказались из одной сборной Ленинградского гарнизона, где они видели друг друга чаще всего в тренировочных костюмах или трико. Великаны обнялись и присели рядом. Таранов нарубил всему патрулю по куску торта. Дружно поели, пожалели, что нечего выпить, посмеялись. Капитан-лейтенант вложил оставшийся кусок торта себе в рот, заел снежком, и моряки пошли своей дорогой, выполнять патрульные обязанности. А курсанты поехали в училище.

В темноте ночи они не стали читать запись в увольнительной записке, а только жалели, что случайная встреча подняла им аппетит, а выпить было нечего. Особенно сильно сетовал по этому поводу Слон, который не сразу узнал в каплее своего соперника на последних соревнованиях округа. Тот был не менее тормознутый, и не исправил, не стер, не зачеркнул запись в увольнительной. Одна фраза начальника патруля на клочке бумаги оказалась для юных журналистов роковой. Получалось, что за отклонение от маршрута в командировке, курсанты получили замечание патруля.

Они давно привыкли, что дежурный по батарее им верит, когда «редакционный совет немного задержался, и их не отпускали вовремя в училище». Несколько раз такие опоздания сходили им с рук, а за случай с «трапезой» комбат лишил обоих увольнений по средам. Запись мелким каплеевским почерком в увольнительной стала основанием для прекращения поездок «корреспондентов» в город.

Закончилась учеба военкоров в «Глобусе» плачевно. Однако, учеба журналистике и «Ширшасана» по вечерам с медитацией на старых матах помогли увести на второй или даже третий план воспоминания о «ласточке», накрыв с головой новыми заботами курсанта Таранова.

Глава XIV. Караул! Снег…

Зима в этом году удалась и постаралась на славу: навьюжила, заснежила, принесла горы белоснежного сокровища в человеческий рост. Несколько дней подряд мела метель, не прекращаясь, шел снег, как будто извиняясь за месяцы без обильных осадков. Зима подарила столько сугробов курсантам, что они с утра до вечера боролись с очередным равнением. В этот раз они равняли сугробы, по словам комдива, «от меня до следующего столба!»

Таранов еще на первом курсе пришел к собственному осознанию избитой истины: в советских войсках конца прошлого века абсолютно нормальная работа та, где подчиненные командиров не сидят без дела. Причем, любого дела. Не важно, над чем и как работать. Важно чем-то заниматься!

Нет, чтобы непосредственные начальники – офицеры – изучали с курсантами и солдатами боевую подготовку. Но не хотелось, видимо, им лишний раз напрягаться. Готовили себя младшие офицеры, видно, к чему-то другому: что-то читали, о чем-то писали, куда-то смотрели. А чаще пили горькую, ругались матом и спали, успевая озадачить рядовых внеочередными нарядами или строевыми занятиями, где хорошо или плохо проявляют себя не они – офицеры, а сержанты. Вот и работа тут же появляется: спрос с сержантского состава за эти самые занятия!

Или организация политической подготовки: что может быть проще, чем приказать подчиненным самостоятельно учить материалы пленумов и съездов «от сих до сих».

Однако курсанты помнили девиз прошлых поколений: «как задача ставится, так она и выполняется», – поэтому не напрягались в выполнении бестолковых приказаний, а старались увильнуть. Или как они сами говорили: сачкануть или шлангануть.

«Спрашивается, зачем мне все это? – задавал себе вопросы Таранов, и часто не находил ответа. – Зачем трясти листья с деревьев в осенних платьях желтого или багрового цвета? Приближать зиму? Зачем красить крышки канализационных и водопроводных люков под мухоморы? Что бы разведка супостатов не могла определить месторасположение воинских частей с воздуха? Неужели такие дураки изобретатели атомного оружия? Зачем равнять снег по линейке на одной высоте во всем училище вместо того, чтобы уделять больше внимания изучению вооружения вероятного противника или тактико-технических характеристик нашего вооружения?»

Тем не менее, досадное зимнее событие – непрекращающийся снегопад – повлекло за собой ранний подъем всех дежурных подразделений. Сонные курсанты с лопатами в руках не спеша выходили из казарм, и в меру сил и желания, которых по такому случаю никогда не было, кидали снег без всякого фанатизма. Известный принцип: «бери больше – кидай дальше», – не для этого случая.

Таранов стоял в карауле и наблюдал из-за колючей проволоки, как сержанты покрикивают на подчиненных, курсанты выравнивают горы снега в аккуратные кубы и параллелепипеды, напоминающие огромные торты. В окнах казарм зажигается свет, и утро медленно, но верно завоевывает у ночи пространство розоватой подсветкой темных туч, неспешно уплывающих на восток. «Все-таки выравнивать снег кирпичиком лучше, чем гробиком. Хотя, в чем разница, кроме размера?» – он вспомнил, как в соседней батарее посмеялись над своим комбатом подчиненные. На проверке в казарме майор обнаружил в каждой курсантской тумбочке по одному кирпичу. 120 обычных красных или белых строительных кирпичей лежали внутри, как напоминание о том, что «равнять надо все кирпичиком!».

Именно так: «Равнять снег, как кирпичи!» – комбат говорил постоянно, организуя уборку территории зимой. Как кирпичи, он требовал равнять на кроватях подушки, отбивая их специальными досками. Эту батарею так и прозвали: «кирпичи».

Из трех смен в карауле Таранову больше всех нравилось стоять в первой и на посту номер два. Здесь, на складах, чувствовалась ответственность, часовой ясно понимал свою задачу, когда кругами обходил довольно большую территорию в ожидании нападения, воровства или еще чего-нибудь страшного. Считать шаги на каждом кругу, количество столбов «колючки», смотреть во все стороны или «бдить!», как верно подмечал Генка, было любимым занятием Семёна, когда Таранов стоял в этой караульной смене.

Здесь намного интереснее, чем задрав подбородок, смирно стоять на посту номер один «Знамя училища», самом важном и ответственном, куда ставят только отличников боевой и политической подготовки. Несколько раз Таранова ставили на этот пост в штабе. На пятачке второго этажа недалеко от дежурного по части «бдить» было тепло, но скучно. Через пятнадцать минут неумолимо тянет в сон, и все два часа на посту идет борьба с закрывающимися глазами. Чтобы отвлечься, он считал мух на потолке или отверстия в декоративной плитке стен. По принципу «четное количество дырок – повезет, нечетное – не повезет». Вспоминал в эти минуты все знакомые стихи и песни, таблицу умножения, воинские уставы, статьи гарнизонной и караульной службы. Даже пытался точить на мизинце свой длинный ноготь, который незаметно от замка отращивал не в первый раз… Но все равно его постоянно клонило в сон.

Самая спокойная смена – третья: лежишь себе на кушетке в «караулке», и спишь целых два часа перед выходом на пост. Ко второму курсу курсант способен засыпать мгновенно в любой ситуации. В любое время суток сладкую возможность провалиться в царство Морфея он не упустит и воспользуется случаем. Третья смена – время законного сна.

Меньше всего нравилась Таранову вторая смена: сидишь, как дурак, в караульном помещении, читаешь устав, а чаще убираешь, чистишь оружие – тоскливое время. И что самое противное – это жутко-кислый, до отвращения противный запах комнаты приема пищи в караульном помещении. Там прокисшим винегретом смешались ароматы остатков пищи и чая из двух десятилитровых фляг-бачков для еды каждой смены, запах прокисших «бычков от сигарет», свежеснятых портянок, пота часовых, кожи сапог, насыщенного гуталина, оружейного масла, талого снега с шапок и шинелей….

Этот запах окутывал все караульное помещение, и был типичным практически во всех воинских частях. Достаточно заглянуть на минуту в «караулку», чтобы потом месяцами срыгивать ее вонь. Сколько ее не моют, не чистят, а выветрить «духан», как называл Таранов этот аромат, никому не по силам. Только запах не стиранных неделю портянок, мог забить его.

Ох, армейские портянки! Вы заслужили не одну оду в свою честь. Вы сохраняли тепло ног у российских солдат сотни лет! Создавали уют и комфорт пяткам и пальцам! Ублажали бойца в длинных переходах, сокращали время его подъема, быстро сохли и легко стирались! Ваш запах слышала старушка Европа, и наслаждалась вашим «ароматом» Средняя Азия. Вы радовали глаза солдат своей новизной, и огорчали доблестных воинов своими дырками или застиранным видом. Ваше время прошло, и на смену подтянулась новая форма одежды… Четыре года в конце 20 века ходить в портянках?! Когда есть легкие и теплые носки, когда можно забыть сапоги, бегать в кроссовках и кедах, ходить в берцах и туфлях. Сложно понять, почему курсантам нужно было париться в этой исторической одежде, которую многие годы назад завещали им в пехоте отцы и деды. А о переходе на новую форму курсанты только мечтали. Иногда незаметно пододевали под гимнастерки «вшивники» – теплые вязаные жилетки, вместо портянок носили теплые носки, связанные мамами и бабушками. Каждый курсант знал: найдут или заметят командиры – придется расстаться с неуставной, но такой уютной формой одежды.

Таранов просто ненавидел запах караульного помещения, и был готов поменять караул на любой наряд, лишь бы не слышать жуткие запахи… Лучше три наряда вне очереди в казарме, десяток ходок в патруле, только не туда. Даже наряд на «Балтику», он не променял бы на караул. Сюда Семен шел с некоторым удовольствием. В наряде по столовой, где насчитывалось 2 посудомойки, жизнь была веселее. Внизу, на первом этаже мыли посуду после приема пищи одним дивизионом (350 едоков) и работало 2 мойщика.

В верхней посудомойке курсантам приходилось мыть посуду за тремя дивизионами (почти 1000 столующихся) с соответствующим количеством тарелок, мисок, кружек, ложек, вилок, а также бачков и чайников. Делать это полагалось в 3-х огромных чанах с горячей водой, мылом, содой или горчицей. Работало там 5 «мойщиков» из состава наряда, и без дела никто не скучал, а по окончании мойки все были мокрые буквально с головы до ног. За это, и за обилие воды, верхняя мойка носила гордое имя «Балтика», и заслуженно считалась одним из самых тяжелых нарядов.

В этот свой караул Таранов попал на двусменный пост. Два часа через два часа – так было принято в этот раз – очень даже хорошо ложились в ритм его курсантской жизни – два часа бдить, два часа спать. Сменился утром, и отправился готовиться к докладу на семинаре, его утренние часы после караула в библиотеке были своего рода компенсацией за ночной труд.

К сожалению, подготовиться Семену не дали. Почему командиры и начальники считают, что они умнее подчиненных?! Почему они измеряют знания и умения подчиненных не по ответам на вопросы и результатам работы, а по росту, возрасту, полу, красоте, званиям и прочим неадекватным невнятным показателям?

Таранов сменился с караула и отправился в читальный зал, чтобы завтра не подвести товарищей. Существовала нормальная практика курсантской жизни, когда докладчик, имея хоть часовую возможность соприкоснуться с литературой, затягивал свое выступление. И чем дольше, тем лучше. Его друзья в это время или учили свои вопросы, или слушали интересное сообщение, получали новую информацию, так как в наряде и на работах не могли получить ничего иного.

Но тут Таранова пригласил к себе замполит.

Этого лысого человека, он недолюбливал в первую очередь за то, что, казалось, майор не умел делать ничего, кроме умного лица в своих очках с золотой оправой. Внешне его деятельность выглядела, как у игрушечного болванчика, которому заложили одну-единственную программу с девизом: «Давай!» Он выступал перед личным составом, и говорил «Давайте догоним и перегоним!» Или вызывал к себе в кабинет с предложением «Давай, Таранов, сделай это!» Причем, делали всё реально существующие и окружающие его люди, а Череп бежал вприпрыжку дальше с новым «Давай!»

Вот и сегодня он громко окликнул «Курсант Таранов, ко мне!» с убежденностью, что будет услышан. Отговорки: «Не слышал из-за ветра (звука машины, нахлобученной шапки и проч.)», – в таком случае не проходили. Понеслись вопросы: «Как дела у комсомола?», «Давай, комсомольский секретарь организуем торжественный митинг по случаю очередной сессии?!», со своими же десятиминутными ответами. В результате читальный зал закрыли, и Семен не успел получить литературу. Подготовиться к докладу на семинаре не получилось.

Кому и что объяснишь в таком случае? Какую правду и у кого искать юному курсанту? Подготовка доклада сорвалась, не успев начаться, как это чаще всего и бывало в учебных армейских буднях. Работа ради работы, как суета ради суеты, собрание ради собрания казалась основным принципом деятельности в этом зазеркалье. Сразу вспомнилась поговорка: «Под забором лежит офицер ПВО – он не пулей убит – задолбали его»… Грубо?! Да. Но, по сути, понятно. Главное, что понималось при этом каждым курсантом: так делать нельзя в войсках. Не поймут. А вот как надо? И что делать? Эти загадки с вопросом русского классика каждому предстояло разгадывать самостоятельно.

Иногда находились тому замечательные примеры. Как-то Слон и Марк вместе сдавали экзамены по диалектическому материализму. Философов древнего мира и средневековья Слон вспомнил с грехом пополам, а современных мудрецов не знает ни одного. Тут Марк в ответе на свой вопрос, между прочим, говорит о нашей победе на чемпионате мира по хоккею, как подтверждение мощи СССР. Подмигивает Слону, и тот – страстный спортивный болельщик – начинает в качестве философов перечислять запасных игроков Швеции и Норвегии с европейскими именами. Преподаватель, восхищенный памятью курсанта, ставит ему отличную оценку.

Или еще случай, когда группа Таранова при подготовке очередного ответственного семинара так распределила вопросы и построила ответы, что вошла в историю училища «отличной группой». Они сотворили невозможное, как потом сами же писали в местной многотиражке: пятерки получили все, кто участвовал на занятии: за полные ответы, отличный доклад, убедительные дополнения, подготовку диаграмм и графиков, четкую организацию, отличную дисциплину на занятии, качественный обзор литературных источников, умелое руководство подчиненными, грамотные вопросы из аудитории. При этом каждый курсант отвечал только за свой участок, свое поручение и не лез глубже в суть. Внешне: отличная работа! Как выровненный снег кирпичиком на плацу. А по сути, как ни знали курсанты содержания темы, так ее и не узнали.

Таранов лишний раз понял, что в этой организации учебы память курсанта, как экскаватор. Сегодня учишь, зубришь, забиваешь свой пустой ковш информацией, а завтра выкладываешь ее на семинаре, зачете или экзамене в виде знаний. Послезавтра ковш – пустой! Ни-че-го в нем не остается. Заполняй его снова, чем хочешь, или радуйся металлическому звону пустой головы.

Его размышления прервала музыка. Дневальный громче, чем обычно, включил радиоприемник. Передавали новую песню со словами, которые аккуратно легли в пустой ковш курсанта: «Снег кружится, летает, не тает, и поземкою звеня, напевает зима, напевает все, что было у меня…». За окном продолжался снег. Густые пушистые снежинки кружевным ковром ложились на выровненные утром по линейке сугробы. Природа совсем не предполагала, что кто-то возьмется ее подравнивать, применяя армейский глазомер и курсантскую рабочую силу.

«Новые подразделения вышли навстречу непогоде», «Мы победили снег!», «Равнение на десятую батарею!» – такие появятся завтра заголовки в боевых листках. Всех, кто вернется с караула, отправят после ужина чистить, равнять, убирать снег, апеллируя к партийной совести каждого курсанта, важности выполнения ими комсомольского долга, необходимости поддержать добрые традиции и т. д., и т. п.

Полуметровый ночной снегопад вымахал в два раза выше за последние три часа, снег кружился, летал и не таял… Впереди у Таранова была еще одна бессонная ночь с лопатой в руках, а утром – чистый плац для передвижения курсантов и офицеров, очередные учебные занятия, суточные наряды и караулы. Мальчишечьи мечты о «ласточке» грели его озябшие руки, а мысли о её восточных глазах уносили в тепло, на юг, к дому.

Глава XV. Ласточка: вторая встреча

Недели проскакивали от спортивного праздника к соревнованиям на первенство училища, месяц летел от культпохода к увольнению, а Таранов так и не встретил свою «ласточку». В мечтах она всегда находила местечко рядом, а в буднях Семен сублимировал свою неуемную энергию во все, что его интересовало, привлекало новизной или лелеяло результатом.

Однажды на построении Слон склонился к нему, и прошептал тихо на ухо, чтобы никто рядом не услышал.

– Таран, мне диск Тухманова подогнали…

– Жду через полчаса в артистической…

Как и во все времена, молодежь семидесятых была неравнодушна к музыке. «Цветы», «Песняры», «Верасы», «Самоцветы», «Поющие гитары», «Битлз», «Ролинг стоунз», «Абба» и другие группы были на слуху у большинства. О диске «По волнам моей памяти» Давида Тухманова много говорили в казарме, но слышали его единицы.

В курсантской градации тех лет каждый курс носил свое имя: первый курс называли «Без вины виноватые», второй – «По тонкому льду», третий – «Веселые ребята», четвертый – «Как вас теперь называть?» К концу первого курса сложилась теплая компания «без вины виноватых», которые были неравнодушны к театру и могли выступать на сцене, декламировать, петь, танцевать, музицировать. На «тонком льду» второго курса призывом к их творчеству выступил, как уже бывало, комдив. На очередном построении он озвучил приказ руководства: готовим художественную самодеятельность на первенство училища.

Внутренних резервов второго взвода хватило бы на дивизион, поэтому к назначенному времени общими усилиями был сформирован вокально-инструментальный ансамбль «Комиссары» плюс хор с театральной и танцевальной группами, пара гимнастов, скрипач и фокусник.

Репетировали чаще всего в одной из артистических комнат, построенного к тому времени клуба, которым заведовал его начальник – майор Плетичев. Чем-то Матвей Пучик завоевал его доверие, и получил в свое полное распоряжение ключ от комнаты, где можно было складировать аппаратуру ВИА, репетировать диалоги и сценки, отрабатывать танцевальные «па», и просто слушать музыку на виниловых пластинках.

Вот на эту легкую возможность добраться до проигрывателя Слон и намекал. Ключ был у Пучика, о том, где он в это время находился, курсанты узнали от Мули. К поискам подключились Марк и Генка. А потому в артистическую комнату набилось с десяток меломанов в курсантских погонах.

Только заиграла первая мелодия, как шум и гвалт мгновенно прекратились. Даже те, кто с дикой жадностью к новинкам рассматривали грампластинку, оформленную непривычно для них, отложили конверт от диска в сторону. Музыка захватила каждого, и, похоже, давала новый импульс к развитию творчества.

В названии диска «По волнам моей памяти» и разных по стилю, тексту, исполнению, песнях заключался тот взгляд на жизнь, который выглядел противоположным армейскому «равнению». Слон и Генка тут же стали напевать «По французской стороне, на чужой планете…» из «Песни студента», Пучик вспомнил, что где-то уже слышал «Когда это было, когда это было? Во сне? Наяву?», у Чичи родился новый танец, с которым можно выступать на конкурсе самодеятельности по музыкальному ассорти из произведений диска.

Курсанты привычно загалдели, зашумели, перебивая друг друга. Только Марк и Таранов ставили одну сторону диска и меняли на другую, слушая без перерыва новую для них музыку молча. Романтический ряд им понравился больше, чем танцевальные шлягеры, а тексты песен приводили в изумление.

– Ничего себе, – повторял Марк после каждой мелодии, – офигеть…

«Таранов, и музыка рядом не лежали» – когда-то дал свою стандартную оценку Генка после того, как друга не взяли в училищный хор. Семен на прослушивании не попал ни разу в ноты, и его кандидатуру отклонили, как, впрочем, и половину батареи.

– Не всем петь! Кому-то надо слушать, – заключил тогда несостоявшийся певец.

«Хоровики» часто освобождались от хозяйственных работ и занятий, уходили строем репетировать. Те, кому не удалось попасть в «певческую элиту» придумывали себе другие номера самодеятельности.

Самым не ординарным признали номер Марка. Накануне со сцены клуба выступал Лев Бенедиксис – артист оригинального жанра, который гастролировал в СССР с психологическими опытами «по чтению мыслей» зрителей. В ЛВВПУ ПВО приезжали с концертами и творческими встречами многие творческие коллективы, заслуженные и народные артисты. В блокнотике у Таранова красовались автографы Ю. Никулина, А. Папанова, А. Миронова, Л. Касаткиной, М. Ульянова и многих других знаменитостей. Не каждое училище могло похвастаться таким репертуаром и приглашенными звездами, а здесь ежемесячно они давали новые концерты. Некоторые артисты по несколько раз появлялись с шефскими выступлениями, а знаменитый на весь мир армейский тренер Анато́лий Влади́мирович Тарасов вручал знаки «мастер спорта СССР» Генке и еще нескольким курсантам из сборной.

Гипнотизер, предсказатель, ясновидящий, телепат, сподвижник и последователь великолепного Вольфа Мессинга был один раз, но всем запомнился. Он объявил залу, что сможет найти по биению пульса любого, кто загадает желание. Мало того, маэстро уверенно заявил, что исполнит его. Через несколько мгновений Бенедиксис спускается в зал, берет за руку одного из курсантов, выводит на сцену и осуществляет его «мечты».

Эту идею решили воплотить в жизнь следующим образом: Таранов и Пучик разыгрывают диалог, где Пучик обещает по принципу Бенедиксиса найти необычайно талантливого курсанта. Он держит за руку Таранова, оба идут в зал, щупая по ходу друзей и отпуская шуточки в зал. В конце концов, они останавливаются перед Дымским и объявляют его, как артиста больших и малых, академических и драматических, художественных и самодеятельных театров. В зале аплодисменты, Марк стоит на сцене, читает монолог «Почему меня женщины так любят», над текстом смеются, над артистом тоже, и конферанс с участием этой троицы ставится в план училищных концертов. Благодаря необычному номеру друзья часто освобождались от нарядов и занятий, ездили с шефскими встречами по ленинградским школам, заводам и фабрикам, радовались нежданно свалившейся им свободе.

Слова монолога не всем тогда известного Михаила Жванецкого они нашли с помощью руководителя драмкружка в тоненьком сатирическом сборнике, не представляя, что его одесский автор с потертым портфелем через несколько лет будет собирать стадионы, и считаться самым популярным в когорте отечественных юмористов.

Курсанты целые стадионы не собирали, но при их участии зал в клубе училища регулярно заполнялся, как любителями этого жанра, так и всеми, кого привели строем «общаться с искусством» на концерт в честь красного дня календаря.

Номера шли легко, на одном дыхании, и преподаватель драмкружка уже подумывала замахнуться «на нашего с вами Шекспира, понимаешь ли». Но не один серьезный спектакль они не поставили, хотя самодеятельность захватила друзей не на шутку.

Таранов помимо конферанса с Марком и Матвеем, танцевал кавказский танец со старшиной, и готовил бальный номер с Чичей. Тот специально ездил в Красное Село и нашел партнершу – «милую Милу», как они ее звали. О ней можно было с уверенностью говорить: «хороша по милому, а не мила по-хорошему». Девушка обаяла всех добротой, отзывчивостью, пластикой и хореографией, она великолепно двигалась, открыто говорила на все темы с партнерами, задорно смеялась армейским шуткам, и настойчиво их учила – готовила ребят к конкурсу.

В какой-то момент Чича начал правдами-неправдами проводить с ней вместе времени больше, чем удавалось Таранову. Похоже, она ему нравилась не меньше, чем Семену «ласточка». Неизвестно, чем могли закончиться намечающиеся между курсантами «терки», только решение подсказало время. На конкурс комбат решил отправить всего одну пару, а не две, как раньше планировал. Выбор пал на тех, кто танцует лучше и слаженнее, и Таранов остался со своим кавказским танцем и конферансом. Переживал не много, так как уяснил давно, что все, что делается, – к лучшему. А тут еще этот случай…

Спешили как-то после очередной репетиции довольные «артисты» из клуба на вечернюю поверку. Интуиция подтолкнула Пучика обернуться и взглянуть на окна фойе второго этажа. Он увидел неровный свет, пробивающийся из-за тяжелых гардин в зале, где должны репетировать первокурсники.

Похоже, там пожар! – успел крикнуть он.

Марк с Семеном прибежали назад и вместе с Матвеем принялись тушить возгорание. В ход пошли скатерти со столов, мокрые тряпки, одежда. Закончилось все огнетушителем, который принес Пучик из артистической. К приезду пожарных пожар в фойе клуба был уже потушен, и только едкий дым валил от тлеющей ткани, разъедая слизистую глаз.

В итоге начальнику клуба объявили выговор, курсантам первого курса запретили там репетировать, а Пучику, Марку и Семену сняли ранее наложенные взыскания. Они не обижались, что медаль «За отвагу на пожаре» не нашла своих героев. С первокурсниками сурово поговорили о правилах пожарной безопасности, где одна непотушенная сигарета – причина курсантских проблем; второй курс лишили артистической.

После пожара Муля предложил друзьям вести конферанс у музыкального ансамбля. Это предложение Марк и Таранов приняли на «ура!», так как ВИА «Комиссары» к тому времени набирал популярность за пределами училища тем, что играл на танцевальных вечерах лучше остальных ансамблей гарнизона. По крайней мере, такая молва шла не только в поселке Горелово, но и в Красном Селе, нескольких заводах, институтах и школах, куда ребят приглашали выступить.

Таранов часто вспоминал, как в первую свою творческую поездку агитбригаду вышел напутствовать Череп, но вместо доброго приветствия перед дорогой у него получились очередной нудный инструктаж и маленькая взбучка. Вокально-инструментальный ансамбль он построил перед машиной, на которой предстояло колесить по Ленинградской области. Инструменты лежали в чехлах, курсанты в парадной форме одежды стояли в одну шеренгу, сверкая бляхами и кокардами.

В начале своей речи майор вспомнил апрельский пленум партии, потом сказал о важности отношений между советскими людьми и Вооруженными силами. Фразу «Народ и армия – едины» почему-то повторил трижды. Тут ему попался на глаза Муля, который не ел привычно замполита глазами, а смотрел чуть в сторону. Он, ушел глубоко-глубоко в себя и учил текст новой песни из репертуара «Машины времени». Её предстояло петь через пару часов.

– Как вы стоите в строю, товарищ курсант! – накинулся на него Череп. – Неуважение к армейскому строю и его командиру подрывает основы воинской дисциплины! Вы не дорожите честью политработника! Курсант политического училища – это почти коммунист! Как вам не стыдно! Накануне великого праздника вести себя недостойным образом!..

Поездка задержалась. До тех пор, пока Череп не выложил дюжины две своих дежурных цитат, и всего, что его мучило в последнюю неделю, курсанты стояли неподвижно в ожидании завершения потока избитых слов и однобоких мыслей замполита дивизиона. Каждый знал, что сесть в машину и уехать подальше от училища – важнее получасовой стойки «вольно» с поникшей головой перед Черепом.

«Восклицательных знаков в его речи больше, чем слов, – подумал тогда Таранов, и взглянул на Мулю. – А курсант тихо стоит и думает, как ежики трахаются».

В какой-то момент крик прекратился, и тут же сквозь седые облака мелькнул тонкий и бледный, как нежная паутинка, луч солнца.

Несите культуру в массы! – сказал напоследок замполит, пожал всем руки, и агитбригада «Комиссары» двинулась в путь по фабрикам и заводам, техникумам и школам.

Курсанты пели, декламировали, за работу их вкусно кормили, они знакомились с очаровательными девушками и радовались жизни. Марк или Таранов объявляли номера, а по ночам Семен еще рисовал пригласительные билеты на танцевальные вечера. Отдавал макет фотографу, а тот размножал на сотни копий.

Еще на первом курсе считался фотографом Дымский. Ему мама переслала фотоаппарат «Зоркий» с выдвигающимся тубусом. Марк знал, что такое выдержка, диафрагма, слышал о фиксаже и проявителе. Задача взводного фотографа заключалась в фотографировании курсантов и, главное, преподавателя во время экзамена. Дело в том, что во время этой фотосессии, Пучик успевал светить билеты, и несколько человек получали те вопросы, на которые знали ответы. Прекратилась отработанная практика по нелепой случайности. Зная «засвеченный» номер, Муля на подходе к экзаменационному столу, назвал его вслух, а только потом взял билет и наивно подтвердил «удачное совпадение».

Фотоаппарата Марк на время лишился…

Ровно через год без трех дней после первой встречи с «ласточкой» (Таранов зачеркивал дни в маленьком карманном календаре) праздновался юбилей образования училища. По такому случаю решили провести торжественный концерт и танцевальный вечер, на который пригласили студентов ленинградских ВУЗов. По такому случаю Семен нарисовал праздничные пригласительные, которые разнесли по городу.

В актовом зале, где ожидались танцы, дивизионные умельцы соорудили огромный шар, увешенный маленькими зеркальными пластинками. Командование училища запрещало танцы в темноте, а отраженные от этого шара лучи создавали иллюзию света в полумраке зала. Высокие белоснежные потолки, увешенные разноцветными бумажными гирляндами, созданными руками курсантов, свисающие водопадами к полу, прямые шторы из темно-красного бархата, аккуратные фикусы в бочках по углам и яркие люминесцентные лампы над головой – оформление зала вызывало восторг от проделанной работы.

Таранов улыбнулся, когда выключенный свет и зайчики от зеркального шара по периметру создали ту интимную обстановку, которая напомнила школьные вечера. Теперь и здесь можно целоваться, теснее прижимать, чувствовать себя в интимной атмосфере общения с партнершей.

В этот вечер он танцевал в компании с Чичей и Милой, которая по такому случаю привела подружку в приталенном розовом платье намного выше колена. Ее густые черные волосы, постриженные в каре, напоминали знаменитую Мирей Матье, которой Семен восхищался в то время. Впрочем, как и Анастасией Вертинской, Татьяной Дорониной, Натальей Варлей. В повседневной жизни юный курсант искал тех женщин, что напоминали его идеалы в отечественном кино.

Одно появление в зале точеных ножек подружки Милы вызвало у всех, кто танцевал рядом, чувство маниакальной страсти и влечения. Генка называл это чувство «голод по бабам». Конечно, вульгарно, но, по сути, верно. Курсанты месяцами не слышат аромат женских духов, не прикасаются к нежному телу, не наслаждаются красотой девичьей грации.

«Конечно, в этих условиях им любая девушка – красавица, а если улыбнулась в ответ, то в жены брать можно!» – говорил Бобрин, и окружающие соглашались, кивая головами и вспоминая тех, кто сгоряча женился, а потом долго мучился или быстро развелся. Каждому хотелось схватить черненькую, крепко-крепко прижать к себе, и не выпускать из рук.

В ее быстрых латиноамериканских танцах с Семеном и Чичи с Милой, этой группе не было равных, и движения подруг вызывали восхищенные взоры и аплодисменты танцующих рядом. Проявить себя в ритмичной мелодии Семену было просто, наработанные за время подготовки к конкурсу движения под музыку давались легко, и он весело отплясывал с «черненькой» в коротком розовом платье. Но, как только зазвучала медленная мелодия, и Таранов пригласил девушку, оказалось, что не все так просто, как ему хотелось. Вроде бы руки лежат там, где надо, вроде бы ростом они подходят друг другу, и танцуют слажено быстрые танцы, а при медленных, спокойных движениях – неувязка. Внезапно пропала дикая страсть плоти, быстро улетучилось волнующее влечение, возникшее две минуты назад.

Не танцуют, мучаются. Друг на друга не смотрят.

Семен впервые почувствовал, что запах изо рта партнерши может вызвать у него отторжение, вплоть до отвращения. Еле выдержал этот танец и ушел, извинившись, на перекур. В эту минуту Таранов видел обрадованный взгляд Бобрина, который не сводил своих глаз с «черненькой». «Почему бы им не потанцевать вместе? Может быть она для Рыжего – пара?» – мелькнула озорная мысль.

На пороге клуба в курилке стоял Марк и пускал в небо аккуратные колечки дыма. Его грустный взгляд отрешенно уставился в ночное небо на нежные никотиновые облачка, которые медленно улетали к маленьким и бледным питерским вечерним звездам.

Таранов встал рядом и проследил за взглядом друга. «Это не южное небо…», – подумал он, и вспомнил, как поздно вечером провожал Наташу и целовался с ней под звездами у Черного моря. Высокие тонкие эвкалипты рядом с пирамидальными тополями, стрекот цикад, лунная дорожка в море и аромат цветущих акаций. Они специально выискивали забавные небесные созвездия, названия которых не знали, присваивали им свои имена, и самозабвенно целовались…

– Ты почему один? Без «ласточки?!» – вопросы Марка вернули из воспоминаний южного лета.

– Приколист! Откуда ей здесь взяться?!

– Не знаю. Но в зале я ее видел. В сером платье, кажется.

Последние слова Таранов слышал уже наверху, взбегая по клубным ступенькам. Он влетел в пестрый шумный танцевальный зал и остановился в недоумении. Где искать «ласточку» в этом пестром море пар и, подпирающих колонны курсантов, офицеров, девушек, было совсем не понятно. Семен решил передвигаться по часовой стрелке вдоль стены, и высматривать серое платье владелицы с раскосыми по-восточному глазами. В сознании всплыла картинка, которую он нарисовал весной в блокноте, и шаг за шагом пространство зала уменьшалось в поиске той единственной, что сегодня должна быть здесь, если верить Марку.

Таранов обходил группу за группой, всматривался в лица, искал ее стройную фигуру, но не находил ничего достойного внимания. Он пожалел, что сам настаивал на установке зеркального шара с прожектором; теперь милый всем полумрак стал ему не другом, а врагом. Приходилось чуть ли не вплотную присматриваться к танцующим парам и выискивать любимое лицо.

Сколько серых платьев он увидел! Каких только девушек не заметил в этот вечер! Уже дважды он обошел по периметру зал, пропустил две быстрые мелодии, а «ласточки» нигде не было. Пучик объявил последний медленный танец, и заиграла нежная, чувственная музыка. Кавалеры приглашали дам, пары начинали двигаться от стен к центру зала, и тут за широкой спиной долговязого Слона мелькнула девушка в сером просторном платье. Что-то было знакомое в том, как она спешила в свой уголок, а партнер несколько «тормозил» сзади.

Слон отводил двух девушек в противоположный от музыкального ансамбля угол. Взгляды Таранова и «ласточки» нечаянно встретились, и они узнали друг друга. Та же милая улыбка, те же искорки в глазах – память не стерла первую встречу.

Дольше разлука – радостней встреча. Таранов резким маневром обошел медлительного Слона, прищелкнул по-гусарски каблуками, немного склонил голову, протянул девушке левую руку, и первым пригласил владелицу восточный глаз. Ничего не ответив в шуме зала, она легко вручила ему легкую ладошку, и в мгновение оказалась в объятиях Таранова. Опешивший немного Слон смотрел ей в след, и почесывал затылок. По его лицу заиграла смущенная улыбка, когда он узнал в нечаянном сопернике Таранова. Он никому не простил бы эту выходку, кроме Семена.

Танец с «ласточкой» был полной противоположностью медленных телодвижений с черненькой подругой Милы. Таранов кружил в медленном вальсе, и неспешно вел девушку к центру зала. Именно там музыка и свет создавали то ощущение в танце, о котором мечталось в ночных дежурствах и карауле, в эротических казарменных грезах, что посещали его все эти месяцы поисков. Он не замечал друзей, танцующих рядом, едва слышал мелодию, и чувствовал невесомую руку, что лежала в его ладони и чуть вздрагивала от волнения. Аккуратные ноготки в розовом лаке выглядели игрушечными, когда он косил глаза влево. Вторая нежно-мраморная ручка лежала на его погоне, а там маленькие пальчики бегали по металлической курсантской букве «К», как по клавише рояля, поддерживая ритм танца.

С первым же вздохом Семен услышал нежный аромат ее тела, чуть влажного после быстрого танца с Толей. Судорожно дернулся, стараясь не прижимать девушку слишком близко к себе, что бы случайно не выдать то страстное волнение плоти, которое завладело им с первой секунды прикосновения. Они танцевали молча, только иногда он ловил на себе томный взгляд из-под ее длинных, немного загнутых вверх ресниц. Парнерша так держалась в его руках, что музыка ушла на второй, третий план, а слияние двух тел в мелодичном спокойном танце стало естественным и необыкновенно чувственным. Казалось, осуществляется давняя юношеская мечта: Семен рядом с любимой девушкой и вокруг нет абсолютно никого. Он прикрыл глаза, и голова тихонько закружилась от тепла, нежности, аромата волос с чудесными духами….

– Таранов, к командиру батареи! – голос дежурного по клубу был строг и требователен. Он стоял рядом и тихонько похлопывал курсанта по плечу. Даже незнакомый офицер понимал, что рядом происходит особенное, не совсем обычное, и не спешил выполнять приказ. Музыка уже закончилась, но пара не хотела расставаться ни на минуту. Они стояли напротив и смотрели друг на друга, как в тот первый раз при случайной встрече. – Срочно вызывают в канцелярию батареи.

К ним подошел Слон и Марк, которые все видели и слышали. Друзья взяли из рук Семена «ласточку», а старший лейтенант с красной повязкой повел Таранова на выход. В полумраке зала влюбленный курсант только успел взмахнуть ей рукой и выкрикнуть: «Я вернусь!»

Толпа расстающихся курсантов и их подруг постепенно разъединила две группы. Большинство шли на КПП, проводить приглашенных девушек, остальные – в казармы и домой. Таранов бегом направился к командиру батареи, желая быстро вернуться и узнать имя «ласточки», её адрес или телефон. Он бежал по территории училища, и клял в эти минуты все на свете: командира, уставы, дежурного, что не вовремя пришел по его душу.

Но встретиться с «ласточкой» сегодня еще раз ему было не суждено….

Глава XVI. Чудак на букву «Т»

– Товарищ майор, курсант Таранов по вашему приказанию прибыл! – доложил Семен комбату. Два офицера равного звания, в парадных кителях, увешенных юбилейными знаками и медалями за выслугу лет, сидели перед ним. «Кто вызвал, тому и доложил», – подумал загнанный бегом влюбленный, и, тяжело дыша, встал напротив своего прямого начальника.

Вызов Таранова в канцелярию батареи был связан с неординарным событием в жизни каждого выпускника политического училища. На втором курсе появились первые кандидаты в члены КПСС, а, скорее всего, секретарь парткома, который в этот день был ответственным по дивизиону, хотел ускорить это движение. Вместе с комбатом они ждали Таранова в канцелярии, играя в длинные нарды. Эта восточная игра развлекала офицеров батареи лучше, чем шахматы, пока в домино играли подчиненные.

Ситуация вполне понятна: праздничный день, учебных занятий нет, большинство курсантов убыли в увольнение. Остальные стоят в нарядах или отдыхают в клубе. Тихо, спокойно, только вдалеке звучит прощальная музыка и задорный смех танцующих, которые провожают друг друга, дышат свежим воздухом или перекуривают.

О важности вступления в партию курсанты знали по выступлениям командиров и политработников, по тому, что перспектива большинства – должность «заместителя командира по политической части», – и замполит обязан пройти этот путь. Выйти из стен училища без партийного билета мог только рьяный нарушитель воинской дисциплины, двоечник или сознательно отказавшийся от политической карьеры выпускник. Последних практически не было, а остальных – единицы.

Назначение командиром звездочки в раннем детстве, опыт работы в школьном комитете комсомола и пионерской дружине готовили Таранову традиционный путь: октябренок, пионер, комсомолец, кандидат в члены КПСС, коммунист. Трудно назвать работой организацию и проведение разных по масштабу собраний, ленинских зачетов, политинформаций, приема и исключений из своих рядов. Но в этой череде мероприятий многие люди чувствовали свою исключительную нужность и значимость. «Незаменимых людей у нас нет!» – эту присказку часто повторяли в училище, а потом и в войсках. Но в армии, как везде по стране, встречались те, кто способен продать себя на рубль дороже только потому, что он держатель печати или маленькой власти, возглавляет партком или партгруппу, умеет красиво вести собрания и четко рапортовать.

Таранов не спешил в ряды партии. Он совершенно искренне считал, что на первом курсе ему рано туда по возрасту и условиям приема. На втором курсе утверждал, что совершенно недостоин высокого звания «коммунист», и только на третьем стал задумываться, так как создал свою оригинальную теорию, которой часто делился с друзьями. По ней получалось, что хорошие люди должны объединиться против плохих. В сказки про богатырей, одиночек или личностей, которые делают историю, он не очень-то верил. Гораздо ближе ему была группа порядочных единомышленников, назвать которую можно как угодно: «Братство», «Союз», «Компартия», «Друзья народа», «Молодая гвардия» или как-то иначе.

Он представлял себя рядом с Рыжим, Дымом, Слоном, Пучиком, некоторыми другими ребятами в такой группе, и понимал – вместе они могут горы своротить. Скорее всего, убежденно говорил он Марку, так будет и в подразделениях, куда все отправятся по распределению. Там тоже разные люди. Их надо объединять, а иногда и возглавлять для решения общих целей. Будущее оправдало эту юношескую теорию и показало, что на дальних радиолокационных и зенитно-ракетных точках, он как раз и находил совестливых, активных, интересных людей. И именно у них были партийные билеты в руках.

Вопрос, вступать или не вступать в партию, у него не стоял на повестке дня, важно было определиться – «когда?» А это часто решали непосредственные командиры.

Поэтому речь комбата, отложившего в сторону кости с нардами, его совсем не удивила.

Курсант Таранов, вы зарекомендовали себя в батарее с положительной стороны. Секретарь комсомольской организации, редактор боевого листка, активный член редколлегии стенной газеты и художественной самодеятельности…

Говорить комбат любил и умел. Он без бумаги произносил служебную или партийную характеристику на курсанта так, как стихотворение читает мальчик-дошкольник на табурете: громко, уверенно, с выражением. Тонкие черты его лица с удлиненным на конце носиком, активность в движении, ужимки и маленький рост чем-то напоминали мышонка из мультфильма про Микки Мауса. Может быть, поэтому подчиненных его батареи называли «мышами» или мышиная возня тому была причиной, Таранов не знал. «Помидорами» называли курсантов батареи этажом выше, которой командовал краснощекий капитан Пузенко. Круглый, плотный, как налитой солнцем, розовый и сочный помидор, он излучал своим внешним видом хороший оптимизм и отличное здоровье. Получалось, что все три батареи дивизиона получили прозвища с помощью своих комбатов: «мыши», «помидоры» и «кирпичи».

Семен хорошо изучил манеру своего комбата выступать долго, с примерами, размахивая руками, и стоял напротив вольно и молча, переминаясь с ноги на ногу. «Грустное зрелище, печальное. Кошмар, – цитировал он про себя монолог ослика Ио из нового мультфильма, – но совершенно очевидно, что вырваться из канцелярии мне невозможно не только через минуту, но и через полчаса. Пока комбат похвалит, распылится, войдет в раж, потом начнет перечислять мои дисциплинарные поступки, – он увидел на столе личное дело со своей фамилией, – можно забыть о проводах «ласточки». Хоть бы Марк или Слон узнали ее имя, адрес…».

Печальные предположения сбылись. Речь комбата подхватил секретарь парткома и показал свое шепелявое красноречие в полном объеме. Таранов стоял перед ними и думал: «Что они от меня хотят? На разнос не очень похоже, настроение у обоих славное. Будут предлагать вступать в ряды КПСС? Может быть. Но очень много пафоса. Скорее всего, хотят предложить себя в качестве рекомендующих в партию, или очередную инициативу готовят».

Офицерам училища было необходимо набирать различные баллы: по собственной боевой и политической подготовке, по месту подразделения в масштабе училища, по общественной работе и множеству других показателей. «У них есть план по выдаче рекомендаций? Неужели и мне предстоит делать тоже самое в войсках? Неужели я вот так же буду занимать время солдата и офицера демагогией или мозговтиранием? Что-то здесь не так. Скорее бы пришло время стажировки, и я смог сам разобраться, что к чему. А этим не верю! Ни одному, ни другому. Хорошо, что к третьему курсу немного научился молчать, и слушать с умным лицом тех, от кого знаю, что ожидать…».

Таранов скосил глаза на доску с нардами и незаметно улыбнулся воспоминаниям. В прошлом году его позвал в ленинскую комнату Малешкин. Кто-то из ребят рассказал командиру взвода, о мастерской игре подчиненного из южного города, где эту старую восточную игру знают все от мала до велика. Не известно, почему Малешкин считал себя в ней асом, может, ему остальные подчиненные поддавались, а может, играл со слабыми соперниками или потому, что служил когда-то солдатом в Азербайджане. Но Таранов первую партию выиграл относительно быстро. Сражались они после ужина, когда свободное время курсантов летело за играми или спортом, подшивкой подворотничков или просмотром телевизора. До программы «Время» – обязательного коллективного мероприятия в 21.00 оставалось с полчаса. Подтянулись робкие зрители матча «начальник – подчиненный». Стали болеть в большей степени за своего товарища. Еще партия – поражение Малешкина. Лейтенант начинает невнятно шутить – нервничать. Как только взводный рассказывал анекдоты с бородой, подчиненные уже знали: будет лютовать! Таранов выигрывает у лейтенанта и третью партию.

Смотрит вокруг, а ему Марк крутит палец у виска: «Проигрывай! Не дури!»

Но соперники вошли в раж. Один хочет выиграть во чтобы то ни стало, чтобы не упасть в глазах подчиненных. Другой тараном доказывает свой упрямый и дерзкий характер: никаких поблажек тем, кто их не заслуживает.

Странно, но к взводному он относился плохо. Многие спокойно воспринимали действия Малешкина, были те, кто симпатизировал молодому офицеру, чья симпатичная жена вызывала приятные теплые чувства. Супругов несколько раз видели в клубе, на территории военного городка, гуляющих под ручку. Эта спокойная пара не раздражала соседей и сослуживцев, а радовала своим нежным общением.

Малешкина Семен невзлюбил после первого занятия по физической подготовке. Тогда новоиспеченный лейтенант решил продемонстрировать подчиненным свои знания и умения на перекладине. Подошел красивым строевым шагом к снаряду, встал в стойку с отставленными в стороны руками, присел, показывая наскок и … вдруг произносит:

– Курсант Таранов, покажите товарищам, как делают подъем переворотом!

Спортивному парню легко дались десяток упражнений, и он встал в строй. А соскок и доклад «Курсант такой-то упражнение выполнил!» продемонстрировал удивленному взводу сам Малешкин!

Это показательное, формальное выполнение упражнения на примере подхода и отхода к снаряду – с одной стороны, и неумение офицера выполнять элементарный подъем переворотом – с другой, Таранова тогда сильно удивили. «Как это так, – рассуждал молодой курсант, – офицер должен показывать пример во всем, а наш взводный только шаркает ножкой!»

Потом, с годами, он неоднократно видел, что номенклатурные работники и чиновники успешно говорят и показывают, «что надо делать», учат, «как надо делать», а сами ни на что не способны. А скромные подчиненные умеют и работают! Первые красиво командуют и отлично рапортуют, а вторые – остаются в тени этой «славы».

«В длинных нардах не надо физически напрягаться, как в гимнастике, – думал Таранов. – Видишь же, Малешкин, я играю в нарды лучше, или камень у тебя сегодня не идет. Сдайся, и все дела!».

Но лейтенант думал совсем не так, иначе как можно было объяснить, что со следующего дна на Таранова полетели внеочередные наряды, как кости по нардам – только успевай говорить «Есть!» и докладывать командиру отделения об очередном взыскании.

Командирская дурь, как и подвиги, встречается примерно одинаково в кино и книгах. А в повседневной жизни она преобладает. Вот и речь секретаря парткома, пока Таранов «абстрагировался», по словам Генки, прервал дикий крик дневального: «Батарея, смирно! Дежурный, на выход!» Комбат сидит в канцелярии напротив, значит, в батарее появился офицер значительно старше по должности. Иначе, кому еще можно подать такую команду?!

– Таранов, свободен! Завтра договорим…, – комбат быстро застегнул на кителе пуговицы, и показал на дверь, к которой стремительно подходил комдив – командир четвертого дивизиона, или Пуп, как звали его все курсанты. Добрый, душевный, человек, он представлял собой крупного, несколько рыхлого, с пивным животом полковника в каракулевой папахе и нечленораздельной речью «пуп-уп-пуп». За время службы на него навесили все анекдоты и байки про недалеких, мягко говоря, старших командиров. Однако, многие «афонаризмы» родились при его непосредственном участии, и поэтому принимались, как должное.

Вот типичные фразы, которые, пародируя автора, повторяли подчиненные Пупа:

– «Эй вы, трое! Оба ко мне!»

– «Иду я по плацу, а там одиночки толпами шастают!»

– «Женитьба – дело серьезное! Женитьба только через меня!»

– «Копать канаву от меня до следующего столба!»

– «Товарищ курсант!

– Так точно!

– В увольнение хочешь?

– Так точно!

– Наверное, красивая? С серьезными намерениями?

– Так точно!

– Жениться собрались?

– Ага!

– Значит, не судьба!»

Таранов мгновенно покинул канцелярию, отдал честь в коридоре Пупу, и выскочил из расположения казармы в сторону клуба. За окнами канцелярии громко звучало знакомое и невнятное «пуп-уп-пуп». Свои разборы подчиненным офицерам устраивал командир дивизиона не только в будни, но и в праздники. «У военного нет выходных! Есть ненормированный рабочий день!» – повторяли за комдивом комбаты, а им вторили командиры взводов.

– И так везде, от взвода до … – Таранов посмотрел вверх, а когда опустил глаза, перед ним стояли его друзья.

– Улетела твоя «ласточка», служивый! – Генка широко улыбался, и ерошил свои непослушные рыжие волосы. – Привет тебе передавала.

– Адрес взяли? Как ее зовут? Телефон есть? – застрочил вопросами, как из автомата, Семен.

– Не понял, – протянул недоверчиво Слон. – Я с ней быстрые танцевал. Там не поговоришь. Музыка орет. А ты в медляке с «ласточкой» тащился. Что? Не познакомился даже?

Курсанты отделения смотрели удивленно на товарища, который потерял дар речи. Он год искал девушку, ждал с ней встречи, а она так бестолково закончилась. На глазах Таранова навернулись слезы от обиды на себя, друзей, систему, не реализованную сегодня возможность. Марк крутил пальцем у виска, понимая, что друг растаял в медленном танце, и потерял все свое красноречие при общении с незнакомой девушкой:

– Да, Таран… Ты… Чудак ты, на букву «Т»!

Часть III. Веселые ребята

Глава XVII. На плацу

На Ленинградское осеннее небо совершенной рукой создателя выплеснулась вся необозримая палитра серого цвета. Не как в обычном седом дыму от костра, где разноцветные клубы сменяют друг друга по мере удаления от огня. Темные и светлые тучи перемещались по неведомым законам, наезжали одна на другую, то улетали в разные стороны, то рвали друг друга на части, или медленно таяли. Тогда сквозь грязно-молочную пелену открывался бледный высокий лазурный небосвод с нежно-голубыми оттенками.

В этом просвете с перистыми облаками меж всего серого месива, прямо над головой Таранова летела одинокая утка. Она упорно преодолевала свою дистанцию равномерными взмахами крыльев. Где-то, далеко впереди виднелись хвосты ее сородичей, стремящихся на юг, к теплу. Нестройная утиная песня с протяжным, улетающим крякающим «А-а-а» влекла за собой в небо. Догонит она своих или усталость лишит бедную птицу права быть вместе со стаей? Встретит она небесного хищника или судьба благоволит её природе? А, может, охотник подстрелит дичь и накормит мясом свою семью? Сколько вопросов на одну утиную жизнь, и ни одного точного ответа? Почему? Почему в жизни человека вопросов больше ответов?

Эта осень запомнилась важным событием, которое ждали, к которому готовились, начиная с 7 сентября. В первые дни после отпуска прошуршала среди курсантов фраза из годового плана мероприятий: «В ноябре будет парад, в нем предстоит участвовать личному составу не только четвертого дивизиона, но и всего училища».

Нет ничего необычного в строевом шаге, и ходить под барабан мальчики начинают в детстве. Все пешком ходили под стол, кто-то пионером маршировал по школе, кто-то в суворовском училище изучал строевую подготовку. Муля, например, вместе с другими кадетами делал из строевых занятий шоу, где особенно ярко у него получались приемы с оружием. Он так лихо показывал элементы «На караул!», что все невольно восхищались его скоростью, четкостью, слаженностью, фиксацией известных каждому движений.

С курса молодого бойца курсанты начали систематически заниматься строевой подготовкой, по которой ставилась оценка, и решалось заурядное – «быть увольнению или не быть». С поступлением на первый курс и регулярными построениями с оркестром, появилось чувство локтя, умение перестраиваться в колонну и шеренгу, чеканить шаг. У большинства курсантов этот «гамлетовский» вопрос держался нерешенным до тех пор, пока не пришло умение держать равнение и управлять подразделением на марше, а с ними понимание важности армейского строя.

«Вся осень – на плацу!», «Плац – наш дом родной!», «Выше ногу, курсант!» – Такие заголовки появлялись в боевых листках и стенгазете круглый год, а этой осенью они встречались чаще, чем увольнения в субботу.

Началось все в день рождения Марка, который был отмечен общим построением дивизиона 7 сентября. «Так меня еще никогда не поздравляли», – улыбался именинник, с наивной надеждой, что комдив ему лично пожмет руку, как отличнику боевой и политической подготовки. Не тут то было. Возвысившись на трибуне, Пуп нечленораздельно пробубнил в своем стиле «пу-уп, пе-пе, пап!» Командиры батарей и взводов, как ни странно, его поняли, а, может быть, уже знали невнятно озвученную задачу. Перестроили своих подчиненных в одну шеренгу, и дали команду рассчитаться на четырнадцать.

Такого прежде никогда не было. Рассчитывались «на три» при поступлении в училище, и попали каждый в свою батарею. Там их развели «на четыре» и сформировали группы и взвода. «Рассчитайсь на первый, второй!» – звучало каждый день при построениях, а тут – 14!

Оказалось, что 12 человек по фронту (плюс два курсанта – «запасные»), и десять таких шеренг – это требование к парадной коробке. Коробок должно быть три, по числу участвующих в параде подразделений. Впереди – знаменная группа и командиры.

Всем курсантам обновили форму одежды, чтобы на параде они выглядели безукоризненно. Но Марка эта чаша миновала. Ему повезло, как деду Щукарю, что говорил «головка тыковкой да лицо сытенькое, генералом будет». И правда, у него голова очень походила на шишку, как у гашековских героев, и фуражку он носил необычайно маленькую – 53 размера. На складах такого размера не нашлось, и приходилось Марку подкладывать бумагу, газеты и даже глянцевый журнал «Огонек» для того, чтобы фуражка не слетала с головы. Но все равно, она сидела на нем, как на корове седло.

Приезжает он в свой первый отпуск, а показатель лихости и благородства на его голове совсем не держится. Приходит в центральный экспериментальный пошивочный комбинат и предъявляет свою голову. Девушки пошивочного цеха за 5 рублей 50 копеек сшили ему головной убор под размер тыковки. Причем не простую фуражку, а генеральскую – с лаковым козырьком и бархатным околышем.

«Идеальная фуражка! – говорил о ней Марк. – Она настолько красивая, что все ею любуются. И настолько уникальна, что никто не может ее надеть на свою большую голову. Не Муха с 59 размером, не Слон с 58-ым, не остальные курсанты и офицеры, чьи размеры в основном от 55-го до 57-го. Это фуражка, которая гордо стоит на своем месте у вешалки. И никто ее не берет».

Да и сам он брал её не часто, так как редко попадал в увольнения на первом и втором курсах, пока не справился с проблемами по физической подготовке. В этой фуражке Марк ходил все оставшиеся до выпуска годы, невзирая на регулярные замечания патруля за неуставную форму одежды. Он гордо снимал перед проверяющими фуражку и предлагал примерить. Марка отпускали, и он шел дальше удовлетворенный и довольный собой.

Таранов со своим ростом не попал в первую шеренгу. Не дорос. Там величественно шествовали Слон, Дэн и Сэм вместе с великанами из других подразделений. Ему вместе с Марком пришлось шагать далеко в глубине, где совсем не видно, если фотографировать или показывать курсантов по телевизору. Поначалу он переживал, мечтал подойти к взводному и встать правофланговым в своей шеренге. Но офицеры были неумолимы при расстановке подчиненных.

«На правый фланг попадают отличники и любимчики» – смеялся Генка, а он, как член спортивной сборной училища по военному многоборью, выпал полностью из строевой подготовки к параду. Но теперь чаще остальных сержантов ходил в наряды по батарее, так как на масштабные тренировки частей Ленинградского военного гарнизона, где отрабатывалась общая слаженность парадных расчетов, увозили практически всех курсантов.

В родных стенах училища, независимо от погодных условий, они ежедневно выстраивались по периметру плаца на расстоянии двух метров друг от друга по специально начерченным белой краской квадратам. Шагали гуськом, по одному, под звук большого барабана, а если барабана по какой-то причине не было, то его звуки имитировал Пуп. «Трррр-Бум!» у него получалось отлично. Трудно было сдержаться от смеха, когда он глубоко набирал воздух в легкие, сам становился похож на армейский барабан, и выдыхал звук, как пародировал. Настроение поднималось тут же у всех.

Офицеры настойчиво требовали тянуть носок, поднимать ногу над землей на 15—20 сантиметров, соблюдать определенный ритм со скоростью 110—120 шагов в минуту, при равномерной длине шага сантиметров 70—80. С барабанным «Трррр-Бум!» курсанты вставали и засыпали целых два месяца, а потом еще долго вспоминали, как неудачно одетые портянки стирали им ноги, неправильно подогнанная фуражка срывалась ветром, как мокли под дождем гимнастерки, если тренировка и дождь «не находили временного консенсуса», по словам Марка.

Иногда на плацу случались казусы, которые развлекали или вселяли грусть, но в большинстве своем разнообразили хмурые курсантские будни при подготовке к параду.

Однажды пес, который жил у местной столовой, почувствовал тягу к армейской музыке. Особенно к ритму небольшого барабана, который выбивал дробь не только парадному расчету, но и перед встречей начальника училища с заместителем по строевой подготовке на торжественных построениях. Кобель, которого окрестили «Балбесом», за схожесть характеров с одним из взводных командиров, выбегал на плац, и шагал за Делегатом. Пёс печатал строевой шаг по-собачьи, и радостно повизгивал от внимания тысяч смеющихся глаз, устремленных на него.

Эта армейская любовь и красота недолго нежила беспородную скотину. Возмущенный непорядком Делегат распорядился убрать пса с плаца перед очередной проверкой из Москвы. Казалось бы, столица и собака лежать не могут в равных плоскостях. Однако, утром пса не нашли, не появился он в день проверки, и через неделю. По казармам прошел слух, что доброхоты помогли решению генеральской проблемы и сделали шашлык из собачьего мяса.

Но такие случаи были единичны. Чаще курсанты, сержанты и старшины под настроение радовали себя и командиров умением красиво пройти, спеть строевую песню, отдать равнение в строю. «И-и-и, раз!» – протяжно кричал чей-нибудь звонкий голос, «И два!» – отвечали хором сто человек, и разом поворачивали свои головы к трибунам. Удальство и лихость, с которыми курсанты шли, вытянув шеи, обнажив в улыбках зубы, сверкая веселыми глазами, равняясь направо, вызывало восхищение у тех, кто понимал в муштре толк.

Негласные состязания по строевой подготовке существовали со времен основания училища, но в этом году Делегат принял решение передвигаться не только по плацу, но и по всей территории исключительно строевым шагом. Курсанты роптали: утренние, дневные, порой ночные тренировки, обязательные построения и разводы, а теперь еще передвижение на занятия?! Создавалось впечатление, что из этого выпуска собираются сделать строевых офицеров и отправить командовать ритуальными взводами или в кремлевский полк, вместо бойцов у Мавзолея или Вечного огня на Красной площади.

В те дни на очередном комсомольском собрании идеализм юноши подтолкнул Таранова высказать сумасбродную идею о возможной прогулке по Невскому проспекту строевым шагом. Его тут же подняли на смех, не уловив иронии; однокашники зашикали, испугались, что еще и в увольнение придется ходить, оттягивая носок со ступней параллельно земле. А он помнил еще со школы «Юнкеров», где предпоследняя глава с проходом батальона по Тверской улице в Москве и девушками с кружевными платочками на балконах домов, его сильно впечатлила своим торжеством и сентиментальной парадностью.

Было грустно.

Никто тогда идеи не поддержал, а несколько лет спустя улыбались, вспоминая юношеское пророчество.

Таранова поражала реакция командования на строевую жизнь подчиненных. Выделялся среди командиров Делегат. Он видел, как стараются подчиненные, и придумал неуставные виды поощрений, которые вызывали непристойный хохот. Невозможно было скрыть улыбку, когда он объявлял всему строю: «большое человеческое спасибо!», «большое генеральское спасибо!» или «просто спасибо!». Это «спасибо», как разновидность поощрения подхватили некоторые офицеры и сержанты. Им в ответ неслось стройное, залихватское, и такое же неуставное: «Пожалуйста! Пошел ты…».

– Вот так, – думал курсант в строю, – одной-двумя фразами можно убить элементарное воспитание, к которому с детства приучала мама, закладывая в голову «волшебные слова». Они приобрели иной смысл и затерлись в армейской среде, как старые затертые портянки.

Можно убить словом, а можно решить дело кулаком. Однажды на ужине в столовой Марк рассказал, что знает, кто докладывает о делах в батарее непосредственно самому командиру дивизиона. Пуп, и правда, имея кабинет на третьем этаже, узнавал о делах на первом этаже быстрее, чем комбат. Чувствовалось, что есть некто, кто «сливает информацию наверх», по словам Марка.

Оказалось, все очень просто. Пуп слыл любителем зелени. Цветы в его кабинете благоухали круглый год, и напротив своего кабинета он устроил клумбу, которую регулярно окучивал Барыга. В то время, когда батарея повзводно выбегала с раннего утра на зарядку, Барыга чинно поднимался на третий этаж в соседнюю батарею, где располагался кабинет комдива, и поливал цветочки. Один из друзей Марка по литературному кружку случайно стал свидетелем разговора Барыги с комдивом, и понял, что клумба поливается не просто так. Нашептал дугу, Марк поделился информацией с Семеном, в результате о «провокаторе взвода» узнал Слон.

Встречу с разбором назначили во взводном туалете. Слон, Муля, Пучик, Дэн, Шим, Рыжий, Дым сидели на скамейке и наблюдали экзекуцию, готовые принять в ней самое непосредственное участие.

– Ну что? Понимаешь, что так нельзя?! – Слон смотрел на Барыгу, как удав на кролика, только нежнее и внимательнее, стараясь по взгляду определить степень его вины.

– Я ничего, я ничего не делаю…

– Сейчас обделаешься, – всем весом своего пудового кулака он приложил так, что Барыга влетел между двух писсуаров, и сел на мокрый пол, который Марк только что помыл, будучи дневальным по батарее. Барыга приподнял мокрый зад, и слезливо посмотрел на Слона. У него еще жила надежда улизнуть из злополучной переделки, куда он попал по своей же вине. Плутовские цыганские глаза выдавали его вину, и это понимали все, кто был в курилке.

– Ну что? Теперь понимаешь? – еще один удар не меньшей силы уложил Барыгу плашмя на мокрый кафель. Капельки крови из разбитого носа упали рядом и растеклись алыми завитушками.

– Обидно, – подумал Марк, – я мыл, мыл, а теперь вся работа насмарку…

Успокоило его только то, что после воспитательной работы Слона прекратилась волна доносов, и жить во взводе стало спокойнее.

Тешили минуты, когда на плацу звучала строевая песня, передвижение с которой бодрило всех и каждого. Во взводе и батарее был свой репертуар, который разучивали в казарме, а отрабатывали на вечерней прогулке – обязательном передвижении по периметру плаца перед сном. Похоже, что со времен первого съезда офицеров-воспитателей юнкерских училищ и кадетских корпусов в начале ХХ века, кто-то запустил мысль в сознание руководителей военных подразделений: прогулка перед сном снижает тягу к рукоблудию и полезна для здоровья.

Современные командиры не заставляли петь на ночь «Отче наш», а военные песни – пожалуйста. В каждом взводе был свой запевала. Бывало, затянет высоким звонким голосом Муля «У солдата выходной», подхватит ее хоровая группа (не зря же они репетировали в художественной самодеятельности!), а Таранову только и остается задорным пронзительным свистом поддерживать друзей.

Еще в детстве он научился свистеть без пальцев. Бегали пацаны во дворе, играли в футбол, а свистка судейского не было. Несколько дней потренировался, и все получилось. В строю руки не очень-то удобно поднимать к лицу, а техника его свиста внешне никому не заметна. Свисти на здоровье! Только воробьи шарахаются в стороны от разбойничьих переливов, да соседи рядом и в передней шеренге уши зажимают.

– Вот и думай, – говорил ему Марк, – в хор не взяли тебя из-за отсутствия слуха, а тут кстати пригодился. Соловей!

– Просто у меня есть чувство ритма. Иначе, как бы я танцевал?

Всему приходит конец, подошла к завершению и подготовка к параду. За несколько дней до этого ответственного события назначили ночную тренировку на Дворцовой площади со всеми участниками, только без зрителей, а с руководителями.

В город парадный расчет поехал колонной на мощных «ЗИЛах» и «Уралах». В них, под брезентовыми тентами, сидели курсанты с начищенными до солнечного блеска сапогами, а медные бляхи, как золотые драгоценности, сверкали своими пятиконечными гранями звезд. Идеально выглаженные шинели и подогнанная форма ладно сидели на каждом курсанте, а белые аксельбанты придавали праздничность всему этому действу.

В кузове последней машины ехал Таранов, и сквозь откинутый брезент наблюдал за жизнью вокруг. Поздним вечером, когда большинство окон уже не горит, люди приготовились спать, смотрят программы телевизора, витают в мечтах, убаюкивают детей, только уличные фонари, как линейные на плацу, приветствовали колонну участников парада. На пустынных ночных дорогах иногда попадались одинокие прохожие и проезжали автомобили. Машины военной автоинспекции (ВАИ) сопровождали колонну на всем пути, освобождая ей дорогу зеленым светом светофоров. Монотонный гул двигателя клонил в сон, в желудке тихонько урчало, но желание показать себя с лучшей стороны, волнение в груди, радость от участия в параде придавала бодрости Семену и его товарищам.

«Ни дети, ни взрослые не догадываются, что это за колонна темно-зеленых, крытых плотным брезентом, машин движется по Лиговскому проспекту. Они живут своими заботами, планами, мечтами. А тысячи моих ровесников охраняет их мирный сон. В любую минуту прозвучит приказ, и мы все, как один, уйдем защищать Родину», – думал Таранов. И в тоже мгновение у него бежали мурашки по телу, так реально он представил, как курсантов выгрузят не на парад, а в пехотные окопы, чтобы принять настоящий бой с врагами страны. Может быть, первый и последний решительный бой. Не луч прожектора тогда ослепит шеренгу высоких и статных парней с аксельбантами на груди и белоснежными улыбками на лицах, а пулеметная очередь.

Стало жутко.

«В современной войне и до этого может не дойти. Одна баллистическая ракета и… нет государства! Вот как важно остановить вражескую технику на дальних подступах к границе… Вот почему наши войска ПВО зовут стражами воздушных рубежей Родины».

Наверное, именно тогда он глубоко осознал, какой выбор сделал, приняв воинскую присягу. Именно в ту ночь Таранов иначе посмотрел на своих товарищей, притихших, тихо всматривающихся в темноту ночного города, уставших после очередного наряда, но готовых, как и он, в любую минуту подняться на защиту матерей и сестер, жен и детей. Губы Семена тихо прошептали: «Быть достойными своих отцов и дедов – совсем не пустые слова. Это путь мужчины, служба офицера, профессия которого – Родину защищать».

Как-то по-особому вкусным показался ему этой ночью черный хлеб с кусочком сала, который после прохождения по Дворцовой площади, им привезла полевая кухня. Курсанты ловко разобрали свои кружки с горячим «напитком» из ячменя с незначительным добавлением кофейного порошка, и медленно его пили маленькими глоточками. Они стояли за машинами в темноте ленинградских переулков и радостно жевали бутерброды, обмениваясь впечатлениями. Ноябрьский мелкий снег искрился от света зажженных уличных фонарей, опускался нежными белым бисером чистоты на мокрый асфальт, медленно таял на курсантских погонах и фуражках.

Таранов запивал «кофейным напитком» свой бутерброд, и наслаждался каждым соленым кусочком. Сало казалось идеально вкусным, и растянуть это пиршество хотелось до утра. Суррогатный кофе он пил все четыре года, после выпуска никогда к нему не прикасался, но в ту ночь не было ничего вкуснее этого варева. Впереди ждал торжественный парад на Дворцовой и поступление в военно-политическую академию с двумя парадами на Красной площади, но то ощущение счастья, которое подарили ему кусочек черного хлеба с белоснежным салом, Таранов помнил все долгие армейские годы.

Глава XVIII. Конкурсные авантюры

Уходить от уставной жизни в сторону, забывать на время о нарядах, физо, строевой, уборке территории, и разнообразить монотонные курсантские будни можно многими способами, которые каждый выбирает самостоятельно или за компанию. В отделении Бобрина компании сменяли друг друга по случаю и без него. Как-то раз, поздней осенью в курилку заглянул после обеда Матвей Пучик – взводный секретчик, и что не мало важно, батарейный почтальон. Он владел двумя курсантскими должностями, обладателю которых не возбранялось передвигаться одному и без строя. Конечно, таскать тяжелые чемоданы с прошитыми и опечатанными общими тетрадями, секретной литературой – занятие из малоприятных, но пудовые гири на физо – не легче. А сумка почтальона – ежедневная радость, не своя, так товарищей!

Матвей оказался в училище со второго раза, и Таранов часто вспоминал его поступление, как образец явной несправедливости блатных «позвоночников» по отношению к бедному ефрейтору, теперь уже из одного с ним взвода.

Парень, как парень, но чудить мог. То на подножке машины проехал половину дистанции марш-броска, то мотоциклиста нашел для лыжного кросса, откуда-то доставал билеты на лучшие спектакли в театр. У него отлично получался свист, напоминающий песню соловья, когда тоненькая полоска бересты в его губах оживала милой трелью. Марк с Семеном две недели тренировались, и в итоге Таранов стал копировать птичку не хуже самого Матвея.

«Взбалмошный авантюрист», – так Пучика звал Марк, а Генка откровенно недолюбливал, цитируя при случае поговорку, которой сто лет в обед, – «лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора». В части, где Рыжий служил до поступления в училище, ефрейтором мог стать только тот, кто «стучит» на соседа, и с тех пор младший сержант Бобрин переносил эту точку зрения на каждого курсанта с одной узкой лычкой на погоне.

К Матвею прилипали, как к варенью, слова-паразиты. Например, одно время он любил повторять фразу «все пучком», и за это получил прозвище «Пучик». Любил пространно рассуждать и подводить теоретическую базу под свои наблюдения, но только одним словом «теоретически». Например, идет он с друзьями по зоопарку, и вдруг заявляет им перед очередным вольером: «Теоретически здесь должны быть обезьяны. – Проходит ближе, сдвигает со лба на нос очки, и сообщает более уверенно, разглядев табличку. – Ой, нет! Это попугаи…». Примерно так же на политзанятиях: «Теоретически, об этом должен был написать Леонид Ильич Брежнев… Опа, нет! Это слова Карла Маркса.» Или в увольнении: «Теоретически, мы можем по этой улице выйти на Лиговский проспект… Ничего себе. Оказались на Невском».

В тот осенний день Марк и Семен только что перекурили после обеда, когда Матвей сделал заговорщицкое выражение лица, и отвел их в сторону от остальных. Молча протянул очередной номер иллюстрированного журнала «Огонек», открытого на конкретной странице с подчеркнутой Пучиком информацией.

Марк принялся читать и рассуждать вслух по ходу прочтения:

– С первого октября этого года объявляется Всесоюзный конкурс на лучшее название и оформление кондитерских изделий… Так, слать надо письма по адресу… Срок окончания приема работ… То есть придумал я название конфетки, нарисовал обертку и – миллионер?! Мы можем без труда попасть в дамки, господа! Грузите акварель пачками! У нас времени – целых два месяца… Мне нравится эта авантюра, я в ней участвую! – он говорил вслух громко, и соглашался сам с собой. Матвей тут же пристроился рядом, и вместе они повернули свои светлые с залысинами головы к Таранову.

Тот сделал умное, непонимающее лицо, так как почувствовал – будут эксплуатировать его художественные наклонности. Он смотрел на друзей и ждал, кто первый начнет его агитировать. В тоже время, собственная авантюрная жилка его быстро набухла и запульсировала. Идея нравилась. Казалось, он сам говорит, а не Пучик с Марком ему строят перспективные фантастические планы:

– Там же наверняка будут призы победителям. Это не батарейный спорт с грамотой от Малешкина. Представляете, несколько килограммов шоколада! Или торт! Три! Каждому! – Семен вспомнил Слона и его трапезу, но здесь казалось все гораздо масштабнее.

– А может быть вафлями дадут или карамелью. Нет! Халвой!!! Мы все отделение в кафе отведем и молоком упьемся! – Марк закатил глаза и начал глотать воображаемую приятную жидкость.

– Каким молоком!? Мы лимонада наберем три ящика и устроим сладкую неделю: шоколад, карамель, батончики, леденцы, монпансье…

Уговаривать никого не пришлось. Пучик достал припасенную по случаю альбомную бумагу, Марк пожертвовал фломастеры, и первое рабочее совещание они организовали в кафе «Березка». Пили свежее молоко в прозрачных стекленных бутылках со сдобными булочками – вживались в работу, настраивались, ловили кураж. В поисках идей и названий, браковке готовых вариантов и рисовании эскизов, они провели не один день. Точнее, они вырывали драгоценные минуты из своего свободного времени, обсуждали идеи на переменах, в столовой за приемом пищи. Каждая встреча непременно сопровождалась полетом фантазии и мечтами о том, как будет делиться приз за победу.

Потихоньку наполнялась папка с рисунками, иссякали достойные идеи, а времени на создание рисунков и их перерисовку в товарный вид катастрофически не хватало. В один из предновогодних зимних вечеров Таранов с друзьями сели и отобрали окончательные варианты. Пучик принес огромный конверт, гарантируя доставку корреспонденции в Москву, Марк вздохнул, и стал двигать в сторону Таранова его рисунки. Наступила грустная минута прощания с родными созданиями. Они не оставили себе копий, не сохранили черновики, только стандартные альбомные листы с новыми идеями кондитерских изделий, оформленные Тарановым с помощью фломастеров и гуаши. Пригласили по такому случаю Генку.

Первый листок с названием «Вафли «Березка» был особенным. С этого продукта, завернутого в белую бумагу с черными насечками, как сруб ствола дерева – русской красавицы березки, – и началась работа у них в одноименном кафе.

– Вафли победят! – кипятился Пучик.

– Не жди. Покупатель прикинет, как ему придется кусать белое бревно, пусть в красивой обертке, и откажется! – Генка был суров в своих оценках, особенно с Матвеем.

Следующей была шоколадная конфета «Филиппок». На ней красовался краснощекий ушастый мальчуган в шапке-ушанке, задорно подмигивающий правым глазом.

– Моя идея! – гордо сообщил Марк, весело поглядывая на Бобрина.

– Даже не сомневался. Ты уже детей жрать собрался? По две порции борща в столовой мало? И нарисован вылитый Дым…

Таранов засомневался в своей работе. Он, и правда, срисовывал личико Филиппка с Марка.

Рядом с этим эскизом лежала картинка этикетки для карамельки «Серебряное копытце». Таранов в детстве рисовал себе собственный талисман, где олененок с гордо поднятой головкой смотрит вдаль. В новой своей жизни симпатичный олень стал жить на глянцевой бумаге.

– Это Таран придумал, – прямо заявил непреклонный судья. – Я этого оленя у него в конспекте по радиотехнике видел.

– Ну, я.

– Не запряг еще! Копытце… А почему не подкова? Так слаще или не так жестко кусать?!

Следующую серию картинок долго не выпускал из рук Марк. Это его идею Таранов воплотил в нарисованных персонажах из книжки «Волшебник изумрудного города», где Страшила, Лев, Дровосек чем-то напоминали авторов проекта. Толстый Страшила очень походил на Марка, и тот совсем не хотел расставаться с милым ему персонажем.

– Рыжий! Здесь тоже животные и люди. Но мы с тобой ели конфеты «Мишка на севере»? «Кара-кум»? Ели… Но песок меж вафлями не попадался?! – уверенно стал защищать свое творение Марк, и рыжий друг поднял вверх руки.

– Вот еще торт «Оля-Яло», – ему симпатизировал Пучик, считая эту иллюстрацию претендентом номер два на победу. – У нас много живых образов, которые стали кондитерскими изделиями.

Таранову нравилась карамелька «Божья коровка». Просто красный фон с нарисованными черными точками, казалось, ничего собой не представлял. Но именно лаконизм рисунка, сдержанность букв в названии, контраст черного и красного ему нравились больше всего. Эта обертка была сродни взгляду Таранова на жизнь. Не случайно его звали Тараном: «где черное и красное там напор, решительность, победа и смерть на миру» – убеждал друзей автор, никак не в состоянии проститься с романтическим юношеским напором и бескомпромиссностью.

Художник видел свои ошибки в оформлении, не профессионализм, а, скорее, дилетантизм в нанесении красок, шероховатости от резинки-стёрки на бумаге. Понимал, что перерисовывать их точно не будет: некогда. Сегодня последний день перед отправкой, и даже критику Бобрина они просто проглотят, представляя, что в Москве таких критиков, как Рыжий, немереное количество.

Таранов, как и друзья, надеялся на скорую победу. Авторы решили, что после награждения расскажут о ней всему взводу, и угостят курсантов сладким призом. Прошел месяц, второй, третий, пролетело лето, а итоги сладкого конкурса в журнале не печатали. Сначала ежедневно по очереди соавторы спрашивали у Пучика номер журнала с призовыми местами, потом перестали. Посмеялись над своими «прожектами», наслушались от Генки подначек, и окунулись с головой в повседневные будни.

Через восемь месяцев произошло непредвиденное событие. По крайней мере, никто не мог понять, от кого на имя Таранова пришел денежный перевод с непонятной для него суммой 19 рублей 32 копейки. Семен подумал, что его бабушка решила побаловать внучка в начале учебного года существенным повышением денежного довольствия.

– 20 рублей – ее пенсия, и целиком отправить ее внуку? —засомневался справедливо Марк.

Посмотрели на квитанцию внимательно, а там мелко-мелко написано, что отправителем является Сбербанк СССР, а не пенсионерка из южного городка. В тот же день Пучик на почте получал корреспонденцию на всю батарею, и среди новых номеров журналов «Юность», «Москва», «Советский воин», «Работница» и других, обнаружил припозднившийся осенний «Огонек». Вдвоем они быстро отыскали нужную станицу, где четким типографским шрифтом была напечатана информация об окончании конкурса кондитерских изделий. «Второе место, – читали они вслух так, чтобы слышали окружающие, – заняла группа курсантов Ленинградского военно-политического училища ПВО».

Дружное «ура» сотрясло стены ветхого почтового отделения, они тут же позвонили Марку, и отправились втроем обмывать молоком и лимонадом свою премию. Генку решили не брать, так как он ни минуты не верил в победу.

– Ты смотри, – читал журнал Пучик, удивляясь именитым призерам, – мы в группе победителей, а там настоящие профессионалы из художественных институтов и студий!

– Значит, и мы дорого стоим, если попали с ними в одну компанию. А ты ныл, – говорил Марк Таранову, – «плохо я нарисовал, плохо нарисовал»… Отлично ты нарисовал! Я же говорил, у меня и вкус, и чутье есть.

– Если бы не классные идеи, ничего бы мы не получили. А второе место – класс!

Победа в конкурсе раззадорила Таранова, появилась уверенность в собственных силах, в том, что он умел делать хорошо, но прежде не получал за работу стоящей оценки.

Тут подоспело объявление начальника политического отдела о начале собственного, внутреннего, конкурса на лучший проект памятника политработникам в центре сквера. Этот призыв вовремя упал на мягкую почву, подготовленную сладкой всесоюзной победой.

Выбор автора проекта (именно так Таранов теперь называл себя с легкой руки Марка) пал на героев Великой отечественной войны. Известный фотоснимок офицера с пистолетом в руке, поднимающего в атаку личный состав, как нельзя лучше подходил к осуществлению идеи Таранова. Он решил вылепить бюст политработнику в той же позе. Не случайно же в половине училищных газет, на страницах журналов и в боевых листках копировали этот снимок. Практически все военные люди соотносили его с подвигом политрука на последней войне.

Командир или политрук ведет солдат в атаку – не важно, этот памятник – герою! Человеку! – убеждал Таранов себя, и готовился к работе над макетом.

Найти доску и скрутить проволочный каркас ему удалось быстро. Но где взять столько пластилина, если ни коробки нет в местном сельпо и военторге? Переживания по этому поводу не раз заставляли Таранова выступать перед сослуживцами в курилке, на самоподготовке, в увольнениях, сетуя на отсутствие глины, алебастра, гипса. На помощь неожиданно пришел старшина, у которого друзьями слыли начальники складов, а те использовали пластилин для пломб к печатям, когда сдавали объекты под охрану. Несколько коробок от Чарги, пара пачек из местной школы, три куска от Слона, который потряс знакомых студенток педвуза. В итоге появилась солидная глыба рабочего материала в каптерке, которую старшина любезно предоставил на время работы.

Долго ли, коротко ли шло создание макета, судить теперь сложно. Как и в прошлый раз, Семен урывками подходил к своей мягкой глыбе и руками, с солдатской ложкой вместо стеков, ваял.

С бюстом дело спорилось быстро, а самым сложным оказалась лепка мимики «героя». Позировали Марк, Генка, Слон, Муля, но в итоге неожиданно хорошо получилось суровое «лицо обычного человека с улицы», как заявил Генка, или «нашего современника», по мнению Марка. Политрук с лицом обыкновенного молодого парня рвался в бой с криком: «За Родину! За мной!» – так казалось Семену, и результат ему нравился.

Собрались курсанты батареи, оценили труд на «отлично», пробовали приподнять полупудовую конструкцию. В итоге, друзья отправились все вместе к председателю комиссии – начальнику политотдела.

В кабинет к полковнику Иванову запустили автора проекта одного. Уверенность, с которой Таранов стучал в массивную дверь, у него не возникала не до, не после посещения «высоких» начальников.

Комната второго человека в училище вызывала уважение солидными размерами, обязательной политической картой мира и качеством фотографий членов политбюро с военным командованием. Книги, флаги, кубки, вымпела, грамоты занимали здесь достаточно много места, и красный цветовой поток от них несколько раздражал начинающего скульптора своим обилием.

Семен медленно снял белую простыню, прикрывающую макет, сказал несколько слов о памятнике, объяснил, что готов его сам установить – «своими руками возвести в центре сквера».

Начальник политотдела внешне походил немного на Марка, только выше и солиднее. Он обладал «редкой» для страны фамилией, но совершенно типичным для военного руководителя того времени мышлением. Первая реплика, которую он произнес, взглянув на пластилиновый макет политрука, лишила Семена дара речи.

– Почему политработник не по форме одет? – и показал на распахнутый ворот и пилотку, которая была в руке у «героя».

«Неужели ему это не понятно? И что сказать по такому случаю, не ясно. Молчать – неприлично,» – успел в это время подумать Таранов, и робко, неуверенно начал объяснять:

– В атаке важнее другое…

В ответ услышал очередное «сержантское», затрепанное всеми, кому не лень говорить, но кто не был в бою никогда:

– Важно быть по форме одетым всегда и при любых обстоятельствах. Пилотка должна располагаться так, как написано в уставе, воротничок гимнастерки застёгнут на верхнюю пуговичку, а в атаке можно расстегнуть только крючок. Политработник обязан показывать личный пример во всем!

Хозяин кабинета говорил спокойно и важно, с отеческой интонацией, но его слова пролетели мимо ушей Таранова. Очередной удар в святые для него взгляды на человеческие отношения и будущую свою деятельность больно ударил по сознанию. «Этот человек должен показывать мне пример, но я таким быть не хочу», – пронеслось в голове.

Семен дождался окончания речи, молча взял макет, вышел из штаба училища, и, не глядя на ожидающих Марка и Генку, тут же ударил об асфальт, придав ускорение глыбе так, чтобы восстановить работу было не возможно.

Менялось время, приходили и уходили начальники. Изменялись люди и страна. Через несколько лет после выпуска Таранов увидел алебастровую плиту с вычерченным на ней силуэтом того самого политработника и в том самом месте, где должен был находиться его «неуставной бюст».

Друзья не раз участвовали в конкурсных авантюрах, иногда с привлечением товарищей по оружию. Одну из них они вспоминали долгие годы и рассказывали новым друзьям о случившемся факте. Как известно, Пучик всегда был ближе остальных к центральной печати. Когда он первым узнал о новом конкурсе логотипа и эмблемы к олимпийским играм 1980 года в Москве, никто не удивился. Шел выпускной курс, но авантюра в 1000 призовых рублей, а не в 20, как в сладком конкурсе, завладела умами всего взвода. С утра до вечера на Таранова сыпались идеи отовсюду, и он не успевал их зарисовывать, а друзья подбрасывали еще, и еще, одну за другой. Особенно старались батарейные спортсмены, которые иногда сами делали наброски, и несли на прорисовку в альбом Таранову. Эту призовую тысячу рублей взвод решил прокутить в ресторане на выпуске. Подсчитали, что должно хватить на всех, и еще останется, а потому рождали идею за идеей автоматной очередью.

К концу весны набралось приличное количество эскизов в альбоме, самые лучшие из них Семен выполнил на стандартных листах, заложил в бумажный конверт варианты эмблемы, и ждал, когда друзья, наклеят марку и отправят письмо в олимпийский спортивный комитет. Марк с Пучиком кинулись за деньгами (всего-то нужно было копеек 5—10!), и ничего ни у кого не нашли. Отложили на привычное «потом», забыли, и в суете исключительно важных выпускных дел не отправили конверт вовремя.

Каково же было удивление Таранова и компании, когда победителем этого конкурса в назначенное время назвали обычного московского инженера! Он нарисовал одну из тех эмблем, что осталась в неотправленном конверте: с пятью олимпийскими кольцами и беговыми дорожками, устремленными в форме Спасской башни Кремля ввысь к звезде… Из девяти не отправленных, одна работа все-таки победила! Но тысяча рублей досталась москвичу.

Было обидно, все грустно вздыхали, но что в жизни не бывает? Поражения надо уметь принимать, в курсантской жизни они встречаются чаще, чем победы…

Глава XIX. Пегасов к гениям не присылают

Влюбленные дышат поэзией. Каждый вздох у них словно сонет, – говорил, как утверждал, Таранов, после просмотра художественного фильма «Романс о влюбленных».

Романтическая история о моряке и его девушке настолько взбудоражила сознание курсанта, что он начал общаться с однокашниками белым стихом. И некоторые ему часто отвечали взаимностью. Евгений Киндинов, который играл моряка, и Елена Коренева в роли его девушки, моментально стали любимыми героями, а разговор между курсантами теперь шел не иначе, как в стихотворной форме. Не у всех и всегда так получалось, но было исключительно интересно.

Когда Марк с Генкой посмотрели «Романс…», то их понесло, как и большинство. Один стал писать эпиграммы, а второй куплеты. Боевые листки и стенгазета приобрели новый стиль, в них стали чаще заглядывать курсанты и переписывать новые строчки.

– Мне муза – «ласточка», а я – ее герой! – восхищенно шептал Таранов, разговаривая по вечерам со Слоном.

С первого курса Семен складывал буквы в кучки, но называл этот процесс рифмоплетством, так как считал высокий чин поэта для себя недосягаемым. Он рифмовал свои строчки-куплеты, записывал их в блокнотик, иногда дарил девушкам на отдельном листочке, где подрисовывал розу, свечу, солнечный лучик… И постоянно думал о «ласточке», писал лично для нее, как говорил Генка «в темную», разговаривая с любимой девушкой «про себя».

Первые поэтические строчки родились в голове Таранова ещё в дошкольные времена. Как многие дети, он рифмовал всё, что видел: речка-печка, молоко-далеко, дядька-бядька. Прочитанные отцом и матерью книжки, бабушкины сказки перед сном в какой-то момент сложились у ребёнка лет семи в четверостишие:

«Жизнь – это большая сцена,

И все мы – актёры – играем на ней.

Каждый, кто большую, кто маленькую,

роль исполняет судьбою своей…»

Тогда он еще не слышал о трагедиях и сонетах Шекспира, даже имени не знал великого поэта. Но то, что жизнь – это театр, наверное, понимал. Может быть потому, что бывал не раз на детских представлениях, видел кукольный театр, который создала мама в детском интернате. Вероятнее всего, услышал однажды мудрую мысль великого английского драматурга.

В детстве все дети успевают постоять на табуретках – декламируют стишки: басни и куплеты читают на утренниках к праздникам, развлекают взрослых на застольях. Именно так, по мнению взрослых, они приобщаются к литературе. Поэтому мама, которая первая услышала зарифмованную мысль своего чада, восприняла всё спокойно. Она посчитала, что маленький Таранов просто выучил очередное стихотворение в детском саду. Это неверие в силы сына заметно снизило его тягу к стихосложению.

Юность с первыми романтическими встречами, вздохами под кипарисами в аллеях, проводы домой девочек, вновь всколыхнули стремление к поэтическому слогу. Запоем читались А. Пушкин, М. Лермонтов, С. Есенин, Н. Асадов, Э. Багрицкий, В. Маяковский, В. Федоров. Сами запоминались строчки, шептались при луне под томные вздохи. Иногда рождалось что-то свое, читалось вслух или выбрасывалось за ненадобностью.

В школе ему преподавала литературу бесподобная Ирина Юльевна Строд, которая поощряла тягу к слову отличными оценками Таранову. Однажды она повела класс на встречу с Андреем Вознесенским. Троица мастеров-шестидесятников (А. Вознесенский, Р. Рождествеский, Е. Евтушенко), о которой им поведала любимая учительница в период изучения советской литературы, вызвала бурю эмоций, а революционный, ритмичный слог Вознесенского в кожаной куртке на сцене покорил подростка. В те, далекие школьные годы он ясно понял, что талантливые современники живут рядом, и для возведения в классики им не обязательно умирать. Планку профессионализма ему задали такую, что желание догнать или перерасти гения, у него пропало, а восхищение осталось.

В училище его стихосложение превратились в некое подспорье к суровым будням, прочно заняло свою нишу в боевых листках, стенгазетах, курсантских блокнотах и письмах домой. Таранов увлечено продолжал рисовать карикатуры, и к ним создавать эпиграммы, в подражательном стиле меняя слова в известных песнях.

Песни курсанты пели под гитару и без нее, со сцены звучал хор, а ВИА «Комиссары» демонстрировали свое мастерство на танцевальных вечерах и в самодеятельности. Все четыре курса курсанты собирались где-нибудь тесной группой и пели блатной или «белогвардейский» репертуар. Таранову и Марку нравилась «Господа юнкера, кем вы были вчера», ради которой Семен научился играть тремя аккордами на гитаре. Марк узнал, что автор этих строк Булат Окуджава, и с удовольствием декламировал его «Проводы юнкеров», «Ах, арбат, мой Арбат», «Надежды маленький оркестрик» и другие песни. Генка не оставался равнодушным от песни «Ты помнишь, поручик…» и напевал ее под нос в наряде, в строю. Все трое любили «Бери шинель, пойдем домой», и выделяли своеобразный курсантский гимн своего училища – шлягер «ГореловО» неизвестного автора, похоже, что их предшественника на пару курсов старше. В песне на мотив Юрия Визбора «Охотный ряд» задорно звучали такие строчки:

«Нажми кондуктор на тормоз, наконец!

С перрона музыка доносится в окно,

Слезайте, граждане, приехали, конец!!!

ГореловО, ГорреловО!!!»[4]

Ударение они делали на последнюю букву названия поселка и с удовольствием долго тянули «о». Очень смешно звучала песенка, исполнявшаяся крокодилом в мультфильме про «Голубой вагон». Генку им дразнили, но Рыжий крокодил подпевал вместе со всеми другие слова:

«Ядерный грибок весит, качается,

Под ногами плавится песок…

Ах, как жаль, что эта жизнь кончается,

Вот бы протянуть ещё часок!»[5]

На последнее слово в строчке: «Жми сильней на кнопку, коммунист!!!» исполнители чаще всего делали основной акцент, под общее веселье и громкий смех. Пели обычные дворовые песни, хором исполняли припев в «Овечке»:

«Протекала речка, через речку мост.

На мосту овечка, у овечки хвост»…

Повод улыбнуться находили из ничего. Как-то комбат соседнего дивизиона отпустил усы. Красиво, эффектно смотрелся капитан! Усы ему шли, несмотря на фразу: «Я ба, вам ба, дам ба, по голове, ба, заточенной под папаху!», – которую он произносил по случаю и без.

По существовавшему в ту пору уставу, усы носить не запрещалось и не предусматривалось. Таранов сам отращивал усы в десятом классе, но на первом курсе училища с ними расстался. «Разрешено то, что не запрещено» – в армии только красивая фраза, которую многие помнили после того, как заместитель начальника училища пригласил к себе строптивого офицера, и «обязал сбрить гусарскую радость», по словам Генки. В тот же вечер на прогулке батарея затянула песню, где слова курсанты по этому случаю предложили новые:

«Безусые комбаты ведут своих орлят»

В другом случае кстати пришелся настоящий текст из песни о Щорсе. Даже слова править не пришлось. В этот день второй взвод отрабатывал технику метания ручной гранаты на дальность. Учились на тренажере, представлявшем собой две трубы (низкую и высокую), между которыми под углом, примерно, в 50 градусов натягивался стальной трос. К тросу на «ушке» привязывался металлический макет гранаты, весом около полкилограмма. Суть упражнения заключалась в умении швырнуть по тросу гранату вверх правильно. При отличном броске, она ударялась о верхний конец трубы, и съезжала по тросу вниз к невысокой трубе.

Выполнить упражнение было сложно. Тяжелая граната плохо скользила по тросу, и Марку в тот день никак не удавалось бросить ее правильно. Металлическая болванка-макет съезжала исправно вниз и громко била по нижней трубе. Командир взвода соседнего дивизиона, отличный спортсмен, стрелок, строевик, не чуравшийся черновой физической работы, решил показать, как надо бросать гранату на этом чудо-тренажере. Он раза три подряд легко добросил гранату до верха и протянул ее Марку.

Тот вновь не справился с заданием.

– Смотрите все внимательно, показываю последний раз!!! – произнес офицер сакраментальную фразу, не подозревая, что совсем не далек от истины. Взводный сделал еще один резкий бросок, граната звякнула о верхний край трубы, и заскользила вниз, набирая скорость. Показывая личный пример, капитан развернулся к строю, и не сделал, как следовало по руководству, шаг в сторону от троса.

– Все видели?! – сурово спросил он курсантов.

Взвод, как завороженный, смотрел не на него, а выше, на металлический макет гранаты, скользивший вниз прямо на лысую капитанскую голову. Раздался сухой стук, треск, и офицер рухнул на землю, как подкошенный. Его быстро отнесли в санчасть и перевязали огромную шишку на рассеченном до крови черепе.

На вечерней прогулке, которую он проводил лично, зазвучала революционная песня про легендарного полководца гражданской войны:

«Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве

Ээээээээээээээ… эй! По сырой траве!»

В строю отлично думалось, а в период подготовки к параду иного места побыть наедине с собой просто не было. Взявшись мизинцами, курсанты наматывали по плацу круг за кругом, а «Мозги отключить было сложно», – добавлял Генка. Именно там, на плаце, Таранов стал сочинять «ласточке» строчки, на которые не находил время в другое время суток. Вспоминал, как кружился с трепещущей в вальсе девушкой, и писал скромные строчки сонета:

«В тени опущенных ресниц,

как веер прячущих желанья…

Не всем дано коснуться тайны

прелестных, незнакомых лиц»

Только «Трррр-Бум!» задавал ритм совсем другой, не на три четверти, и поэт в погонах сбивался на «раз, два!». Тогда получался марш или песня. Так, неожиданно, он написал строчки к строевой «Парни в форме цвета хаки»[6], которую не принял замполит дивизиона, заявив, что «цвет хаки только у воинов капиталистических держав, а не у солдат советской армии». А то, что песня начиналась со слов о выпитой ими норме, вывело Черепа из себя так, что долго еще курсанты вспоминали топот ногами лысого критика.

Однажды на занятиях по марксизму-ленинизму, где спокойно можно было писать под монотонный голос лектора, у Таранова родилась целая поэма – подражание известному «Василию Тёркину» Александра Твардовского. Там шли рефреном строчки, посвященные Матвею:

«Есть!» – кивнул молодцевато.

«Будет сделано!» – сказал.

Лихо щелкнув каблуками,

Козырнул и побежал»

Стихотворение увидел Пучик и расчувствовался от того, что стал прообразом главного героя, так как походил на него «своей резвостью и ефрейторской молодцеватостью», по оценке текста Генкой. Матвею так понравились стихи, что сделать приятное автору произведения он посчитал своей обязанностью. Как всегда, его авантюра шла от надежды на хороший гонорар и последующее его обмывание. Благо опыт отправки писем в Москву у него сохранился со «сладкого конкурса». Взял, и отправил рукопись от имени Таранова в журнал «Юность».

Главным редактором этого известного литературно-художественного и общественно-политического журнала был Борис Полевой, а членом редколлегии чуть менее тогда известный Андрей Дементьев. В журнале печатались маститые и юные авторы, купить его было трудно, подписка доставалась не всем, а в ленинской комнате батареи журнал лежал в общем доступе.

Где-то через пару месяцев десятый дивизион уплетал овощное рагу за ужином в столовой, когда в обеденный зал торжественно вошел Пучик. Его вид ясно показывал «я был прав, письмо дошло!» Почтальон потряс высоко в воздухе конвертом, увешенным штемпелями и марками, набрал воздуха в легкие, и выдохнул всей батарее:

– Таран, тебе письмо из издательства «Юность»! – заорал он так, чтобы слышали все, надрывая толстый конверт. – Точнее, из редакции. Про твою поэму!

В зале наступила тишина, звон ложек об алюминиевую посуду на минуту смолк. Полетели шебутные выкрики курсантов: «Слава армейскому поэту!», «Тарану – ура!» А за ними последовали жидкие аплодисменты и смех.

– Ты отправлял, ты и читай, – Таранов продолжал жевать, надеясь на благосклонность столичных мэтров. Когда Пучик поделился идеей «написать в Москву», он не возражал. К середине третьего курса военного училища его письма в различные издательства и редакции, как правило, возвращались с денежными квитанциями за карикатуры или небольшие заметки. В кафе «Березка» они обмывались в дружной компании друзей. Правда, деньги чаще шли за рисунки, а тут – стихи…

– «Уважаемый автор! Мы с удовольствием ознакомились с Вашим творчеством, – начал декламировать Пучик с выражением пиетета и восторга, свойственным его умению читать официальные послания. – Вы убедительно описываете армейские будни и великолепно владеете слогом! Пишете уверенно для Вашего возраста и рифмуете удивительно интересно!»

Он читал целую страницу хвалебного отзыва, подписанного самим А. Дементьевым. Сплошные восклицательные знаки в честь «талантливого автора» стали немного настораживать Семена. «В строчках журнального мэтра много правды», – успел шепнуть Марк, когда на Таранова обратились неравнодушные взгляды курсантов. «Надо же, – читалось в их глазах, – а мы и не знали».

Тут Пучик перевернул лист. Таранов сидел довольный, глаза блестели от счастья, яркий румянец побежал по его щекам. Несколько стесняясь нахлынувшей славы, он вместе с остальными слушателями восторженного отзыва ел и слушал.

– «Но у Вас превалирует глагольная рифма, – чуть тише и с меньшим апломбом стал читать Пучик, – мысли выглядят несколько ординарно, герои показаны поверхностно и выглядят исключительно банальными, не полностью раскрыта заявленная армейская тема, необоснованно часто нарушается ритм стиха…».

Вторая страница и все последующие листы официального текста, подписанные Дементьевым и скрепленные гербовой печатью, оказались довольно суровыми к автору и его «поэме». Под взрывы хохота Таранов поперхнулся – признание поэта мелькнуло на горизонте так близко. Казалось, вот он, новый Пушкин или Твардовский! Но слава пролетела мимо курсанта.

Таранов переживал провал своей стихотворной участи не долго. Он только улыбнулся словам Чарги, который имел способность в трудную минуту оказаться рядом и поддержать.

– О своем писательском дебюте один великий классик написал примерно так: «Настоящая слава отзывается только усталостью и головной болью».

Усталость в курсантской жизни к концу дня – закономерное явление, а головной боли у Семена никогда не было. По этому поводу он часто стучал по своему коротко стриженному черепу костяшками пальцев и говорил: «А чему тут болеть?!», – вспоминая анекдот о военном и гражданском после ночного застолья. Во-вторых, у него сложился свой взгляд на события и людей в том самом месте, которое от постукивания отдавало пустотой. Семен узнал где-то в иностранной литературе новое для себя слово – «стратификация», и с тех пор раскладывал все и всех по полочкам, отсекам или по стратам.

– Есть гениальные писатели и великие поэты на все времена, – считал Таранов. – Существуют литераторы рангом поменьше, для страны, для эпохи, для класса, для определенного читательского возраста. Пишут в журналы и газеты те, кто занимает страты пониже. Они зарабатывают деньги, получают гонорары или зарплату. И есть такие, как я: для стенгазет и малотиражек, друзьям и подругам на праздник, или просто так, когда навеет рифмотворчество.

Он наивно думал, что музы или пегасы, прилетают к каждому свои, с собственными способностями, талантом или гениальностью. Их где-то на небе учат работе с писателями и поэтами по единым методикам. Например, к Таранову забредает обычный Пегас – мерин с крыльями, который в своей творческой школе учился уж точно не на пятерки. Для нужного эффекта перед творческим взлетом, ему требовалось сделать пару шагов по земле, а Семенов Пегас стопорил. Но, как его учили преподаватели творчества, ударом копыта о землю конь иногда посылал вдохновение, желание писать, сочинять, творить, до тех пор, пока карикатура или стихотворение не приобретут более или менее вразумительный вид.

У Андрея Вознесенского или Сергея Есенина – любимых авторов Семена – музы были великолепными, очаровательными умницами-красавицами! Пегасов к гениям не присылают…

Больше он никуда не отсылал текст о «молодцеватом советском солдате», убедившись в верности первой оценки, которую в детстве поставила мать. Она всю жизнь преподавала русский язык и литературу, поэтому лучше других знала, что можно печатать для всеобщего обозрения, а что надо сразу сдавать в макулатуру.

Только на последнем месяце обучения в училище ему пришлось работать над выпускным альбомом. Он рисовал карикатуры на каждого своего товарища, и вместе с друзьями создавал на всех эпиграммы. Каждый курсант и курс получили свои «шедевры» курсантского творчества[7], но самому автору пришлись по душе строчки, посвященные первому году службы, который все называли «Без вины виноватые»:

«Наряды сыпались как град,

мечты благие в угол смяты.

Но не сломить ничем ребят,

хоть без вины мы виноваты»

Глава XX. Комсомольская переписка

Способность Пучика ввязываться в маленькие делишки с мутным содержанием и неясным окончанием хорошо была известна во взводе и за его пределами. В каждой части есть человек, который умеет находить приключения на то место, где соединяются наглаженные строчки галифе. Вот и Пучик рьяно организовывал семинары, где пытался распределить ответы каждому курсанту; узнавал экзаменационные вопросы и делал заходы на «свой» билет; призывал к сбору денег непонятно на что; участвовал в различных конкурсах, и почти всегда оказывался виноватым в том, что не доводил дело до конца. Ему не было равных в красивых призывах и в незавершенной работе. Таранов с Дымским смеялись над товарищем, и радовались его незлобным аферам, порой принимая в них самое непосредственное участие. Так, с помощью Матвея они разнообразили свои будни.

Однажды Пучик принес конверт с необычной надписью адресата – «секретарю комсомольской организации». В батарее было четверо комсомольских вожаков, но Таранов – ближе всех. Естественно, почтальон вручил конверт ему, и встал над душой: «Вскрывай! Читай!» Отвертеться от назойливого Пучика мог только Рыжий, посылая того в лицо настолько далеко, как только позволял его цинично подвешенный язык. Таранов с друзьями был мягче, чем с командирами, и вскрыл конверт в ожидании очередной подставы.

– «Уважаемые товарищи курсанты! К вам обращаются комсомолки города „Г“. Мы приняли решение шествовать над вашим воинским подразделением и помогать вам в нелегкой армейской службе»… Таранов читал текст и улыбался. Он чувствовал, что Пучик ввязывает его в очередную авантюру, но еще не понимал, что в ней плохого. Мало того, ему в эту минуту захотелось первым пойти строевым курсантским шагом к находчивым девушкам.

– Класс! – как будто чувствуя мысли друга, подхватил предложение комсомолок Марк. – Давайте им ответим. Громкие читки писем о личной жизни незнакомок скрасят наши вечера в казарме!

– Лучше перед сном. Предлагаю вести с ними индивидуальную переписку, тогда мы узнаем и про девичью интимную жизнь, – добавил Муля, и его идея заинтересовала большинство.

Курсанты в курилке расслабились после обеда, Муля наигрывал что-то на гитаре, Генка курил, а Марк доводил до блеска голенища сапог, на которые нечаянно капнула вода. Таранову ничего не оставалось, как провести шутливое собрание взвода, и написать молниеносный ответ в город «Г»: «Мы готовы! Работаем персонально!», – комсомольскому секретарю по адресу с конверта.

Через пару недель пунцовый от радости Пучик приносит ответ. Все удивились скорости работы почты. Из дома весточку месяц ждешь, а тут практически мгновенный отклик «от комсомольского секретаря – комсомольскому секретарю».

Вскрыли конверт, а в письме двадцать адресов и имен девушек!

– Вот чего не ожидал, так это бурной реакции южных красавиц! Неужели у них такой же темперамент?

Генка с Пучиком забыли личные обиды, и тут же скрутили двадцать именных листков с адресами, бросили их в пилотку Мули, и разыграли «девочек – мальчикам». Только Таранову сразу выделили комсомольского секретаря: «Кто с кем начал, тот с тем пусть и продолжает!» – подвел итог Рыжий, и включился в написание писем незнакомым очаровашкам далекого города «Г».

Но раньше всех ответ получил не младший сержант Бобрин, а Слон. Девушка ему писала, как здорово жить в соседней от города «Г» деревне, где у неё есть две коровы, пять свиней и кабанчик, десяток индюков и сотня гусей. С каким удовольствием она гоняет на тракторе «Беларусь» в местный клуб танцевать, пашет землю, решает задачи партии по сельскохозяйственным вопросам на черноземной земле, и так далее, и тому подобное. Громкая читка с комментариями, иногда веселыми, иногда сальными, разбавила время после обеда совершенно новыми ощущениями.

Никто не заметил ничего необычного и после второго ответа. Следующая девушка описывала Рыжему дождь и грузу в летнюю ночь, то, как она боится жить одна в двухэтажном кирпичном доме и ждет настоящего мужчину, способного её защитить. Самое забавное, что описание природы оказалось на двух листах! Марк успел бросить скромную реплику: «Слишком профессионально написано», – но его никто не услышал.

В третьем письме очередная девушка просила фотографию курсанта, и прислала взамен свою в открытом купальнике, с широкими бедрами и высокой грудью. Муля шастал по казарме важным, надутым петухом, показывал всем снимок красотки и интригующе спрашивал: «Как моя, а?»

Таранову секретарь описала в послании последнее комсомольское собрание, и свое участие в проведении Ленинского зачета так, как будто списала протокол очередного общественного мероприятия. Вот тут у него стали закрадываться сомнения, и в очередном отпуске друзья озадачили Семена «курсантской инспекторской поездкой» в южный город «Г», как подытожил Генка.

Билет Таранов приобрел быстро и просто по проездным документам, так как город «Г» находился в двух часах пути на автобусе от станицы, где жила любимая бабушка. Гуляя по родным местам, вспоминая босоногое детство, Семен видел, как смотрели на него сегодня местные старушки, крестились вслед мальчику в курсантской форме и тихо вздыхали, поминая мужей и братьев, не вернувшихся с последней войны.

У него самого не было ни одного деда, оба полегли на фронтах Второй мировой войны и не видели счастья своих дочерей. Только двоюродный дед Степа, ездил в инвалидной коляске, подбивал сапоги и ремонтировал ботинки в своей каморке у рынка, а после работы угощал единственного внука сахарными петушками на палочке.

Пестрая толпа кружила у вокзальной площади, и отвлекала мысли Таранова криком, гамом, причитаниями и протянутыми руками детворы. Он улыбнулся цыганской компании, из которой вынырнула женщина в пестрой юбке, с повязанными на шее и талии разноцветными платками.

– Позолоти ручку, чернявый! Погадаю! Прошлое расскажу, суженую-ряженую покажу! – Женщина невнятного возраста трясла созвездием браслетов, огромные ее серьги звенели, как подвески на хрустальной люстре, а карие глаза хитро, насквозь пронзали Таранова своей колдовской магией.

– Прошлое я знаю, а что впереди, никому не известно. – К нему редко обращались цыгане, а с этой гадалкой хотелось пообщаться, рука Таранова потянулась в карман брюк. – И в кармане только полтинник остался.

– Эх, соколик, – цыганка юрко забрала протянутую монету, которая утонула в складках платья, – жизнь тебя ждет кочевая!

– Понятное дело, я – военный!

– Кочевая, не обычная, а лихая: каждый год-два переезжать будешь. Красотку жену найдешь, намыкаешься с ней, как с кошкой, что гуляет сама по себе. А треть века вместе проживешь! Детей нарожаете и внуков: одни мальчики у тебя будут в роду… Берегись чернявую, толстую. Много гадостей она сделает, – цыганка бегло водила пальцем по его открытым ладоням. От её вьющихся волос шел насыщенный сладкий дух и щекотал в носу. – А здоровье не убережешь, уволят тебя на пенсию раньше времени… Генералом не будешь, а до полковника дослужишься! Ученым мужем-професором тебе быть, служивый…

– Горазда ты врать… Какие в армии профессора, – смущенный Таранов пошел своей дорогой, радуясь светлым перспективам. Особенно кошечке, с которой должна свести его судьба. Кто знает, может быть, сегодня предстоит эта счастливая встреча?

Он шагал в курсантской форме, чувствовал себя превосходно, и с удовольствием напевал в полголоса:

«Я люблю тебя жизнь,

Что само по себе и не ново.

Я люблю тебя жизнь!

Я люблю тебя снова и снова…»

Порция мороженого, пара стаканов газировки, перспектива встретиться с интересной девушкой-секретарем комсомольской организации влекли его в «очередную авантюру», как сказал бы Генка. Он не спеша подходил к нужному адресу и, свернув с широкой улицы в проулок, запел в полный голос. Благо, что вокруг никого не было:

«Как хорошо в стране советской жить!

Как хорошо страной любимым быть!»

Тумановский вспомнил, как Слон его угостил за завтраком красной икрой из своей посылки. Икра – не каша, ложкой не поешь. Все четверо курсантов за столом у Слона, и соседи Семена сделали бутерброды с маслом, где каждый очень красиво разместил по пятнадцать икринок. Подсчитать успел Семен, который впервые попробовал это национальное русское лакомство в детстве. Тогда отец привез красную икру из командировки, а мама положила ее в блюдце так, что внешне икринки напоминали алые сочные ягоды. Но вкус-то оказался не сладкий… Этот контраст соленого и воображаемого сладкого до самого совершеннолетия отбил у мальчика желание есть икру.

Так часто происходит в жизни: ждешь одно, а получаешь другое…

Нужный дом он нашел быстро. Поднялся на четвертый этаж типичной пятиэтажной хрущевки с облупившейся голубой плиткой, и выдохнул напряжение в подъезде. Пять минут постоял с папиросой перед открытым окном между третьим и четвертым этажами, стараясь расслабиться и сбросить волнение. Бешено бьющее в грудь сердце при любом «волнительном случае», как говорила бабушка, заставило Семена бросить самодеятельность. Он не любил стоять на сцене еще и потому, что боялся тысяч глаз, не радовался аплодисментам, как Марк или Матвей. Волновался перед зачетами и экзаменами до красной краски на лице и пульсирующих жилок на висках. А с некоторыми девушками – тем более.

В теплом южном небе летали ласточки, они были очень близки к земле, словно ждали дождя. Таранов смотрел на грациозный полет, и вспоминал свою «ласточку», о которой мечтал больше года. Как средневековый рыцарь, он ввел её в число обожаемых женщин, писал стихи, помнил каждый жест при двух встречах, боготворил аромат духов девушки, но узнал, как её зовут и откуда она, только перед самым отъездом.

За неделю до отпуска Слон на Балтийском вокзале подвел к Семену полненькую девушку с длинной косой. Они возвращались из кафе-мороженое «Север» и непринужденно болтали. Пухлые ее щечки розовели от выпитого шампанского, а глаза игриво блестели, посматривая на великана в военной форме.

Таран, зырь, – он протянул Таранову несколько свадебных фотографий и показал на толстушку. – Они с «Ласточкой» подружки. Тот раз были вместе в клубе. Это с ней мы танцевали.

На снимках в белоснежном ажурном платье стояла «ласточка» с горящими глазами, светящимися от счастья. Рядом крутилась полненькая девушка с косой; похоже, что она – свидетельница бракосочетания. На других фотографиях «ласточка» была рядом с высоким парнем прибалтийской внешности: под руку, целующаяся с ним, за свадебным столом, с огромным букетом цветов. На безымянном ее пальце блестело обручальное кольцо.

– Семен, ты ей очень симпатичен. Но выбрала она того, кто ближе. По гарнизонам ездить Аня не собиралась, – Слон и девушка успокаивали Таранова, что-то вдвоем говорили, но он ничего не слышал. Глаза застилала пелена внезапно подкравшихся слез, и Семен видел только фотографию чужой жены с золотым колечком. Казалось, что оно вращается, как пластинка на музыкальном проигрывателе, и тоненько верещит: «Ласточка улетела, ласточка улетела…»

– Не может быть, – протянул тогда он тихо, и медленно потянулся за сигаретой. – Я потерял свое счастье…

На звонок долго никто не отвечал.

Таранов вытащил конверт, чтобы сверить адрес. Все правильно. Он еще раз окинул взором букет красных гвоздик (что еще можно было купить секретарю комсомольской организации?!), вздохнул и позвонил пронзительно долго. Этот звук разбудил соседей по площадке и хозяйку нужной квартиры. Малейшие сомнения отпали, как лепестки со старых роз, когда дверь открыла миловидная женщина лет тридцати пяти с парой золотых верхних зубов. «Секретарская мать или тетка», – подумал Таранов, и с порога вручил букет. Прошел на кухню однокомнатной квартиры, где серый пушистый кот оставил на курсантских брюках клок шерсти со своей облезлой спины.

– Я из Ленинградского училища…, – начал он свою заготовленную в поезде речь. Но женщина его остановила легким движением руки и провела к столу. Сама села напротив. На ней было пёстрое, с туманным рисунком ситцевое платье, которое сливалось с неопределённостью её возраста. Крепкая казачка с высокой посадкой груди придвинула за стол своё тело, как тяжёлый табурет. Руки положила перед собой. Внешней привлекательности на ней не было никакой. Только спокойствие и мягкая глубина взгляда могли обратить на себя внимание. Она потянулась к графину с настойкой в центре стола. Таранов оказался ближе к этому волнующему сосуду, волею судьбы или случая встал на раздачу и наполнил граненые рюмки.

Первую рюмку, по привитому на востоке уважению к старшим, Семен наполнил обладательнице нечаянного пиршества, которая сидела напротив. Под музыку из радиоприемника прозвучал совместный тост «За встречу!» и зазвенело граненое стекло. Молодость не слышит, как стучит время, а просто торопит его. Стараясь не показать своей робости, парень протянул вторую рюмку хозяйке застолья и быстро взял свой бокал. Хозяйка застолья поддержала его юношескую настойчивость резким звуком граненого стекла. Пока курсант пытался демонстрировать ловкую мужскую сноровку пития, женщина одним глотком осушила содержимое посуды, и словно в такт музыкального ритма подбросила вверх опорожненный стакан. После мгновенной паузы, не отводя спокойного взгляда от изумлённого гостя, она немного придвинула к нему свою безмятежную грудь, и твердой рукой приняла на излете пустую тару, прилетевшую с небес. Трудно сказать, чем в тот миг поперхнулся молодой боец на поле мирной брани…

Необычное в курсантской жизни встречается часто, важно в этот момент не растеряться. Таранов видел, как опрокидывают в рот рюмку, стоящую на двух вытянутых пальцах – по-гусарски. Сам мог пить с локтя, и с «понюхом». Этот способ придумал, кажется, Муля, когда говорил: «После третьей не закусываю!» Он занюхивал первую рюмку кулачком, вторую – локтевым сгибом не часто стираной курсантской рубашки, а для третьей поднимался выше, и втягивал амбре своей зловонной подмышки. Было смешно, а девчонки почему-то кривились.

Сегодня Семен увидел высший пилотаж. Позже, в нарядах по столовой, он упорно тренировался на алюминиевых солдатских кружках, но так и не наловчился.

Говорили не долго, но краска не сходила с лица Таранова все то время, пока хозяйка рассказывала. Оказывается, не курсанты хохмили, а девчонки подшутили над ними. Письмо о погоде и страшной грозе списала у своего отца-писателя Рая, что списывалась с Генкой. Текст о деревенской девчонке, которая жить не может без кабанчика и коровы они писали хором, примерно так же, как сочиняли им ответы Пучик, Слон и Марк. Самому Таранову в письме был переписан один в один протокол прошлогоднего комсомольского собрания…

Было смешно и грустно.

«Хотя, почему бы и девчонкам не покуражиться так, как делаем мы от скуки?» – улыбнулся, смутившись, Таранов, и спросил, где же дочка хозяйки дома. Очень хотелось бы увидеть самого комсомольского секретаря.

«Золотозубая казачка» резко перестала с ним кокетничать, и сделала вмиг удивленные глаза. Они превратились в узкие страшные щелки, вогнутые внутрь. Бутылка настойки, которая вытаскивалась из холодильника, тут же вернулась на свое место, в холодильник. Гость только успел заметить капельки на прозрачном стекле напитка коньячного цвета с золотистым оттенком и незнакомую этикетку – «Стрижамент». Хозяйка дома посмотрела на него, как на врага народа, и внятно объяснила, «кто есть, кто».

Она и есть тот самый «комсомольский вожак», ее старшая дочка учится в школе, а младший сын ходит в детский сад, это не мама комсомолки-передовицы-отличницы, а потенциальная невеста.

Курсант стушевался, быстро собрался, подумал: «Как правильно сделал, что не взял шампанское!» – и откланялся с привычным «Спасибо, все было очень вкусно!» Легко сбежал по ступенькам вниз, и уехал подальше от поражения.

Всю оставшуюся дорогу домой Семен не пел патриотические советские песни, а курил одну сигарету за другой на каждой остановке. Он вспомнил слова деда Степы: «Не суди по себе – ошибешься», и никак не мог вникнуть в смысл присказки золотозубого комсомольского секретаря: «И умная, и красивая, что мне, разорваться что ли?!»

Глава XXI. Париж, Париж…

– Так, жаба! Поквакала, и – в болото! – Слон после выпитого много не говорил, а сразу бил в лоб.

Моряк качнулся, зрачки его переместились к переносице, и он рухнул там, где стоял. Два его друга, почувствовав перевес сил с потерей своего лидера, молча подхватили старшину второй статьи под руки и утащили в соседнюю комнату общежития педагогического института имени Герцена.

«Маленький Париж» – так любовно звали курсанты место, где студентки педагогического института отдыхали, вели свое немудреное хозяйство, готовились к зачетам и экзаменам, а по субботам и воскресеньям встречались с кавалерами в погонах.

Политработникам партийного ВУЗа, как величал своих курсантов Делегат, лучшего место отдыха найти было трудно. Учительница или библиотекарь в гарнизоне всегда нужна, а если она жена замполита, то радость будет в квадрате. Поэтому хаживали будущие офицеры на смотрины, девушки внимательно оценивали потенциальных кандидатов в поисках лучшей партии, и нередко эти посиделки заканчивались бракосочетанием молодых.

Свадьбы проводили студенческие или курсантские в зависимости от того, на чьей территории гуляли. А если не сводила судьба берега одной реки, то удовольствие от совместного общения, шутки, смех, танцы, песни под гитару, всеобщее веселье компенсировали потраченное время.

Таранова сюда в первый раз привели друзья.

– Хватит тебе искать то, не знаешь, что! – говорил Марк. – Здесь столько прикольных экземпляров, что мигом забудешь свою «ласточку»…

– Ага. И найду ворону…

– Лучше она в руках, чем ласточка в облаках!

– И синичка, и ворона сгодится в суровые курсантские будни, что бы они стали праздником, – цинично острил Генка, и курсанты большой компанией двинулись на поиски очередных приключений.

Благо, что повод оказался просто замечательным: в этот день праздновался день рождения Вали – подружки Слона. Она попросила его привести больше друзей, чтобы расслабиться и повеселиться в хорошей компании. «В „Маленьком Париже“ с мальчиками постоянный недобор. А стоять, как в песне, в сторонке, девчонки, увы, не хотят», – дословно передал Слон пожелание девушки. Правда, оказалось, что Валя подстраховалась, и сообщила о своем празднике еще одному парню – родному брату, который учился в «Дзержинке» – ленинградском военно-морском училище. Брат, старшина второй статьи, зная такую девичью ситуацию, захватил с собой в общежитие еще несколько друзей «для подруг сестры».

С моряками ряда питерских училищ курсанты дружили, некоторых сторонились. Марк рассказывал, как он первый раз с ними столкнулся: «В День Конституции нас с Пучиком отпустили в увольнение купить билеты в золотые кладовые Эрмитажа. Облегчить ночное ожидание в очереди мы решили согревающим с закуской. Напротив касс Аэрофлота в полуподвальном продуктовом магазине взяли две бутылки вина, колбасу, сыр, печенье, и уложили в портфель на столике возле окна. И не подумали, что со стороны улицы наши действия были видны, как на ладони. Поворачиваемся к выходу, а тут коротко стриженные, как мы, парни шепчут с квадратными глазами: «Наверху вас патруль ждет! Давайте портфель…». Думаем, что мужики свои, отдаем. Выходим, а нас встречают старший лейтенант и три курсача-первокурсника из ЛАУ. Спрашивают про портфель, мы включаем дурака, и утверждаем, что были без него. Они настаивают, мол, восемь глаз портфель с вином видели. Возвращаемся назад: парней нет, портфеля нет, магазин закрывается. Продавщица подтверждает, что мы брали колбасу, сыр и печенье. Выходим на улицу. На увольнительной начальник патруля пишет формулировку «за попытку приобретения спиртного», и что-то себе в блокнот записывает.

Думаем, сейчас отпустят «невинных овечек», а нас на Балтийский вокзал отвезли, и там посадили в электричку! Мы проезжаем пару остановок и летим назад, к Эрмитажу. Через неделю приходит письмо на имя Пучика: «Портфель с продуктами у курсантов морского училища!» Оказывается, в кармашке лежали письма с его адресом. Моряки написали послание, где поведали, что честно курсантов ждали, но увидев, как патруль нас уводит за собой, пошли в противоположную сторону. Портфель предложили забрать по указанному в конце письма адресу… А продукты, дабы не испортились, моряки съели».

Слон и компания шли на день рождения в приподнятом настроении. Во-первых, завтра воскресенье, и впереди нет серьезных занятий. Во-вторых, у станции в Горелово им сказочно повезло, и они приобрели замечательные букеты цветов – появятся на празднике не с пустыми руками. В-третьих, Слон собирался сделать предложение руки и сердца девушке с длинной косой.

Вот это «в-третьих» и подвело. Для храбрости он решил немного выпить, и отправил Пучика за вином в ближайший гастроном. Все знали слабость своего товарища, его робость перед девушками. Здоровый сильный парень просто таял, и мгновенно терял дар речи в общении с незнакомками. Курсанты удивлялись: как вообще он с Валей нашел общий язык.

В общежитие ввалились нестройными рядами, быстро стали снимать шинели и шапки. Слон с порога поцеловал Валю, вручил огромный букет цветов, поздравил с днем рождения, и тут же позвал замуж. Стоящие вокруг аплодировали смелости друга и поражались, как ему это удалось сделать два заявления одновременно. Слишком много устных слов в одной фразе – подвиг для этого великана. Но девушка всё поняла быстро, и, как он, покрылась багровыми пятнами: она – от смущения, а Слон – от выпитого вина. Со стороны они напоминали больших снеговиков: крупные, округлые, с длинными красными носами.

Компания быстро расселась в комнате, подготовленной для праздника, и потекли веселые разговоры с дежурными тостами по поводу дня рождения очаровательной девушки.

«Не каждому нравится то, что он видит, но и не все, что видно, должно нравиться», – произнес, усаживаясь к соседке в очках Марк. Таранов улыбнулся выбору друга, зная, что поговорить тому приятнее, чем выпить, и устроился в углу под торшером у окна. Отсюда он мог видеть всех, и радоваться минутам свободы с расстегнутым кителем и верхними пуговицами рубашки, болтающимся на зажиме галстуком, без командиров и начальников, в доброй студенческой суете.

Кастрюлька с салатиком «Мимоза» и тазик «Оливье» ему напомнили домашние застолья, где говорили мужчины, а женщины подносили закуски. Мама порхала с кухни в гостиную и обратно, гости курили на балконе, кто-то произносил красивые кавказские тосты, приговаривая: «Бокал, выпитый без тоста, напрасно выпитый бокал!» Прикрыл глаза, и, казалось, почувствовал запах шашлыка из осетрины. Перед глазами росли огромные подносы с гранатами, курагой, изюмом, орехами, конфетами, любимой пахлавой…

– Ты чему улыбаешься, дружище?! – спросил рядом сидящий моряк. Его глаза искрились весельем, он сегодня веселил компанию своими незамысловатыми тостами и байками. Парней и девушек в комнате было почти поровну, и всем нравилось независимое общение с неумолкающим тамадой.

– Своему. Завспоминалось что-то, – немного грустно ответил Таранов, не очень стараясь поддержать беседу с балагуром в тельняшке.

– А ты, что грустишь? – обратился моряк к девушке рядом.

– На тебя смотрю, и грустно мне. Подруга замуж выходит…

– Мне нравится ход твоих мыслей! – заулыбался говорливый парень.

– Достал ты разговорами, вот и грущу! Лучше бы сразу – к делу…

– Мысль, конечно, интересная, – похоже, что ему совсем было не важно к кому и когда обращаться. Просто парню хотелось поговорить. – Давайте я вам байку расскажу!

– Не цеди мысль, выскажи ее потоком, – не удержался Генка.

– Выскажись как Рамзес второй, не вытирая пот со лба, – добавил Муля.

– Рамзес не потеет, – оперативно отреагировал морской старшина, получив мгновенное одобрение курсантов. – А что у мужчины никогда не было, нет и не будет?

– Свекрови! – отозвалась Валя.

– С моей жить будешь! Еще варианты?

– Ребенка он не родит.

– Не по тому курсу думаете, – его ответ потонул в смехе. – Скорлупы на яичках!

Компания складывалась мирная и веселая.

Таранов слушал, и улыбался теперь не домашним воспоминаниям, а сегодняшним наблюдениям. Он сравнивал говорливого моряка, у которого в училище не так много гуманитарных предметов, со своими друзьями-политработниками. «Мы наговариваем за 24 часа в сутки больше всех этих парней в тельняшках вместе взятых. Поменяться нам местами что ли? Вот как неожиданно судьба крутит: я подавал документы в военно-морское училище и не поступил, а по этому флотскому пацану плачет общественная и партийно-политическая работа».

Разговорчивый моряк – брат Вали – рассказывал о своем товарище или знакомом, который недавно приходил свататься.

– Этот парень, назовем его Саша, долго ухаживал за девушкой, которая настолько ему нравилась, что он решил связать с ней судьбу узами Гименея. Дело шло к выпуску из училища, и вопрос стоял довольно остро: «Сейчас на девушке, или после выпуска – на русалке!» Как положено в таких случаях, он купил цветочки, бутылку, торт и прибыл непосредственно в двухкомнатную квартиру своей любимой.

В эту минуту курсанты засмеялись и переглянулись, вспомнив, как Слон выбирал букет побольше и солиднее, готовясь к похожему ответственному событию. Сейчас он положил голову на высокую грудь Вали, укутался ее длинной косой и таял в новых для себя ощущениях.

Моряк продолжал:

– Его девушка, назовем её Маша, видимо догадываясь о грядущей торжественной минуте, спровадила куда-то своих родителей и хлопотала на кухне, как настоящая хозяйка. Саша, вручив торт и цветы, отправился в комнату, напоминающую гостиную, где был накрыт роскошный стол в ожидании торжества.

Тут, моряк понизил голос, и, привлекая к себе внимание слушателей, перевел рассказ на полтона ниже.

– Случилось страшное… Захотелось Сашке именно в этот момент со страшной силой п… Извините, девушки, слова из песни не выкинешь. Вам, педагогам, известно об этом очень хорошо! Итак, со страшной силой захотелось ему… взбзднуть. Но где? Хрущевка, сортир рядом с кухней, если – в нем, то звук услышит Маша и ее родители, неудобно же! А чувствует мужик, что получится у него громко. Что делать?

Рассказчик оглядел слушателей. Девушки были все во внимании, парни с улыбкой сидели, жевали и не перебивали, хотя, наверняка, эту байку тысячу раз слышали в разной интерпретации.

– Он нашел оригинальный выход. Из комнаты вела еще одна дверь, в смежную комнату. От кухни она была довольно далеко… Заглянув в предполагаемую спальню, Сашка увидел, что там темно. Поднапрягся, чтоб второй раз не забегать сюда, и от всей своей широкой курсанткой души взбзднул несколько раз подряд. Потом, снял китель, помахал им в разные стороны, развеял не просто амбре или запашок, а настоящее зловоние. Вернулся в гостиную, и одна только мысль у него: «Успеет ли все выветриться, когда я с Маней сюда приду?». Сел к столу с чувством выполненного долга, и ждет любимую.

Маша закончила суетиться на кухне, пришла к нему за стол и села рядом. Стол был торжественно накрыт на четыре персоны.

«Родителей ждем!», – догадался Сашка.

«Что-то ребят долго нет, – сказала невеста. – Таня, Вова, идите к нам!» – позвала она.

К ужасу Сашки, из смежной комнаты, которую он принял за спальню, вышла подруга невесты со своим парнем, сгибавшиеся от приступов хохота. Они, видимо, целовались в темноте, не ожидая столь оригинального знакомства с перспективным женихом.

Несостоявшийся муж схватил фуражку, ботинки и убежал… – печально заканчивал свой рассказ Валин брат. – Поразительно то, что Сашка несколько раз рассказывал эту историю нам в кубрике, ища сочувствия и приговаривая: «Вот невезуха-то!», – а мы сетовали: «Сане и Мане не суждено быть вместе…».

Все хохотали хором так громко, что Слон очнулся, протер помутневшие от выпитого вина глаза и огляделся. Вокруг все не просто смеются, а заливаются, морячок что-то говорит, и на него смотрит. Слон услышал окончание байки «не суждено им быть вместе», и подумал, что речь о нем, это ему с Валей не быть вместе. Недолго думая, он произносит свою, ставшую со временем классической, фразу про квакающую жабу. И бьет в лоб шурину.

Конечно, Валентина запричитала, испугалась, стала ему объяснять, что родной брат это ее, девчонки налетели, останавливая начавшуюся было драку, а Слон смотрит на всех, и ничего не может понять.

– Слон сидит тут, а мозг оставил в казарме, – брякнула, не подумав, ее подружка. Курсанты и моряки напряглись, Слон кулаки сжимает и на всех зверем смотрит.

– Ничего не предвещало грозы, пока не появились корабли, – разрядил обстановку Пучик. – Залпом из сухих орудий по мирному противнику пли!!!

Он достал из своего бездонного портфеля еще несколько бутылок сухого вина, и под общее ликование праздник получил свое новое продолжение. Старшина очнулся, Слон извинился, они выпили на брудершафт и быстро помирились. Таранов смеялся вместе с ними, пил вино, хотел со всеми дружить и радоваться жизни. В этот вечер он целовался в коридоре со своей миловидной соседкой, которая заигрывала с тамадой, впервые увидел, как Муля танцует на столе практически голый с одной из подружек невесты. Марк на кухне проговорил весь вечер с девушкой-ботаником, Генка увел свою подружку в соседнюю комнату, и появился только к концу вечера. Остальные курсанты братались с моряками, собирались жениться на студентках, пели песни, слушали музыку, играли на гитаре и только в последнюю минуту до электрички покинули гостеприимный «Маленький Париж».

С того вечера Таранов всем настойчиво разжевывал, что «Париж» или «Тихий Лондон» в курсантских песнях – не столицы государств-членов агрессивного блока НАТО, а названия замечательных женских общежитий в Ленинграде. Это не города с улицами красных фонарей в европейских странах, а замечательные места развлечений курсантов, куда следует направляться незамедлительно.

Глава XXII. Выборы с ефрейторским зазором

Нежиться в постели по утрам – привилегия дам. Мужчины и во сне готовятся к войне! Именно так, или примерно так, любил утверждать Генка в любое другое время суток, и сам командовал курсантам: «Батарея, подъем!»

«О кровати – только двуспальные мысли», – добавлял любвеобильный Муля, способный дремать стоя, а на скучной лекции – даже с открытыми глазами. Хроническое недосыпание на первом курсе постепенно сменило умение спать при всяком удобном случае, которых подворачивалось не так и много в однотонных буднях курсантов второго курса. На третьем и четвертом – появилась привычка, курсанты втянулись в армейский ритм; как засыпали быстро, так и мгновенно просыпались, подъем в 45 секунд, который они отрабатывали часами на курсе молодого бойца, давно стал повседневной нормой жизни в казарме.

– У каждого человека, будь он совой, жаворонком, дятлом или петухом наступает время, когда его сон священен! – заявил накануне Рыжий. И сам расшифровал этот «афонаризм». – Сова спит по утрам, жаворонок вечером, петух спит, когда хочет, а потому орет и остальным спать не дает, дятел спит, когда не стучит. Только курсанту жизнь спать не дает, и он приноравливается.

Вот и Таранов рассчитывал с утра отлежаться после очередной серии нарядов вне очереди. Его неодолимое желание спорить, задавать вопросы, доказывать встречному и поперечному свою правоту, чаще натыкалось на непонимание командирами всех степеней. Самый веский аргумент в ответ строптивому курсанту – взыскание. Год от года наказаний становилось меньше, служба спокойнее, видно, что учеба шла на пользу. Особенно на кафедре психологии, где он находил полное взаимопонимание. Там, за правильно сформулированные вопросы, а порой и свои же на них ответы, он получал отличные оценки.

«Быть тебе психологом в новой жизни!» – пророчил Марк. «А в этой – Тараном!» – смеялся Генка. Они чаще, чем остальные курсанты одергивали его, понимая неуживчивый, спорный характер. Смеялись, что рождение в мае сравняло его со своим знаком по гороскопу, а тельцы – упрямые и храбрые. Таранов чувствовал, что надо ломать себя, и иногда у него получалось быть таким, как все. «Когда-то и я буду послушным, мягким и пушистым», – умиротворенно произносил он после очередного наряда вне очереди, если сил уже не оставалось спорить.

День выборов считался праздником. В этот день дневального инструктировали не кричать «Подъем!» в положенные по распорядку шесть часов утра. Выборы в Верховный Совет СССР в этом году проходили в воскресенье, и по такому случаю столовая предлагала меню из гречневой крупы и макарон, курсантам давали куриные яйца, какао на завтрак, печенье и конфету на обед, как дополнительный паек к праздничному дню. За столом, где сидели друзья, сложилась негласная традиция: делать бутерброд из белого хлеба со сливочным маслом, куда сверху резалось на две части вареное в крутую яйцо и посыпалось солью. Это лакомство гасило чувство голода, и выглядело довольно симпатичным «соленым пирожным» на фоне белых тарелок с голубой каемкой с алюминиевыми ложками в праздник демократии.

С утра курсанты щеголяли в наглаженной парадной форме одежды, словно перед увольнением. В клубе крутили веселые кинокомедии, в город уходило больше людей за счет культпоходчиков, а оставшиеся в казарме наедались «за себя и товарища». Этот распорядок выходного дня красило отсутствие традиционных спортивных соревнований по гиревому спорту или легкой атлетике. «От работы кони дохнут!», «Спорт хорош его отсутствием!», «Не добежим, так дотолкаем!» – изгалялись по такому случаю доморощенные юмористы.

Курсанты искренне радовались «торжеству советской демократии» в армейской жизни, и готовы были проводить выборы по любому поводу. Только одно смущало Таранова в организационной суматохе этого мероприятия: навязываемое командирами социалистическое соревнование. Он спрашивал себя: «Зачем голосовать именно первым?» – и не находил ответа. Каждое отделение, взвод, батарея, дивизион настолько увязли в гонке за лидерством, что порой они сами не замечали бесполезности этого первенства, которое строго контролировали и оценивали «наверху». Если в спорте или учебе он как-то мог понять достижение максимального результата, то стремление первым засунуть бюллетень в щель урны на выборах – не укладывалось в голове третьекурсника. Чтобы оказаться первым в день выборов необходимо нечто большее, чем умение быстро бегать. А что? Семен не знал.

– Ефрейторский зазор – издревле самая популярная мера подстраховки в войсках, – Генка веселил окружающих его курсантов в курилке. – Допустим, по плану командира дивизии спланировано очередное полевое учение в 6^00. Командира полка известили об этом друзья из вышестоящего штаба дивизии, и он подстраховался: приказал комбатам, чтобы те за полчаса до времени «ч» находились на рабочих местах. Комбаты озадачили ротных, и время сдвинулось еще на полчаса, ротные – взводных, те озадачили старшин, командиров отделений, а сержанты и ефрейторы просто подняли личный состав на три часа раньше запланированного комдивом времени, и увели всех на полевые учения. Прибывает командир дивизии в часть, а там – пусто. Нет солдат! «Где личный состав?!», – орет. «В поле, – отвечает ему дежурный ефрейтор, – командир дивизии учения проводит»…

Ефрейторский зазор в полчаса стал привычным уже на первом курсе, а со временем курсанты так с ним сроднились, что в любом внеплановом мероприятии видели желание командиров подстраховаться и быть первыми, лучшими. На выборах – то же. По закону, избирательные участки открывались рано утром, в 6^00 и закрывались в 24 часа. Многие советские люди исполняли свой «гражданский долг» после завтрака, с хорошим настроением, под марши и песни, семьями шли на избирательные участки голосовать, и к обеду основной поток избирателей заметно редел.

В училище голосование проводилось в клубе, где каждому выдавался бюллетень с одним кандидатом в депутаты. Листок сразу опускали в урну, и на этом процедура «голосования», больше напоминающая фарс, заканчивалась. Так уже не раз выбирали в местные и городские Советы, а потом курсанты спокойно шли в зрительный зал по соседству смотреть кино.

В этот раз нездоровый ажиотаж начальства коснулся всех – уровень выборов высокий! Командиры и политработники всех уровней организовывали соревнование за то, чье подразделение проголосует первым.

Десятая батарея, где служил Таранов с друзьями, территориально располагалась ближе всего к аллее, что вела в сторону клуба. Но комбат приказал открыть с утра двери эвакуации при пожаре, чтобы сократить это расстояние до минимума. Начало голосования до 6^00 утра невозможно, но официальный подъем по распорядку дня у курсантов в это же время. Встав, как обычно и заправив кровати, они потеряли бы минут 10—15, плюс передвижение к клубу. Что делать? Как ускорить процесс?!

Офицерам батареи приходит в голову великолепная идея: если до «подъёма» в приказном порядке будить курсантов не разрешалось, то кто запретит в праздничный день слушать патриотические песни советских композиторов? Под грохот музыки из орущих репродукторов курсанты «добровольно» встанут пораньше, и дружно пойдут в первых рядах строителей коммунизма исполнять свой гражданский долг. А тонкости этого подъема оговаривались отдельно. Вечером комбат грозно предупредил подчиненных, что лично разберётся с желающими спать дольше.

Несмотря ни на какую «демократию», в это радостное утро на полчаса раньше голосования в казарме в полную мощь заиграли бодрые марши и «патриотические» песни. Громкая мелодия песни «Вставай страна огромная», испугала Марка так, что он засомневался куда бежать: в оружейную комнату за карабином или в клуб – голосовать. Спасла следующая музыкальная композиция «Нас утро встречает прохладой».

Дежурная служба под руководством комбата, который прибыл еще раньше, не только включила громкоговорители на полную мощь, но и запустила одну за другой вдоль казарменного коридора три тяжеленые гири весом по двадцать четыре килограмма каждая. Перемещаясь по полу, сталкивая друг с другом, они издавали душераздирающий грохот, способный поднять с постели мертвого.

Вспоминая всех родственников суточного наряда, курсанты просыпались, вставали, одевались, умывались и заправляли койки. Таранов накануне сменился с наряда, и спать хотел так, что авианалет HATO его бы не разбудил, а грохот музыки и гирь только заставил повернуться на другой бок, во сне проклиная ранний подъём и соревнование «Кто первым проголосует!»

Комбат лично обходил свои владения с утра, и криком «Совсем обнаглел!!! А ещё коммунист!!!» поднял не только Таранова, но еще пару человек в дальнем конце казармы. Короткая и пламенная его речь с громкими и доходчивыми призывами, удобренными непарламентскими выражениями, описывала перспективы службы каждого курсанта в том случае, если у клуба «проспавшие выборы» появятся в последних рядах.

Так же, если не более активно, шла подготовка в соседних батареях и дивизионах. К назначенному сроку на старте перед выходом в сторону клуба выстроились лучшие спринтеры взводов, которые должны были оказаться в первых рядах избирателей советской демократии. Жаль, что этот трехсотметровый рывок до клуба не фиксировала секундомерами кафедра физической подготовки, которая наверняка бы установила мировые рекорды курсантов на средние дистанции.

Во втором дивизионе стал актуальным бег с препятствиями. Эти ребята решили срезать дистанцию к клубу, чтобы обогнать потенциальных передовиков – десятую батарею. Десятая регулярно оказывалась победителем на марш-броске в 12 км и 6 км, при зачете по последнему курсанту занимала лидерство в беге на 3 и 1 километр. Поэтому срезать сотню метров, чтобы обогнать лидеров училища – реальная задача, одобренная своими командирами.

Секунда в секунду курсанты вылетели из дверей своих казарм и устремились к необычному финишу. Рывок прошел столь стремительно, что начальник клуба не успел открыть двери в зал голосования. У входа столпилась огромная толпа курсантов-передовиков всех курсов, и солдат дивизиона обеспечения учебного процесса.

Военнослужащие стремились исполнить свой долг так, словно участвовали в олимпийских играх. Во время гонки по аллеям закипел азарт, желание догнать и перегнать, которое подбрасывало адреналин в кровь бегущим. А на балконе клуба офицеры батарей наблюдали эту картину, высматривая своих опоздавших курсантов. Они свирепо смотрели на аутсайдеров и поощряли передовиков, любуясь толпой энтузиастов.

Взгляды комбата и Таранова неожиданно встретились, но ничего кроме молний они не высекли: это было наиболее радостное впечатление от конституционного праздника у курсанта.

Прежде, чем открылись стеклянные двери клуба, и избиратели достигли заветных столов с урнами, среди курсантов прошелестела информация о начале через пятнадцать минут новой французской супер комедии. Надо было успеть проголосовать до начала фильма! Энтузиазм голосующих достиг пика, и у дверей избирательного участка началась нешуточная давка, где крепкие прижимали худых, а шустрые просачивались поближе к заветному залу.

Как только московское время отсчитало шесть ударов курантов через включенную на полную громкость радиотрансляцию, толпа ломанулась вперед с отчаянными воплями и многоголосым матом. Начальник клуба подошёл к двери, чтобы открыть её изнутри, но только успел провернуть ключом, как обезумевшая толпа сбила майора с ног, и едва не затоптала.

Под напором сотен тел раздался громкий звон разбитого стекла, толщиной не меньше двух сантиметров. Оно глухо лопнуло на множество осколков и разлетелось на ближайших к двери курсантов. Вплотную к ней прижат был толпой Генка, и именно им, как тараном, выбило обе створки. Просто чудо, что Рыжий не порезался осколками стекла, а отделался несколькими царапинами и изрезанным парадным кителем.

Еще неделю младший сержант Бобрин носил повязку на голове, показывая, как пострадал, а комбат на следующее утро при подведении итогов выборов объявил ему благодарность, и поставил всем в пример это геройства.

– Пока некоторые наглецы, – он грозно уставился на Таранова, – спали, сержант Бобрин в первых рядах прибыл к клубу выполнить свой воинский и конституционный долг!

Генка говорил, что «на выборах породнились мы с Тараном. Он – Таран, и я – таран. Не пойму только мы близнецы-братья или однофамильцы?» Марк и Семен смеялись: «Рыжий пострадал от народного энтузиазма и пролил свою кровь за депутатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных».

Глава ХХIII. Стаж

На стажировку, или «стаж», как называли курсанты в своем кругу поездку в войска, где им предстояло выполнять месяц офицерские обязанности, разъезжались группами по несколько человек. Таранов попал в удаленный зенитно-ракетный полк недалеко от поселка Лопухинка вместе с Генкой и еще десятком курсантов из батареи. Всех распределили по дивизионам, а сержанта Бобрина назначили старшим группы. Рыжий с непривычным для него рвением кинулся искать начальника политотдела, который должен в конце стажировки подписать итоговое заключение о выполненных мероприятиях курсантами.

– Нашел его в отпуске, но по счастью дома, – рассказывал он позже, – веселым, под хмельком, за рюмкой водки у сковороды грибов с картошкой. Через пару рюмок было решено: нам с тобой предстоит оформить для второго дивизиона ленинскую комнату за месяц! Я согласился…

Таранов привык к эксплуатации своих способностей художника всеми, кому не лень. В первый год учебы он ночи напролет писал планшеты для ленинской комнаты своей батареи, и в результате нацепил на нос очки. «Зрение село, как от точного выстрела», – шутил над ним Марк. Комбат озадачивал стендами с наглядной агитацией, Малешкину нужно было заполнять анкеты и журналы, для старшины рисовать таблички и бирки, однообразить ф. и. о. на пилотках и шинелях, для друзей красиво и с вензелями подписывать открытки. Плюс ко всему – боевые листки, стенгазеты, лозунги к праздникам, и прочая оформительская работа.

Но такой свиньи, что подкинул в первый день стажировки друг, он не ожидал. Прощай армейские будни! Прощай выходные дни! Прощай желание увидеть войска и приложиться к пульсу подразделения. «Легче отказаться от стажа, чем губить себя в ленкомнате,» – подумал Таранов, и встал, чтобы высказать все, что думает по этому поводу в самых отчаянных выражениях. Семен уже сложил из них пазлы, и открыл было рот, как Генка его опередил.

Не волнуйся, дружище! Ты, может быть, не знаешь, но у нас будет помощница!

В клубную комнату, где они разместились, вошла женщина лет тридцати пяти в военной форме и звании сержанта. Плюсовые очки на носу, простые хлопчатобумажные чулки и коса, заплетенная в виде короны, выдавали в ней типичный синий чулок. А полноту диабетика не могла скрыть никакая юбка.

– Знакомьтесь, товарищи! Ольга Васильевна – местный библиотекарь, и по совместительству – замечательный пейзажист.

Семен Таранов. Курсант-оформитель.

Таранов представился, и оба увидели в глазах друг друга «ноль внимания и фунт презрения», как часто повторял потом Рыжий. Но это не помешала самолюбивым художникам определиться с концепцией и содержанием стендов. Она рисовала, Таранов писал заголовки и тексты, а Генка клеил, резал, пилил. В три пары рук работа закипела довольно быстро. Женщина оказалась молчаливой и увлеченной, работала не меньше курсантов, и уходила домой только вечером.

Десять дней и ночей группа оформителей торопливо работала, чтобы недельку от стажа взять себе. Уехать пораньше из части на волю мечтали оба стажера, но работа продвигалась медленно.

– Все! Я устал и покидаю вашу артель «Два пера и Тушь»! – Так в один прекрасный день заявил Таранов. «Тушью» или «Тушкой» он с первого дня называл за глаза Ольгу Васильевну, с чьей полнотой не желал мириться. – Иду в войска, в народ! И ты, Бобрин, меня не сможешь остановить…

Демонстративно положив на стол рейсшину, он хлопнул дверью, и ушел в сторону стартовой позиции. Замечательное лето этого года накрыло сочной зеленью ленинградскую область, и не стало видно узких тропинок, ветки деревьев распушились крупными листьями и прикрыли кустарники, дома, позиции.

Побродив кругами, и не встретив людей в военной форме, он поинтересовался о направлении своего движения у мальчика-подростка, который собирал землянику. Через десять минут курсант уже был на командном пункте, знакомился с офицерами и прапорщиками, говорил «за жизнь» с солдатами, изучал работу оперативного дежурного, читал местный боевой листок месячной давности. На стандартном бланке корявым почерком значилось: «Боевое дежурство – на 5!»

Скоро выяснилось, что солдат в части не хватает, убирать, косить, пропалывать траву и кустарник некому, только в наряд и на боевое дежурство набиралась пара смен. Замполит вечно болеет и лежит в госпитале, командир уехал в командировку на уборку урожая, на так называемую целину. Бойцы развлекаются на танцах в соседней деревне, и даже показали Семену тропу самоходчиков.

Впечатлений одного дня ему хватило, чтобы вечером вернуться в клуб, и работать в своей «артели» дальше. Расстроенный безразличием офицеров полка, нелепым армейским равнением и суетой, организованной на троечку с минусом, он больше к теме «хочу в народ!» не возвращался.

– В полку – банальные наряды, дежурства, политинформации и политзанятия, только качество их ниже ватерлинии, а поднимать эту линию некому, некогда, а мне это надо ли? – заявил вечером Таранов Бобрину, – когда я попаду в часть, то лично сам сделаю ее отличной. Все зависит только от меня!

Через две недели беспросветной работы сдали железные нервы мастера спорта СССР, восстал работоспособный и неутомимый Бобрин:

– О, мягкий знак! Мне начинает нравиться Ольга Васильевна! Еще день-два, и я ее захочу… Таран, завтра идем искать девочек. Я так больше не могу. Глаза должны радоваться красоте, а не гуаши.

– С Тушей, – добавил Таранов, и друзья, удалились из части на два выходных дня.

В гарнизоне, где стажировались курсанты, военный городок располагался за десяток километров от населенных пунктов. В полку служили исключительно мужчины, и две жены прапорщиков – Ольга Васильевна со своей такой же пожилой подругой. Как и офицеры, они приезжали утром на крытом брезентом «Зил-157», а в обед и вечером их увозили домой.

По карте оперативного дежурного несколько дней назад Таранов вычислил несколько деревенек-хуторков, и у них с Генкой созрел элементарный план, как провести отдых с пользой: «искупаться в родоновом источнике, найти очаровашек и выпить». Эта последовательность могла быть любой, и ранним субботним утром они выдвинулись по еле заметной, но свежепротоптанной тропе самоходчиков второго дивизиона. Пролезли под «колючку», и несколько километров шли по лесу в ожидании жилья и людей.

По дороге встретилась поляна с грибами, и Таранов не смог сдержать свой порыв – насобирал в рюкзак белых с подберезовиками. С лесной земляникой они шагали вкусно и весело, громко распевали песни Высоцкого и Окуджавы, распугивали криком птиц и радовали себя припевом: «Жираф большой – ему видней!» Необыкновенное настроение ненормальных горожан, позволяло чувствовать себя на природе обычными городскими сумасшедшими, окунувшимися в мир полной свободы.

Неожиданно, на лесной тропинке, которая вела к лубочному хуторку в два дома, они встретили старуху с черной блеющей козой на веревке. Невдалеке старик лет шестидесяти лежал на поляне и ковырял соломинкой в зубах. Рядом паслась корова и изредка мычала.

– Дед, немцы в деревне есть?! – сурово, как в художественных фильмах о войне, спросил Бобрин. – Млеко, яйки, самогон?!

В ответ послышалось покашливание, дрожь и смятение в голосе:

– Тьфу, чёрт рыжий! Уж лет тридцать, как выгнали супостатов! Чего надобно, служивые?

– Дед, подскажи, где в этом лесу девиц да водочки найти можно!

– Да, рядышком, хлопчики! – Старик показал направление, заявив, что через пять километров у озера есть домик, и в нем можно встретить то, что курсанты ищут. В газах его мелькнул шальной огонек, и тут же погас: подходила старуха.

– Там девки точно есть, – успел прошептать старик и добавил, подмигнув, – лихой у них самогон…

Полученные указатели вселили уверенность в правильности выбранного пути. Три километра в училище они бегали за 15 минут по армейским нормативам, поэтому часок в направлении «девок» – не время, а миг. Время полетело в поисках приключений оживлённее, друзья подбадривали друг друга анекдотами, вспоминали проказника-деда, и представляли новую встречу.

Поднималось выше солнце, в воздухе начинало парить. Они сняли гимнастерки и шли вперед, отмахиваясь от назойливых мух, с надеждой окунуться в чистом озере. Мелькнуло в сознании воспоминание о ленинской комнате, и тут же улетело вместе с комаром, что сел на шею, и расстался с жизнью от хлопка рукой.

– Рядом вода! Мошки стало больше, – крикнул Таранов, и остановил себя: о какой оформительской работе может идти речь, если вокруг наливные луга, нежные барашки облаков, лазурная листва и пение птиц, в рюкзаке – закуска, а в голове – счастье юности?!

Небольшое озеро вынырнуло из-за холма, как аккуратное сказочное зеркальце с округлым орнаментом русских березок по берегам. Прозрачная вода застыла отсветами тонких стволов в кудрях нежно-зеленых крон. Робкая пара птиц парила высоко над землей, и с тонкими очертаниями белых облаков отражалась нежными мазками на волшебной палитре голубого неба…

Таранов лежал на спине и смотрел в небо. После скоростного заплыва через родоновое озеро с Бобриным хотелось восстановить дыхание, вдохнуть глубоко-глубоко в себя эту красоту с ароматом полевых трав, прозрачной лечебной воды, жужжанием мошкары.

«Интересно складывается жизнь со своими предпочтениями, – выплыло в сознании. – Еще несколько лет назад я засыпал с неудержимым желанием почувствовать южную жару, раскаленный ветер и хоть немного согреться в суровом, холодном, как тогда казалось, краю. Сейчас мне тепло и солнечно здесь на этой земле, где каждая соломинка и листок в радость». Он взял руками огромную охапку сена, и бросил над своей головой. Веер многоцветья с позолоченной травой рассыпался над ним, и полетел с ветерком вдоль берега.

– А-аааа!!! – закричал Таранов, что было сил, и желанием слиться с природой одним чистым, светлым чувством, которому он не мог найти названия.

Бобрин лежал на спине рядом. Он посасывал тоненькую веточку примерно так же, как тот дед, что отправил их к этому чуду природы под летним солнцем. Под мокрыми трусами у Рыжего возвышался солидный бугорок. Перехватив взгляд Таранова, он сказал протяжным голосом священника на общей молитве слегка измененную курсантскую фразу, которая часто звучала после подъема в казарме:

– Не верь по утрам члену стоящему, не отлить просящему, а женщину страждущему!

«Как ему удалось избавиться от стилистически-сниженной лексики? Может, на природе меняются нравственные устои?», – несколько удивленно подумал Семен, а в ответ услышал очередную циничную байку, как друг уболтал девушку одной фразой: «Я б с тобой на одном гектаре даже свои витальные потребности не стал удовлетворять!»

– Прикинь, полночи ломалась, а потом дала! Говорит, что ее еще никто таким способом не уговаривал… Хотя, девица еще та была. Утром смыла косметику, и узнать невозможно, чья она, с кем пришла…»

– Пошляк ты и циник, Рыжий! Нет, чтоб рассказать красивую романтическую историю о большой любви…

– Со слоном что ли?!

– Дурак, я о чистой любви…

– После бани?!

– Поручик Ржевский рядом с тобой отдыхает. Я же сам в прошлом году тебе этот анекдот рассказывал…

– То-то я не пойму, это Наташа Ростова рядом со мной или Таран. Ладно, – Генка перевернулся на живот, подставив спину для загара. – Слушай. Прилетел я как-то в Капустин Яр, есть такой зеленый городок недалеко от речки Ахтубы. Начальником строительства там был полковник Прихожан. Этот начальник прославился тем, что обязал каждого прибывающего сюда военного, сажать дерево. Потому городок утопал в листве и слыл оазисом в степи. С утра все офицеры и прапорщики уезжали на объекты за 80—100 километров, а возвращались только поздним вечером. Поэтому днем вся женская часть гарнизона скучала, тишина стояла вокруг до звона в ушах. Понравилась мне одна молоденькая офицерская жена, да и на меня она смотрела не с праздным любопытством, поэтому предложила традиционную для анекдота встречу: муж уезжает со всеми на объект, а я – к ней. Нахожу дом, поднимаюсь на второй этаж, а там дверь уже открыта – ждет! Мы легли, все идет, как надо. Вдруг, в этой невероятной тишине звуки, которые трудно спутать «топ, топ, топ…»

– Муж идет, – сказала, как выдохнула в страхе она.

Хватаю я свои вещи и, не глядя, прыгаю вниз. Не подводить же женщину! Одеваюсь мгновенно, и вдруг сверху слышу шепот:

– Это не он…

Дружный смех полетел над водной гладью, и каждый из курсантов загрустил в безнадежно теряемом времени стажировки по женской ласке.

Рыжий, а ты в курсе, что Батя пару человек насмерть прибил?

Пал Иваныч? Он может… Если за что. А как?

Не знаю, правда или нет, но ходит в училище такая легенда, что после фронта Стукалов вернулся в чине полковника. Приходит домой, а там его жена с любовником. Он обоих на месте и застрелил. Разжаловали его до капитана, но из армии не выгнали. Пришлось Павлу Ивановичу второй раз проходить карьерную лестницу. До генерала дошел…

– Прикинь, меня бы так шарахнули на Ахтубе…

Купание в холодной воде подогрело молодой аппетит. Утренняя земляника давно растаяла во рту, грибам требовалась сковорода, а сельпо или магазин с продуктами по пути им не попались. За озером виднелась крыша, где из трубы струился сизый дымок. Ветер подгонял легкий аромат печеной картошки, и не направиться в сторону убогой постройки было невозможно.

У небольшого дома, обвитого кустарником, стояла девушка и полоскала белье в тазу. Обезумевшие мужские гормоны придали сил, и Бобрин ускорил шаг. Тихо прокрался со спины и негромко выдал своё классическое:

– Девушка-красавица! Угости водицей напиться, так есть хочется, что переночевать негде…

Полное озеро! Наливай и пей! – из дома вышла вторая девушка, встав у дверей в позе «руки в боки», разглядывая курсантов. На вид обеим было чуть больше двадцати. По одежде и прическе сложно было определить, студентки они или работают. Что-то подсказывало Таранову, что они такие же местные незамужние девушки, как и холостые гости.

Слово за словом у политработников не залеживается, пусть еще и у не дипломированных. Не случайно они сами смеялись: «Нашей новой эмблемой должна стать та самая рюмка со змеей, как у медиков, только побольше, да язык подлиннее». Растопить сердца нежданным появлением, вручить собранные грибы и уговорить их поджарить, оказалось очень просто. Обаяние как лучшее курсантское качество коммуникации незаменимо – эта истина известна давно. На пике гиперсексуальности в многолетнем армейском аскетизме оба излучали обаяние, были вежливы, веселы и вызывали доверие. Одна из подруг оказалась городской, приехала сюда на выходные. Вторая заблаговременно отправила родителей в город. Дом в полном их распоряжении предстал до утра понедельника.

– Самогона у нас немного, литра три, – оправдываясь, сказала местная. Пухленькая и аппетитная, с очаровательными веснушками она с первой минуты обратила своё внимание на Генку. Таранов не мог ошибиться: у сержанта-ходока глаза просто так не загораются при виде представителей женского пола. Он тоже почувствовал жертву, и охаживал ее со всех сторон. Пройдет рядом – по бедру рукой проведет. Она рот откроет – он слушает, весь во внимании. Она на него взглянет – Бобрин селезнем ходит.

Вторая девушка спокойнее, смирнее, задумчивее. Совсем не понятно, что она ждет и чего хочет. Но разговор поддерживает, как может, глаза вниз уводит…

Пожарились грибы, послушалась музыка из репродуктора, самогонка прошла на «ура» не вся, а только полбутылки, Рыжий кивает: мол, уходи во вторую комнату, дай нам здесь насладиться радостью деревенской жизни.

«Почему бы и нет?» – подумал Таранов, выпил на посошок рюмку и пошел за деревенской подружкой подальше от Рыжего с его пассией, в глубину дома. Туда, где господствовала двуспальная кровать, а зашторенные окна, и мягкая тишина подушек дарили безмятежный сон.

Только вот последняя рюмка была некстати. Спать расхотелось в момент, а приспичило говорить, петь, читать стихи. Как говорил в таких случаях Генка: «Остапа понесло». Потом появилось желание трогать нежную грудь девушки, которая лежала рядом, следом захотелось запретного плода, а как его добиться безболезненно – непонятно. Лез в голову дневной способ Рыжего у озера, но совсем не вязался с этой милой девушкой.

Таранов включил все свое красноречие, вспомнил слова Маркса и Энгельса, цитировал Ленина по проблемам народонаселения, даже тезисы партии о демографической политике, и через полчаса ее уговорил. Позже Генка смеялся: «Девушке было легче отдаться в эту минуту, чем слушать твои марксистско-ленинские утверждения о важности интимной жизни в молодежной среде».

Все закончилось исключительно быстро. И почему-то вдруг стало обидно.

Она тихо ойкнула, он затих и откинулся на мягкие деревенские подушки. Нежная безмятежность поглотила обоих, и в голове Семена отчетливо проплыло: «Сегодня я расстался с девственностью…».

В соседней комнате Бобрин гремел пружинами дивана, звучали страстные «охи» и «ахи», неслись стоны и крики, как будто там форсировали эротическую полосу препятствий по военному троеборью. Таранов мирно спал. Тихо и покойно посапывал на груди незнакомой девушки, которую называл Очаровашкой, не спрашивая имени. Похрапывал после длинного перехода в лесу и полях, видел сказочные цветные сны, где он генералом принимает красочный парад молодых красоток кабаре, а Генка в колпаке клоуна ведет конферанс, и раскланивается перед публикой:

– Добрый хрен вашему здоровью! Если большой, то для страсти, а если маленький – для сласти…

Часть IV. Как вас теперь называть?

Глава XXIV. Мечты на сампо

– Барыга, ты прапорщика от лейтенанта как отличаешь? – участливо спросил товарища Бобрин, но с такой иронией в голосе, за которой обязательно тянулся какой-нибудь подвох.

– Понятно, как, – по звездам. У прапора они вот такие, – он приставил к левому погону мочки указательного и среднего пальцев так, чтоб они располагались вдоль. А потом сдвинул их на 90 градусов, поперек погона, и уверенно заявил. – У летехи они вот так воткнуты.

А почему же ты Пушкинскую «Капитанскую дочку» на семинаре назвал «Дочь прапорщика»? Тебе же Малешкин также пальцами тыкал, два из них к своему погону лейтенантскому прикладывал?

Я еще думаю, чего это он мне прапорщиком тычет?

– А сложить звезды, что б капитанское звание получилось, извилин не хватило?

Курсанты сидели третий час на самоподготовке – сампо, как все говорили, – без Малешкина, который убыл в очередной отпуск, и заместителя командира взвода. После неудачной зимней стажировки сержант решал свои личные вопросы на кафедре партийно-политической работы. Генку он оставил старшим, и тот, забыв про двоечника Барыгу, разглагольствовал вслух от нечего делать, развлекая друзей-курсантов:

– Хотел бы я заглянуть в будущее, лет этак на двадцать пять – пятьдесят вперед, и узнать, что будут учить наши дети и внуки, когда поступят в военные училища?

– Наступит в следующем веке коммунизм, и военные бурсы пропадут за ненадобностью, – безапелляционно заявил Муля. Он сидел за последним столом, и чистил бархоткой бляху ремня. После нескольких резких движений поднимал ее к свету люминесцентной лампы и присматривался, удалось ли добиться желаемого блеска. – «Школу жизни» мужики третьего тысячелетия будут проходить заочно. Некому и нечего будет делать в армии и на флоте.

– Будут учить технические науки, обязательно появится новое высокоточное оружие. – Таранов, как это часто бывало, начинал горячиться с нелепыми, по его мнению, доводами. – Наши комплексы С-200 через десяток лет сменят самые современные С-300, потом С-400, С-500. И так каждое десятилетие по новому виду. На смену электротехнике и радиоэлектронике придет квантовая физика и компьютерное программирование!

– Армия будет всегда, – Марк искренне так считал, и убежденно аргументировал свою мысль, расставлял всё по пунктам. – Исторически этот институт оправдал себя, это раз. Богатые и бедные будут существовать вечно, и каждому из них себя придется защищать. Это два…

– А три – у тебя будет не внук, а внучка, – продолжил, смеясь, Генка.

– Это почему?

– У настоящих мужчин рождаются только мальчики! – сказал он с сильным кавказским акцентом и причмокнул языком.

– Ты сначала своих роди, а потом говори…, – немного обиженно ответил Марк.

– Вот и рожу. Я три дня этим летом демографический вопрос решал с одной очаровашкой, Таран подтвердит. Вырастет у моего сына его сын, а вместо армии пойдет учиться на врача. Вот это вечная профессия. Армия к тому времени вся кадровой станет. Профессионалы ей нужны, а не солдатики на два-три года. Это раз, как ты сам любишь говорить. Во-вторых, зачем в зенитно-ракетном комплексе шинели в скатку? Или яловые сапоги летчику? Экипировка будет другой. А, в-третьих, генералов нам надо меньше. Их развелось столько, сколько в СССР дивизий и бригад нет!

– А мы не будем с тобой генералами? – улыбнулся Слон.

– С такой фактурой ты точно дослужишься до маршала, – отозвался Таранов. – Высок! Строен! Красив!

– Если Рыжий раньше его должность не займет! – съязвил Пучик.

Наибольшее время в часы самоподготовки и на занятиях, курсанты уделяли конспектированию первоисточников. Отдельные брошюры, изданные многотысячными тиражами или статьи в томах классиков марксизма-ленинизма, которыми был заставлен весь читальный зал и фойе библиотеки, пользовались необычайным спросом. Конспекты этих произведений оформлялись очень тщательно: разноцветными карандашами подчеркивались главные мысли, выделялась иным шрифтом важные тезисы, яркими фломастерами рисовались заголовки, четким разборчивым почерком писался текст.

Первое время Таранов не понимал, зачем этот Сизифов труд, и кому он нужен, кроме въедливых по натуре преподавателей и командиров. Гораздо легче, казалось ему, издать отдельным пособием все эти цитаты, положения, направления действий, исторические оценки, и выдать каждому курсанту на временное, пока он учится, или вечное пользование в войсках.

Потом решил, что каждый может выбирать сам: кто качество, кто количество, кто соотношение количество/качество. И доказывал всем подряд верность этой мысли. Со временем, пришло иное осознание. Все представилось в новом свете, когда замотанный ночной чисткой картошки, суточными нарядами, уборкой территории и строевой подготовкой, Таранов заносил строчку за строчкой фразы Ленина в свой конспект первоисточников. Как вода долбит камень не силой, а частым падением, так и штудированием без включения головы, он закладывал под черепную коробку содержание очередной статьи классика. Этот материал, записанный и оформленный собственной рукой, постепенно вытеснял напевы любимых песен, милые воспоминания детства, стихи, художественную литературу и «политизировал мозги», как оценил ситуацию Генка.

В работе «Человек с ружьем» Таранову запали в голову ленинские рассуждения о необходимости «дойти до каждого солдата», умении найти с ним общий язык и повести за собой. Поначалу ему понравился этот подход, и первая же стажировка показала важность законспектированной мысли. В то лето на стаже курсант и боец быстро поняли друг друга, и через пять минут Семену стала известна тропа самоходчиков, которая принесла не одну радостную минуту.

Позже он задумался над ленинскими словами: получается, что офицер должен уметь говорить матом с подчиненными, хамить и сносить грубость так, как ведут себя окружающие его военные люди – в большинстве своем представители крестьянства и рабочего класса. Из семей интеллигенции число курсантов было существенно меньше, а из аристократии и дворянства – никого. По крайней мере, по тем автобиографиям в личных делах, которые Таранов читал, оформляя документы комбату к очередной проверке.

Правильно ли это «движение вниз, в народ»? Для выполнения боевой задачи – возможно, а для себя лично? Видимо, нет. Оскотиниться, опуститься всегда легче, чем подняться по ступеням цивилизации вверх. Это Семен хорошо помнил из курса философии. Тогда он еще спорил с преподавателем, вспоминая Сократа, но звонок на перерыв не привел их к истине.

«Может быть, вождь не прав? – тихо шевельнулась в голове крамольная мысль. – Невозможно прожить полвека, и не ошибиться ни разу». Сколько ляпов дарят нам преподаватели! Ошибаются специально?

Тот же подполковник Вавилов с кафедры «Истории войн и военного искусства» вошел в историю одной фразой, монотонной, убаюкивающей, повисшей в тишине зала, как пух одуванчика: «Наши войска рассекающим ударом прорвали группировку Манштейна и вышли на оперативный простор. Какая наглость и самоуверенность спать на моей лекции, товарищ курсант! Вам что кринка молока приснилась? Выйдите и умойтесь водой из писсуара».

Или подполковник Келлер с кафедры ОМП: «Вы что думаете, Келлер будет надевать этот противогаз? Нет, это вы будете надевать противогазы, а Келлер будет стоять с секундомером». А эту его фразу курсанты цитируют не первый год: «Товарищ курсант, даже пятилетний Вовочка знает, что если капнуть ипритом на головку – будет язвочка».

Самостоятельная подготовка курсантов дарила драгоценное время общения с научной и секретной литературой, позволяла побыть наедине со своими мыслями, давала возможность записать в блокнот или тетрадь то, что впоследствии могло помочь в сложной работе заместителя командира подразделения по политической части. Таранов со второго курса это понял, и завел себе толстую тетрадь, куда записывал своим печатным шрифтом афоризмы великих людей, тезисы выступлений на семинарах, тексты интересных сообщений, из которых могут родиться политинформации в войсках. Он дорожил этими записями, давал списать содержание только друзьям, и пополнял тетрадку регулярно, как только заходил в библиотеку или брал в руки интересную литературу.

Вопрос Генки о будущем Вооруженных Сил СССР его волновал не раз, но фантастические идеи о новой армии, или об отсутствии в будущем в стране КПСС смешили всех его друзей. Правда, однажды Пучик намекнул: «Нельзя так откровенно вслух высказывать свои мысли о существующей политической системе. Ты даже не знаешь, кто может на тебя донести в особый отдел. А эти ребята-особисты карьеру сломают в момент!»

Слова Матвея немного застопорили откровенность Таранова в разговорах на сампо и в курилке, но в голове продолжали метаться свои мысли, которые бодались с окружающим миром, и не всегда могли найти компромисс. Успокаивали принципы, что родились курсами раньше:

а) верить нужно друзьям;

б) хорошие люди могут объединиться в свою партию;

в) служить надо честно, чтобы позже не было стыдно.

Поэтому он часто говорил, что коммунист должен быть, прежде всего, настоящим человеком. А это значит жить честно, не воровать, не делать зла окружающим, не завидовать и уважать старших.

О военной карьере офицера Таранов стал думать конкретно только на четвертом курсе, накануне выпуска, и самой отдаленной для себя перспективой считал достижение должности ЧВС – члена Военного совета, заместителя командующего. Прежде всего, думал Семен, это одна из генеральских должностей в войсках ПВО у политработников, и объем работы на ней должен быть необычайно большой. Он чувствовал в себе силу для работы с людьми, а понял это на последнем курсе, когда стал получать отличные оценки по партийно-политической работе и педагогике с психологией. На фоне остальных курсантов его часто хвалили преподаватели, а это – показатель успешности, считал он. Во-вторых, ЧВС – самостоятельная должность, а значит, и независимая. Можно самому что-нибудь придумать, организовать и довести до логического конца. Это не должности на побегушках, как у пропагандиста или начальника клуба.

Сомнения, сомнения, сомнения… Марк говорит, что сомнение – это признак ума, а сам почти никогда не сомневается. Он идет на красный диплом, а может и золотую медаль получит, а у Таранова будут синие корочки. Главное, тройку туда не внести на госах. Генка считает, что «лучше иметь синий диплом и красную ряху, чем красный диплом и синюю рожу», но разве в цвете диплома дело? Всем известно, как оценки появляются в ведомостях ребят с нашего курса. И на тройку нет знаний, а стоит «отлично». Почему? Все очень просто. В сложившейся системе армейских отношений всегда можно получить оценку на балл, а то и на два больше, чем заслуживаешь. Особенно популярна оценка за партийную работу, сержантскую должность. Повышают свои баллы отличный столяр, художник, спортсмен…

Таранов вспомнил, как и ему самому поставили пятерку на автоделе практически незаслуженно. Накануне экзамена он оформлял стенд на кафедре автодела и справился со своей работой отлично. Четкий шрифт, грамотно подобранные фотографии, размещение текста не вызывали даже тени сомнений. Его лично похвалил начальник кафедры. Работу Таранов закончил довольно поздно, а потом со всеми вместе разгружал уголь на платформе (взвод был дежурным подразделением в тот день). Утром курсанты его отделения отправились сдавать вождение. Условия просты: все сидят в кузове под тентом, в кабине – инструктор-преподаватель и курсант. Тронулся водитель с места, проехал минут десять-пятнадцать, остановился, и экзамен сдан. Ездили они по Ленинграду, Горелово, соседним деревням – кому какой участок достанется. Таранову выпала прямая, как ватман, дорога. Он вырулил, и едет с заданной скоростью, убаюкивая монотонным движением себя и остальных. Вдруг слышит крик: «Курсант Таранов! Стоять!» – и быстро сбрасывает скорость, оценивает обстановку в зеркало заднего вида, прируливает к обочине и тормозит. Все, как учили. За то, что заснул за рулем, пусть и грамотно припарковался, ему должны были поставить двойку, а он получил четверку! Не потому что в лотерею теоретического экзамена ему повезло, так как галочки в ответах на вопросы он ставил наобум, а потому что начальник кафедры автоподготовки художника подстраховал пятеркой…

– А я не хочу быть генералом! – Муля умел привлекать внимание фразой или жестом. – Я бы пошел взводным к себе в «кадетку». Там мне все известно, легко и интересно работать с пацанами помладше.

Он закончил чистить бляху, и занялся значками. К четвёртому курсу у большинства курсантов красовались на груди знаки донора, ВСК первой степени, кандидата в мастера спорта или перворазрядника, классности третьей степени, комсомольский значок. У суворовцев был еще свой знак, к которому они бережно относились, и о своей «школе жизни» могли вспоминать много и долго. Любовь Мули к своему суворовскому училищу была давно известна взводу, и его заявление восприняли все спокойно.

– А я буду военным преподавателем, – уверенно сказал Марк. – Дослужусь до майора, и поступлю на педагогический факультет ВПА. Можно потом стать начальником кафедры где-нибудь в академии на генеральской должности…

– Это московская военно-политическая академия имени Ленина? – Пучик тут же включился в разговор. После нарядов он всегда находил возможность вздремнуть на сампо, но глубоко не засыпал никогда. – Теоретически, лучше руководить какой-нибудь школой марксизма-ленинизма в доме офицеров. Должность не высокая, зато нет личного состава, и всех проблем от него. Меня пусть отправят куда угодно, только без подчиненных. Не люблю я командовать. Не мое это…

Таранов вспомнил, как к ним в группу несколько раз заходили выпускники прошлых лет, рассказывали о радостях и прелестях, трудностях и сложностях военной службы. Запомнился лейтенант Стольников – заместитель командира роты связи в зенитно-ракетной бригаде Ростовского корпуса ПВО. Так хорошо он выглядел и лихо рассказывал о службе, что можно было позавидовать. И с командиром они в прекрасных отношениях, хотя разница в возрасте целых десять лет. И с личным составом нашли общий язык: проводят конкурсы художественной самодеятельности, КВН. С офицерами части регулярно играют в теннис, волейбол, футбол на спортивных площадках.

Требовательный, но справедливый начальник политического отдела зенитно-ракетной бригады помог ему установить памятник воинам ПВО, погибшим на фронтах Великой Отечественной войны. Сам лейтенант снимает с женой квартиру в центре города, и осенью отправил дочку в детский сад недалеко от расположения штаба части. Его придворная рота ходит в передовых, ленинская комната – лучшая не только в бригаде, но и в корпусе. К сроку он должен получить звание старшего лейтенанта, и надеется на новое назначение в группу советских войск в Германии по замене.

Примерно также, если не лучше, выглядела жизнь еще одного выпускника, который успел окончить академию. Майор, встречу с которым организовал комбат, выглядел веселым, жизнелюбивым, рассказывал шутки-прибаутки. Свою часть он называл не иначе, как «Ягодно-грибной, лесо-пушной, с легким зенитно-ракетным уклоном нижегородский полк». Если у лейтенанта из Ростова подчиненные несли постоянное боевое дежурство, то часть майора ездила раз в два года на полигоны с забавными названиями: Ашуллук (в Средней Азии) и Телембург (в Забайкалье), где проводились учения со стрельбами по мишеням. На постоянном месте дислокации семьи его подчиненных живут в уютном военном гарнизоне, на службу офицеров и прапорщиков возит автобус. В экологически самом чистом регионе страны грибы в лесу можно косой косить! Клюкву, землянику, чернику есть лежа, не вставая с земли! Лисиц за хвосты прапорщики ловят! А зайцев солдаты гоняют по позициям. Есть уютный дом офицеров, клуб, бильярдный зал, где личный состав устраивают замечательные турниры, приурочивая их к праздниками…

– Парни, у всех нас один путь! Заместитель командира роты по политчасти, потом замполит батальона или дивизиона, а там – академия и начПО!

Муля «почистил перышки». Так он называл процесс приведения себя в порядок. Ему не нравилось уставное слово «оправиться», которое напоминало поход в туалет по нужде.

– Ага! Впереди дембель, который неизбежен, как крах мирового империализма! А не дослужишься до майора, можно уволиться капитаном. В сорок лет. – Слон весело оглянул сидящих на сампо курсантов. – Красота! Сорокалетний капитан-пенсионер. И у него еще вся жизнь впереди…

По преданиям прошлых лет, да и в ходе своей нынешней учебы, курсанты любили и почитали Тамару Максимовну Шульгину, боялись каждого коллоквиума преподавателя спецкурса подполковника Курбыко, заслушивались лекциями начальника кафедры психологии полковника Мухтарова, робели перед заместителем начальника училища по строевой подготовке полковником Васильевым, но и безмерно уважали его. Про них создавали легенды, на них равнялись, и самые уверенные в себе курсанты обращались к ним за рекомендацией в партию. Эти светлые личности, отдававшие свой педагогический талант будущим офицерам, вызывали восхищение у Таранова. Но тут же в его упрямой голове возникал закономерный вопрос, почему среди строевых офицеров дивизиона он не видит образцов для подражания? И не находил ответа.

Начиная со второго семестра, во взводе появился куратор. Немолодой подполковник с грустным взглядом чаще всего приходил в часы самоподготовки, общался с курсантами по любым вопросам, так как отеческий возраст и личный опыт работы в войсках позволяли ему говорить на темы, которых стеснялись или избегали остальные офицеры. «Куратор – не должность, а состояние души», – вывел в те дни Таранов и поначалу часто спорил с Валерием Васильевичем Дудко. Пучик ходил за ним по пятам, они часто сидели с подполковником где-нибудь за партой вдали от чужих ушей и говорили о жизни. «В душу тебе зайдет, и там не нагадит», – говорил о нем Марк. «Классный мужик! – не раз отзывался о Дудко Муля. – Жаль, в печали. У него сын погиб в автомобильной катастрофе. Нашим ровесником паренек был, мог бы на курсе младше учиться».

Иногда куратор приходил в казарму, а чаще на сампо. Сегодняшнее его появление в курсантской аудитории никого не смутило. Как-то так повелось, что команду ему не подавали, здоровались запросто за руку, и вели себя с Валерием Васильевичем, как с добрым старшим братом. Он сам находил возможность высказать свое мнение, а чаще слушал курсантов. Умение выслушать – качество, которым наделен не каждый, и пользоваться им надо умело. Но если Дудко говорил, то каждое слово и фраза западали в сознание лучше, чем лекция заведующего его кафедры МО и ВП.

Вместе с ним в приоткрытую дверь вошел высокий старший лейтенант с совершенно седыми висками. Из-за этого сложно было определить годы офицера, можно только догадываться: жизнь его побелила или природа наградила ранним серебром. Генка собрался было давать команду «Товарищи курсанты!» для приветствия старшего по званию, но тут Пучик сорвался с места и бросился к вошедшему:

– Дружище, здорово! Какими судьбами?!

Они обнялись, расцеловались, и сели за стол. Оказалось, старший лейтенант и Матвей из одного города. Седой приехал вчера в командировку и не мог удержаться, чтобы не посетить училище. Он уже успел послужить в войсках, побывал в местах, «о которых я не имею права говорить, но все расскажу со временем», а на вопрос о седине на висках он просто вздохнул и поведал свою историю.

Глава XXV. Трудная рота

– Закончил я наше училище с красным дипломом. На распределении, как и большинство ребят, отвечал: «Куда партия направит, куда Родина пошлет, там и буду служить!» Сил во мне было много, энтузиазма хоть отбавляй, и, главное, есть стремление служить в самых, что ни на есть трудных местах. Мечтал с первого курса: «Приду я в часть, и сделаю ее отличной!»

Таранов вспомнил, что у него на стажировке такие же мысли появились: «Значит, не один я понимаю, как важно служить на совесть!»

Седой, тем временем, продолжал:

– Попал я, по распределению, на Дальний Восток. Члена Военного совета округа в личной беседе попросил назначить меня на самую трудную и сложную «точку», чтобы вывести её в передовые. Тот по-отцовски улыбнулся лукаво, кивнул на карту, где все побережье в треугольниках подразделений с флажками, и со словами: «Дерзайте, товарищ лейтенант!» – отправил меня в радиолокационную роту – Шипун.

Добраться в неё оказалось сложно. Только с центрозавозом[8] можно доплыть или вертолет при летной погоде забрасывал людей на эту сопку у берега Тихого океана. Накануне разбился Ми-6, и замполит, мой предшественник, погиб. Прибыл я в это подразделение, и почувствовал себя скверно. Три домика, казарма, склад, баня с кочегаркой, командный пункт – вот и все строения. Радиолокационная техника, конечно: П-14, П-35, высотомер, дизеля. В первый же день моего прибытия один из домов едва не сгорел: коротнула проводка на стенах, обтянутых вместо бумаги, тканью (при частых землетрясениях не так сильно поверхность ведет). Связь со штабом батальона и бригады – только по радио, раз в день. Доложишь, что жив и крутишься, как нерка в сетях.

Основная проблема в том, что роту в бригаде называли не просто трудной, а ссыльной. Каждому призыву, который отправляли сюда, так и говорили: «Бери веревку и мыло – поедешь служить на Шипун!» Сюда ссылали разгильдяев, недисциплинированных и распущенных бойцов бригады, а порой – и корпуса. Эти штрафники верховодили в казарме. Не рота – зона. Отсюда не убежишь, не дезертируешь, не уплывешь, не пойдешь в увольнение. Кругом сопки непроходимые и океан. Только на горизонте огонек случайного рыбацкого судна мелькнет, да сивучи орут на берегу, как мотоциклы на мотодроме.

Наглых воинов, хамов и разгильдяев, потомков магаданских бандитов и колымских ссыльных законными и уставными мерами в такой отдалённой роте воспитывать исключительно сложно. Обычные виды взысканий: «замечание, выговор, строгий выговор», – для абсолютного большинства из них ничего не значили. Арестовывать с содержанием на гауптвахте не могу: нет гауптвахты. Взыскания – наряды на службу вне очереди – не имели никакого влияния. Итак, ходили через день на ремень. Людей в роте не хватало. Часть бойцов несли постоянное боевое дежурство в две смены, другие шли по нарядам, третьи болели, дембеля имитировали службу, но ничего не делали. Поэтому молодежь трудилась в два, а то и в три раза напряженнее, чем положено.

На фоне жуткой дисциплины, все остальные проблемы меркли. Когда я прибыл в роту, то у тумбочки дневального никого не было, караул нес службу без патронов, в столовой молодежь ела дырявыми ложками, из машин – только один трактор был на ходу. На боевом дежурстве, правда, немного чувствовалась ответственность, но зыбкая. Единственное, на что я надеялся, так это на свои человеческие качества. Дети без отцов, воспитавшиеся у одной только матери или в интернате, могли увидеть во мне человека, старшего брата. Я в это верил.

В увольнение ходить солдатам было некуда, и я придумал для них культпоходы к морю, чтобы немного жизнью свободной подышать могли. Курить было нечего, кроме травы и чая, я организовал магазин через военторг. Телевизор не работал, так я подключил дизель, и вывел антенну на самую высокую точку над сопкой. Как мог, улучшал солдатский быт. Стали они есть не только консервы, а икру и свежую рыбу, пекли свой хлеб.

– Как же офицеры? – удивился Марк.

– Что офицеры… Они зачастую сами попадали сюда за какие-то «огрехи». Многие сразу опускали руки, и несли службу по солдатскому принципу «день прошел – и хрен с ним!». За последние три года в роте поменялось два командира. Замполит я -третий. Два взводных – «семнадцатилетние капитаны», что ждут увольнение на материке, прячась в госпитале. Командир – пьяница, которого на службе не видно: сутками гонит брагу и пьет. Старшина – вор. У него был личный катер. Тушенку он выменивал у рыбаков на икру, и гнал ее на материк бочками. Командование батальона и бригады наверняка знало об этих делах, но сами, похоже, кормились, и никто не хотел суетиться с такой ротой.

ЧП периодически случались. Ежегодно сажали за неустанные отношения кого-нибудь из бойцов, снежные лавины зимой заваливали людей на «дороге жизни», по которой они спускались от вертолетной площадки. После этих ЧП «снимали» командира роты или замполита, солдат пугали поздним дембелем или дисциплинарным батальоном, но ничего не менялось. Всё продолжалось по-старому: трудная, гнилая рота, как ее называли…

Я взялся за дело, и попытался переломить ситуацию. И один в поле воин! Вспоминаю, чему меня здесь учили…

Седой улыбнулся, взглянув на стенды класса и притихших курсантов.

– Пробую одно, другое, третье, а бойцы не реагируют. Мало того, на вечерней проверке меня просто послали на три буквы.

– Это как? – не удержался Слон, глядя на высокого спортивного парня богатырского сложения, с которым они вполне могли вместе тренироваться на армейских сборах среди тяжеловесов.

– Просто. Какой-то отморозок говорит: «Замполита на…», а остальные орут те самые три буквы. Посоветоваться не с кем – командира ни разу я трезвым не видел. Что делать? Ума не приложу. Решил по уставу службу править, и даже койку себе в канцелярии установил, чтобы жить в роте.

Как-то раз пошел я проверять ночью кочегарку, а там боец на стене распят.

– Не понял? – Муля посмотрел на свои руки.

– Натурально, его прибили гвоздями к стене.

– Как?

– Сквозь варежки и штаны. Парень оторвать себя сам не может. Висит тюфяком, и зубами скрежещет. Помог я ему выбраться, он и выложил, кто здесь кого, и за что. Весь в соплях, не верит уже никому из офицеров, хотя и служит целый год.

Потихоньку я и разобрался, как говорится, что почем. Национальный вопрос оказывается совсем не соответствует той интернациональной дружбе народов, о которой мне здесь, в училище говорили. В жизни все по-иному. А в этой роте несколько сплочённых, дерзких, нахрапистых кавказцев, всегда готовых драться толпой, «все на одного», и один, примкнувший к ним, отпрыск магаданского зэка, держали в страхе остальных бойцов. Меня они внешне слушают вроде, а делают все по-своему. Молодежь бьют, работать за себя заставляют, дедуют люто. Всех под себя подмяли.

Стал я «давить» этих наглецов, и пытаться защищать от них молодёжь. Хамить в глаза кавказцы побаивались поначалу. Потом озлобились, в спину понесся мне мат-перемат, угрозы. Трое из них уже были уволены, но не могли улететь на материк из-за скверной погоды и вертолета. Хотел их с рыбаками отправить, а тут шторм за штормом в океане, корабли ушли на рейд, к ним не добраться на единственной лодке с совковыми лопатами вместо вёсел. Мотор на катере старшины, как назло, сломался. Уволенные «орлы», впрочем, особенно и не рвались в родимые кавказские горы, а жили у старшины. Они регулярно по вечерам заявлялись в роту к землякам «подхарчиться» и пообщаться.

7 ноября я заступил дежурным по пункту управления. Так как рота была в погранзоне, мне полагалось получить пистолет и отвечать за порядок во всем подразделении. После торжественного собрания командир роты, уже к обеду нажрался с особой силой в честь праздника, и ушел домой. До ночи я руководил боевым расчётом на командном пункте: «америкосы» летали в зоне нашей ответственности, и скучать никому не давали. Вдруг прибегает ко мне тот самый кочегар, и говорит, что кавказцы пришли в казарму, напились и, вместе с остальными дембелями, бьют всех солдат подряд. Требуют от дежурного ключи от оружейной комнаты, и грозят перестрелять офицеров и сержантов. Я доложил на КП батальона о ЧП, и кинулся в казарму. Там, в ленинской комнате стоят накрытые столы с брагой и закуской, сидит человек десять пьяных дембелей: уволенные и их земляки. Увидели меня и орут: «Ну, лэтэнант, щас рэзать тэбя будэм!» И всё в таком духе, на «ты», с матом, конечно.

Поначалу, я ещё надеялся на спокойное урегулирование ситуации. Предложил им разойтись, лечь спать, но пьяные горцы были настроены агрессивно. «Магаданский» взял со стола и метнул в меня кухонный нож. Лезвие в 35—40 сантиметров длинной просвистело со мной рядом, поранив шею. Нож вонзился в стенд с портретами членов военного командования, проткнув лоб на фотографии маршала Устинова. Дембеля гуртом двинулись навстречу. Не успел я и рот открыть, как меня сзади по голове чем-то тяжелым ударили.

Очнулся на краю скалы, а эти отморозки стоят с карабинами на изготовку и имитируют мой расстрел. «Магаданский» моим ПМ[9] целит мне же в лоб. Играют пьяные сволочи в благородство, разрешают замполиту последнее слово сказать. А потом, мол, организуют самоубийство, чтобы жить им не мешал. Вот тут я окончательно понял, что добрым словом не все и не всегда решается.

– Наверное, в ту минуту и поседел… – подумал вслух Таранов.

– До этого дня я никому в роте не говорил, что победил курсантом на чемпионате Вооруженных сил СССР по боевому самбо. И не применял свои умения при солдатах. В общем, выстрелить в меня успели «магаданский» и два кавказца, но, пьяные, промахнулись. А через пять минут уже были на земле, и вязали друг друга брючными ремнями. Ранение в ногу от своих получил случайно «магаданский». Перевязал я бинтами из аптечки ему простреленную ногу и свою окровавленную шею. Отобрал оружие и предупредил, что стрелять теперь буду на поражение. Вмиг кавказцы протрезвели, и со страхом уставились на меня.

Стрельбу услышал прапорщик-связист. Нутром, рассказывал позже, почуял, что пахнет жареным. Доложил сразу в дивизию особистам, что-то там у него самого с ними было. Стрельбу скрывать смысла не было, я дозвонился начальнику политотдела, и все ему рассказал по радиосвязи. Нас долго соединяли, но по голосу я понял, что тот хорошо отметил праздник, и страшно недоволен тем, что его разбудили ни свет, ни заря. Он не сразу поверил мне, пытался созвонился с ротным, заставил все повторить прапорщика-связиста. Наконец, врубился, что я не сочиняю, и полчаса крыл матом по радиосвязи. Этот мат звучал позже от командиров всех степеней, что меня вызывали на связь до тех пор, пока в роту не сел вертолет с дюжиной генералов, особистов и следователей.

Всех нападавших бойцов и дембелей отправили на материк, а меня отстранили от должности за «неправомерное применение оружия». Самое ужасное, не этих головорезов, объявили уголовниками, а мне пришили выстрел из моего же пистолета и возбудили уголовное дело. Якобы, я стал первым стрелять. Все с ног на голову перевернули эти следователи. Как доставили на материк, то прямо в военной форме сразу посадили в камеру. Дознание длилось больше месяца, а следователи прямо называли предполагаемый срок отсидки – 7 лет тюрьмы. Никто из них не верил в то, что солдаты метали в меня нож. Утверждали, что драку затеял я, и, по версии следствия, стрелял в бойцов тоже я. Командир батальона лично приехал и распинался, что если его снимут из-за этого ЧП с должности, он надолго посадит меня на нары. В итоге появилось два тома уголовного дела, и речь пошла о назначении суда.

Рана от ножа на шее долго не затягивалась, гноилась, и меня госпитализировали. Там же лечились мои бойцы. «Магаданский» как-то заглянул в палату на своих костылях, и издевался, что я сам попаду в тюрьму, а не он с дембелями.

От безысходности я написал письмо в ЦК КПСС, и без всякой огласки отправил его в Москву. В послании подробно описал ситуацию, просил справедливого и объективного расследования.

Не поверите, через неделю прибежал ко мне в палату взмыленный начальник штаба бригады. Сует мое личное дело, и орет: «Быстро выписывайся, и дуй в аэропорт! Борт на Москву ждет!»

В той же лейтенантской форме, в которой я сидел на нарах, меня посадили на борт АН-26 и отправили в столицу. Из аэропорта прямо с трапа самолёта на «уазике» доставили в Подмосковье. В Главкомате ПВО привели в кабинет начальника радиотехнических войск ПВО генерал-лейтенанта Берегового.

Брат знаменитого космонавта, для начала, меня обматерил. Чем старше попадался мне армейский начальник, тем виртуознее он владел ненормативной лексикой. «Как ты мог, убийца, стрелять в солдата?! – причитал он. – Ведь они же наши дети!!!»

Этот генерал объявил «предупреждение о неполном служебном соответствии», которое тут же записали в мою служебную карточку. Береговой расписался под заранее заготовленной формулировкой размером на половину страницы, а стоящий рядом кадровик поставил на подпись такую красную гербовую печать, какой мне прежде никогда не доводилось видеть. Взорвавшись второй раз от моего жуткого внешнего вида, он отправил приводить в порядок форму одежды,

В то зеркало я впервые за 3 месяца внимательно посмотрел на себя и удивился не мятому грязному кителю, а своей белой голове. «И когда я поседел?», – мелькнула грустная мысль.

Он вздохнул, курсанты сидели молча, и ждали продолжения истории.

– Меня срочно постригли, переодели в новую форму и отправили…

– Сразу в Бутырскую тюрьму? – Таранов снял очки. Он совсем не ожидал услышать такие дикие подробности военной службы, которые узнал сегодня. Пытался просчитать последствия и не мог. Все казалось фантастикой, нереальными событиями, которые невозможны в советской армии.

– Не за что не догадаетесь! В ЦК!

– В ЦК партии?! – настало время удивиться Генке.

– Не заливаешь?! – у Матвея глаза полезли на лоб.

– На Старую площадь меня привезли на том же «уазике», со сдержанным капитаном на месте старшего машины. Что я только не передумал о своей судьбе, у него спрашивал сто раз. Молчит! Проезжаем площадь Дзержинского, а в голову лезут жуткие мысли – сразу расстреляют, или дадут повидаться с родными? Или будет показательный расстрел на лобном месте? На полном серьёзе, я тогда думал, что везут меня казнить на Красную площадь. И даже слова прощального родителям я сказать не успею.

В Центральном Комитете партии принял меня лично Юрий Андропов, который 4 часа со мной разговаривал. В конце беседы он пожал мне руку: «Никто тебя не тронет, лейтенант, не переживай! Действовал ты правильно, по-офицерски. А следствие теперь пройдет честное, объективное, правильное».

На том же «уазике» меня отвезли назад в Главкомат, и Береговой, уже вежливо спросил, хочу ли я продолжать службу и где. Я попросился в другие войска, мне ближе морская пехота, там мои навыки самбо нужнее.

Колесо наказаний закрутилось после встречи в ЦК КПСС очень быстро: начпо, комбрига, командира батальона с замполитом сняли со своих должностей. Бойцов-разгильдяев осудили на разные сроки, личный состав роты переформировали.

Эта история навсегда посеребрила мои виски и в 23 года оставила в памяти незаживающий рубец.

Глава ХХVI. Антилопа Гну

– Курсант Таранов! – голос комбата перед батареей, построенной в две шеренги, не предвещал ничего хорошего. С какой-то одному ему понятной издевкой в сложении знакомых всем подчиненным букв, майор выводил перед строем не каждого подчиненного.

– Я!

– Ко мне! – Микки Маус двигался вдоль строя, поглядывая снизу вверх на курсантов из-под опущенного на глаза козырька фуражки. Как это ему удавалось – загадка. Строй замер в ожидании очередного разноса-концерта. Эта манера пришла к комбату на последнем курсе командования батареей, и так понравилась, что раз в месяц, а то и чаще, он устраивал спектакли перед строем. Словно оттачивал остроумие и наслаждался вниманием зрителей в курсантских погонах.

Очередное представление началось.

– Есть! – Таранов вышел из строя, но не успел сделать и пары шагов, как деревянный грохот потряс казарму. Комбат поднял над головой табурет и, что было сил, опустил его на казарменный пол, натертый мастикой до зеркального блеска. Мелкие и крупные щепки разлетелись шрапнелью во все стороны, едва не задев курсантов первой шеренги.

– Почему зеваем? – комбат резко повернулся к сержанту Бобрину.

– Не высыпаюсь, ночи в Питере короткие… – честно, как всегда, сознался Генка.

– Это ты так быстро спишь! – и снова повернулся к остальным, как мышь на скрип двери, громко и внятно добавил. – На пенсии отдохнете! На пенсии выспитесь!

– До нее еще дослужить надо… – пронеслось во второй шеренге.

Не будите во мне зверя!

Комбат подошел вплотную к Слону, уперся в живот великана козырьком, но продолжал смотреть вверх и в сторону.

– Опаньки, испугались мы, что глист из Мыши вылезет… – озорно шепнул Марк Таранову, который встал в строй, чтобы не отвлекать на себя внимание зрителей-курсантов.

Комбат выбрасывал свои реплики быстро, и, по командному, четко. Курсанты его уважали. Нельзя сказать, что здоровые парни, перешагнувшие второй десяток лет, могли его любить, но относились к майору нежнее, чем к остальным офицерам дивизиона, скорее всего, за справедливость и отсутствие злопамятности. Он закипал мгновенно, и ту же выпускал пар криком, топотом ног и быстрым, нестрогим наказанием.

Последний год перед выпуском из училища шел немного тягостно. Концерты комбата развлекали. Ожидание государственных экзаменов, пошив и примерка новой формы одежды, гадание на распределении в войска, немного скрашивали последние месяцы обучения своим разнообразием. Но неуемная энергия выпускников искала своего применения везде, где можно и нельзя. Молодость – это не только время любви, дружбы, тревоги, открытий, драм, это еще и состояние души.

На последнем курсе хотелось заявить о себе, показать, что годы учебы прошли не зря, оставить в памяти товарищей и командиров воспоминания, которые, как орденами и медалями, могли украсить последующие годы жизни.

Необычная идея стихийно родилась после отбоя во втором взводе, где сидели в курилке и дымили «Беломор» Муля, Марк, Генка и Семен. Таранов только что закончил эскизы к стенгазете, и показывал их членам редколлегии для оценки. Что-то отметалось друзьями сразу, что-то принималось, но, в основном, нравились только картинки и карикатуры.

– Однообразие – смерть творчества, – заявил в итоге Марк.

– Приедается в жизни все, даже грудь любимой женщины, – философски изрек Муля и предложил уйти от привычного формата печати в один стандартный лист А1. – Сделаем стенгазету из трех форматов ватманского листа!

– Нет, из десяти! – закипел неожиданно Генка, – мы, как автомобильной дорогой, опояшем газетой всю нашу казарму…

– И будет ее до выпуска читать Череп, шагая из угла в угол и повторяя «Давай! Давай!» – продолжил мысль Таранов.

– Предлагаю назвать это творение нестандартно, – Марк на секунду задумался… – «Антилопа Гну»!

– А девизом напишем, – встрял Рыжий, – что-нибудь этакое: «Ударим, что есть мочи, по разгильдяйству и распиз…»

– Тут я поставил бы многоточие, – не дал договорить ему Таранов. – Всем понятна наша цель в нецензурной форме, а внешне газета должно восприниматься красиво и пристойно!

В ту же минуту они, не сговариваясь, ринулись в ленинскую комнату, и «творили, не покладая рук, ног, глаз и папирос, до утра», вспоминал позже Марк. В этой компании идеи сыпались в диком изобилии, как огни в китайском фейерверке. Не случайно, в ходе работы родились новые псевдонимы членов редколлегии по известным литературным персонажам из фильма «Золотой теленок», который позавчера они смотрели в клубе.

Марка сразу же нарекли Паниковским, так как повод он предоставил тут же, захватив больше коробок гуаши и туши, чем мог пронести. Нерасторопностью Марк отличался с первого курса, и, глядя, как стеклянные баночки начинают сыпаться из его рук на пол, Генка дико закричал:

– Чудо! Держи гуашь!

Это так походило на «Паниковский, брось гуся!», что компания вмиг согласилась с новой идеей. В ту ночь необычное и нестандартное, по словам Мули, желание творить овладело каждым, и вмиг великим комбинатором оказался Рыжий, как две капли похожий на актера Юрского, исполнившего главную роль в этом фильме. Муля и Шура Балаганов сроднились потрясающим умением балаболить по пустякам, и способностью ссориться с Марком (ныне Паниковским!) из-за банальных пустяков: «Я здесь сидел! Нет, я здесь сидел!» или «Это моя кружка! Нет, это моя кружка!»

Таранову выбирать оказалось не из чего, но рисовал картинки в газету он, заголовки писал тоже он, и главным редактором выбрали в свое время именно его. Только безотказный трудяга Козлевич подходил для этой роли, и бодрая «Антилопа Гну» понеслась по курсантским просторам, жаля сатирой, кусая юмором, стреляя анекдотами. Писали обо всем, что волновало, интересовало, и было значимым в жизни выпускников: про забавные ошибки своих офицеров, ляпы и недочеты командиров, зафиксированные самоволки и нелепые двойки на занятиях, сон на лекциях…

– В буднях курсанта всегда есть место для заметки в стенгазету, – говорил Рыжий, который придумывал названия статей и сатирические тексты вместе с Марком. Муля клеил фотографии и помогал Таранову своим каллиграфическим почерком. – Важно, туда не попадать.

Время от времени редакция «Антилопы гну» выходила на перекуры и заряжались новыми идеями.

– США в годы Ильфа и Петрова назывались страной непуганых идиотов, а сейчас мы их так застращали ядерным потенциалом, что этот испуганный народ называет нас врагом номер один, – отправляя колечки дыма в потолок, изрек Марк.

– Такое название и напишем: «Враг №1 – страна испуганных идиотов!»

– Или вот еще можно внести афоризм Слона: «Думать легко! Служить гораздо труднее…»

У Пучика есть присказка: «Если за курсантом тянется шлейф одеколона в 30 метров, то он забыл принять душ…»

Это он про женщин и духи так говорил!

А мы на курсантов переведем стрелки.

Длина стенгазеты росла час от часу, и представляла собой восьмиметровое полотно к той минуте, когда Муля достал из пустой пачки «Беломора» последнюю папиросу, и пустил ее по кругу.

Марк остановился у зеркала, и пытался смыть хозяйственным мылом пятна туши с рук. Генка принялся чистить зубы перед сном. Таранов втянул последнюю затяжку, откинул бычок в урну, и посмотрел на друзей. За четыре года они привыкли жить без горячей воды, парней не смущал туалет свободного падения, ранние подъемы и поздние отбои не вызывали отторжения, как на курсе молодого бойца. Многое прочитали и узнали, многому научились, и многое они поняли за четыре года учёбы. Курсанты появились в стенах училища безусыми юнцами, а теперь брились по утрам. На гражданке они носили длинные волосы, за которые Малешкин их звал «битлоганами», а теперь стригутся коротко и аккуратно.

– Ты, Балаганов, не прав, что «настоящий офицер – это девичья фантазия, гусары остались в прошлом веке, а нынешние военные им с подметки не гордятся», – сказал Таранов. – Вот они. Тут. Настоящие!

Муля не ответил, а лишь аппетитно зевнул, и прислонился к плечу товарища. Семен не стал его будить и задумался.

В первые дни курсанты верили всему, что слышали от старших по званию, а к выпуску научились иметь и отстаивать собственное мнение. Многие из двадцатилетних парней считали, что учеба в училище станет заменой двухлетней службы солдатом, а получили отличную профессию, полюбили новое для себя дело. Красивые слова «Есть такая профессия Родину защищать» из полюбившегося кинофильма «Офицеры» легли в подготовленную почву. Курсанты к выпуску чувствовали сердцем: они нужны Отечеству не меньше, чем оно им.

Марк в зеркальном отражении не был тем толстым и рыхлым увальнем, над которым смеялись все на первом курсе, кому было не лень. Семен перевел глаза на Генку. Рядом стояли два красивых парня с широкой грудью и рифлеными бицепсами, армейская выправка читалась в каждом мужском движении, а открытые лица светились добротой и сердечностью. Именно таким показывали в периодической печати и наглядной агитации образ советского офицера, обладающего честью и достоинством, умением любить, верить и отдать, если понадобится, жизнь за партию, близких людей, свою страну. Любой из них мог попасть в передовицу «Красной Звезды», и этим можно было гордиться.

– У каждого свои друзья, – мелькнуло в голове Таранова. – Эти – мои.

Первыми прочитали и просмотрели «Антилопу Гну» дневальные, чей сдержанный смех подхватили проснувшиеся сержанты. К приходу офицеров батареи практически все курсанты знали едкие Генкины остроты по поводу командования училища, пересказывали шутки Марка о жизни батареи, посмеялись над карикатурами Таранова и афоризмами Мули.

Пока батарея завтракала, Малешкин сорвал со стены газету, предварительно просмотрев ее от начала до конца. Выяснить, кто скрывается под псевдонимом Козлевич, Паниковский, Балаганов и Бендер, ему оказалось совсем не сложно: четыре года со своими подчиненными многому научили. Он быстро понял откуда появилась карикатура Семена, на которой юный лейтенант рассматривает звездочки на своем плече в увеличительное стекло, и видит там погон подполковника. В последнем карауле с Бобриным, Дымским и Тарановым именно так и было. Малешкин так показывал разводящему и часовым свободной смены свой потенциальный карьерный путь под лупой.

Поэтому взрыв негодования комбата с разбитой табуреткой («Скажи ему спасибо, что не о голову!» – улыбнулся стоящий рядом Муля) оказался закономерным продолжением выпуска стенной газеты с необычным названием и забавным девизом.

Ругался комбат не со зла. Таранов стоял напротив и видел, как озорные глаза Микки Мауса излучают смех, майор сам еле сдерживался, но по должности должен был вести себя соответственно. Может, поэтому и фуражку на глаза надвинул. Ему, как и остальным офицерам, понравились емкий и едкий язык, свежий юмор стенгазетчиков, неординарность мысли курсантов, но «высмеивать старших по званию и должности вам не положено!»

Эти ключевые слова запомнили все зрители утреннего представления комбата и отправились на утренние занятия.

Сама идея нестандартной газеты осталась в курсантских головах надолго, а совместный труд подтолкнул закадычных друзей уподобиться Ильфу и Петрову в квадрате. Через неделю, после очередного отбоя Паниковский, Балаганов, Козлевич и Бендер, как они себя стали теперь называть, засели писать исторический роман о буднях своей курсантской жизни. Для начала придумали оригинальное, как им показалось, и эффектное название: «Путь к звездам». Думали, что создадут его «на раз!» Быстро выпишут персонажи, благо есть с кого писать, канва романа уже есть – собственные четыре года службы в училище, перьевая ручка Марка заправлена, бумаги – кипа.

– Вот напишем книгу, продадим рукопись, снимут по ней четырехсерийный фильм, разбогатеем… – мечтательно сказал Марк.

– Назовут нас внуками Дюма, – продолжил фантазировать Муля.

– Буду я ходить по казарме в колпаке и шелковом халате, как у настоящего писателя… – шепнул тихо Генка, прикрыв глаза.

Сидели, решали, вспоминали, мечтали, каждый написал по строчке, потом разошлись по своим койкам, и… заснули.

Утром Таранов посмотрел на одинокий белый лист в клеточку, где пером Марка и красивым Мулиным почерком было выведено курсивом:

«ПУТЬ К ЗВЁЗДАМ (роман). Глава 1.

– Утро туманное, утро седое, – зевнул Балаганов.

– Сдавайте мочу, господа. Время платить налоги! – приказал Бендер.

– Не пора ли нам пора? – вздохнул Паниковский.

– По колесам! – рявкнул Козлевич, заглотнув горсть таблеток».

И все. Дальше пяти строк у них дело не пошло. А как мечтали! О чем только ночью не говорили! О творческой удаче, о супер романе, о своих будущих звездах на погонах. Мечты даже на бумагу не попали.

Глава XXVII. Новогоднее чудо

Бывают встречи ожидаемые, неожиданные и те, к которым человек стремится. Самая важная из них происходит по неведомым законам. Таранов не раз убеждался в справедливости этой азбучной истины с друзьями, но всякий раз искал подтверждающую математическую закономерность. Он составлял в голове дифференциальное уравнение из жизненных событий и пытался оптимальным путем его решить.

Так было и в тот декабрьский вечер.

На четвертом курсе выходы будущих лейтенантов «в люди» стали чаще, чем прежде. Появились отпускные билеты, возможность выйти в городские увольнения не только в субботу и воскресенье, но и в среду; пользовались льготами женатые и отличники. Некоторым курсантам разрешали уходить «на ночь». Меньше внеочередных нарядов и хозяйственных работ выпадало на курсантские плечи с четырьмя полосками шеврона на левом рукаве. Благодаря этим послаблениям повседневная служба становилась не в тягость, а в радость на излете учебы.

В последний день перед Новым годом Таранов с Марком решили отправиться по одному знакомому им питерскому адресу. Купили бутылку советского шампанского, батон докторской колбасы, создали себе хорошее настроение, выпив пива, и двинулись «на поиски приключений под свой разрез шинели», – как определил ситуацию Марк. Быстро домчались на электричке в город, и пересели в вагон метро, заняв последние свободные места.

– Ты этого хочешь? Или это так надо? – почему-то оглянулась, и недоверчиво спросила женщина, вошедшая на следующей остановке, когда Семен предложил ей сесть. На мгновение Таранов задумался. «А, правда, почему я встал и уступил свое место? Это воспитание, привитое в семье, в детские годы, когда ездил с мамой и папой в трамвае, и родители показывали пример поведения в общественном транспорте? Или это желание помочь, оказать посильную поддержку немолодому человеку? А может, сработало то, что мужчина в форме не может стоять в присутствии женщины? Хотя… без формы и без напоминания диктора, я спокойно уступаю место старикам, инвалидам, беременным женщинам. Но иногда гадаю: правильно ли это?

Теткам и бабам совсем не хочется оказывать эту будничную милость. Они раздражают своим криком, хамством, запахом потного тела, полнотой, очередной булкой во рту, или губами, обмазанными кремом пирожного. Почему я должен откликаться на предложение метрополитена: «уступайте места женщинам!» Сегодняшнее большинство женщин – обычные бабы, товарки. Это желчные, грубые, накрашенные, как проститутки, которые сомнут любого мужчину, если захотят добиться чего-то своего. Они просто представители противоположного пола. Но совсем не сударушки, леди, дамы».

Он оглядел салон вагона. Рядом сидела баба в очках и хрустела сухарем. Марк стоял рядом и читал газету. Его точно не волновало отношение между людьми вокруг. Справа орала на малыша тетка в кроличьей шапке. Невдалеке молодежь слушала музыку и переминался с ноги на ногу пожилой человек.

«Скверное состояние, – подвел итог своим размышлениям Таранов. – Прежде, по книгам, мне были известны изящные дамы и нежные леди. Аристократок и дворянок в кино показывают очень даже ничего. Вот им искренне хочется подать руку, поддержать, от них веет женской хрупкостью, чувствуется целомудренная чистота. Они нуждаются в опоре мужчин. А эти?..»

– Сирота? – сурово спросил старик молодого парня, который годился ему не то что в сыновья, скорее во внуки. Два подростка и девушка сидели, закинув ноги на ноги, и слушали музыку. Старик стоял напротив. Его седая борода нависала над светлым хохолком юноши лет шестнадцати-семнадцати. Ритм хип-хопа с движением юной головы и подергиванием тощих ног выдавал то, что думали окружающие, глядя на компанию с включенной на полную мощь радиолой.

– Чо? – спросил тот, что успел обзавестись куцей бородкой и невзрачным бледным хохолком. – Мы выходим, ага…

Поезд стал притормаживать, и подростки потянулись к выходу. Старик сел на освободившиеся место, укоризненно покачивая головой.

«Уступил бы место этот парень своему отцу или деду? А его ровесники встали, что бы села мать, сестра или бабушка? Или нужно им пройти через армию? Надеть военную форму? Или причина в том, что в семьях без отца парням не прививают должного мужского воспитания? Не лупят ремнем, не ставят в угол, коленями на горох?…», – Таранов улыбнулся своим воспоминаниям о том, что отец ставил его в угол на соль, но тут же обругал себя за свои сомнения.

В вагоне все было спокойно, пассажиры зевали, читали газеты, прикрывали глаза, но как-то горько стало на душе. Он в недоумении смотрел на то, что в обычной поездке становилось буднями. «Такие вот солдаты придут служить ко мне в роту или дивизион. – Как их воспитывать? Неужели в книгах пишут одно, а в жизни происходит другое? Это неправильно! Так не должно быть…»

Марк созвонился накануне с общими подружками и договорился встретиться вечером у них на квартире. Две миловидные стюардессы, с которыми курсанты познакомились в конце ноября, месяц назад сами пригласили их на праздник, от которого сложно было отказаться, так как большинство увольнений Марк с Семеном проводили по приятной и принятой на первом курсе схеме. Кадрили в любом месте. Будь это театр, танцплощадка, привокзальный буфет или электричка – все равно. Лишь бы девчонки вызывали симпатию и имели свою квартиру. Заговаривали им зубы, ели-пили, танцевали и наедались от пуза. Правда, Таранову еще нравилось танцевать медленные танцы и целоваться в темноте. Марк быстро сообразил, что таскаться по общагам не очень выгодно: ни поесть, ни поспать, а только языком болтать.

Всему свое время, и его они проходили на первом курсе. К выпуску хотелось чего-то основательного, с перспективой. Познакомиться с родителями потенциальной невесты, например. Знать, что вечером не выгонит взашей комендант, или дежурные по этажу не закроют вход в общежитие. Поэтому знакомство с очаровательными стюардессами, имевшими собственную квартиру и свой заработок, оказалось, как нельзя, кстати.

В первый же вечер, познакомившись с «небесными феями», по определению Семена, они прекрасно провели время. Марк сразу же ломанулся на кухню готовить свое фирменное блюдо «рагу по-курсантски», рецепт которого он всегда держал в строгой тайне от хозяев квартиры. Суть его была настолько проста, что знай секрет, девчонки бы курсантов к холодильнику на пушечный выстрел не допустили.

Заинтриговав девушек, он хозяйничал у плиты и холодильника, а Таранов ворковал под музыку оркестра Поля Мориа, слушал диск Давида Тухманова и пел под гитару курсантские песни. Через час-полтора Марк с коварной улыбкой чеширского кота позвал всех к столу, где красовалось то, что было у хозяек из аэрофлотских припасов: рижские шпроты, каспийская осетрина, абхазские мандарины, узбекская дыня, лепешки… У Таранова разбежались глаза от обилия деликатесов, и капля слюны нечаянно капнула ему на галстук. (С этой вкусной отметкой он проходил до самого выпуска!) Не было только спиртного и мяса, но эстетическая прелесть накрытого стола и милое спокойствие, с которым стюардессы расстались со съестными припасами, обрадовало несказанно.

Опустошив девичий запас, Марк произнёс классическую фразу: «Спасибо, небесные феи, все было очень вкусно!», – и друзья покинули гостеприимный дом, договорившись, что в следующий раз будет еще интереснее, так как наступает Новый год.

Тридцать первого декабря в девять часов вечера они поднялись на седьмой этаж. На знакомой двери красовалась записка, написанная мелким девичьим почерком: «Мальчики, извините, но у нас рейс. Поднимаем шампанское за вас в Новосибирске!»

Курсанты посмотрели друг на друга в недоумении.

– Они улетели, чтобы нас не кормить, – вздохнул Марк.

– Улетели не вовремя. Обидно. Так, Дым, думаем. Запасной выход всегда должен быть. – Стали перебирать варианты, куда им податься за три часа до Нового года? Неужели опять в общагу?! Других вариантов память не подсказывала. Таранов открыл записную книжку с адресами и вспомнил про одноклассницу. – На метро к ней три остановки. Давай рванем к Ларисе!

Уговаривать друг друга не было нужды – время летело к полуночи быстрее обычного. Поднялись на четвертый этаж общежития лесотехнической академии практически бегом. Один раз они тут были в прошлом году, но сильных впечатлений то посещение не оставило. Просто надо было передать пакет и все. Посидели, поговорили, выпили чай, вспомнили школу…

Сегодня дверь Ларисы открыла закрученная в бигуди худенькая её соседка по комнате с глазами хитрой лисицы:

– Лариса вчера уехала домой. У ее папы случился инсульт. – Курсанты стояли в растерянности, не зная куда податься. Девушка заметила их смущение, и предложила спуститься вниз. – У нас сегодня танцы и вечеринка в фойе. Будет интересно!

Новый год стремительно приближался. Что такое не везет, и как с этим бороться, они уже проходили. Мгновенно портфель и шинели остались в раздевалке, а курсанты устремились к звукам музыки, сверкая белоснежными улыбками и весело стреляя по сторонам озорными глазами. Студенты «твистовали и шейковали», по оценке их движений Семеном, и включение в круг двух парней в военной форме прошло спокойно, как на большинстве танцплощадок.

Правда, Таранова смутило небольшое количество девушек в этом фойе, наряженном под новогодний зал.

– Какая-то непропорциональная тусовка у вас?! – Сказал, как спросил он у танцующего рядом очкарика. Тот совершенно невозмутимо махнул рукой в сторону, и внятно указал путь:

– У нас в общаге почти одни пацаны, да приглашенные девчонки. Специфика ВУЗа! А через дорогу наоборот, девчонок – тьма, а ребят мало…

Оба посмотрели на часы. Секундная стрелка вращалась, как сумасшедшая.

– Время добежать есть, а там…

– Там повезет! Мне всегда везет в Новый год! – Слова Марка оказались пророческими.

За двадцать минут до боя курантов они уже танцевали с соблазнительными студентками политехнического института на первом этаже. Похоже, что в типовых зданиях фойе общежития наилучшим образом подходило для трансформации в новогодний зал. После одного единственного танца (времени в обрез!), они устремились с новыми знакомыми наверх, к столам, пить шампанское и загадывать желание.

За пять минут до полуночи курсанты успели сесть за сдвинутые на девятом этаже столы, торжественно выложили из портфеля свое шампанское и разрезали колбасу на всех. Под бой курантов сдвинули кружки, чашки, стаканы, и прокричали традиционное «С новым годом!» Пригубили, огляделись и вспомнили, что с прошлого года не травили себя никотином.

Марк заглянул в соседнюю комнату к парням, и ему предложили не только сигареты, но и поиграть в преферанс. Таранов ушел курить на общую кухню в пятнадцать минут первого уже наступившего Нового года.

У окна стояла стройная девушка, и вглядывалась в темноту ночного города, подкрашенного светом фонарей, огоньками разноцветных гирлянд на елках в окнах, отражением белого снега с карнизов и тротуаров. Что-то в ней было не просто милое, а, скорее, знакомое, но в полумраке со спины Таранов узнать не мог бы даже Марка, не то, что девушку из числа своих старых или новых знакомых. Семен вспомнил свои вечерние рассуждения в метро, и к ней захотелось обратиться: «сударушка»…

Семен смотрел на девушку. Вернее, он не мог оторвать взгляд от легкого завитка волос, который небрежно лежал на белоснежном плечике, и вздрагивал при любом движении, как одуванчик на ветру. Тонкие волоски-собратья носились рядом, кто в одиночестве, кто в прядкях, а тот, что на плечике, жил независимой жизнью, радуясь своему совершенству. Не отличаясь светом от остальных волос, этот завиток представлялся Таранову особенным, необыкновенным, самостоятельным.

Внезапно захотелось накрутить его на мизинец, и Семен еле остановил в себе мальчишечий порыв. Девушка почувствовала его неловкое движение за спиной и безмятежно повернула голову. Пряди рассыпались по плечам, и завиток потерялся в кудрях новогодней прически. На мгновение свет из коридора упал на светлое лицо с правильными чертами, в маленьких кудряшках, спадающих хороводом колечек на плечи. Взгляды сошлись в одно мгновение и, не мигая, они смотрели друг на друга какое-то время. Блестки с ресниц девушки отражались в зрачках обоих, а её спокойствие ласкало суетливость и беспокойство Семена.

Впервые рядом с ровесницей он почувствовал себя в покое и равновесии. Первое, что приходило в голову, когда он попытался осознать, где он и что с ним: рядом – родной человек. Эта близость притягивала, как магнит – свои половинки. Неосознанное желание вечно находиться рядом, и не отпускать от себя друг друга ни на минуту, появилась тогда, когда они опустили глаза, упиваясь счастьем случайной встречи.

Словно радуясь незнакомому курсанту, она мило улыбнулась:

– Привет! – темные глаза излучали новогоднее счастье нечаянной встречи. – А я загадала на эту ночь встречу…

– С Новым годом, очаровашка! – Таранов подошел ближе. На подоконнике стояла пепельница. – И что выпало?

– С Новым годом… Человек в форме!

– Скажи еще, первый встречный военный!?

– Где-то так. Но ты не первый встречный. Мы однажды танцевали с тобой вместе, в ДК Горького…

– Может быть. Я люблю тот танцпол… – Он протянул девушке руку, и сделал пару взмахов перед ее глазами. – Наваждение прошло? Ты уже на земле.

– Нет-нет! Правда. Это уже было… Я верю в сказки и волшебство. В Новый год чудеса обязательны, иначе это не праздник… – Она говорила спокойно, ласково окутывая словами Семена. Глаза её светились чудным светом, а взмахи ресниц обдавали теплотой, как любимый веер его бабушки.

Что-то в ней было родное. Но что? Таранов не понимал. Желание не отпускать от себя это милое кучерявое создание охватывало его всякий раз тогда, когда чуть вздернутый ее носик, как изящный флюгерок, поворачивался в сторону Семена, а широко распахнутые глаза смеялись отдельно от пухлых губ. Девушка смотрела на собеседника снизу вверх, а при этом была с ним примерно одного роста. Как это ей удавалось, Таранов не понимал. Но такая манера общаться притягивала своей простотой и нежностью.

– Чудеса бывают… Как зовут тебя? – Семен сам не заметил, как взял ее ладони. Не выпуская рук, они стояли напротив. Нечаянно его взгляд убежал по тонкой шейке вниз на грудь, которая спокойно дышала, и на выдохе показывала тайную дорожку меж двух девичьих бугорков, волнующихся под светлой блузкой.

Входили и выходили на кухню люди, хлопала дверь холодильника, соседи что-то спрашивали, смеялись, предлагали шампанское, звали смотреть «Новогодний огонек» по телевизору. А они не могли наговориться, сначала стоя, а потом взгромоздившись на стол, так как все стулья были в комнате с новогодним торжеством.

Таранов узнал, что девушку зовут Алёной. Она из северного городка вместе с подругой поступила в этот институт, и уже заканчивает четвертый курс. Живет этажом выше, и сюда, на кухню, заскочила на минутку поискать тишину после шумной полуночи в своей компании.

Медленно вплывал в окна рассвет, а они все не могли насмотреться друг на друга. Старались наговориться, а вопросов было столько, сколько и ответов на них – на целую жизнь.

Утром заявился на кухню не выспавшийся Марк. Он выиграл в карты несусветную сумму – 16 рублей 40 копеек!

Алёна произвела на него впечатление, как будто сон развеяла взмахом ресниц. Втроем они поискали чайник, заварку, организовали по кружке горячего напитка каждому. Вместе шутили, смеялись, кусали с хрустом рафинад и радовались первому новогоднему рассвету…

Увольнение заканчивалось. Впереди ждала служба, наряды, сессия. Друзья возвращались из увольнения в сказочном восторге от везения одного, и чудесной встречи в новогоднюю ночь другого.

– Если дуракам везет, я готов им быть! – Таранов не шел, а подпрыгивал, крутился вокруг фонарей, черпал снег руками и бросал его над собой и Марком пригоршнями.

– Ты влюблен, дружище. А потому – дурак! Как только я в эту компанию затесался? – Марк кинул снежок в товарища, но тот увернулся.

– Согласись, она – красавица, умница!

– Ага. Комсомолка, да! Спортсменка, да! Надеюсь, что ты «ласточку» забыл окончательно? – они кидали снег и резвились, как обычные мальчишки в курсантских шинелях.

– О какой птице ты говоришь, Марк! «Але, але, Алена», – теперь я буду петь и назову её… – Таранов задумался на секунду, и бросил снегом в Дымского.

– Сбылась мечта идиота, нашел ты ту, что искал, – Марк немного погрустнел, увернулся от удара, и покрепче скомкал снежок.

– Теперь веришь, если правильно сложить все составляющие уравнения, то можно его решить правильно, – вспомнил о начале праздника Таранов.

– Как был параллельным и перпендикулярным, так и остался! Значит, выбросишь рисунки из твоего блокнота, и положишь к сердцу реальную фотографию, – подытожил Марк, засадив снежком Семену по ушанке. Опавшие снежинки попали на линзы очков, и Таранов плашмя завалился на спину.

В тихом городе, где только под утро прошел снег, было чисто. Дребезжал вдалеке одинокий трамвай. Прохожих не было вовсе. Таранов лежал счастливым на снегу, подгребал и приминал его плавными движениями рук вдоль тела. Марк протянул ему руку, Семен поднялся и посмотрел на отпечаток своей фигуры. Раньше они видели, как дети так играют во дворе с новым свежим снегом.

– Вот как я буду ее называть! – под тонкими нежными лучами солнца искрилось углубленное изображение бабочки.

Глава XXVIII. Курсантская свадьба

«„Алё, Алё, Алёна“ – Звенят мне тихо листья клена. И, словно эхо, имя это я им твержу в ответ». Слова песенки привязались к Таранову с того памятного нового года, когда он в общежитии взял за руки свою «бабочку». Через три дня Алёна приехала к нему в училище, но встретиться влюбленные смогли только у ворот: на КПП шел очередной ремонт в комнате для посетителей.

– Прощание каторжанина с любимой, – назвал Генка грустную картину, которую случайно увидел вечером: красивая девушка в голубом пальто, отороченным белым мехом стоит за забором училища, и держит за руки сквозь решетки ворот синего от мороза курсанта, которому удалось вырваться лишь на десять минут с дежурства, чтобы увидеть свое прелестное создание.

– Диктат армейского напряжения ограничивает десерт наших чувств, – заявил он Марку, а Таранов не замечал никого и ничего вокруг. Он читал по телефону Алене стихи, сонеты, купался и тонул в состоянии новогодней влюбленности.

В увольнение его пустили только через две недели, и тут ожидало новое, неожиданное препятствие: сменился комендант, и вход в общежитие он ограничил: «К нашим девушкам могут заходить по паспорту только близкие родственники или муж!» Но даже те мгновения, что они подарили друг другу в отведенные распорядком часы, не могли сравниться ни с одним днем прожитой прежде жизни.

В маленькой комнате общежития, где жила Алёна, они миловались два часа на односпальной кровати, не отрываясь друг от друга ни на минуту. Он осыпал ее поцелуями, словно это было самое желанное и нежное существо на свете, а губы постоянно искали самое заветное, чувственное и дорогое…

На следующий день Таранов улетел в плановый зимний каникулярный отпуск. Конечно, рассказал маме о воплотившейся в жизнь мечте, но говорил только междометиями «Ох», да «Ах», затем летели банальные, но показательные фразы: «Какая она замечательная!», «Лучше нет никого на свете!».

Мама улыбалась. Влюбленного сына она наблюдала регулярно последние десять лет. Его Наташ, меняли Оли, Вики, приходили на смену Светы, Гали, Люды… И вот – Алёна. Почему бы и нет? Молодость – время бесшабашной любви!

В этом зимнем каникулярном отпуске Таранов впервые торопился назад в Питер. Но за неделю до окончания каникул попал на свадьбу земляка – курсанта из соседнего взвода. Они часто ездили одним поездом домой на юг, порой несли вместе службу в наряде, сидели рядом на занятиях в лекционных аудиториях. Армейское землячество сродни братству по крови: есть ответственность друг перед другом, первая помощь всегда появляется от земляка, а теплая привязанность между ними длится годами.

Если эта свадьба ничем не отличалась от большинства застолий с традиционным «Горько!», то встреча с невестой Семена поразила. В ожидании росписи Таранов, как свидетель бракосочетания, стоял с ней вдвоем перед дверью ЗАГСа. Жених-земляк в новом черном костюме и лакированных туфлях выскочил в туалет, и задерживался там непростительно долго. Без пяти минут до начала церемонии невеста откидывает фату и говорит:

– Таранов, возьми ты меня в жены! – она так делала ударение на «ты», что в честности ее порыва усомниться было сложно. Тут появился жених, оправляясь на бегу: похоже, медвежья болезнь от сомнений в собственном выборе его сильно подвела, – но мероприятие продолжилось по установленному протоколу.

В год выпуска женились многие из сокурсников. Близился выпуск из училища, и уезжать в дальний гарнизон или удаленную «точку» хотелось с семьей. С женой рядом предстоящие трудности казались не такими тяжелыми, как их описывала литература и рассказы ветеранов ПВО.

Алёна приехала встречать Таранова в Пулково одна, с маленьким подснежником в руке. Он ей вручил букет южных тюльпанов и страстный длинный поцелуй. Любое мгновение, которое дарило им судьба, обоим хотелось продлить, как можно дольше. Они созвонились заранее, и девушка нашла время и возможность вырваться из института. Поехали вместе на такси с Марком и Генкой. Пока сидела Алёна на заднем сиденье, все смеялись, шутили, делились впечатлениями отпуска. Она рассказывала курсантам про снежный Питер. Они – про солнечный юг. Генка смешил уральскими историями. В городе девушку высадили у самого института и отправили на встречу с научным руководителем дипломной работы. По дороге в Горелово Семен не выдержал и решительно выдал:

– Я хочу на ней жениться.

– Таран! Ты неисправим. Женитьба – это самоубийство! Ты сгубишь свою молодость, как миллионы других… Это, как колея. Ты в нее попадаешь, и всё! Шаг влево-вправо – побег. Прыжок на месте – провокация, – Генка уверенно отговаривал друга, а сам посматривал на Марка, ожидая поддержки.

Дымский молчал. В этом отпуске он тесно сошелся с девушкой на год его младше. В соседнем дворе они пару раз пересеклись случайно, и потом весь отпуск провели вместе за чтением книг, походам по музеям и театрам.

– Похоже, с такими советчиками я сам должен принимать решение, – именно в эту минуту Таранов вспомнил невесту своего земляка.

– А ты как думал? Тот самый случай, где ни сват, ни брат не помощник. – Здесь не удержался Марк, и высказал свое мнение.

– Ты обязан доложить по команде, что собрался жениться. Знаешь об этом? – Генка сказал то, о чем Таранов совсем забыл. – Если Малешкин тебе разрешит, тогда женись!

Машина подъезжала к воротам училища. Памятник воину ПВО у главного КПП встречал их снежными сугробами на погонах и комком на фуражке. В день выпуска сапог этого бойца должен стать черным. Этой традиции не один год, и поддержать ее – задача выпускников. Так везде. Известно, например, что над входом в Вильнюсское командное училище радиоэлектроники ПВО на большой высоте издавна были установлены два женских бюста, олицетворяющие наяд, которым перед выпуском одевали бюстгальтеры, а на голову – противогазы.

Чистили яйца Гераклу в Екатерининском парке Царского села курсанты Ленинградского высшего военно-морского инженерного училища; они же одевали тельняшку на могучего орла, которым заканчивалась Чесменская колонна в том же парке города Пушкина.

В приволжских училищах выкидывали батарейные телевизоры, которые покупались за свои деньги на первом курсе, из окна казармы прямо на плац. Были шутники в кавказских училищах, что забирались в горы и рисовали на скалах отметки, которые держались дольше, чем лампасы на брюках генерала…

Пошел последний семестр обучения в училище. Опять учеба, наряды, уборка территории, а до выпуска 4 месяца. Курсанты зубрили новые темы, выступали с докладами, готовились к семинарам, изучали работы классиков марксизма-ленинизма. Таранову в голову не лезло решительно ничего нового, только мысли об Алёне тревожили его круглосуточно. В очередное увольнение комендант общежития не разрешил курсанту пройти к любимой, тем более остаться на ночь. Этот запрет переполнил чашу терпения своеобразно: Семен объяснился в любви, и тут же в фойе предложил девушке руку и сердце. Алёна согласилась мгновенно.

Квартирный вопрос портил москвичей давно, а в Ленинграде конца ХХ века проблема свободной жилплощади нередко превращалась в ключ зажигания семейной жизни. Курсанты из армейской казармы и студентки общежитий встречались на улицах города, в театрах или музеях, скверах и парках. За ворота КПП девушку никто не пустит, а пройти строгого коменданта на вахте общежития удавалось далеко не всегда. Новый суровый порядок гласил: пускать после 22.00 можно только мужа, брата или родителей студентки. Юность соглашалась с такой постановкой вопроса и, назло коменданту, расписывалась в ЗАГСе. О своем выборе они не жалели. Так было принято и удобно всем: лейтенант уезжал с семьей по распределению, а студентка получала направление по месту службы мужа. Этот чудесное объединение их безмерно радовало, и мысли молодоженов к вечеру были только об одном: как бы увеличить количество членов семьи.

На следующий день Таранов позвонил домой, и сообщил маме о согласии невесты, и своей подготовке к свадьбе. В ответ – минутное молчание, а потом раздалось резкое: «Такими вещами не шутят!»…

Однако через день он получил денежный перевод на 50 рублей, которые воспринял, как родительское благословение.

Мир влюбленных отличается от окружающего: им надо все и сразу, а ждать три месяца движения своей очереди в ЗАГСе, чтобы поставить свои росписи в свидетельстве о браке, никому не хочется. Таранову повезло. «Сказочно повезло», – добавлял позже Марк. В ЗАГС по совету друзей Таранов принес справку о том, что предстоит длительная заграничная командировка, куда отпускают только женатых. Телевизионные сообщения о боях в далекой Анголе, передовицы центральных газет с информацией о помощи СССР африканской стране только подтверждали экзотическую идею ускорения процедуры.

Так как зал бракосочетания, белая фата, платье, костюм, туфли, музыка, родственники, фотограф и прочие атрибуты молодых не волновали, то их пообещали расписать вечером, после официального закрытия конторы. На все про все им дали три дня подготовки, и вручили талоны, по которым можно приобрести обручальные кольца.

О них жених с невестой еще не думали, и первой мыслью было желание не связывать с традиционными золотыми кольцами, а воспользоваться проволочными, бумажными, нацепить шайбу или гайку, попросить напрокат у женившихся до Семена курсантов. Советы бывалых людей вернули их на землю. Столько поверий, жутких суеверий и прогнозов они наслушались, что Таранов решил купить настоящие кольца.

В эпоху тотального дефицита найти их в Ленинграде простому курсанту оказалось не просто сложно, а исключительно трудно. Если бы не его «сказочное везение». После подписания рапорта по команде о предстоящей женитьбе открылся зеленый свет увольнениям. Скорее, бледно зеленоватый, так как наряды и занятия никто не отменял, а предстоящая зимняя стажировка была не за горами.

Найти ювелирный магазин, и приехать за полчаса до его открытия, курсанту не составило большого труда. Но то, что там покупатели стоят в живой очереди сутками с перекличкой, по спискам, и жгут по ночам костры, удивило. За высоким забором училища бытовое несовершенство советских людей не бросалось в глаза, а партийная печать писала только смешные критические репортажи и фельетоны о борьбе с пережитками. На бумаге было одно, а в жизни…

Вопрос встал ребром: «Как купить кольца?» Деньги, паспорта и талоны лежат на груди, паспорт Алены и военный билет курсанта – в кармане шинели. До открытия магазина 10 минут, народ уже нервничает и выстраивается в затылок, начинается перекличка и тут… «Сказочное везение» проявилось в том, что в списке оказалась однофамилица Алёны. Таранов пристроился третьим в очередь, показал паспорт невесты, и оказался у прилавка одним из первых покупателей.

Два золотых колечка приятно грели ему руку. Зажав их в кулаке, он был готов к свадьбе сию минуту. Но регистрацию назначили лишь на завтра.

Никогда не знаешь, что ждет тебя в армии. Не важно, рядовой ты или генерал, но всегда найдется тот, кто изменит твои планы.

На следующий день Таранова в увольнение не пустили.

Алёна стояла на втором этаже зала бракосочетания ЗАГСа, что высился совсем недалеко от Балтийского вокзала. Неделю назад она ездила домой, и рассказала родителям о резкой смене своих планов на дальнейшую жизнь. Нелегко ей было признать, что расстается с прежним женихом из Технологического института, который предложил её руку и сердце два месяца назад, а свадьба, спланированная через полтора месяца, теперь отменяется совсем, а не просто переносится.

Дома были возмущены поначалу ее непостоянством, и резкой сменой кавалеров, но она смогла убедить мать, а та – отца, что новое чувство, и ее жених в погонах – это навечно. Такой любви не бывает даже в книгах и кино, а она встретила своего суженного. Кружилась по комнате с его фотографией в руках и целовала её, целовала…

Встретить любимого встретила, пришла в ЗАГС, а Таранова нет. Уже полчаса, как милый сердцу жених опаздывал на собственную свадьбу. Алёна прекрасно понимала, что связывает судьбу с военным человеком. Об этом она читала в книгах, видела множество художественных фильмов, но такого начала совместной семейной жизни себе не представляла.

Спасло Таранова начало зимней стажировки. Курсанты второго отделения были распределены в областной поселок Тайцы, куда в сопровождении старшего сержанта Чаргейшвили и было велено отправиться после обеда для расквартирования. Старший группы принял волевое решение: отпустить Таранова и его свидетеля на свадьбе Мулю с таким расчетом, чтобы Семен успел вовремя расписаться, и в полночь оба могли вернуться в часть.

У дежурного по училищу жениху и свидетелю пришлось выстоять лишних двадцать минут, пока курсанты устраняли недостатки. «Увольняемых» в тот день проверяли тщательнее обычного на предмет соответствия внешнего вида и прически уставным правилам. В процесс вмешался начальник учебного отдела, и все шло нормально, пока полковник не остановился перед Мулей. Взгляды курсанта, который «поедал глазами» начальство, и седого полковника встретились. Оба оказались немного похожи внешне: высокого роста, с оттопыренными красными ушами, в очках с золотой оправой. Молчание затягивалось.

– Вы когда в последний раз чистили пуговицы на кителе?! – вдруг спросил проверяющий.

Курсанты в строю прыснули от смеха. Они-то знали, что пуговицы у всех изначально были анодированные, и блестели сами по себе, их не чистили никогда. Чистили пуговицы на старой форме одежды, лет 15—20 назад, в курсантские годы того самого полковника, который, видимо, вспомнил свою юность, разглядывая курсанта в очках.

– Сегодня утром!!! – не моргнув глазом соврал Муля.

– Надо чаще это делать. Почистить еще раз и доложить дежурному, – по-отечески пожурил его начальник учебного отдела и важно отправился в штаб, не придираясь больше ни к кому.

Муля отошел в сторону, постоял пару минут, и доложил дежурному по училищу о выполнении приказания под общие улыбки. Но время было упущено, следующую электричку отменили, и в Ленинград друзья добрались на полчаса позже, чем планировали. Все очередные свадьбы покинули Дворец бракосочетаний, отыграли марши, наплакались от счастья невесты, отстреляли бутылки с шампанским, и наступила та тишина, что не свойственна этому заведению в часы торжеств.

Взбегают они по широкой лестнице, а там стоит грустная Алёна и чуть не плачет. Ее тщетно успокаивает подруга, и плечи предательски начинают вздрагивать, но только сердце еще верит: он придет!

Кольца, цветы, свидетели – все минута в минуту. И всё вовремя. В пятнадцать минут седьмого, после официального закрытия ЗАГСа, Таранов и Алёна со свидетелями (Мулей и Галей – подружкой невесты по институту) расписались, и счастливые молодожёны надели друг другу обручальные кольца. Строгая курсантская форма и милое студенческое платье вписались в лихой ритм жизни так, как хотели молодые.

На свежем мартовском ветру их ждало такси, о котором предусмотрительно позаботился Марк. Свадьбу было решено сыграть в квартире Слона, которую они снимали с Валей. Остатки денег, которые Таранов не успел потратить на кольца, ушли на вино и пирожки. Марк все закупил, собрал друзей и теперь ждал всю компанию из новобрачных со свидетелями по известному Муле адресу.

Всю дорогу Алена и Семен целовались. Не переставая – на каждом мосту. Не отрываясь друг от друга – на красном свете светофора. Просто потому, что хотелось целоваться, и не выпускать из рук друг друга. Свидетели церемонии кричали «Ура!», «Горько!», пили шампанское в машине и громко считали время продолжительных поцелуев, так, что на веселую машину смеющихся курсантов оглядывались прохожие…

В небольшой двухкомнатной квартире собралось человек двадцать. В этой тесноте организовали молодым место у стола, налили по бокалу, и радостное веселье не смолкало часа три. Обязательное «Горько!» очень нравилось Таранову, а Алена заливисто смеялась от армейского «Ура!». Конкурсы и аттракционы показали им, что муж и жена не все еще знают друг о друге, им есть, чем заняться в семейной жизни. В танцах и песнях под гитару проявляли себя все, кто попал на это счастливое для молодых торжество.

Через час гулянья объявил о предстоящей свадьбе Пучик, которого невеста ждала год, когда он служил ещё в армии, и почти четыре года, пока он учился в училище. «Пусть родители и не согласны, а мы хотим жить вместе!» – повторял время от времени батарейный почтальон. Через два часа Муля заявил, что собрался жениться на Галке, и она радостно бросилась ему на шею со словами: «Аленкина свадьба свела меня с любимым в погонах». Генка обещал быть у всех свидетелем.

К полуночи стали собираться, чтобы успеть в Тайцы. Подводить Чаргейшвили никто не хотел, пусть и играло в голове шампанское. Так сложились их отношения за годы учебы, так они верили в мужскую дружбу и понимали воинскую порядочность.

Последним тостом прозвучали воспоминания Марка о своей семье, он поведал, как его дедушка вывез бабушку в новую жизнь на тачанке.

– Не смотря на то, что эта первая красавица украинского местечка имела сына, и была в возрасте, любовь у них началась с первого взгляда. Единственное, что бабушка взяла с собой в дорогу – серебряную чайную ложку. С первой конной армией Семена Буденного они ушли из села, а на следующий день петлюровцы вырезали там все еврейское население. Позже дед был на фронте, а бабушка в эвакуации жила в Уфе со своими двумя сыновьями. Им было трудно, но бабушка с гимназическим образованием умела делать практически все, чтобы выжить.

Семнадцатилетний дядя Марк, в честь которого я назван, в те годы уже работал в литейном цехе. По ночам бабушка пекла ему каравай из той муки, что удавалось найти: с отрубями, жмыхом, куриным пометом – в дело шло все. Она клала в начинку жареный лук, для которого годилось любое масло, вплоть до касторового, касторка умело выпаривалась. Когда дядя Марк во время обеда ставил на топку доменной печи этот каравай, аромат хлеба с луком забивал дух горящего металла. На этот сказочный запах слетались все, кто был рядом, и даже приходили рабочие из соседних цехов. Делились тем, что взяли из дома: картошка, репа, рыба, грибы, крупа, – и в эту минуту наступало единение, сопряженное с приемом пищи. Есть два самых интимных момента в жизни: принятие пищи и обладание женщиной! Так выпьем же за то, что мы насытились, и пожелаем молодым счастливой брачной ночи!

Глава XXIX. Кошечка в фате

Веселая компания проводила искрящихся счастьем молодоженов до платформы Балтийского вокзала, еще раз дружно прокричала «Горько!», и посадила с ними в электричку изрядно поднабравшегося Мулю. Только сели в вагон, как Муля прислонился к окну и мгновенно захрапел, едва успев положить под голову свою ушанку-домик. Эта способность быстро засыпать после выпитого спиртного давно была известна всем друзьям по взводу, и сержанты старались предоставить Муле возможность выспаться, так как на следующий день работоспособность его вырастала в два раза. Иначе он полностью соответствовал слову «курсант», которое местные юмористы по буквам расшифровывали, как колоссальную, универсальную, рабочую силу, абсолютно не желающую трудиться.

Тарановы пробовали ставить свои первые рекорды по продолжительности поцелуев от одной станции до другой. Они до сих пор не могли в полную силу поверить своему счастью, смотрели друг на друга влюбленными глазами, снимали и одевали кольца, вдыхали аромат подаренных друзьями цветов, шептали друг другу на ухо: «Я люблю тебя», и спрашивали: «Неужели это когда-то нам надоест?».

В пустом вагоне с запотевшими окнами несколько сонных пассажиров совершенно не обращали внимания на семейную пару. Без белого платья и фаты невесты, трудно было определить причину вагонного торжества, но сухонькая старушка в серенькой кроличьей шубке, что сидела наискосок, видно, догадалась по их румяным лицам: новоиспеченные муж и жена едут к неизвестной им жизни. Выходя на своей станции, она незаметно перекрестила пару и грустно вздохнула. Наверное, вспомнила свою молодость, своего любимого, свою свадьбу…

Подъезжая к конечной станции, Таранов вдруг вспомнил, что везет любимую женщину в ночь, в никуда, но страха не испытал, так как был уверен, что все происходящее продлится вечность, вдвоем они своротят горы и не расстанутся теперь никогда. Он не подумал о первой брачной ночи, и совсем не представлял теперь, где и как ее можно устроить. В Тайцах Семен случайно оказался год назад с концертной бригадой, и ничего с тех пор не знал про этот поселок. Надежда была на друзей, которые вчера обещали: «Мы все организуем!»

Муля проснулся немного посвежевшим, натянул на голову ушанку, и быстро сориентировался на местности.

– Идем в местную гарнизонную гостиницу! Наши должны были там остановиться…

Троица покинула Ленинград в тишине ранней весны, где только капель играла на жестяных подоконниках свои незамысловатые мелодии. А в области всю предыдущую ночь и день шел легкий мелкий колючий снег, что было не совсем обычно для начала марта. Тонкой белой пелериной, как огромным оренбургским платком, покрылись дома, деревья и дороги. В огнях дорожных фонарей эта девственная чистота напоминала северную сказку.

В гостинице для курсантов-стажеров выделили только одну комнату на шесть человек, которые сидели в ожидании обещанного женихом горячительного. На закуску им удалось раздобыть великолепные котлеты в местной столовой, два яблока и килограмм шоколадных конфет «Кара-кум». Таранов принял очередные поздравления и поставил на стол портфель с вином. Под веселые возгласы и смешные тосты с неизменным «Горько!» свадьба получила свое продолжение.

Перспектива встретить утро в накуренной комнате с шумной компанией Таранова не вдохновляла. Он прекрасно понимал, что необходимо найти комнату для двоих и вместе с Алёной вышел на поиски дежурной по гостинице.

В застекленном окошке на первом этаже женщина средних лет с аккуратной белой челкой на лбу что-то увлеченно читала. Подняв на лоб очки в коричневой роговой оправе, она попросила свидетельство о браке. Любому человеку поначалу сложно поверить в то, что довольно улыбающиеся курсант и девушка только вчера расписались, весь вечер и полночи гуляют, не зная, где будут ночевать. Таранов включил все свое обаяние, и через полчаса дежурная вышла к ним с ключами от номера.

– Я – жена офицера, и приехала сюда десять лет назад из Прибалтики. Что такое семейная жизнь военных, знаю не по наслышке. Еще намыкаетесь… Вот вам генеральские апартаменты, ребята. Можете считать эту ночь в люксе моим подарком вам на свадьбу! – Таранов только сейчас вспомнил, что на свадьбах принято дарить подарки, а он ни одного не только не получил, но и забыл о существовании такого замечательного обычая. Цветы – не в счет! – Все потому, что число совместимости ваших астральных имен – восемь. Такая пара имеет все шансы преуспеть, так как восьмерка – это слава, власть и богатство. Вам предстоит получать свои блага честным путем: число, объединяющее вашу пару, не позволяет совершать низкие, аморальные поступки. Реализуя свои мечты и проекты, вы не нарушите ни духа, ни буквы закона. Будете пользоваться заслуженным уважением окружающих. Ваш брак все посчитают респектабельным и достойным доверия.

– Вы говорите, как предсказательница, а на цыганку не похожи, – Алёна подняла удивленные глаза на женщину.

– Нет, я не цыганка. Я – нумеролог. Есть такое редкое знание, девочка. Стремление к справедливости, желание помочь нуждающимся, поддержать тех, кто в беде, станет руководить вашей парой. – Дежурная говорила спокойно и тихо, правда, немного монотонно. Она медленно вела молодых на второй этаж. В ночной тишине трудно было определить, спят ли люди в номерах или гостиница пустая. – Вы находитесь под влиянием восьмерки, поэтому охотно станете заниматься благотворительностью и будете неравнодушны к людям, которые хотят изменить мир к лучшему… Только учтите, в комнате не работает отопление.

Молодожены забыли обо всем на свете, и после теплого душа окунулись в интимный мир, который в своем тосте им пророчил Марк. Под теплым легким одеялом и в шерстяных носочках, они погрузились в желанное слияние, и уснули на рассвете.

Утром Алёна осталась в номере смотреть неизбежно-чудесные сны почти офицерской жены, а муж с друзьями двинулся отмечаться в управление воинской части. По военному городку в Тайцах Ленинградской области, где расположен штаб одного из объединений войск ПВО страны, курсанты-стажеры шли не спеша, вразвалочку. На улице стоял предвиденный мартовский морозец, и Муля демонстративно опустил клапана шапки-ушанки. Опустил и не завязал, что считалось нарушением военной формы одежды. Воскресенье, в воинской части мирная тишина, личный состав отдыхает, патрулей не видно.

Еще дома, в Белоруссии, он отморозил в детстве уши, которые теперь напоминали два румяных алых вареника в сегодняшнем холоде. С опущенными клапанами курсанту было теплее.

Неожиданно из-за угла вышел генерал-лейтенант, и не спеша направился в сторону курсантов. Они поравнялись. Стажеры отдали честь. Вдруг генерал оборачивается и обращается не понятно к кому:

– Товарищ курсант!

Я! – ответили все разом, вытянувшись по швам. Не каждый день встречаешься с заместителем командующего объединения, от которого не знаешь, что ожидать. Баек про генералов столько, что за всю жизнь не рассказать, а самая свежая – про своего начальника училища. Звучала она примерно так:

«Увидел как-то Делегат курсанта, спрыгнувшего с забора в самовольную отлучку, и прячущегося от него в кустах.

– Товарищ курсант, ко мне!

Курсант подходит, докладывает, как положено.

– Что Вы в кустах делали?

– Присел по большой нужде, товарищ генерал!

– Пойдемте, покажете!

Подходят к кустам, курсант показывает на кучу дерьма.

– Так это же собачье! – удивленно говорит Делегат.

– А жизнь-то какая, товарищ генерал…».

Нечто подобное они ожидали от незнакомого им генерал-лейтенанта, но и не факт, что напротив стоял просто мудрый человек с лампасами, у которого отлично сложилась военная карьера, и ему есть чем поделиться с молодежью.

Курсанты стояли навытяжку.

– Вы почему так ходите, курсант? – обратился он к Муле. За прошедшие сутки тот дважды удостоился внимания высокого начальства. А тот смотрит на генерала, как кот на сметану, и ест глазами. – Почему у вас клапана не завязаны?

– Так холодно, товарищ генерал! – Муля слыл парнем не робкого десятка, да и за словом в карман он не полезет. А после выпитого вчера еще и праздник гуляет в голове.

– Мне тоже холодно, но я клапана не опускаю!

– Так у Вас папаха, товарищ генерал.

Тут генерал рывком снимает свою каракулевую папаху, и резко кидает ее в снег:

– Возьми себе мою папаху, отдай мне свой!

Курсанты – в ступоре. Чарги и Семен стоят смирно и еле сдерживают свои улыбки.

Папаху генерал не отдал. Поднял свою красавицу, отряхнул снег, одел на голову и медленно пошел по снежной дорожке дальше – в свои юношеские воспоминания. А курсанты двинулись в другую сторону, впереди их ждала стажировка.

Вечером Таранов позвонил родителям, и рассказал о событии, которое произошло вчера. Оно должно было изменить все его будущее, и дома должны об этом знать. Мама ответила, что пора научиться разнообразить свои шутки, и демонстративно бросила трубку. Потом, после третьего звонка подряд, она поверила, принялась плакать и причитать. Оправдывалась, что выслала ему 50 рублей просто так, не веря в свадебную авантюру любвеобильного сына. Но теперь «необходимо все сделать прилично, как положено, как у всех».

В ходе разговора она приняла волевое решение: через неделю жених и невеста должны быть дома, на юге, а они с отцом организуют ресторан, подарки, пригласят людей и всё, всё, всё. Алёну обязала привезти с собой родителей, «чтобы свадьба была честь по чести, и никакие отговорки не принимаются!» И даже вопрос со стажировкой пообещала каким-то образом решить.

Когда Таранов поведал Алёне о телефонном разговоре, та обрадовалась возможности познакомиться с его близкими, посмотреть, где, и как Семен провел юность и детство. Но тут же всплеснула руками, так как проблемы впереди казались непреодолимыми. Они кинулись заказывать билеты на самолет, искать свадебные костюм и платье, созваниваться с родителями Алёны. В этой неспокойной суете день за днем летел быстрее, чем представлялось еще вчера.

Легче всего решился вопрос со стажировкой. Вернее, с тем, что придется ее плавно свернуть на несколько дней. Тот самый генерал-лейтенант, что бросал папаху в снег, оказался закадычным другом отца Марка. Его распоряжение по телефону решило формальные вопросы с командирами всех рангов, и ровно через неделю юные муж и жена со своими родителями полетели на свою «вторую свадьбу».

Отношение к торжественному мероприятию по дороге сложилось спокойное, так как молодые понимали: родителям эта церемония важнее, чем «жениху» и «невесте», а почему – не вникали. Важнее было находиться рядом каждую минуту, скинуть на время армейскую форму, и теснее прижаться друг к другу. А целоваться под «Горько!» им не привыкать.

Свадьбу играли в новом ресторане «Интурист», куда пришли родственники, сослуживцы и сотрудники по работе родителей. Только четверых одноклассников и соседа удалось вызвонить Таранову. Со стороны Алёны за столом сидели её отец и мать. Свадьба шла традиционно роскошно для южного города, если не считать неожиданным для окружающих появление такой красавицы-невесты, которую они не ожидали увидеть. Тамада, местный старейшина, уважаемый в городе человек, так и объявил, что все настроились на кота в мешке, а тут появилась очаровательная кучерявая кошечка. В фате. Так «снежная бабочка» превратилась в «кошечку в фате», а потом примерила на себя все уменьшительные и ласкательные эпитеты, которыми ее баловал юный муж с первых дней совместной жизни.

Молодые смеялись, когда местные женщины в последний момент заставили «кошечку» одеть под шифоновое платье соскочившую нечаянно юбку. В прозрачном одеянии можно было безобидно щеголять в Ленинграде, а этот южный город славился строгими нравами, необходимостью соблюдать строгие правила и приличия. Алёна не сопротивлялась: надо, так надо, свадьба не для нее, а родственникам.

– Почему не сделать приятное добрым людям, – рассказывала она своим подругам по возвращению в институт. – В туалете за минуту до выхода к столу свекровь и ее подруга совершили невозможное и из открытого платья сделали закрытое при помощи нескольких шпилек и булавок.

Новый наряд к свадьбе сшить за пять дней и несколько рублей оказалось не реально. Алёна просто выкупила у подружки с пятого этажа общежития то платье, что подошло ей по размеру. Прозрачность ткани в счет не бралась, так как расчет был на чудесную фигуру, юный возраст, шикарные волосы и… замечательного жениха. Внимание должно быть приковано к лицам молодых, а изящное авторское платье, фата и чудесные белоснежные цветы – лишь традиционная дань моде.

– Восток – дело не просто тонкое, а изящное и кружевное, – сказала после свадьбы Алёна, – но мы выкрутились так, что здесь еще долго будут вспоминать свадьбу северной кошечки в фате и южного орла!

Родители им предоставили одну из трех комнат в квартире Тарновских. Когда нет возможности провести целый медовый месяц, то три дня кажутся райскими. Бабушка приносила им диковинные южные фрукты, изумрудную зелень, орехи и пахлаву, а молодые уплетали все за четыре щеки, пили игристое вино, и улетали на мягких подушках в свои семейные грезы.

В будущем им хотелось жить долго и счастливо, Алена обещала родить четверых детей, а Таранов добавлял: «Двух мальчиков и двух девочек!» Молодая жена ему не возражала, и активно включалась в процесс создания первенца, шепча любимому на ухо: «Хочешь маленького мальчика, нашего сыночка?!»

Глава XXX. Идейные самоходчики

Сквозь открытые окна в казарму влетал воздух свободы: перестук колес на платформе, сигналы электровоза, щебетание птиц и шорох листвы на деревьях. В бытовке второго взвода сидели будущие офицеры и готовились к предстоящему выпуску. Они не спеша гладили брюки, подшивали петлицы на мундиры, вставляли звездочки на погоны, знаки классности, суворовского училища и вели непринужденную беседу.

– Освобождение рабочего класса есть дело только (я подчеркиваю!) самого рабочего класса. Так написано в «Манифесте коммунистической партии». А подчеркивают не Энгельс с Марксом, а я. – Таранов листал свой конспект классиков марксизма-ленинизма. – Предположим, у рабочих появятся такие условия, что они не захотят освобождаться…

– Это как? – Генка отмотал нитку, перегрыз её зубами и воткнул в ушко иглы.

– Ну, квартирами их обеспечить хорошими, зарплату дать достойную, телевизор дома, холодильник на семью, санатории или путешествия в период отпуска, нормированный рабочий день….

– Я сам бы так жить хотел! – стежок за стежком в руках сержанта Бобрина вставлял петлицу на свое законное место.

– Таран прав. В райских условиях пролетарию незачем освобождаться от эксплуататора-капиталиста. – Марк провел раскаленным утюгом по брюкам. В одних сатиновых трусах он выглядел по-домашнему расслабленным, и чем-то напоминал юного Пьера Безухова без очков. Он перевернул влажную марлю на штанине, от которой пошел горячий пар. – А может быть и другая причина, по которой не выйдет никакого восстания: рабочему лень суетиться, делать революции, подставляться и ждать, когда его кокнет на баррикаде полицейский. Тогда ему революция тоже не нужна.

– Так, получается, что Ленин, Троцкий, всякая там интеллигенция и дворянство пришли на помощь пролетариату тогда, когда их не звали? – Таранов передал конспект Пучику. Впереди ждал последний государственный экзамен, и такие мозговые штурмы отделением помогали друзьям готовиться. – И поубивали тысячи неповинных людей?

– Может быть. Мы же не конспектировали ни разу призывы рабочих Кировского завода в Питере, не читали их просьбы к ученым, учителям, студентам – «спасите нас!». Наоборот, дворянство и интеллигенция сами пришли им на помощь, а пролетариат этого не просил, – спокойно ответил Марк, разглаживая свои брюки.

– Ну, это в любой книжке по психологии говорится, что помогать надо тем, кто помощь просит, а не навязывать себя. – Таранов никак не мог приколоть ровно знак классности. Все что-то его не устраивало. Подойдет к зеркалу, посмотрит и вновь снимает китель. – Я вот что думаю, если пролетариат выполнит все важнейшие задачи революционной борьбы: свергнет буржуев, завоюет политическую власть и превратится в господствующий класс, – то кто работать будет?

– Никто. Что я тебе и говорю. – Марк водил утюгом, придавливая стрелки брюк. – Партия большевиков забрала власть, одного-двух колхозников и десяток рабочих сунула в правительство. И радуется своей победе!

– Не может этого быть! – Слон успел подготовиться раньше и просто сидел, слушал друзей. – А как же диктатура пролетариата?

А что диктатура? Ленин так и пишет в статье «Детская болезнь левизны в коммунизме», что первая задача диктатуры – свержение буржуазии. Рабочие – всего лишь сила, которой руководит партия будущей власти.

Марк выделил слово «сила» интонацией и произнес его по слогам. Его логике завидовали по-хорошему, и всегда прислушивались.

– Могли бы патриархальную Россию построить, если бы на крестьянскую силу ставку сделали. Крестьян в России всегда больше было. А организовать их – дело времени. Помните бунты Пугачева, Разина?..

Только вот Лев Толстой свой манифест крестьянам не написал. Или мои деревенские прадедушка с прабабушкой! И конспектировали бы мы сейчас работы Федота Тихоновича и Марфы Пахомовны… – отозвался Муля. Он сидел на подоконнике, надвинув фуражку на глаза и ждал, когда освободится утюг.

– Чернышевский говорил, что политическая деятельность – не тротуар Невского проспекта, а вы тут чушь несете про деревню, «политработнички хреновы». – Пучик пародировал комбата, и нервничал, что его очередь гладить форму последняя.

– Совсем не чушь. Просто пролетариат России в начале ХХ века еще не дорос до революции. В отличие от других европейских стран. Поэтому и понадобилась интеллигенция, партия, армия…

– Ну, да. Ты Марк вечно прав! – Генка часто ловил себя на мысли, что не может также спокойно и аргументированно, как друг, вести дискуссию. – Вспомни еще, что наша пролетарская революция произошла в тот исторический момент, когда «верхи не хотели, а низы не могли…».

– Как в анекдоте про семейку, где детей не было: «Почему вы бездетные? Да потому, что низы не хотят, а верхи не могут…».

– Таран, ты со своими анекдотами не вовремя. Ленин тоже это понимал. Не помню точно, но, кажется, в докладе на одном из съездов народов Востока он так и говорил, что надо пробудить революционную активность и организовать трудящиеся массы, независимо от того, на каком уровне они стоят… – Марк набрал в рот воды и спрыснул на брюки, – и слиться в общей борьбе с пролетариатом других стран.

– Я бы не хотел сливаться ни с кем, – Таранов вспомнил свои размышления о ленинском «человеке с ружьем».

– Уверен, что пролетариат начала века был так же не готов к революции, как крестьянство к своему освобождению от крепостничества в 1861 году. Одни не хотели покидать барина, другие – свой барак. И там, и там худо-бедно кормят, и не надо думать о хлебе насущном.

– Согласен. Толпе дарят свободу, а она совсем не умеет пользоваться ею. Нам ближе монархия и анархия, как два полюса. А людям всегда дают то, что большинству не нужно! – Таранов приколол значок так, как хотел, и довольный, успокоился.

– Это советская власть не нужна? – внезапно зашел в бытовую комнату Барыга. В новенькой лейтенантской форме он был неузнаваем.

– Знакомьтесь. Почти лейтенант, почти человек, почти курсант! – не удержался и поддел его Генка.

– Теоретически социалистическое общество необходимо, а такая власть, как сейчас, не нужна, – неожиданно для себя произнес Пучик.

– Не понял…

– Барыга! Не всем всё можно объяснить! Матвей говорит, что власть ради власти только портит человека. – Таранов грудью выдавливал однокашника в коридор казармы, доказывая, что его прозвище с новым званием не улетит в никуда, а останется еще надолго. – Власть должна быть сильная, справедливая, профессиональная. Ни одного из этих качеств у тебя нет!

– А должность замполита будет… – Барыга растаял в длинном коридоре, как появился: ни форма, ни звание не изменили его.

– Ты так плотно давишь в споре… или уверен в своей правоте, или работаешь в особом отделе… – Генка первым засмеялся своей шутке. – Вот с чем спорить бесполезно, так это с фразой «люди сами творят свою историю». Это кто сказал?

– Ленин сказал, – из-под фуражки раздался голос Мули.

– Здесь написано «Карл Маркс», – уверенно сказал Пучик, переворачивая страницу конспекта Таранова.

– Работа Ленина называется «Карл Маркс», напечатана она в 1915 году, – твердо заявил Марк. – С тем, что люди историю творят, никто не спорит. Мы вот, например, творим…

– А можно и поспорить, – активизировался Генка. Он разобрался с петлицами и отложил китель в сторону. – Что может натворить один человек? Он же по своей природе животное, если и не политическое, как думал Аристотель, то общественное.

– А это кто сказал? – спросил Пучик.

– Маркс сказал в «Капитале». Том 23, страница 338.

– Все-то ты помнишь, Марк, даже грустно… – Генка погас так же быстро, как загорелся.

– А я вот анекдот вспомнил. Спрашивает преподаватель первокурсника на зачете по диалектическому материализму: «Расскажите о Карле Марксе и Фридрихе Энгельсе». Курсант: «Это про мужа и жену?» Преподаватель: «Садитесь, двойка! Это четыре разных человека!»

Таранов пытался разрядить не обязывающую ни к чему дискуссию, которую сам же начал. Но никто не отреагировал на его старый анекдот.

– Или вот еще один, не политический: «Падает мужик с тридцатиэтажного небоскреба. Пролетает мимо тетки в окне. «Какой этаж?» – спрашивает. «17!» – отвечает она. – «Еще можно жить, да жить…»

– Все с бородой. – Марк закончил гладить, и протянул утюг Муле. – Запоминает каждый то, что ему ближе. Генка, например, ни с чем не спутает вкус эстонского ликера «Vana Tallin», ты – анекдотами нашпигован, у Мули в голове набор женских имен и приколов…

Таранов не согласился с мнением друга, но спор решил не продолжать. Он вышел из бытовки покурить. Скорее хотелось к Алёне, но построение к увольнению планировалось только через полчаса.

Рядом присел Марк.

– Я четыре года отучился, а в самоволке ни разу не был… Похоже, сегодня нарушу эту традицию.

– А что делать? Иного пути нет. Кто-то из нас пойдет за ворота незаконно…

Через два часа Таранов вернулся из Ленинграда с тугим портфелем в руках и букетом цветов. На платформе его встретил Марк, который жевал бутерброд. Ему пришлось тропой самоходчиков прыгать через забор и шагать без увольнительной.

– Что жуешь?

– Свое фирменное блюдо.

– Это же кусок хлеба, по которому размазан сахар с водой!

– Я предпочитаю называть его «моим фирменным блюдом».

– Если нам от вечера ожидать того же блюда, я съем тебя!

– Учись давать подсолнух человеку, не готовому поделиться с тобой семечкой. У бабки твоей печка-то есть? – Марк шел с хорошим настроением.

– Должна быть.

– Ну, да. Теоретически, по словам Пучика, должна быть. Как-то она еду себе готовит… Ты первый раз в самоходе?

– Да.

– Тогда слушай. Пошел курсант в самоход. А навстречу – патруль. Оборачивается – другой патруль. Слева озеро, справа стена в три метра. Куда бежать? Обложили… Запрыгивает курсант на стену и прыгает на территорию училища. В патруле тоже ребята крепкие, сигают на стену, а там пусто. Нет никого за забором. Одно только безлюдное футбольное поле. Вот, думают, парень проскочил мгновенно в казарму на дикой скорости от страха! А, оказалось, нет. Курсант прыгнул вниз и точнёхонько в канализационный люк попал. Вечером пришел в себя и появился в казарме весь в дерьме…

– Знаю я такие шуточки. Сам могу рассказать. В прошлом году комендант Красносельского гарнизона пытался поймать как-то нашего курсанта. Догнал практически на заборе. Тот отбивается и бьет сверху патруль сапогом! Майор запомнил парня по фиксе во рту. Приходит к нам в дивизион и строит личный состав. С фиксой в нашей батарее только один курсант. Причем, самый правильный из всех во взводе! Ты знаешь, Шурик – отличник, он вечно усмехается добродушно, и любит показывать свой золотой зуб. Подходит майор к нему, а Шурик счастливо улыбается! Еле отмазали парня. Благо, железное алиби у него было. Пошел майор дальше по другим батареям искать своего обидчика…

Оба предвкушали праздничный ужин по случаю дня рождения Алёны, к которому Марк обещал приготовить мясное блюдо по особому, только ему известному рецепту, но никак не по тому, что отрабатывался четыре прошедших года в редких увольнениях.

Вспомнилось, как на втором курсе они возвращались в училище после увольнения. Молодые, веселые, но вечно голодные. На первом курсе у каждого из курсантов хранился сухарик, корка хлеба или кусочек сахара в кармане гимнастерки, кителя или шинели. Марк умудрялся прятать хлеб даже в шапке ушанке. В минуту, когда скулы сводило от желания съесть что угодно, лишь бы в желудок попала еда, он или заполнялся водой, или эта краюха становилась праздничным новогодним подарком, счастьем дня рождения, манной небесной. Курсанты постарше, те, что пришли из армии, посмеивались над молодыми. Желудки более взрослых ребят быстрее привыкли к новому режиму, а молодежь еще мечтала о домашней еде, маминых разносолах, бабушкиных пирогах. Таранов в то время часто вспоминал свое детство, когда в его руках нечаянно оказался кусочек каменной соли, как маленький кварцевый слиток размером с полкопейки. Это прозрачное лакомство он хранил в спичечном коробке и лакомился им на переменках, иногда давая лизнуть соль друзьям-одноклассникам.

Вот в такое, нельзя сказать, что голодное, время они возвращались с электрички, и, надо же, встретили «бабулю-одуванчика», как её назвал Марк, у платформы. Она протянула им батон хлеба со словами:

– Мальчики, во время блокады Ленинграда мне солдатики дали краюху хлеба. Если бы не они, я не выжила б в то голодное страшное время. Возьмите, я вижу, вы кушать хотите, такие молоденькие.

Марк и, правда, только что сетовал на опоздание к ужину. Есть он любил. Даже теорию подводил под свое обжорство: якобы, в генах у него заложено желание наесться за всех своих предков, которые в прошлые века недоедали. Но даже с такой теорией он нашел в себе силы и не смог взять батон у бабульки. Не настолько они хотели есть, да и свежи еще были в памяти рассказы ветеранов о блокаде.

Месяц назад Таранов снял у этой старушки в поселке Горелово жилье. Не отдельную квартиру, а комнату на втором этаже дачи с единственным окошком, затянутым вместо разбитого стекла куском старой многослойной марли, едва пропускавшей солнечный свет под крышу. В этом скворечнике за 6 рублей в месяц, со своим ключом и отдельным входом, они радовались встречам, когда увольнения Таранова совпадали со свободным временем Алены. Полное отсутствие мебели, за исключением старой оттоманки, накрытой рваной фуфайкой, их совсем не смущало. Молодые созванивались по телефону, определяли время и летели друг к другу. Главное, иметь в кармане монетку в 2 или 10 копеек, от которых работал телефон-автомат у штаба училища.

Служба с невнятным для четверокурсника распорядком дня планы молодоженов ломала часто. От катастрофического взрыва возмущения Таранова спасали только самовольные отлучки, и страстное желание быть рядом со своей любимой. Сколько раз этой теплой весной Алёна приезжала одна, часами листала учебники или мечтательно смотрела в потолок, ожидая Семена, а молодой муж не появлялся!

К даче подошли быстро. Торжественное вручение цветов Алёне, и поцелуи со стихами мужа обозначили начало праздника. Пока Марк разделывал мясо и шпиговал его специями, Таранов отремонтировал электродуховку. Она долгие месяцы стояла в кладовке, и успела покрыться паутиной. Не работала по известной любому электрику причине: «есть контакт или нет контакта». Без инструментов решить эту проблему было непросто, но, как известно, привычные для курсанта смекалка и желание поесть творят чудеса. За полчаса нашлось, чем, и как заменить сгоревшую спираль без плоскогубцев.

Мясо удалось на славу, все хвалили Марка, говорили тосты Алёне, а отремонтированная духовка служила потом еще не один день. Инна Павловна – квартирная хозяйка – поставила с помощью мужчин огромный самовар с кирзовым сапогом вверху, все дружно крошили в него щепки-дощечки, грели воду, и пили душистый чай из пачки со слониками на этикетке. «Бабуля-одуванчик» оказалась графских корней, но всю жизнь проработала на производстве. Живет она в городе, а на дачу приезжает только тогда, года силы есть или на лето.

Алена шептала мужу, что элегантности и изысканным манерам старушки она завидует. И хотела бы сама так выглядеть в преклонном возрасте.

В конце праздника Инна Павловна рассказала, что в годы блокады ей, подростку, приходилось работать на Кировском заводе, а жила она у Нарвской заставы. Пройти эту дорогу было очень сложно, на каждом шагу попадались окоченевшие трупы оголодавших людей, которые заметало снегом. Поначалу страх мучил так, что она кричала ночами, а со временем чувства притупились, да и мертвецов стали увозить на Пискарёвку. На этом кладбище она схоронила почти всех своих соседей, и изредка ходила к ним.

Фабричный паек помогал ей выжить в то ужасное время, а в самый страшный день выручила солдатская корка хлеба. Потряс рассказ о блокадном праздничном обеде, где Инне Павловне отводилась роль главного блюда. Её взрослая соседка по дому как-то пригласила молоденькую Инну к себе в квартиру, и зачем-то на минуту отлучилась из комнаты. Что толкнуло девочку-подростка подсмотреть за соседкой, одному провидению известно. Но она увидела на кухне голодную женщину, способную на все, с топором и огромным ножом в руках. Сомнений быть не могло: Инну Павловну хотели здесь съесть. Она убежала сломя голову из жуткого дома, а вернулась через несколько дней, когда узнала о смерти той самой женщины с её семьёй.

После дня рождения все возвращались молча. Таранов вспомнил, как три года назад город готовился к празднику победы в той войне. Курсанты вместе с горожанами принимали участие в работах на Московском проспекте. Поразила молчаливость и сосредоточенность всех ленинградцев от мала до велика.

Отделение Бобрина наводило порядок вокруг дота Типанова, где планировался мемориал, а лопату там нельзя было воткнуть в землю – она всюду натыкалась на металл. Курсанты, стоя на коленях, руками разгребали мусор, состоящий из множества осколков железа, гильз и камней…

Глава XXXI. Курсант – не юнкер

Дымский с Тарановым проводили Алену до платформы, посадили на электричку и отправились в казарму.

– Знаешь, чем мы отличаемся от юнкеров? – спросил неожиданно Семён.

– Сто лет назад юнкера зубрили уставы и перечисляли лиц императорской фамилии. А мы изучаем марксистско-ленинскую философию, международное коммунистическое и рабочее движение, историю КПСС.

Марк шел с умиротворенным настроением, которое у него появлялось в момент полной сытости.

– Я не о том… У юнкеров было понятие чести, а курсантов его нет!

– Почему? А комсомольская, партийная?

– Э-э-э. Не лукавь. Там другое. Русский офицер всегда по чести жил и по долгу чести служил. И кодекс чести русского офицера сложился лет сто назад, а то и раньше.

– Я читал. Его сформулировал после японской войны один ротмистр Кульчицкий, отец известного поэта. – Историческими событиями Марка удивить невозможно, и друг об этом знал.

– Того, что немцы расстреляли в сорок третьем?

– Ага. Так вот, по «Советам молодому офицеру» Валентина Кульчицкого писались правила даже для советских гвардейцев. Много чего в них есть важного не только для офицера, но и любого мужчины.

– Что, например?

– И не вспомню всего… – Марк напрягся, вспоминая строчки. – Не обещай, если ты не уверен, что можешь исполнить обещание.

– Это понятно…

– Не откровенничай – пожалеешь. Помни: язык мой – враг мой!

– Это про меня…

– Знать нужно границу, где кончается полная достоинства вежливость и начинается низкопоклонство.

– Вот это про наше время!

– Избегай денежных счетов с товарищами…

– Ясное дело, деньги вечно портят отношения.

– Не принимай на свой счет обидных замечаний, приколов, насмешек, сказанных вслед…

– А это ты на себе испытал не раз!

– Точно. Особенно на первом курсе. В этом кодексе много пунктов. Примерно, как в уставе КПСС – про обязанности и права коммуниста. Только написано короче…

– А значит, четче и понятнее. Но я тебя вот еще о чем хочу сказать.

– Гони свой вариант!

– Наш курсант тыкает, чокает, может взять чужое, размахивает руками на улице, курит на ходу, не уступает место старшим, читает через чужое плечо.

– Точно, как Шурик в «Операции «Ы» у студентки, которую Наталья Варлей играла…

Если б, как Шурик… Курсант чамкает, когда ест, скребет по тарелке, не умеет держать в руках нож и вилку…

Ага, облизывает миску, если очень вкусно.

Орет, как у себя дома, и ходит по улице, как по степи; может встать буквой «зю» и не отойти в сторону, чтобы завязать шнурки; харкает на пол…

– Это уже перебор! Чего тебя понесло? Кто плюнул на тебя сверху и попал?…

– Дружище! Понаблюдай сам.

– Хотя, да. На трассе кросса плюют почти все. Бежишь последним, как за верблюдами, и хлюпаешь по чужим соплям. Может только два-три курсанта к краю отбегут, сморкнутся и дальше в строй встанут.

– И никто на это не обращает внимание. Нас никто повседневной этике не учит. Замечания мы не делаем друг другу? Представь князя или графа, ковыряющего в носу, как Барыга. Как-то их иначе воспитывали.

– Ну, да. Это из того житейского посыла, что «балерины тоже какают»… У нас в стране не учат элементарным вещам. Считается, что семья всё должна привить или школа. Только уроков я таких не помню…

– Ага. Давно дневальным туалет убирал? Кто там забывает смывать за собой и оставляет на очке газеты дерьмом вверх, не моет руки после… Не наши ли курсанты?

– Они.

– Когда люди перестанут обращать внимание на все эти элементарные вещи, мир изменится так, что в нем не захочешь жить. Например, все станут тыкать пальцем, когда что-то захотят показать соседу.

– Ладно тебе, это невозможно… Это наши утренние разговоры о пролетариате подвигли тебя на негатив.

– Поверь, пройдут годы, и все станут тогда указывать пальцем. И это станет общественной нормой, люди привыкнут.

– Только не я.

Сразу иммигрируй в Антарктиду! Или Антарктику!

Куда примут…

В казарме шло построение личного состава под руководством старшины. Две шеренги курсантов стояли, переминаясь с ноги на ногу, и было видно, что стоят они не пять минут, а гораздо больше. Обычное построение с вечерней проверкой длится быстро, а тут по какой-то причине оно затянулось. Оказалось, что Марка вычислили, как он покинул казарму без разрешения. А Таранов опоздал из увольнения на пять минут. С их появлением строй зароптал…

Курсант Дымский! Курсант Таранов! За опоздание в строй – наряд вне очереди! – голос старшины гремел под потолком привычным за последние годы тембром с заметным кавказским акцентом.

Есть наряд вне очереди! – ответили оба. Семен не успел застегнуть китель, он еще чувствовал себя на свободе, рядом с Аленой.

Таранов! Что это за форма на вас? После отбоя подойдете ко мне!

Отношение курсантов к своей форме одежды можно сравнить с любовью модниц всех времен и народов к собственным уборам. В первый год службы каждому новобранцу выдали комплект: хлопчатобумажную («х/б») и полушерстяную («п/ш») формы одежды, шинель, сапоги, ботинки, шапку-ушанку на зиму, фуражку на лето, парадные китель и брюки с рубашкой. Все это обилие концентрировалось в торце казармы, где располагалась небольшая комната с забавным названием – «каптерка».

Как всегда это бывает поначалу, вышла неразбериха с размерами одежды и обуви. Кто-то из новоиспеченных курсантов не знал свой размер, у кого-то забыли спросить, в итоге, построившийся взвод в период курса молодого бойца, напоминал не военное подразделение, а две шеренги огородных чучел.

Началась подгонка формы одежды: ушивали, обрезали, вставляли, приталивали… Через полгода уже каждый курсант знал свой размер, умел носить форму, но сделать так, чтобы гимнастерка сидела ладно, галифе выглядели лихо, а пилотка смотрелась, как родная, требовалось время и особое рвение. Появились свои стиляги среди курсантов.

Муля умудрялся вставлять клинья в брюки так, что бы фасон напоминал любимый с юности клеш. Батистовыми воротничками на полмиллиметра выше, чем у остальных, отличался Марк, а Генка так наловчился доводить свои сапоги до ослепительного блеска, что его ставили в пример остальным. Пучик часто пользовался обычной расческой, чтобы не гладить брюки – проведет меж зубчиков штанину в месте складки, и появляются ровные стрелки. Курсанты вставляли металлические пружины в тульи фуражек, пластмассовые клинья подкладывали в погоны и чуть выгибали их, чтоб не ломались. Они обрезали по минимуму шинели, носили шапки-ушанки пирожком (кадеты – домиком), укрепляли шеврон и курсовки на рукаве, начищали бляхи до ослепительной ряби в глазах – всем своим видом старались показать себе и окружающим лихость курсанта Ленинградского военно-политического училища ПВО.

В каптерке у старшины тихо говорил радиоприемник. Запах сукна и кожи создавал привычную для этого места палитру армейских ароматов. Чаргейшвили оканчивал училище в звании старшины, сидел у окна и делал отметки в тетради, сверяя какие-то цифры. На эту должность его назначили два года назад, и природная аккуратность, старание, ответственность очень пригодились. Пришлось ему называть на «Вы» тех, с кем вчера играл в преферанс, проявлять строгость и требовательность к приятелям. Он делал это так спокойно и естественно, как будто всю жизнь командовал большими и малыми подразделениями.

– Товарищ старшина! По вашему приказанию… – начал докладывать Таранов. Он не первый раз сюда заходил, и общался со старшиной не только по служебным вопросам. Официально всё было на «Вы», а без посторонних глаз они переходили на «Ты». Сложилось так еще с первого курса. Еще три года назад они вместе танцевали в художественной самодеятельности, Тариэл весной помог со свадьбой Таранову, они оба поступали в училище с юга. Только один отслужил срочную службу, а второй пришел с гражданки. Служба и учеба разводила их в стороны, как ветки одного дерева, но доброе общение между старшиной и курсантом сохранялось все это время. Чарги мог советовать или отчитывать, а Таранов чаще всего соглашался со скромным и сдержанным грузином, чья рыжая шевелюра никак не вязалась с его национальностью. Чем-то он напоминал главного героя из фильма «Отец солдата», только молодого и стройного.

– Проходи Семён. Садись, – не отрываясь от бумаг, кивнул старшина. – Понял за что?

– Спасибо, Чарги, что не убил. Я же в строй-то встал почти вовремя. Китель не застегнул, это да, грешок, – упрямо пытался доказать самому себе и старшине правоту Таранов. – Что такое пять минут на четвертом курсе?!

– Дурак. Все мы переживали козлиный период, но у тебя он подзадержался, Таран. Не бойся ошибиться, стремись исправить ошибку… Дежурный по части решил вечером проверить наличие личного состава у нас в батарее. А Муля и Дэн пьяные в хлам вернулись из самохода, вашей с Дымским парочки нет. Ждем минут двадцать, сам переживать стал. Благо, что вы оба трезвые. Пьяные бы залетели по полной программе, а так получили скромнее, только за опоздание в строй.

– Извини, не знал. – Таранов вспомнил слова напутствия Инны Павловны сегодня вечером: «Дорожите преданностью своих друзей». Выпуск на носу, и «залететь» из-за пустяка любому курсанту можно легко. А исправить ситуацию не всегда, и не всем возможно.

– Когда-нибудь ты вспомнишь сегодняшний вечер… – Старшина отложил шариковую ручку в сторону, и взял книгу. – Не веришь ты, что есть нормальные офицеры и сержанты, а зря.

– На сегодняшний день ты у меня – ум, совесть и честь, а не КПСС. На кого мне еще здесь равняться, Толя? Не смеши народ. На Пупа? Черепа? Малешкина?

– Да. Есть командиры, которых забывают, переступив порог КПП. Здесь ты прав. А есть те, кого ты будешь вспоминать добрым словом всю свою службу. Тебе еще не с кем сравнивать.

Может быть, пока?..

Таранов сам понимал, что обилие отрицательных персонажей в училище зашкаливает для него выше любой планки. Часто он задумывался по этому поводу, и находил в себе гордыню, причем, необоснованную. Он обожал своих школьных учителей: Арона Израилевича, Ирину Юрьевну, Бориса Исакиевича, Таисию Ивановну, но не мог понять, почему военные командиры и начальники вызывают в нем неприязнь, вплоть до отвращения.

– Время течет, ничего его не остановит, и ничто не повернет обратно… Ты живешь в этом мире, и не знаешь, что будет завтра… – Он протянул Таранову книгу в синей обложке, похлопал по плечу и добавил. – Держи мой тебе подарок. Выпуск неизбежен, как крах мирового империализма. Завтра у нас тобой не будет времени общаться.

– Спасибо, дружище! – ответил Таранов, и вытащил из внутреннего кармана гимнастерки небольшой тряпочный пакет, аккуратно его развернул, и на ладони остался маленький пластмассовый юнкер. Он стоял «смирно», и крепко сжимал маленькие кулачки. Семен протянул фигурку Чарги. – Держи, старшина! Пусть и у тебя останется обо мне маленькая память…

На последнем курсе Семен начал вытачивать пластмассовые безделушки, которые ему заказывали товарищи. Кропотливая работа натфелем отвлекала от служебных проблем, изящные фигурки Дюймовочки и Данко он подарил на дни рождения Марку с Алёной, а эта – самая интересная работа – пришла к завершению сегодня утром.

Старшина и курсант обменялись подарками, пожали друг другу руки и разошлись, что бы еще раз близко встретиться через пятнадцать лет. Спустя годы, когда оба окончили академию, они встретились на юбилее училища, и вспомнили свои курсантские годы. Полковник Чаргейшвили долго командовал курсантскими взводом, батареей, дивизионом. За годы службы выпустил сотни курсантов, и все они относились к нему с уважением и благодарностью. Грузина-альбиноса любили подчиненные всех следующих выпусков, невзирая на свои курсантские шалости и выходки.

Полковник Таранов пришел к нему в канцелярию командира дивизиона выпить рюмку водки и пожать руку за мужество, умение сказать пацану – почти ровеснику – то, что не могли донести старшие офицеры. Ториэл Отариевич достал из кармана маленькую фигурку юнкера и, как всегда, спокойно и мило улыбнулся в свои уже поседевшие усы…

В небольшом синем томике под незатейливым переплётом были собраны произведения Александра Ивановича Куприна. Одна треть книги, где был напечатан роман «Юнкера», выглядела изрядно потрепанной, и меж страниц лежали бумажные закладки из конфетных оберток. Таранов открыл наугад первую, и улыбнулся знакомому обращению: «Здравия желаем, кулебяка с рисом…» Следующие обертки-закладки с подчеркнутыми карандашом предложениями напомнили ему о провале своего стихотворного творчества и спорах с командирами. Он взял в руки фантик от конфеты «Кара-кум»: «Все мы переживали козлиный период…», – прочитал Семен и ухмыльнулся, вспомнив сегодняшнюю беседу.

Таранов увлекся текстом с замечательными метафорами, принялся читать страницу за страницей, порой переворачивая несколько подряд, или вчитываясь в каждую отдельную главу. В школе, первый раз познакомившись с творчеством этого русского писателя, он не придал значения содержанию того, что читал. Его больше увлекал сюжет, хотелось быстрее узнать, чем всё в романе кончится. Сегодня хотелось вникнуть в суть.

– Куприн пишет: «Не мудрствуй лукаво, лучше учись…», – а мне эти слова вечно в одно ухо влетали, а из другого вылетали. Нужно учиться. Не только читать и запоминать. А применять на себе, прикидывать знания на окружающих, искать верное решение. Ленинский лозунг: «Учиться, учиться и учиться!» – не просто слова, это кропотливая работа. Почему я прежде этого не понимал? Сколько вождь написал томов за полвека жизни? Пятьдесят пять!!! И прожил почти столько же… И это только в опубликованном собрании сочинений! Он две толстенные книги в год выпускал статьями, тезисами, письмами. Какие же для этого нужно иметь огромные мозги? Как много учиться? Какой обладать необыкновенной работоспособностью, что бы еще организовать революцию… Он – гений. Куприн – талант. А кто – я? Могу ли я себя по ним мерить? Или только, как Маяковский, под портретами чистить? Скоро в войска. Руководить людьми. Показывать им личный пример. А я сам в себе до сих пор не уверен. Двадцать один год за спиной, а чувствую себя дураком. В марксизм-ленинизм верю, а нет уверенности в его претворении нашими людьми… Убить веру, все равно, что выбить табуретку из-под ног: прежней жизни не будет. Хотя… Вера и уверенность – разные слова, и содержанием они отличаются. Уверенность надо формировать в себе, а веру мне предлагают на каждом шагу, только выбирай: в коммунизм, в капитализм, в Бога, в дьявола, в черти что…

В проходе меж коек загромыхала-зашуршала «машка». Так курсанты называли металлическую болванку на длинной ручке, к которой были прибиты четыре большие щетки, смазанные мастикой. Несколько движений дневального «машкой» вдоль деревянных полов, и они начинали блестеть. «Половицы – лицо подразделения и от того, в каком оно состоянии, зависит настроение всего личного состава», – вспомнил Таранов слова старшины.

Юнкера и кадеты не драили полы, они не чистили «очко», для этого у них были дядьки. Юнкерам для повседневного ношения оружие выдавали: сначала тяжелый тесак, позднее берданочный штык, а офицерам – саблю, шашку, кортик. Сегодняшним курсантам не выдают ничего. Предлагают воевать словом! Это вполне реально, но… словесные дискуссии и политические баталии в удаленном подразделении с фантастической общностью «советский народ» – сказка. А холодное оружие на бедре или пистолет в кобуре придают такую уверенность делам и поступкам, что защищать свою честь или Родины становится больше, чем нормой.

Перед государственным экзаменом страх колючим холодным инеем закрадывался под майку и щекотал нервы. Комиссия из нескольких незнакомых офицеров и генералов с опытом и солидной выслугой лет наводила ужас. Сомнения в ответе появлялись даже у тех, кто гарантировано шел на «свой» билет, дрожали отличники, которым до золотой медали оставалось совсем чуть-чуть.

Госы волновали своей неопределенностью. Таранов прикрыл глаза и нечаянно задремал, представляя себя в лейтенантской парадной форме. На левом бедре у него висел морской офицерский кортик, на правом – огромный маузер, как у комиссара в Гражданскую войну. За спиной болтались карабин и автомат. На плечах – алые эполеты с канительной бахромой, на груди – широкая портупея и золотые аксельбанты. Голову украшала маршальская папаха с огромной кокардой.

– Сказочная новогодняя ёлка! – сказал ему во сне Генка.

– Почему? – удивился Семен…

– Нет пока звезд на погонах…

Ленинград – Москва, 1974 – 2014 годы.

Приложения

Приложение №1. Типичные сокращения и сленговые выражения курсантов

АБИТУРА – сокращенное название абитуриентов – поступающих в училище будущих курсантов перед приказом о зачислении.

АСИДОЛ – средство для наведения блеска на медных бляхах и пуговицах – неотъемлемый атрибут жизни любого курсанта.

БУРСА (ЛПУ) – в быту так курсанты назвали свое военно-политическое училище. В данном случае – ЛВВПУ ПВО.

БЫТОВКА – бытовая комната в казарме, где курсанты гладят, штопают и чистят свое обмундирование.

ВВОДНАЯ – искусственно моделируемая ситуация, по которой отрабатывается учебное упражнение. Например, ВВОДНАЯ – «ГАЗЫ!!!» – по которой курсанты обязаны надеть противогаз в установленное время.

ВЗВОДНЫЙ – командир взвода.

ВПА – военно-политическая академия имени В. И. Ленина.

ВСК – военно-спортивный комплекс.

ВШИВНИК – любая неуставная теплая одежда, которая одевается под уставную форму в холодное время года.

ГРАЖДАНКА – жизнь до училища или за его пределами.

ГОСЫ – государственные выпускные экзамены в военном училище.

ГТО – спортивный комплекс «Готов к труду и обороне».

ДОМИК – военная шапка-ушанка, специально сдавленная верхней своей частью наружу, аналог ПИРОЖКА.

ЗАМОК, ЗАМКОМВЗВОДА – заместитель командира взвода.

ЗАМПОЛИТ – заместитель командира по политической части.

ЗАШКЕРИТЬСЯ – притаиться, спрятаться во избежание наказания;

«ЗЮ», буква «ЗЮ» – нагнуться головой вниз, отставив вверх ягодицы, как в коленно-локтевой позе – позиции для полового акта, «раком».

ЖЕНАТИК – женатый курсант.

КАДЕТКА – суворовское училище.

КАПЛЕЙ – капитан-лейтенант. Это звание капитана плавсостава во флоте, которое соответствует капитану сухопутных войск.

КАПТЕРКА – хранилище личного и вещего имущества в казарме.

КАРАУЛКА – караульное помещение.

КИРЗА, КИРЗАЧИ – кирзовые сапоги, которые носили солдаты срочной службы.

КОЛОКВИУМ – быстрый письменный опрос курсантов по пройденной теме.

КОМБАТ – командир батареи.

КОМДИВ – командир дивизиона.

КОМОД – командир отделения курсантов.

КУБРИК – спальное помещение в казарме, где расположен один взвод.

КУРСОВКА – полоса на рукаве для определения года обучения в училище. Первый курс – одна полоса, второй – две и т. д.

ЛАУ – Ленинградское артиллерийское училище.

ЛЕТЕХА – лейтенант.

ЛПУ (БУРСА) – сокращенное название ЛВВПУ ПВО.

МКРД – аббревиатура учебной дисциплины «История международного коммунистического рабочего и национально-освободительного движения».

МО и ВП – аббревиатура учебной дисциплины «Международные отношения и внешняя политика СССР».

НАЧПО – начальник политического отдела воинской части или соединения.

На ШАРУ, на ХАЛЯВУ – даром.

ОЗК – общевойсковой защитный комплект.

ОМП – оружие массового поражения.

ОФИЦЕРСКАЯ КОРОБКА (разг.) – воинский строй, как правило, на параде или при прохождении торжественным маршем.

ОЧКО (сортир) – армейский туалет свободного падения с чугунными отливами под сапоги.

ПАРИЖ, Маленький ПАРИЖ – общежитие педагогического института, где многие курсанты обзаводятся подругами и впоследствии женами.

ПИДОР, ПИДОРАС – гомосексуал.

ПИРОЖОК – военная шапка-ушанка, специально сплющенная и вдавленная верхней своей частью внутрь.

ПМ – 9-мм самозарядный пистолет, разработанный советским конструктором Н. Ф. Макаровым в 1948 году.

ПОДМЕНКА – запасной комплект хлопчатобумажного обмундирования.

ПОЛОСА – полоса препятствий, где выполняется спортивные нормативы по физо.

ПОСЫЛЬНЫЙ – помощник помощника дежурного по училищу из числа курсантов.

ПРАПОР – прапорщик.

ПСИХПУТЬ – способ увольнения из армии, прикинувшись душевнобольным.

ПХД – парко-хозяйственный день. Время, выделенное на уборку в казарме, классах, закрепленной территории.

ПШ – полушерстяная гимнастерка и брюки-галифе.

ПЭ и ВЭ – аббревиатура учебной дисциплины «Политическая экономия и военная экономика».

САМОДЕЯТЕЛЬНОСТЬ – ежегодные состязания между курсантами в песнях, плясках и юморе.

САМОХОД – самовольные оставление расположения части.

САМПО – самостоятельная подготовка курсантов, которая проводится в послеобеденное время в учебных аудиториях.

СЕКРЕТЧИК – курсант, отвечающий во взводе за транспортировку секретной литературы из библиотеки на сампо и обратно.

СКС – советский самозарядный карабин конструкции С. Симонова, принят на вооружение в 1949 году.

СЛУЧКА – культпоход для встречи с представителями прекрасного пола ленинградских вузов.

СПОРТИВНЫЙ ПРАЗДНИК – соревнования в масштабе батареи, дивизиона, училища.

СТАЖ – стажировка. Выполнение практических офицерских обязанностей непосредственно в воинской части: летом – командира взвода, зимой – в должности политработника.

ТОЧКА – удаленное подразделение в войсках ПВО.

ТУМБОЧКА – наряд по батарее.

УВОЛЬ – временное увольнение из расположения воинской части.

ФИЗО – физическая подготовка.

ХАВЧИК, ХАВКА – еда.

ХАТА – съемная квартира в городе.

ХБ – хлопчатобумажная гимнастерка и брюки-галифе.

ЧВС – член Военного совета, начальник политического управления соединения. Как правило, заместитель командующего округом или армией.

ШЕВРОН – расположенное на рукаве обозначение вида войск.

Приложение №2.

Афонаризмы

из курсантского блокнота полковника запаса Федотова Владимира Ивановича – выпускника 1975 года, бывшего курсанта

3 батареи ЛВВПУ ПВО.

Товарищи курсанты, сегодня пойдем копать канаву. С лопатами я уже договорился.

Товарищи курсанты! Хватит вам беспорядки нарушать!

Это вам не это.

Здесь вам не тут.

Товарищ курсант, ну что вы стоите, и друг дружку толкаете?!

Ну, сколько же можно бороться с одиночками?! Вот опять курсант Х и курсант У ходили по парку отдельными группами. Ну что это такое?!

Товарищи уборщики, вам выйти на плац и убрать, где трактор насрал.

Выровнять концы по половой щели!

Захожу в тумбочку, а там – бардак!

Надо оказывать товарищескую взаимопомощь. Натянул свою койку, натяни соседа!

Лучше один раз сделать вовремя, чем 2 раза правильно.

По команде «Отбой!» наступает темное время суток.

Сигнал к атаке – три зеленых свистка.

Вы, товарищ курсант, либо молчите, либо вообще ничего не говорите.

Сапоги нужно чистить с вечера, и утром надевать на свежую голову.

Эй, вы трое! Оба ко мне!

Где вы были, когда вас не было?!

Или вы прекратите, или одно из двух!

Это вам будет чревато боком!

Товарищ курсант, если вы хотите что-то сказать, то лучше помолчите!

Курсант – это Колоссальная Универсальная Рабочая Сила, Абсолютно Нежелающая Трудиться.

Самый хороший из моих заместителей – Иван Ильич. Он мог спирта полкотелка выпить.

Бомбардировщики летят тебе в зад.

Тяжело жить? Так ты найди тёщу с «жигулями»!

Не перебивай старших, чтобы старшие не перебили тебе шею. Это, наверно, Козьма Прутков говорил.

В чине майора и думать?!

Почему петух закрывает глаза, когда поет песню? Так ему эта песня давно надоела!

Когда шпалером встанешь перед теми, кто проверяет, тогда поймешь, что значит перекрестить карася в порося.

Решил покачать пресс. Лёг на пол. Уснул.

Взвод! Спиной друг к другу в шахматном порядке по диагонали бегом марш!

Всего после четырёх уроков каратэ курсант Федотов уже легко ломал трёхсантиметровую доску одним ударом гипсовой повязки.

Курсант, неожиданно выигравший «стометровку», на вопрос командира, что помогло ему так быстро бежать и победить, ничего не ответил. Он, держась рукой за живот, стремительно ломанулся в кусты.

Делаем следующее физическое упражнение: поставьте голову на колено левой руки.

Что вы спите стоя на ходу?

Сначала пробегут люди, а потом побежим мы.

Во время бега не трясите мордой лица!

Hе заставляйте меня лишать ваших будущих детей отца!

Майор не бегает, так как в мирное время бегущий майор вызывает смех, а в военное – панику.

В вашем возрасте я себе от бега сапогами ноги до задницы стер!

Если курсант не может подтянуться на перекладине, он должен встать и покраснеть.

Лыжный кросс имени Пасечника – это только попутная тренировка перед вашим увольнением в город.

Форма спортивная – трусы и тапочки. У кого нет – сапоги и майка.

Все как один – на кросс! Не можешь бежать – ползи, но все равно иди.

Спортивные занятия, судя по результатам, у вас проводятся от случая к случаю, эпидемически. И принятые меры увенчались безуспешно. А всё потому, что мои указания не устраняются.

Вас никто не будет ругать за то, что вы убежали быстро, ведь вы люди военные.

Хочешь быть сильным – бегай, хочешь быть умным – бегай.

Физическая подготовка – вот ваш основной предмет. Здесь думать-то как раз не надо.

Никаких больных! Единственный больной в батарее – это я! Остальные на кросс.

Кому не хватило лыжных палок возьмите лопаты!

Приложение №3.

Песни курсантов

из книги «Байки воинов ПВО» полковника запаса Дрозова Сергея Борисовича – выпускника 1979 года, бывшего курсанта второй батареи ЛВВПУ ПВО.

«ГореловО»

– шлягер неизвестного автора на мотив песни Юрия Визбора «Охотный ряд»:

«Нажми кондуктор на тормоз, наконец!

С перрона музыка доносится в окно,

Слезайте, граждане, приехали, конец!!!

Куда, мой друг? В ГореловО, ГорреловО!!!

Стоят казармы – все из кирпича!

А старый пруд протух давным – давно,

И мы идем с тобой в казармы ПВО,

Куда, мой друг? В ГореловО, в ГореловО!

Встречали здесь случайных мы подруг,

На КПП девиц полным – полно,

Они приходят и уходят как-то вдруг…

Куда, мой друг? В ГореловО, в ГореловО!

Матчасть здесь будет небо ковырять,

Построили нам новое кино.

А комиссарами мы будем вспоминать

А что, мой друг? ГореловО! ГореловО!

Я сегодня до зари встану

Курсантский вариант одноименной песни

Я сегодня до зари встану,

На зарядку побегу – строем.

Что-то странное со мной стало —

Слишком много я канав рою…

А курсантская жизнь – пахнет горечью,

Кто-то к койке примёрз у стены…

Просыпаемся мы, и грохочет над полночью,

То не гроза – это голос жлоба-старшины!

Бьют дождинки по груди впалой,

Для начальства три км – мало,

Даже не был я знаком с парнем,

Прохрипевшим «Я умру, мама!»

Кто-то в мойке погиб, завалило тарелками,

Кто-то к койке примёрз у стены…

Просыпаемся мы и грохочет за стенкою,

То не гроза – снова голос жлоба-старшины!

Обещает быть комбат – добрым,

Только будет ли – вот кто знает?

Нас осталось человек сорок,

Да и те, поди, помрут к маю…

А курсантская жизнь – пахнет горечью,

Кто-то к койке примёрз у стены…

Просыпаемся мы, и грохочет над полночью,

То не гроза – это голос жлоба-старшины!

«Жми сильней на кнопку, коммунист»

Песня на мотив «Голубого вагона» из одноименного мультфильма

«Ядерный грибок весит, качается,

Под ногами плавится песок…

Ах, как жаль, что эта жизнь кончается,

Вот бы протянуть ещё часок!

Скатертью, скатертью дифосген стелется

И забирается под противогаз.

Каждому, каждому в лучшее верится,

Падает, падает ядерный фугас!

Может мы обидели кого-то зря:

Сбросили семнадцать мегатонн.

Так пускай пылает и горит земля

Там, где был когда-то Вашингтон!!!

Скатертью, скатертью дифосген стелется

И забирается под противогаз.

Каждому, каждому в лучшее верится,

Падает, падает ядерный фугас!

Может, и обидели врагов мы зря:

Календарь – закроет этот лист!

Нам агрессора щадить никак нельзя,

Жми сильней на кнопку, КОММУНИСТ!!!»

Приложение №4.

Парни в форме цвета хаки

Строевая песня

Автор слов и музыки – полковник запаса Кащенко Евгений Августович – выпускник 1974 года, бывший курсант десятой батареи ЛВВПУ ПВО

Парни в форме цвета хаки

выпив норму – жаждут драки,

но на службе драют траки,

поднимают в небо Яки.

систематически…

Распускают про них враки

те, кто ненавидит хаки.

Их метелят, залив баки,

при погонах цвета хаки.

эпизодически…

Тем, кто любит парней в хаки,

они дарят розы, маки,

и всегда в любви-атаке

побеждают парни в хаки.

периодически…

Если выкинут нунчаки,

и наденут свои фраки,

станут преданней собаки

Наши парни в форме хаки

теоретически…

За страну свою вояки,

Позабыв про пиво, раки,

Пасть порвут, и гадам всяким

Крест поставят цвета хаки.

Это практически!

Приложение №5.

4 курсантских курса

Стихотворение из выпускного альбома подполковника запаса – Салуянова Владимира Борисовича – выпускника 1978 года, бывшего курсанта десятой батареи ЛВВПУ ПВО.

1 курс – «Без вины виноватые»

Гремит по плацу гул сапог, когда душа тоской объята.

И отрицать никто не мог, что без вины мы виноваты…

Наряды сыпались как град, мечты благие в угол смяты.

Но не сломить ничем ребят, хоть без вины мы виноваты.

Лопата, грабли и метла для нас в ту пору были святы.

Пахали с ночи до утра, ведь без вины мы виноваты.

2 курс. – «По тонкому мы льду»

Бега, стрельба, гранаты, гири.

Усталость – плюнешь на еду.

А увольнение – в четыре:

идем по тонкому мы льду.

И вечера, и культпоходы.

Авральных стрижек жуткий ход.

Забвенью предавались люди,

скрипел под грузом тонкий лед.

Давила нас литература,

и от «спецов» стонал народ.

Но трудность группу не согнула,

не проломился тонкий лед.

3 курс – «Веселые ребята»

Идут сраженья – то-то и оно! —

в игру с названьем кратким «домино».

Укромные местечки всюду сняты,

и бьют в козла веселые ребята.

От смеха с глаз бегут потоки слез,

знать это у гитары виртуоз.

А для веселья мало высшей школы,

здесь нужно дух иметь ребят веселых.

Так дни летят, что не моргнет и глаз.

И знанья есть, прибавилась сноровка.

И хочется сказать в последний раз:

– Прощай учеба, здравствуй стажировка!

4 курс – «Как вас теперь называть?»

Сотни забот вместе взятых,

снова с зарею вставать…

Эй, вы! Ребята женатые,

как вас теперь называть?

В Питер летят не покушав.

В час возвращаться опять.

Эй, холостяцкие души,

как вас теперь называть?

Здесь открывались таланты.

Нам ли про то забывать.

Эй, вы, почти лейтенанты!

Как вас теперь называть?

Благодарности

Много лет назад мои друзья-курсанты Владимир Салуянов и Валерий Коннов предложили название этой книги. Я очень благодарен им за это. Прошли годы, и повесть увидела свет при их участии и неоценимой помощи: Анны Котенёвой, Геннадия Дерягина, Сергея Дроздова, Владимира Федотова, Александра Цветкова, Эдуарда Володина, и многих тех моих друзей, кто непосредственно был связан с армией в различные годы своей жизни. Непосредственное участие в издании книги оказали мои товарищи Юрий Кваша, Игорь Пучков, Тариэл Чаргейшвили, Олег Гешев, Владимир Павловский, Сергей Лемешев и Олег Евдокимов.

Огромное всем спасибо!!!

Написать отзывы и познакомиться с автором можно                на персональном сайте – http://kea-com.ru/

Примечания

1

Типичные сокращения и сленговые выражения курсантов можно посмотреть в Приложении №1.

2

Ныне Санкт-Петербургский государственный академический институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина

3

См. приложение №2.

4

См.: Приложение №3

5

См.: там же.

6

См. Приложение №4

7

См.: Приложение №5.

8

Центрозавоз – ежегодная централизованная доставка продуктов, угля и дров в удаленные места крайнего Севера и Дальнего Востока

9

ПМ – 9-мм самозарядный пистолет, разработанный советским конструктором Н. Ф. Макаровым в 1948 году.

Content

Курсанты: путь к звёздам
Женя Маркер

Часть 1. Без вины виноватые

Глава I. Причиндальный блеск

Глава II. Абитура – не дура

Глава III. Случайный я здесь человек

Глава IV. Тяжело равнение вне строя

Глава V. Мышиная возня

Глава VI. В культпоходах и я – Шагал

Глава VII. Ласточка: первая встреча

Глава VIII. Спор о времени и о себе

Часть II. По тонкому льду

Глава IX. Золотой карантин

Глава X. Бег в никуда

Глава XI. Ширшасана

Глава XII. Баня с изюминкой

Глава XIII. Общество «Глобус»

Глава XIV. Караул! Снег…

Глава XV. Ласточка: вторая встреча

Глава XVI. Чудак на букву «Т»

Часть III. Веселые ребята

Глава XVII. На плацу

Глава XVIII. Конкурсные авантюры

Глава XIX. Пегасов к гениям не присылают

Глава XX. Комсомольская переписка

Глава XXI. Париж, Париж…

Глава XXII. Выборы с ефрейторским зазором

Глава ХХIII. Стаж

Часть IV. Как вас теперь называть?

Глава XXIV. Мечты на сампо

Глава XXV. Трудная рота

Глава ХХVI. Антилопа Гну

Глава XXVII. Новогоднее чудо

Глава XXVIII. Курсантская свадьба

Глава XXIX. Кошечка в фате

Глава XXX. Идейные самоходчики

Глава XXXI. Курсант – не юнкер

Приложения

Приложение №1. Типичные сокращения и сленговые выражения курсантов

Приложение №2. Афонаризмы

Приложение №3. Песни курсантов

«ГореловО» – шлягер неизвестного автора на мотив песни Юрия Визбора «Охотный ряд»:

Я сегодня до зари встану Курсантский вариант одноименной песни

«Жми сильней на кнопку, коммунист» Песня на мотив «Голубого вагона» из одноименного мультфильма

Приложение №4. Парни в форме цвета хаки Строевая песня

Приложение №5. 4 курсантских курса Стихотворение из выпускного альбома подполковника запаса – Салуянова Владимира Борисовича – выпускника 1978 года, бывшего курсанта десятой батареи ЛВВПУ ПВО.

1 курс – «Без вины виноватые»

2 курс. – «По тонкому мы льду»

3 курс – «Веселые ребята»

4 курс – «Как вас теперь называть?»

Благодарности

Огромное всем спасибо!!!

Примечания