Борис Лапин

Серебряный остров

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЕЩЕРА ТРЕХ РОБИНЗОНОВ

ЭКСПЕДИЦИЯ ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПЛАВАНИЕ

Рудик и Санька уже час ждали у причала, а Цырена все не было. Лодка едва заметно покачивалась на ленивых, сонных волнах. Бесконечная водная гладь сверкала колючими, смотреть больно, бликами. По ту сторону Байкала смутно вырисовывались вздымающиеся прямо из воды островерхие снежные горы. Если приглядеться, казалось: горы плывут навстречу, как армада гигантских айсбергов.

Санька лежал на корме, разглядывал острые пики снежников, думал: «Какой прозрачный, какой ослепительный выдался денек! Такие бывают, наверное, только у нас на Байкале. Ну, конечно, где еще собрано столько синевы? Море от горизонта до горизонта, синее небо — и лишь узкая полоска берега между ними. Синий мир… Сказка, да и только! Надо будет запомнить, может, сочинение про Байкал зададут. Так бы и описать все…»

Тут он вздохнул и критически оглядел свои большие неуклюжие руки. Только возьмут они ручку, все слова куда-то улетучиваются. Остаются самые захудалые: «Байкал был красивый». Да и не в руках дело. Разве скажешь в сочинении, которое, может, перед целым классом прочтут: «Синий мир?» Другой бы сказал, а он не отважится — засмеют.

Рудик осуждающе глянул на часы. И как раз в этот момент над головами раздалось:

— Э-ге-ге-е-ей, робинзо-о-оны-ы-ы!

Сверху вместе с лавиной камешков скатился по осыпи Цырен. Через плечо рюкзак, в руке корзинка, сапоги запыленные, смуглое лицо в мелких капельках пота.

— Ждете? Вот и молодцы. А уж я думал, без меня отчалили.

— Хотели без тебя, — строго сказал Рудик. — Где пропадал?

— С дедом на почту ходили, пенсию получать.

Точно облачко набежало, Цырен помрачнел, брови его насупились. Совсем другой человек стоял перед Санькой: серьезный, обремененный заботами. А ведь еще накануне вместе носились по берегу, и Цырен заливался азартным собачьим лаем, ржал по-жеребячьи, мяукал и кукарекал, размахивал длинными мальчишечьими руками и смеялся глазами-щелочками.

— И что за повадки! — начал было Рудик. — Если знал, что идешь на почту…

— Да ладно тебе, — остановил его Санька. — Надо— значит надо. Подумаешь, проблема! Байкал не убежит.

— Дед совсем плох стал, ноги не слушаются, — тихо сказал Цырен. — А лечиться по-настоящему не хочет. Однако, на курорт отправлять придется, в Нилову Пустынь. До Горячих-то Ключей автобусом добрались, а вот назад три часа топали. Представляете? Потому и опоздал. Зато смотрите, что я принес! — И протянул друзьям настоящий морской бинокль.

— Вот это да! Где взял?

— Где взял, там уж нету. Осторожнее, не уроните! Дед в экспедицию дал. Ну, теперь держись! На самом высоком дереве наблюдательный пункт устроим…

Передавая бинокль Саньке, Рудик едва заметно поморщился. Ясное дело, из-за чего. Цырен лазит как кошка, иной раз позавидуешь, когда он раскачивается на макушке высоченного кедра. А Рудик лазить не мастак. Но сейчас он смолчал: до наблюдательного пункта еще далеко, а настоящий бинокль — вещь!

Санька сел на весла, Цырен — на руль, и лодка взяла курс в открытое море. Рудик принялся наводить порядок на судне. В одну из припасенных под ягоду корзин выложил из рюкзаков хлеб, в другую — картошку. И рюкзаки сразу отощали, будто ребята уже возвращались назад. Они привыкли брать с собой только самое необходимое: кой-какую теплую одежонку для ночевки, миски-ложки, мыло, полотенце.

Да еще соль, перец, несколько лавровых листиков и пол плитки кирпичного чая. Больше они и не нуждались ни в чем.

Это пусть городские туристы, отправляясь в поход, гнутся под тяжестью битком набитых рюкзаков. Пусть обливаются потом, в кровь стирают пятки и едва живыми падают на привалах. А ребята ехали в свою тайгу, щедрую и вольготную.

Там резвятся в речке хариусы, которые так хороши и в ухе, и жареные на рожне, и печеные в золе костра. А надоест рыба, можно собрать маслят и рыжиков, полакомиться ароматным грибным шашлыком на прутике. В глухих зарослях сколько угодно ягоды: малина, смородина, черника, голубица. Не нравится сладкая — есть и кислая, такая кислая, что глаз воротит: красная смородина, по-местному кислица. Есть даже горькая, но тоже очень вкусная и душистая — жимолость. А еще растет в тайге и щавель, и дикий лук, и дикий чеснок, и черемша — хоть суп вари, хоть салаты сооружай, но лучше всего прямо так, пучком. А еще кедровые орехи. Если понадобится, каждый сумеет подманить на манок и поймать в петлю жирного рябчика. Словом, с голоду не пропадешь…

Ребята сняли рубашки, подставив солнцу и без того черные спины. Пекло немилосердно, однако ветерок приятно освежал лицо, холодил кожу. Когда последние крыши Сохоя скрылись за мысом, Цырен натянул парус из куска латаной-перелатаной парусины, и лодка пошла вдоль берега на север.

Рудик достал карту острова, раскрашенную цветными карандашами, долго и сосредоточенно изучал ее, наконец ткнул пальцем в коричневое пятно и сообщил многозначительно:

— Здесь.

Санька заглянул ему через плечо.

— Что «здесь»?

— Здесь надо проверить в первую очередь. Это не простая скала — обнажение. А раз в обнажении встречаются кристаллики кварца, значит, и золото должно быть.

— Самородки, — добавил Цырен.

— Неужто правда? — Санька заморгал белесыми ресницами. — Где кварц, там и самородки?

Рудик и Цырен переглянулись и засмеялись. Дескать, потеха с этим Санькой, такой доверчивый, что ни скажи — всему верит.

Но дело было не в доверчивости. Не сразу доходило, что это всего лишь игра. Игра в геологов.

Вот и в прошлый раз они обшарили сверху донизу все «обнажения» на острове. И нашли-таки кое-что: прозрачные кристаллы кварцита, пластики бурого угля, чадящие серой, если бросить в костер, и какой-то красивый камень вроде мрамора, только зеленоватый. А на прибрежной полосе Рудик набрал чуть не горсть блестящих желтых песчинок. «Глядите, братцы, золото!» — «Выбрось! — усмехнулся Цырен. — Слюдяной блеск. Золото по ручью надо искать». Они отправились вверх по ручью, через каждые сто шагов брали пробы песка, кидали в алюминиевую миску, и Цырен подставлял ее, как геологический лоток, под быструю струю, а Рудик тем временем отмечал место на карте. Но золота они так и не нашли. Зато нашли небольшое месторождение железа — вся скала была в ржавых потеках, а образцы оказались тяжеленными, с явным железным запахом «Гора Магнитная! — сказал Цырен — Содержание железа — семьдесят семь процентов Нам бы еще алмазы найти!»

Конечно, это была игра, самая обыкновенная мальчишечья игра. Но в отличие от других мальчишек, играющих в разбойников или космонавтов. Саньке, Рудику и Цырену повезло. У них был свой остров с каменистой осыпью и тайгой, с болотом и водопадом, с тайными тропинками и нависшими над речкой деревьями. А главное, их заветный остров находился километрах в тридцати от жилых мест, и они еще ни разу не обнаружили на нем никаких следов пребывания человека.

Там ждал ребят шалаш, сооруженный еще в первый приезд, а неподалеку были припрятаны топор, ведерко для ухи, чайник, удочки и еще кое-что по мелочи, чего не следует таскать за собой взад-вперед, понапрасну загружая лодку. А чтобы дома не ворчали, они каждый раз привозили гостинец — по корзинке смородины. Благо, набрать на острове корзинку крупной лесной смородины можно за два часа.

Конечно, дома все-таки ворчали. Отпустить четырнадцатилетнего пацана в лесную глушь, да еще на лодке по Байкалу — дело, с точки зрения взрослых, не шуточное. Но ребята выросли в тайге и знали что к чему. Во-первых, не дети же они, свою голову на плечах имеют. А во-вторых, и опасностей-то настоящих на пути днем с огнем не сыщешь. Заблудиться на острове негде, а в большую тайгу они и сами не сунутся, не дураки. Утонуть при желании не утонешь, не манит купаться в студеной байкальской водице. Лодка Цыренова дедушки — посудина испытанная, да и все они на зубок знают строгие правила судоходства по Байкалу: держаться поближе к берегу и следить за погодой. Единственная опасность, поджидавшая их по пути на остров, была многокилометровая отвесная скала, и застань их там свирепый байкальский шторм — пришлось бы туго. Но на горизонте не было ни облачка, и ребята не тревожились.

Цырен деловито подтягивал парус. Рудик рассматривал берег в бинокль. Разговор о золотых самородках давно забылся. И тут Санька спросил:

— Значит, вы считаете, я всему верю, так?

— Ты о чем это? — не понял Рудик.

— Это он о самородках! — догадался Цырен. — Не скоро же до тебя дошло.

И они снова расхохотались — даже лодка закачалась.

— А я вовсе не такой. Просто не успеваю сообразить что к чему. Пока решусь вставить слово — уж и разговор кончился.

— Сразу видно, Валюхино влияние, — сплевывая за борт, ввернул Цырен. — И охота в собственном нутре копаться!

— Не-е, это я сам. А Валюха, если хотите знать, научила меня одной интересной игре. В характеры.

— Что за игра? — оторвался от карты Рудик.

— В общем, это даже и не игра. Ну вот, надо: определить, допустим, твой характер. Дается по листочку бумаги, и каждый пишет, конечно, по секрету от других, две черты характера, которые считает в тебе самыми главными. Потом листочки собирают, и какая черта чаще повторяется…

— Понятно! — перебил Цырен. — А сколько человек играют?

— Чем больше, тем лучше. Нас-то, правда, маловато, но можно попробовать.

Санька долго грыз карандаш, уставившись на клочок бумаги с надписью «Цырен». Понимал ведь: игра, ничего не изменится, что бы он ни написал, — и все-таки терзался. Хотелось сказать правду, не покривить душой, и в то же время боязно было обидеть Цырена. Санька всегда боялся обидеть кого-нибудь, задеть неосторожным замечанием — такой уж уродился. «Знаешь, Санечка, чего тебе больше всего не хватает? — спросила как-то после классного собрания Валюха. — Принципиальности!» И он решительно написал слово, которое, по его мнению, точнее всего характеризовало Цырена.

Когда все листочки оказались в руках Рудика, игра вдруг перестала быть игрой.

— Давай быстрее, не тяни кота за хвост! — нетерпеливо крикнул Цырен. — Интересно, что вы там про меня нацарапали.

Рудик прочел ровным, невозмутимым голосом:

— «Рудик. Аккуратный, настойчивый, добросовестный, настырный». Видите, общей черты нет.

— Как же нет? Разве настойчивый и настырный не одно и то же? — усмехнулся Цырен. — Или я плохо по-русски понимаю?

— Ладно, пусть будет настойчивый.

— Да не настойчивый, а настырный! Настырный, как дятел, в одну точку долбишь и долбишь.

— Дело ваше, — передернул плечами Рудик. — Читаю дальше. «Санька. Добрый, медлительный, добрый, наивный». Получается — добрый. Согласен, Саня?

— Раз вы так считаете…

— Мы так считаем, Саня. Такой ты и есть. «Цырен. Властный, верный товарищ, насмешливый, властолюбивый». По-моему, общая черта — властный.

— Это я-то властный? — взвился Цырен. — Да откуда вы взяли? Насмешливый — бывает. Но уж властолюбия за собой не замечал.

— А кто всегда командует в походах? — перебарывая себя, напомнил Санька.

— Вернее, пытается командовать, — поправил Рудик.

— Ну, если и случается такое, учтите — я все же постарше вас. И тайгу знаю лучше.

— Подумаешь, на год старше! И тайгу Санька не хуже тебя знает. К тому же ты не только в тайге пытаешься командовать. Так что обижайся не обижайся…

Рудик резал напрямую, и Санька позавидовал: вот бы ему так научиться! И тут же подумал: а ведь у Рудика уже привычка выработалась критиковать Цырена. Чуть начнет Цырен распоряжаться, правильно, неправильно все равно — Рудик тут как тут с возражениями. Чудаки! Будто не безразлично, кто командует…

А перепалка продолжалась.

— Ты хочешь, чтобы у нас как у Крылова было: лебедь рвется в облака, а щука тянет в воду?

— А ты хочешь, чтобы мы как роботы были? Сказал: «Прыгай в воду» — и все попрыгали…

— Ничего подобного! — стоял на своем Цырен. — Если бы я почем зря командовал… А я для пользы дела.

— Не имеет значения!

— Очень даже имеет. Слыхал о новгородском вече?

— А ты слыхал про римских диктаторов?

— Эк куда хватил! Нет, не согласен. Неправильная эта ваша игра. Выводы объявляю недействительными!

Цырен скомкал бумажки и швырнул в воду. А уже через несколько минут, забыв и о размолвке, и об игре, скомандовал:

— Садись-ка на весла, Санька, а то до утра не доберемся, ветер ноль баллов. Приедем поздно, так что сразу, без раскачки, за дело. Ты, Санька, шалаш подновишь, ты, Рудик, костром займешься. А я харюзков для ушицы натаскаю.

— Вот видишь, — ехидно заметил Рудик. — Опять командуешь.

— Да не командую, братцы, — предлагаю! Разве лучше будет, если все бросятся рыбачить, а дров никто не наготовит?

— Ну, если не командуешь, давай так: ты позаботься о костре, а я об ухе.

Все трое рассмеялись. Молодец Рудик, счастливая у него черта: говорить правду в глаза. И с улыбкой! Почти как Валюха…

Стоял полный штиль, однако много раз проверенная в плаваниях посудина шла ходко. Может, в чем другом и уступал Санька друзьям, но только не в силе.

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

После обеда Рудик достал тщательно обернутую книгу «Старая крепость».

— Начнем, что ли?

И они погрузились в другой мир, полный приключений и опасности, — только весла мерно взлетали да снова опускались в воду, время от времени обдавая мелкими брызгами.

Гребли по очереди. Санька уже заканчивал вторую вахту, когда Цырен вскрикнул:

— Братцы! Горная!

Зачитавшись, они забыли даже за погодой следить. А между тем вдоль берега тянулась как раз та самая отвесная скала. Ни одного пологого подхода, ни одной бухточки! Ребята тревожно огляделись. Серая пелена, почти неотличимая по цвету от неба, заволокла горизонт. Прохладный ветерок сменился липкой, удушливой жарой. На волнах появились белые барашки — предвестники шторма.

На Байкале всегда так. Вода как зеркало, горизонт чист, вдруг откуда ни возьмись выплывает мутное облачко — и уже через полчаса только держись, кто остался в открытом море: и лодки, и баркасы, и катера, даже корабли! Горная налетает неожиданно, словно с цепи сорвавшись. Нагреется за день воздух в горах, а потом по долине речушки, словно по трубе, как разгонится вниз, как рухнет — деревья с корнем летят, камни, что с места не сдвинешь, катятся теннисными шариками, крыши с домов срывает.

— Вперед на всех парусах! — скомандовал Цырен. — Мы с Санькой на весла, ты, Рудик, на руль. Надо успеть проскочить эту чертову скалу.

Рудик даже побледнел от негодования.

— П-правильно, Цырен. П-правильно, на всех парусах. Только не вперед, а назад! Н-назад успеем, вперед ни за что не успеем. Мы же совсем недавно вышли к этой стене.

Уж если Рудик снова начал заикаться, чего давненько не случалось, значит, разволновался всерьез. Его легко было понять. Все-таки Рудик, можно сказать, потомственный моряк, и дед его, и отец были капитанами, а тут Цырен раскомандовался, человек абсолютно сухопутный.

— Точно знаешь? — прищурился Цырен.

— Н-ну, не точно, а так мне к-кажется.

— Старухе нечистая сила по ночам кажется. А ты как считаешь?

Санька заморгал белесыми ресницами.

— Я вообще не заметил.

Он действительно не заметил. Когда сменял Цырена, они уже плыли как будто мимо этой стены, но сколько времени прошло с тех пор, хоть убей, не мог сказать.

— Проморгали! — буркнул Цырен, доставая бинокль. — Все трое проморгали. Вот и гадай теперь!

Он приложил бинокль к глазам, стараясь разглядеть, с какой же стороны ближе конец опасной скалы, но ничего не увидел: серая пелена сгущалась. Однако надо было решаться на что-то, чтобы до начал: а шторма успеть причалить к берегу.

— Вперед! — сказал Цырен, садясь к веслу. — Все-таки вперед.

— Вот видишь, какой ты есть! — вовсе огорчился Рудик. — Только бы к-командовать. Я же тебе говорю…

— Мало ли что ты говоришь! Если бы твой отец… А ты еще не капитан!

— Ты к-капитан! Ты у нас и командир, и председатель, и начальник!

Это могло продолжаться долго, а сейчас каждая минута, каждая секунда была на счету. И Санька, сам не любивший в Цырене привычку покрикивать, вдруг взорвался:

— Правильно, вперед! Только вперед! — И, глянув на притихшего Рудика, добавил: — Пусть Цырен будет капитаном. В шторм без капитана нельзя.

Ему было все равно, вперед или назад плыть, лишь бы не стоять на месте. Если они хотят остаться в живых, штурвал должен быть в крепких руках.

И Рудик, упрямый Рудик, которого обычно никакими доводами не убедишь, вдруг подчинился.

Ребята гребли так, что весла гнулись и уключины жалобно стонали. Но время было упущено. Серая пелена превратилась в низкую лохматую тучу, такую черную, что за каких-то десять минут стало темно. Потом ударил первый порыв шквалистого ветра — и волны набросились на лодку. Весла то царапали по воздуху, то до уключин погружались в воду. Посудина слушалась плохо. Вскоре все промокли от брызг до последней нитки. Стало ясно: не успеть.

А ветер свирепел, срывал с волн водяную пыль, свистел в ушах. Мускулисто вздымались вокруг тяжелые черные глыбины.

— Плохи дела! — прокричал Цырен. — Правь к берегу, Рудик! Да не ставь бортом к волне, опрокинет.

— К берегу!? — Чтобы разбило о стену?..

Но тут огромный вал, который принято называть девятым, окатил ребят с головой. Рудик схватил банку, начал торопливо вычерпывать воду.

— Исполняй приказ! — отплевываясь, прикрикнул Санька.

Рудик сменил курс.

— Не хочу рыб кормить. У меня больной дед на руках, — мрачно усмехнулся Цырен. — Здесь наверняка зальет, а там, может, найдем куда причалить.

Ударил гром — будто лопнуло небо над головой, и сразу из этой небесной трещины хлынул ливень. Все смешалось: небо, море, земля. Все превратилось в какое-то сумасшедшее сплетение ветра и воды, в сплошной хаос. Высокая гранитная стена скрылась из виду. Что-то смутно маячило впереди, но ни у кого не было уверенности, что лодка не идет в открытое море.

— Туда правлю, нет? — растерянно вертел головой Рудик.

Не переставая грести, Цырен огляделся и кивнул в ответ. Конечно же, он ничего не увидел, в этакой кутерьме не вдруг разберешь где что, разве чутье подскажет. Но Рудик поверил и успокоился. Наверное, прикажи ему теперь капитан повернуть на сто восемьдесят градусов, он подчинился бы.

Положение было отчаянное, однако ребята держались молодцами. А стоило пусть одному сдрейфить, запаниковать, перестать рулить или грести — и лодку вмиг перевернуло бы.

К счастью, они не ошиблись в направлении. Из сплошной водной завесы совсем рядом выплыла черная стена. Под ее защитой ветер дул не так сильно, зато волны вздымались в два, в три раза выше. Они с ревом набрасывались на скалу, отскакивали от нее, разбитые вдребезги, и снова бросались упрямо, безрассудно. На этих взбесившихся волнах уже наполовину затопленная лодка превратилась в качели, и ребята болтались в ней, словно подвешенные над бездной. Теперь, когда видимость ограничивалась сотней метров, казалось, стена уходит в небо. Там, наверху, черный гранит сливался с черными тучами и единой каменной громадой нависал над головами.

Да, это был берег, желанный берег. Но высадиться на него было невозможно: скала вздымалась прямо из воды, и подступы к ней преграждали яростно мечущиеся волны.

Не выпуская из рук рулевого весла, Рудик достал карту.

— Ты чего еще? — удивился Санька.

— Хочу отметить место гибели трех отважных Робинзонов.

— Я тебе отмечу! — рассвирепел Цырен. — Я тебе сейчас так отмечу, что долго…

Тут он замолк и уставился на скалу. Санька обернулся. Перед ними открылось небольшое углубление в стене, заваленное обломившимися глыбами. В тихую погоду здесь ничего не стоило причалить. Но сейчас волны достигали верха каменной осыпи и, оставив клочья пены, скатывались вниз, чтобы через секунду залить ее снова. Над осыпью тянулась узкая наклонная расщелина, даже не расщелина — желобок, по которому разве что кошка пролезет. И все-таки это было лучше, чем ничего.

Цырен оценил обстановку мгновенно:

— Рудик, правь туда! Авось да зацепимся.

Они опять налегли на весла. Но лодку сносило левее, к утесу. Санька загребал так, что казалось — весло сломается. Наконец им удалось подгрести поближе, и лодка заплясала совсем рядом с грудой мокрых камней.

Цырен приподнялся.

— Рюкзаки не забыли? Пора. Прыгай первым, Рудик. Цепляйся и сразу лезь выше. Потом ты, Санька. Приземлишься — лови меня. Ну!

Рудик перебрался на нос, и в тот момент, когда лодку швырнуло на камни, прыгнул прямо в кипящую воду. Его накрыло отступающей волной, но уже в следующий миг волна отхлынула, и Рудик на четвереньках, быстро перебирая руками и ногами, вскарабкался на верх каменистого откоса, припал к скале. Санька приземлился еще удачнее, ему даже искупаться не довелось. Последним, как и полагается капитану, прыгал Цырен. Он угодил в самую волну, вцепился руками в какой-то камень, но и вместе с камнем его поволокло назад. Однако Санька успел поймать его за свитер, и, пока выползали наверх, их дважды накрыло с головой.

Опасность миновала, но земля еще ходуном ходила под ногами, страх и напряжение не прошли. Санька стоял как вкопанный и боялся шевельнуться. Неужели они так правильно все сделали, что удалось избежать беды? Или просто повезло? Наконец он заставил себя обернуться. Лодки рядом не было, лишь пустая корзинка болталась среди клочьев пены.

— Влетит же тебе за лодку, — хрипло выговорил он и не узнал собственного голоса.

— Д-думаешь, если бы сами ут-тонули, а лодку сберегли, б-было бы лучше? — заикаясь, как Рудик, но уже с обычной насмешливостью ответил Цырен.

Только тогда Санька поверил, что они на земле и, кажется, спаслись. А волны били их по ногам, окатывали дождем брызг. По шероховатому камню стекали холодные струйки. Пальцы, вцепившиеся в уступы скалы, постепенно коченели. В таком положении ребята продержались бы от силы час… Задрав головы, они изучали расщелину, косо уходящую вверх. Если бы это и впрямь была расщелина, а не царапина, не морщина на упрямом лбу скалы! Просто какая-то прослойка среди наклонных пластов выветрилась чуть больше. Однако, приглядевшись, Санька сообразил: здесь не только кошка, пожалуй, и человек пролезет. И еще приметил, что десятью метрами выше расщелина выходит на небольшой горизонтальный уступ.

— Однако, я слажу… на разведку…

Не успели они возразить — Цырен уже карабкался вверх.

— Ау! Айда сюда, здесь даже сесть можно.

Оказалось, это не так уж трудно. Если не думать, что под ногами Байкал, не смотреть вниз, — все равно что пробежаться по бревну в спортивном уголке возле школы. Вскоре они сидели рядком на узком карнизе. Здесь было удобнее, зато страшновато: порывы ветра грозились скинуть в море.

— Так и будем сидеть всю ночь? — спросил Рудик, когда спины занемели от неподвижности.

— Если бы ночь! — невозмутимо отозвался Цырен. — Ровно две недели, пока не снимут.

— Две недели!? — удивился Санька. — А почему нас снимут только через две недели?

Рудик и Цырен переглянулись. Опять, наверное, решили, что он доверчивый. А он просто не успел сообразить, что это шутка. Разве шутят в таком положении?

Минул час — шторм не утихал. Цырен снова забеспокоился, снова начал задирать голову, выискивая местечко поудобнее.

— Смотрю, где бы на боковую завалиться. Сколько там, на твоем будильнике?

Рудик глянул на часы.

— Остановились. Такое купанье не для них. Думаю, часов шесть. Темень-то от погоды. Еще ой как далеко до ночи…

Они помолчали, осознавая свое положение. Спастись-то спаслись, слава богу, не утонули. Но теперь придется сидеть и ждать неизвестно сколько. Без лодки они абсолютно беспомощны, даже если шторм утихомирится. А до утра не продержаться, рано или поздно кто-нибудь уснет и… Что же делать?

Цырен встал на уступе, долго всматривался в каждую трещинку, каждую выбоину и наконец начал насвистывать что-то вроде бодрого марша.

— Место для ночевки нашел? — спросил Санька.

— Это как сказать. Понимаете, там, высоко-высоко, пологая площадка. Травка на ней растет. И даже сосна. Значит, можно привязаться, вздремнуть минут шестьсот. И подход хороший, чуть ли не тропинка, честное слово!

— Так в чем же дело?

— Да ни в чем. Будем здесь ночь коротать. От нас к той «тропинке» ни за что не выбраться. Мне, например, не по зубам. А вам и подавно.

«Вам» относилось прежде всего к Рудику, потому что Санька лазил не так уж плохо, даже в сравнении с Цыреном. Задетый за живое, Рудик осторожно поднялся и осмотрел намеченный Цыреном путь.

— Точно! Забраться туда — раз плюнуть. Только прежде надо с нашего уступа перелезть на верхний, над нами.

— Молодец, Рудик, сразу усвоил! А это все равно, что из окна перелезть на крышу.

Посидели, повздыхали. Ветер начал понемногу стихать, но волны внизу колотили по-прежнему. На минуту проглянуло красноватое закатное небо.

— Дело к ужину, — заметил Рудик и хлопнул себя по карману. — Нож-то — вот он! Сделать бы ступеньку.

Через полчаса, запалено дыша, с ободранными в кровь ногтями, ребята остановились на подступах к заветной площадке. Каким чудом взобрались они на такую верхотуру по такой крутизне? Они и сами не понимали. Страшно было обернуться, не то что думать о возвращении, потому и лезли вперед и вверх.

Уже совсем стемнело, когда Цырен подтянулся на руках — и оказался на площадке.

— Лежать нельзя, очень круто, — послышался его разочарованный голос. — Даже если привязаться. Так что о спанье забудьте. Вот не повезло! А это еще что? Братцы, да тут… пещера!

В ГОСТЯХ У ПЕРВОБЫТНОГО

— Погоди, Цырен, фонарик достану, — сказал Рудик.

Но, не дожидаясь фонарика, все трое торопливо протиснулись через узкий лаз в пещеру. Поразила внезапно наступившая тишина и сухой, чуть отдающий чердачной пылью воздух. Было темно, хоть глаз выколи, и жутковато. Цырен прошептал:

— Ну, чего ты возишься?

— Чего, чего… Развязать не могу, намокло.

Гулко отозвалось эхо — словно хор маленьких шепелявых гномов захихикал и запыхтел в черной глубине пещеры: «Гу-гу-гу! Хи-хи-хи! Ох-ох-ох!» Где-то далеко возникли два огонька, похожие на фары вынырнувшего из-за горизонта автомобиля. И сразу оказались рядом, в пяти шагах, не больше, но уже не желтые — зеленоватые, как глаза у кошки. А может, у какого-нибудь лешего? Цырен почувствовал, что ладони его взмокли и внутри защемило. Вот ведь не верит человек ни в бога, ни в черта, а столкнешься с чем-то непонятным в темном углу — первая же мысль: «Нечистая сила!» Он старался убедить себя, что это что-нибудь такое… вполне объяснимое… Но два зеленых глаза, то приближаясь, то удаляясь, сверкали ярко, зловеще.

Вдруг пещеру заполнил человеческий вопль — надрывный, леденящий душу:

— Уйди! Уйди! Уй-ди-и-и-и!

У Цырена подкосились ноги. Но уже в следующий момент помимо сознания сработал какой-то древний инстинкт — и его как пружиной отбросило назад, к выходу. Он готов был бежать без оглядки, даже и не вспомнив, где находится. Если бы не Рудик, тоже ринувшийся к лазу, Цырен, возможно, успел бы выскочить из пещеры. Но они помешали друг другу, и тут Санька схватил их за плечи.

— Куда? Эх вы, разведчики! Кого испугались? Это же филин! Обыкновенная сова. Кыш, кыш! — закричал он и ударил в ладоши.

Из дальнего угла пещеры послышалось испуганное сопение, неуверенное хлопанье крыльев. Теперь настала пора пугаться сове, если это действительно была сова… Наконец вспыхнул фонарик и, перечеркнув его луч, ослепленная светом птица грузно метнулась к выходу.

— Уф ты, напугала! — с облегчением вздохнул Рудик. — А я уж драпануть собрался.

— Да, сейчас разбежались бы, — нервно рассмеялся Цырен.

— Ладно, хозяйку выгнали, теперь добро пожаловать, — пригласил Санька. — Только она закричала, я сразу все понял. Мы с отцом как-то слышали ее голосок ночью на охоте…

Высвечивая фонариком метр за метром, ребята обошли свои новые владения. Пещера оказалась довольно просторной, с высоким сводчатым потолком и совершенно пустой: ни камня, ни кости, ни старого кострища. Правда, Цырену почудилось, что в одном месте стена и часть свода словно закоптились — таким черным был этот угол по сравнению с другими. Он коснулся шероховатой поверхности, но пальцы остались чистыми. Значит, это была черная порода, только и всего.

— Да, дровишек нам тут не припасли, — сказал он задумчиво. — И все-таки здорово повезло. Если бы на уступе кто-нибудь уснул, искать его, однако, пришлось бы в Байкале.

— Да, был жуткий риск, — поддержал Рудик. — Надо же, куда забрались! Запросто могли сорваться.

— А на скалу высаживаться не риск? Скажите мне спасибо, а то сейчас рыб кормили бы.

— Спасибо, Цырен, спаситель ты наш! И что живы остались, и что пещеру нашли — твои заслуги. Вовремя же мы тебя капитаном избрали!

— Избрали! А кто говорил?..

— Нет, нет, — поспешно согласился Рудик. — Теперь уж я понял… В такие моменты никак нельзя новгородское вече разводить. Все правильно: командир, приказы, дисциплина…

Цырен торжествовал: даже упрямый Рудик признал его правоту, а сколько споров было!

— Ну, а теперь, — закончил свою мысль Рудик и, посмеиваясь, подтолкнул Саньку плечом, — теперь трудности позади, без командиров обойдемся. Точно, Сань?

— Давайте-ка лучше спать, а без командиров обходиться завтра будем.

Так и не понял Цырен, по-настоящему друзья оценили его капитанство, закончившееся в итоге так удачно, или только насмехаются и гнут прежнюю линию? Однако энергия в нем кипела, ему хотелось быть смелым, находчивым, изобретательным — пусть ребята лишний раз убедятся, чего стоит Цырен. И тут очень кстати в голову ему пришла счастливая мысль.

— Хватит рассуждать. Разведем-ка мы костерок да малость обсушимся перед сном.

— Костер? Из чего? — удивился Санька.

— Сейчас увидишь.

Цырен вылез из пещеры — и вскоре у входа появились ворох желтых сосновых игл, кучка смолистых шишек, несколько хворостин и увесистых сучков, а потом еще и груда коры, содранной перочинным ножом. Костер был маленький, но жаркий, в пещере сразу запахло жильем. За пятнадцать минут рубашки и штаны почти высохли. Ребята достали из тощих своих рюкзаков у кого что было теплого: Рудик — одеяло, предусмотрительно завернутое в полиэтиленовую пленку, Цырен — толстый шерстяной свитер, Санька — телогрейку. Телогрейка совсем промокла, пришлось примостить ее под головы. Уставшие и напереживавшиеся за день, ребята потеснее прижались друг к другу — и сон мгновенно смолил их.

* * *

Цырен проснулся рано. В пещере было светло, на стенах и на потолке играли солнечные блики. Настроение было бодрое, от вчерашних страхов, от усталости и следов не осталось. И Цырен, пожалуй, был даже доволен, что судьба преподнесла им столько сюрпризов сразу — и горную, и кораблекрушение, и пещеру. Особенно пещеру!

Он вышел на уступ. Только что взошло солнце, и дымчато-серые утренние дали сразу поголубели. Полого загнутой подковой на север и на юг тянулся Байкал, а там, где горы двух берегов сливались, угадывался новый простор, уже недоступный глазу.

К югу от пещеры лежали жилые места: километрах в двадцати — их родной Сохой, дальше — Горячие Ключи, где они учились, а еще дальше — вообще теснота, на каждые пол сотни километров два-три поселка. К северу же тянулись земли совершенно необитаемые: ни деревеньки, ни избы, ни дымка из трубы.

Так что ребята с полным правом могли считать себя единственным населением всей этой двухсоткилометровой прибрежной полосы. Чем не робинзоны!

Цырен настроил бинокль, стараясь разглядеть, если не Сохой или Горячие Ключи, скрытые за мысом, то хотя бы черную точку парохода или катера.

Но ничего не обнаружил. Море лежало перед ним чистое и пустынное, будто никогда никакие люди не жили по берегам. Таким был Байкал века, даже тысячелетия назад. Таким видели его предки Цырена, буряты, охотники и пастухи, когда выходили с луками на высокий берег или выгоняли на прибрежные пастбища свои отары. Таким же увидели его русские землепроходцы, ступив на эти земли триста с лишним лет назад.

Цырен гордился, что он бурят и что это великое, в песнях воспетое море испокон веку принадлежит его предкам. Недаром глаз его узок — чтобы ловчее выцеливать дичь, недаром сильна рука — чтобы вернее поразить зверя. Однако он чувствовал и кровное свое родство с теми голубоглазыми, светлобородыми богатырями, которые заново открыли Сибирь и принесли его предкам ружья для охоты и зерна пшеницы, чтобы засеять пустынные степи. Все очень просто: его мать была бурятка, а отец — русский…

Но сейчас Цырена интересовало одно — пароходы. А пароходов не было видно. Наверное, целый час обшаривал он биноклем водную гладь — бесполезно. Обескураженный вернулся в пещеру.

— Эй, робинзоны, не пора ли вставать?

Санька потянулся:

— Ушицы бы сейчас… ведерко!

— И хлебца… по булке на нос, — отозвался Рудик.

Они вышли наружу — и зажмурились: такой ослепительно яркий, голубой, зеркально чистый лежал перед ними Байкал. Байкал, едва не погубивший их вчера. Залюбуешься — и не поверишь, что это одно и то же море. Санька покачал головой:

— Ничего не понимаю? И как мы сюда забрались? Сплошная же стена. Уцепиться не за что.

Прямо под уступом, на котором росла сосна, плескались игрушечные волны. Казалось, опусти нитку с грузилом, и она достигнет воды, не задев скалу,

— Лодка, конечно, не вынырнула, — свесившись вниз, заметил Рудик. — И даже корзинок не видно.

— Была бы лодка, я еще попробовал бы спуститься, — не очень-то уверенно сказал Цырен. — А так — ну ее, эту стену, лучше не связываться! Давайте-ка проверим, что у нас есть.

Они разложили на полу пещеры содержимое рюкзаков. У них были миски, ложки и кружки, два перочинных ножа, соль, перец, чай, лавровый лист, иголки и нитки, бинокль, фонарик, спички, полотенца, мыло, зубная паста и щетки, вздувшаяся от воды книга «Старая крепость» — и ни крошки съестного! Если не считать помятой ватрушки, оставшейся от вчерашнего обеда на лодке.

— Как же это мы? — вмиг проглотив свою порцию и теперь собирая крошки, сказал Санька. — Там же у меня два печеных хариуса остались.

— Чего там хариусы! Хоть бы кусочек хлеба догадались прихватить в последний момент. Дернул же меня черт порядок наводить!

— Скажите спасибо, сами целы, — напомнил Цырен. — И вообще еще неизвестно, чем бы все кончилось, если бы мы рюкзаки набили. Ну вот что. Когда теперь удастся пообедать, от нас не зависит. Не прозевать бы только первое судно, которое пойдет по Байкалу. Из белой Санькиной рубахи флаг сделаем, а ты, Санька, мой свитер наденешь. Будем махать, кричать — должны заметить. Дежурим по очереди. И смотреть в оба!

— Думаешь, будет судно?

— Будет.

— Откуда? Рейсовые морем идут, далеко, а катера… им тут делать нечего.

Рудик был прав. Цырен помолчал, соображая, что бы такое сказать, чтобы друзья не пали духом, но ничего не придумал. Тогда нашелся Санька:

— Даже если не повезет… хватятся же нас дома.

Не сегодня, так завтра-послезавтра. Да еще горная была… Обязательно хватятся. Но дня три придется потерпеть.

— А человек живет без пищи как минимум тринадцать дней, — подхватил Цырен. — Так что голодная смерть нам не грозит. Какая-нибудь скорлупа да появится. Тут и ученые ходят, и туристы, и рыбаки. Ну что, Саня, заступаешь на вахту?

Санька остался дежурить, а Рудик и Цырен решили еще раз осмотреть пещеру. Они не обнаружили ничего нового, кроме одного: подозрительно черная стена в самом деле оказалась закопченной. Под лезвием ножа слой окаменевшей сажи отвалился, как отставшая штукатурка, обнажив обычную серую породу.

— Вот это да! — выпалил Рудик. — Значит, здесь… жили!

Цырен примерился взглядом к черным языкам на потолке и уверенно указал ногой в пол.

— Здесь у них был очаг.

Едва луч фонарика осветил пол, стало ясно: Цырен не ошибся. Из слежавшейся и затвердевшей от времени золы кострища торчали камни простенького очага. Камни, хранившие на себе следы огня. Цырен раскачал один из них и вывернул из грунта — под ноги посыпались камешки, обгорелые кости, угольки. Круглый белый булыжник подозрительно легко откатился к Рудику.

Рудик попятился, однако продолжал светить на это белое, круглое. Цырен осторожно перевернул странный предмет. На них смотрели пустые зияющие глазницы, белые зубы скорбно улыбались. Череп! Это был человеческий череп.

— Так вот кто здесь хозяин, вовсе не сова. Первобытный человек! Последний, оставшийся в живых. Все погибли… или ушли, а он остался… И с тех пор пять тысяч лет никто сюда не заглядывал.

— Скажешь тоже, пять тысяч! Любишь ты все-таки басни рассказывать! Тысячу лет, не больше. Череп-то еще совсем крепкий. Саня, иди-ка взгляни!

Санька взял череп в руки, осмотрел со всех сторон.

— Никакой это не первобытный. Тот бы уж сгнил давно… на воздухе-то. А этому от силы сто лет. Какой-нибудь дореволюционный охотник. Или рыбак.

— Много ты понимаешь! — обиделся Цырен. — А как же находят черепа разных там питекантропов, которым миллион лет? Тоже мне, знаток!

— В пещерах воздух особый, — поддержал Рудик. — Возможно, и первобытный. Только уж никак не пять тысяч. Тысяча — от силы. Надо его похоронить. Кто бы ни был, а человек.

Череп закопали в дальнем углу пещеры, где грунт оказался помягче. Вместо памятника решили поставить большой камень от очага. Но когда камень вытаскивали из груды золы, рука Цырена наткнулась на что-то твердое. Цырен копнул раз, другой — и вытащил… топорик. Настоящий топорик, с дырой для топорища, только каменный. Похоже, кремневый.

— Ну, видали!? Каменный век! Я же сказал — первобытный. Никогда не верите. Опробуем-ка этот инструмент на деле!

Они выскочили на свет, где стоял вахту изнывающий от зависти Санька, и Цырен смаху рубанул по сосне. Затес получился довольно глубокий, хотя и рваный. Смолистая щепа отлетела в сторону.

— За день можно сосну свалить, честное слово.

— Ребята, может, я тоже?.. — взмолился Санька.

— Вахта, — ответил Цырен.

— Вахта, — подтвердил Рудик.

Теперь, имея топорик, они могли свободно копаться в куче слежавшейся золы. И находки посыпались одна за другой:

— Ого! Кремневый нож!

— А это что? По-моему, наконечник стрелы.

— Что ты, стрелы! Скорее уж копья. А это? Непонятное что-то.

— Ну-ка, покажь. Да-а-а, странно. Может, рыболовный крючок? Они ведь тоже рыбаками были, наши байкальские предки.

— Какой-то черепок.

— Не какой-то, а глиняный. Если хочешь знать, вся история древних стран восстановлена по таким вот… Рыбка! Из белого мрамора. Наверное, они ей молились перед рыбалкой.

— Не, не молились. Это приманка. Гляди, дырочка просверлена.

— Как бы они ее просверлили?

— Подумаешь, если целый день колупать гвоздиком, и я просверлил бы.

— Где же они гвоздик взяли? А вот смотри-ка…

— Это зуб, Рудик. Зуб крупного зверя. Какого нибудь первобытного носорога.

— Вижу, что зуб. Только почему он такой гладкий? Будто отполированный?

— Может, они его в кармане носили. Как омлет.

— Какой еще омлет?

— Который счастье приносит.

— Омулет?

— Ну. Ты его не выбрасывай, зуб-то. Он еще нам расскажет, что они ели, на кого охотились. А это что? Еще топорик, только обломанный…

Цырен выковыривал из слежавшейся золы одну вещицу за другой — и собственным глазам не верил. Ему казалось, он видит сон, а проснется — и пещера, и находки исчезнут. С ним уже не раз случалось такое. Можно сказать, привык. С малых лет снились пещеры и разные сокровища: глиняные горшки, набитые золотыми монетами, кованые сундуки со старинными фолиантами в тяжелых переплетах, мечи, шлемы и колчаны. И всегда он находил свои клады в пещерах. Исключительно в пещерах! Только такого сна еще не видел — про, каменные топорики, наконечники стрел, рыболовные снасти…

Это пошло с тех пор, как дед рассказал ему одну легенду… Цырен даже спать стал плохо, говорил дед, метался во сне и что-то выкрикивал. Но теперь прошло много лет, Цырен успокоился и спит — дай бог всякому, а пещеры до сих пор снятся. Вот и сейчас снится закопченный древним очагом свод, череп первобытного человека, и все растущая горка находок у ног, и Рудик, который что-то говорит…

— Батарейка, говорю, села, а ты ничего не слышишь. Что, до ночи будем здесь копаться?

Значит, это все-таки не сон! Значит, на роду ему было написано найти жилище древнего человека. Так что, может быть, сегодняшнее открытие — только начало…

— Все понимаю, — задумчиво говорил Санька, вертя в руках кремневый скребок. — И как они рыбачили, и как охотились, и как своих божков задабривали. Одного не понимаю: как они влезали на такую верхотуру? Да еще с добычей?

Цырен сел, почесал макушку.

— Наверное, половчей нас с тобой были. Я вот другого не понимаю: зачем они именно здесь поселились? Неужели другого места не нашли? Ну хорошо, если они такие бравые альпинисты, — вода рядом, рыба рядом. А охотиться? Не обойдешься без лодки…

— Стало быть, в другом месте пещер не было, — ввернул Рудик. — К тому же здесь безопасно. Ни дверь, ни враг не нападет.

— И все-таки тут что-то не так…

ЖАЖДА

К полудню они почувствовали жажду, такую нестерпимую, что из-за нее пропал не только аппетит — всякий интерес к дальнейшим раскопкам. Удивительные орудия каменного века, так и не разобранные, даже не рассмотренные толком, ненужной кучкой легли в угол пещеры. Прожив всю жизнь на Байкале, ребята никогда не думали, что можно мечтать о воде. О кружке обыкновенной холодной воды. А безбрежная чаша Байкала лежала перед ними и дразнила — только руку протяни и пей.

— Самое большое на планете хранилище пресной воды, — отворачиваясь, пробормотал Цырен.

— Значит, без пищи можно прожить тринадцать суток. А без воды? Кто знает, сколько без воды? — спросил Рудик, во всем любивший точность. — Двое? Трое?

Санька лежал на траве, глотал густую клейкую слюну и мысленно перебирал все известные ему способы добывания воды.

Вот они с отцом в тайге. Отец разводит костер за выворотнем, туго набивает снегом котелок и вешает над пламенем, а когда вода закипает, кидает в нее кусочек кирпичного чая… Вот они бегут гурьбой по улице поселка, мальчишки и девчонки их класса, и сшибают с крыш длинные хрустальные сосулины. Во рту у каждого, как леденец, морозный кусочек льда. Пацаны догоняют девчонок, суют сосульки за шиворот, девчонки визжат. Санька тоже гонится за Валюхой, в руке ледяная морковка. Валюха останавливается, смотрит притворно-умоляющими глазами, заранее ежится: «Санечка, ты же сознательный!»… Вот они садят картошку. День не по-весеннему жаркий, во рту пересохло, а воды нет. Гринька, братец, изнылся, домой просится. Отец с тревогой поглядывает на небо, по которому ползет лохматая туча. И только они решили непременно закончить до грозы, как вдарит ливень! А Гринька, шельмец, дождевик на кустике растянул, сам от дождя спрятался, голову выставил — и струйку ртом ловит… Конечно, если бы дождь пошел, уж они сумели бы запастись водой. Но дождем и не пахнет. Какие же еще способы существуют? Неужели никаких?

Цырен решительно встал.

— Пойду на разведку, может, найду подходящий спуск. Сумели забраться — слезем!

— А потом? — спросил Рудик.

— Суп с котом. Была бы хоть бутылка! Я-то напьюсь. А вы?

— Мы — ладно и так пробьемся. Тебе плохо — три раза в день на Байкал ходить. Руки устанут.

Цырен осторожно спустился с площадки и, припав к скале, сделал несколько шагов в сторону. Санька последовал за ним. Казалось, они наметили правильный путь, во всяком случае, метров двадцать одолели. Но вскоре выбранная ими «тропинка» безнадежно оборвалась. Ребята еще раз осмотрели спуск. Если бы речь шла о том, чтобы спуститься совсем, они, пожалуй, решились бы. Но рисковать головой только для того, чтобы напиться… Нет уж, лучше потерпеть.

— Для полного успеха, братцы робинзоны, пустяка не хватило, — с кислой улыбочкой сообщил Цырен. — Длинной веревки.

— Была бы веревка — и спускаться не надо, — усмехнулся Рудик. — Уж я бы вас напоил.

— Как? — не понял Санька.

— Очень просто. Привязал бы полотенце, а потом выжал в миску.

— Эх, леску не взяли!

— Стойте, ребята! — ударил себя по коленкам Цырен. — Как же я раньше не сообразил? Нитки! Конечно, нитки!

Воодушевленные, они принялись за дело. Достали катушку толстых черных ниток, обвязали ими полотенце Рудика, самое чистое из трех. Потом заранее размотали нить и сложили аккуратными петлями на траве. По-рыбацки размахнувшись, Цырен забросил полотенца в Байкал.

— Ну, кричите ура. Тащи, Санька, миску! Сейчас будет вам первый стакан.

— Погоди, прежде вытянуть надо, — предостерег Рудик.

И действительно, едва полотенце оторвалось от воды, намокшая нитка лопнула.

— Первый раз он закинул невод… — удрученно продекламировал Цырен. — Уплыло наше полотенце. Выходит, надо полегче. Отрезайте от второго кусок, не больше носового платка.

Но и вторая попытка закончилась неудачно, даже клочка намокшей ткани нитка не выдержала.

— Гнилье! — разочарованно сплюнул Цырен. — Ничего не выйдет из этой затеи. Ложимся-ка лучше спать. Надо влагу в организме беречь, а мы на солнце жаримся.

Саньке снова грезилась вода. Родничок, звенящий по камушкам в тайге… Запотевший стакан холодного кваса из погреба… Огромные матовые шарики росы на разлапистых листьях… Тугой знобкий снежок, от которого можно кусать, кусать…

Он только собрался откусить, а снежок растаял. Но пить хотелось так, что и мокрую ладошку стоило облизать. Санька лизнул — и проснулся. Первое же, что он почувствовал, было ощущение растаявшего снежка в руке. Он отдернул руку от стены, поднес к глазам и сам себе не поверил: по пальцам медленно стекали прозрачные капли.

— Ребята, вода!

Рудик и Цырен ошалело вскочили. Наверное, подумали спросонья, что Санька сейчас же поднесет им ковш. Но он только мазанул влажной рукой по щекам друзей. Цырен облизал пересохшие губы:

— Откуда, Сань?

— Увидел я, значит, сон. Будто держу снежок, и только хотел куснуть, а он растаял. Проснулся — рука мокрая. Видно, сочится сквозь камень. Я еще подумал…

Но его уже не слушали.

— Где? Покажь, где!

Рудик чиркнул спичку. По стене, у самого пола, сбегала едва заметная, тонюсенькая пленочка воды. Чтобы ее собрать, понадобилось бы выдолбить нишу под кружку. Вот когда пригодились первобытные орудия! Конечно, лучшие образцы ребята оставили в неприкосновенности, а пользовались только попорченными да и то огорчались каждый раз, когда хрупкий древний инструмент крошился.

Через час ниша была готова, и первые капли со звоном ударили в пустую кружку. Но как медленно набиралась вода! За пятнадцать минут, которые показались вечностью, только смочила дно. Чтобы не мучиться, считая капли, ребята ушли из пещеры, сели на траву у откоса. Но и здесь время ползло не быстрее.

— Давайте-ка составим план пещеры, — предложил Рудик. — На этой же карте, на обратной стороне.

— В темноте-то? — спросил Цырен. — Фонарик едва горит, поберечь надо.

— А мы наколупаем смолы, растопим, сунем щепочек. Чем не факел? На несколько минут хватит.

Цырен не отозвался, видно, не было никакого желания подыматься. Да и Саньке не хотелось, руки и ноги стали совсем ватные. Но он знал: за работой время бежит быстрее. К тому же его забавляло пристрастие Рудика к разным картам и планам. Другие коллекционировали марки, этикетки от спичечных коробков, открытки, монеты, значки. Рудик коллекционировал карты. Дома у него была целая полка: старые атласы, атласы современные, карты полезных ископаемых и железных дорог, температуры и атмосферного давления, исчерканные красными стрелками и всевозможными значками карты боевых операций Великой Отечественной войны, старинная лоция Байкала, которую он даже выносить из дома никому не разрешал, схемы Бородинской и Полтавской битв, сражения при Чудском озере… Были там и такие карты, которые существовали на свете в единственном экземпляре, ими Рудик особенно гордился. Карта Острова Сокровищ. Жюль-Верновского Таинственного Острова. Острова Робинзона Крузо. А уж от нее рукой подать до той, на обороте которой предлагал Рудик набросать план пещеры.

Было бы нечестно не помочь Рудику составить этот план для пополнения его коллекции.

— Правда, Цырен, сделаем! Может, пригодится.

— Как не пригодится! От этого плана теперь вся наша жизнь зависит, — проворчал Цырен, нехотя подымаясь.

Пока добывали смолу, мастерили факел, испытывали его и переделывали, пока обмерили шагами пещеру и нанесли на карту, незаметно пролетел час, и набралось с четверть кружки воды. Ждать дольше не было сил. Цырен вынул кружку и подставил другую.

— Делить на троих здесь нечего, ни один не напьется. Предлагаю пить по очереди. Ты, Рудик, у нас самый слабый. — Рудик сделал судорожное движение горлом и отрицательно покачал головой. — Тогда ты, Санька. Ты первый нашел воду.

— Нет, — выдавил Санька, глядя в сторону. Сказать это короткое слово было тяжелее, чем сдвинуть трактор. — Давай жребий.

Достали три спички, у одной отломили головку. Потянули. Обломанная досталась Цырену.

— Ну, как хотите! — И он, деликатно отвернувшись, маленькими глотками выпил свою порцию. — Эх, еще бы столько да полстолько, да четверть столько, да еще ведро! А теперь я могу почитать вам «Старую крепость». Чтобы время быстрее шло.

К вечеру, когда уже все напились почти вволю, Цырен взял соль и вышел на уступ.

— Не мешает поужинать, товарищи робинзоны. Что-то не тянет спать натощак.

Он сорвал травинку, метелку отщипнул и выбросил, а стебель очистил от грубого верхнего слоя, обмакнул в соль и разжевал.

— Похоже на свежие огурчики. Только чего-то вроде не хватает. А, понял! К этому бы еще чугунок картошки.

«Все-таки молодец, — думал Санька, пережевывая безвкусную травинку. — Вечно что-нибудь придумает. Сам нос не вешает и другим не позволит. Без него мы с Рудиком давно уж раскисли бы. И хотя настроение было вовсе не подходящее для шуток, поддержал Цырена:

— Это только кажется, что невкусно. На самом деле очень даже питательно. Коровы что едят? Одну травку. А дают что? Молочко. А молочко — это и масло, и творог, и сыр. Отсюда вывод…

— Ешьте сыр и не ешьте траву! — подхватил Рудик, выкидывая недоеденную травинку.

— На второе хвоя, — сказал Цырен, собирая зеленые сосновые иглы и стирая с них налипшие песчинки. — Самая витаминная пища.

Санька отведал и хвои, попробовал пожевать лавровый лист, кусочек кирпичного чая, даже горошину перца. Широким жестом, угощая, протянул перец Цырену.

— Спасибо, — отказался Цырен и похлопал себя по животу. — На ночь объедаться вредно.

Точно так же, вылезая из-за стола, хлопал себя по животу Гринька, младший Санькин брат. Сейчас, наверное, дома не до ужина. Мать волнуется, на отца ворчит: «Сколько раз говорила тебе — незачем парня к бродяжничеству приучать. И без того слова не вытянешь, дикарь дикарем растет, а он его все в тайгу тянет». — «Да не тяну я его, Настя! — оправдывается отец. — От роду он такой. Ну, приедет завтра, никуда не денется». Тут наверняка в разговор вмешивается Гринька: «Надо было меня отпустить, уж я бы за ними доглядел». — «И этот туда же! — шутливо замахивается на него мать. — От горшка два вершка, а тоже в тайгу метит. Вот наказанье на мою голову!»

Солнце сползло к горизонту, полежало минуту среди зубцов снежного гребня за дальним мысом, а потом, будто снег под ним протаял, провалилось вниз. Наступила вторая ночь в пещере.

НОЧНЫЕ РАССКАЗЫ

Было тихо и темно. Темнота казалась такой густой, что хотелось потрогать ее руками, как совершенно черную стену. Каждый звук, каждый шорох, отражаясь от сводов, многократно повторялся, и создавалось впечатление, что по углам пещеры зловеще перешептываются какие-то существа. Падая в кружку, едва слышно звякали капли. В этой беспокойной тишине робинзоны ворочались, устраиваясь поудобнее, вздыхали — но сон не шел. Через час Рудик сел, зажег фонарик.

— Нет, не уснуть. Я уж пять раз до тысячи досчитал.

— Рассказали бы лучше что-нибудь, — предложил Цырен.

— О чем? Все уж давным-давно рассказано.

— Да хоть о чем. Я вот, например, ваших отцов знаю, а про дедов слыхом не слыхивал. По-моему, дед в жизни человека — очень важная фигура. Может, я только по себе сужу, но на меня, честное слово, дед сильно повлиял. Сильнее, чем все остальные люди, вместе взятые…

— Мой дедушка умер, когда я еще на свет не появился. У него было восемь сыновей, отец самый младший. — сказал Рудик.

Свет погас, и снова навалилась тяжелая, липкая тишина.

— А твой, Санька? — спросил Цырен, чтобы не умолк разговор. Санька отозвался не сразу:

— Я был еще маленький, когда умер дед Данила. А вот Седого помню.

— Кто это Седой?

— Собака. Дед Данила охотник был и до того азартный — уже глубоким стариком подался в тайгу, никого не послушал. А там упал, спину отшиб и едва не замерз. Этот самый Седой и привел к нему людей. Кое-как отогрели старика. С тех пор до конца дней был благодарен собаке, спать возле кровати разрешил и сахарком баловал…

После паузы заговорил Рудик.

— А мой дедушка капитаном был. Хотите, расскажу биографию? Жизнь как жизнь, ничего выдающегося. Значит, так. Родился мой дедушка Станислав Иванович в 1890 году в семье ссыльных из Польши. Тогда многих поляков царь сослал в Сибирь за революционное движение. Польша в те времена в состав России входила. Жила семья в Листвянке, и дедушка Станислав Иванович еще мальчишкой видел, как спускали на воду ледокол «Байкал». Можно сказать, на дне рождения присутствовал…

— То-то вы со Снегирем взялись за модель «Байкала», — перебил Цырен.

— И вовсе не потому. Как-никак, «Байкал» — судно неповторимое, гордость Байкальского флота. В те времена — второй по величине ледокол в мире…

— Да не отвлекайся ты, — подал голос Санька.

— А вы не перебивайте. Тут надо вот с чего начать. В конце прошлого века развернулось строительство Великой Сибирской Магистрали. Это была самая длинная на земле железная дорога, через два континента от Москвы до Владивостока протянулась. Строители ее исключительно русские и из русских материалов, чтобы загранице нос утереть. Ни одного иностранного инженера, ни одного стального костыля с чужим клеймом. Полюбопытствуйте мол, на что мы способны. Тогда ведь теперешняя техника даже во сне не снилась. Мы вот читали в учебнике, что прежняя Россия была страной во многом отсталой. Но во многом и передовой — вспомните хотя бы Менделеева, Попова, Циолковского. И наши инженеры, наши мастера шли в ногу со временем, а кое в чем и впереди. В общем, она и теперь удивляет своим совершенством, эта Транссибирская магистраль.

В начале века с обеих сторон подошла дорога к Байкалу — и остановилась: трудный попался участок по берегу, десятки туннелей надо было прорубить в горах, сотни мостов и мостиков построить. И решили, чтобы не задерживать движение, переправлять поезда через Байкал на пароме. Своими силами тогдашняя Россия, конечно, не могла такой корабль осилить — заказали ледокол в Англии. Привезли его по частям в Листвянку, а там на верфи собрали.

Шел как раз девятисотый год, и мой дедушка своими глазами видел, как эта махина скользнула по стапелям, резанула носом воду и под крики «ура» закачалась на волнах. С тех пор он только и мечтал, как бы выучиться на кочегара да поступить на «Байкал». Еще бы — сто метров длиной, двести человек экипаж, и заезжал на палубу по рельсам целый железнодорожный состав вместе с паровозом! И скорость ледокол имел отменную: от станции Байкал до станции Танхой четыре раза в сутки оборачивался. В начале века таким судном любая страна гордилась бы. А дедушка Станислав был человек настырный…

— Вроде тебя, — вставил Цырен, но Рудик пропустил его замечание мимо ушей.

— …и добился-таки своего, стал кочегаром на ледоколе, а потом и на машиниста сдал. К тому времени, правда, Кругобайкальская железная дорога была уже построена, и паром превратился в обычное грузовое судно. Но рельсы с палубы не сняли, случись в туннеле обвал — без «Байкала» все движение от Москвы до Владивостока застопорилось бы.

Станислав был прямо влюблен в свой корабль. В машинном отделении у него все блестело, котлы работали как часы. Бывало, отстоит вахту — и снова в трюмы, чтобы поближе к машине быть. А на берегу скучал. И все мерещилось ему ночами, будто зовет его «Байкал» своим басовитым гудком.

А потом началась гражданская война. В восемнадцатом году наши отступили за Байкал — белые наседали с запада. И так случилось, что половину байкальского флота захватили белогвардейцы, а половина, включая флагман, под красным вымпелом ходила. Стоял тогда «Байкал» на рейде в Мысовой, куда белые еще не добрались. Шел мимо небольшой корабль «Феодосий». Вахтенные его заметили, но приняли свой. И вдруг «Феодосий» развернулся и без предупреждения дал залп в упор по красному флагману.

На судне начался пожар, палубу окутало дымом. Красные канониры бросились к орудиям, но не успели расчехлить — от нового залпа зажигательными снарядами вспыхнули надстройки, деревянная обшивка. Стало ясно: корабль не спасти. После третьего залпа капитан «Байкала» распорядился покинуть горящее судно.

Спасались кто как может. Одни пробовали спустить шлюпку с горящей палубы, другие добирались до берега вплавь. Но были и такие, которые впервые не выполнили приказ капитана, до самой последней минуты пытались перебороть огонь, не подпустить его к сердцу корабля. Окатывали друг друга водой, с ведрами и шлангом ныряли в раскаленные трюмы, и только когда одежда вспыхнула, выбросились за борт. Был среди них и машинист Пильман, мой дедушка.

Несколько дней потом не мог он прийти в себя. Говорил: «Был мне «Байкал» и матерью, и отцом родным. Каким же надо быть зверем, чтобы поднять руку на гордость России!»

А корпус сгоревшего флагмана так и не затонул, отнесло его на мель. Много лет еще возвышалась над волнами почерневшая стальная громадина! Часто приезжал дедушка поклониться ей, сыновей с собой брал, рассказывал им историю «Байкала». Потом выучился на капитана, водил по Байкалу другие суда, а в годы войны командовал миноносцем в Заполярье. Два раза был ранен и вскоре после войны от старого ранения умер. Все его сыновья моряками стали, кто на Тихом океане, кто на Балтике, кто на Черном море, только мой отец остался на Байкале. И тоже водил буксир, пока из-за болезни не списали на берег. Вот и и я думаю, — закончил Рудик, — на флот пойти. По семейной традиции. Правда, мама против, но мы с отцом ее уговорим, время еще есть…

* * *

Цырен вообще не собирался ничего рассказывать. Да и что рассказывать, Санька и Рудик без того знают его деда? Но вот встали перед ним две фигуры: белобородый дед Данила с дробовиком через плечо и чуть сутуловатый, смуглый, бровастый Станислав Иванович — и неожиданно появился меж ними третий, сухонький, седенький Константин Булунович Булунов. И выглядели эти трое неразлучными друзьями.

Тут уж Цырену некуда было отступать, и решился он поведать ребятам самое свое заветное…

Собственно, даже не будь этой ночи, этой тишины, этих историй о поколении дедов, он все равно открыл бы друзьям свою тайну. Потому что думал о ней непрестанно с того момента, как наткнулся на пещеру. Может, это случилось бы не сегодня, позднее. Но строгий дед Константин Булунович, обняв за плечи деда Саньки и деда Рудика, как бы прикрикнул на Цырена: «От друзей не таись!» И Цырен начал:

— Вы моего деда знаете. Такой оригинал, что хоть до рассвета рассказывай. Было у него в жизни; три увлечения. Первое — легенды. Собирал он их в молодости чуть не по всей Сибири, а мне столько нарассказал, что в голове не уместилось. Второе — колхоз. Это был первый рыболовецкий колхоз на Байкале, дед его организовал, укреплял, день и ночь работал. Рыбак он был знатный, пока ноги не застудил. Пришлось обратиться в больницу. Доктора его ноги осмотрели и вынесли приговор: через год отнимутся. Тогда дед занялся лекарственными травами, всю округу обегал в поисках цветочков да корешков. И не только сам вылечился, многих людей на ноги поставил. Но я не про деда хотел, у меня другое на уме. Осматривали мы пещеру, вели раскопки, добывали воду, а я все одну легенду твердил. — Очень она здесь кстати. Вот, слушайте. Почти слово в слово запомнил…

Рассказывают об этом старики, а им свои деды рассказывали, а тем — их древние деды. Будто в лето великой засухи, когда реки иссякли и листья с деревьев облетели, странный караван появился в тайге. Не кони, не собаки, не олени — чудища с двумя горбами тянулись бесконечной цепочкой с запада на восход, и вели тот караван чужие, нездешние люди, вооруженные луками и копьями. Семь дней шел караван вдоль Байкал-моря, и на спинах верблюдов покачивались тяжелые вьюки. Зорко охраняла стража верблюдов, но еще зорче — расшитый золотом навес, под которым ехал Повелитель, гроза народов, полмира покоривший со своим воинством. Был Повелитель одет в кафтан простого воина, вооружен простым кинжалом, и лицом, и повадками был прост и ел со всеми из одного котла, но под взглядом его любой воин падал на колени. Был он уже стар, источен болезнью и знал, что дни его сочтены.

По всей тайге пронесся слух о странном караване, и люди разбежались в страхе, чтобы ненароком не оказаться на пути Повелителя. Только самые любопытные остались. Прячась за деревьями, тайно сопровождали они караван и однажды увидели, как из лопнувшего вьюка посыпались на траву не золотые монеты, не драгоценные камни — тяжелые старинные книги в кованых переплетах и пергаментные свитки. Подивились охотники…

В молодости Повелитель превыше всего ценил воинскую доблесть — и много стран покорил, много городов сравнял с землей. А состарился, издали почуял смерть — превыше всего стал ценить мудрость.

И тогда повелел он собрать с подвластных народов неслыханную дань: книги, сокровища мудрости и бесценные изделия рук самых знаменитых мастеров из золота, камня и слоновой кости. А собрав, повелел загрузить ими три сотни верблюдов и под охраной тысячи стражников отвезти в самое глухое место на берегу далекого таежного моря.

Семь дней шел караван берегом, а на восьмой по узкому перешейку перебрался на полуостров, что гигантским кинжалом врезался в море. «Здесь», — сказал Повелитель, и рассыпались лучники по всему полуострову, и много отыскали подходящих пещер. Одна из них, в четыре неслыханной красоты зала, понравилась Повелителю: Первый был зал ледяной, и засверкал он при свете факелов как сошедшая на землю радуга. Второй был зал грохота, и такой в нем стоял страшный шум, будто поток низвергался в подземелье. Третий был зал музыкальный, и стены в нем пели, как мать над колыбелью младенца. Последний был зал тишины, и звуки в нем глохли.

«Здесь! — сказал Повелитель. — Здесь схороню я свои сокровища. Ибо кто войдет в первый зал — ослепнет, во второй войдет — оглохнет, в третий же войдет — уснет вечным сном. Здесь схороню я мудрость земли, потому что моему народу все равно не прочесть этих книг, а те народы, у кого я их отнял, напишут новые, да только нескоро».

Усмехнулся Повелитель и приказал разгружаться.

Но едва упал на камни первый вьюк — дрогнула земля, и гул пронесся великий, и многие деревья вырвало с корнем, и горы сдвинулись с местами волны, родившиеся в море, двинулись на сушу. А вход в ту пещеру завалило рухнувшим утесом.

Попадали на землю бесстрашные воины, лишь Повелитель устоял на ногах. Гневно сверкнул очами, посохом ударил в землю, воскликнул: «Нет! Проклято это место, быть ему дном морским».

И повернул караван. Однако путь был отрезан, исчез перешеек, и стал полуостров островом. Еще пуще перепугались воины, а Повелитель сказал, помрачнев: «То боги на меня разгневались. В молодости я много лишней крови пролил, не только доблестных витязей — невинных детей, жен и стариков. Но воздвигнутая мною империя стоит любой крови!» И повелел валить лес и строить ладьи, триста вместительных ладей для трех сотен верблюдов. Уже снег покрыл землю, когда увидели охотники это зрелище: с облысевшего острова на большую землю плыло в ладьях невиданное воинство из двугорбых верблюдов.

В ужасе бросились охотники прочь и с тех пор потеряли из виду караван. Известно было лишь одно: верблюды потянулись дальше на север. А через семь дней проехал назад Повелитель — всего с десятком отважных лучников. С десятком из тысячи. Остальные вместе с ненужными уже верблюдами преданы были смерти, чтобы навек умерла тайна оставленного в неведомой пещере клада. Но и эти десять, едва вернулся Повелитель в свои земли, были немедля обезглавлены. А вскоре и сам Повелитель, гроза народов, приказал долго жить, и прах его был развеян по степи, а вместе с прахом разлетелась легенда о кладе, захороненном на берегу Байкал-моря.

Цырен закончил. Гулко, как гигантские часы, отбивающие секунды веков, звенели, падая в кружку, капли.

— Да-а-а, — многозначительно протянул Рудик. — Заманчиво! И давно ты знаешь эту легенду?

— Мне ее рассказал дед, когда я еще маленьким был. С тех пор всю жизнь пещеры снятся. Он и другие легенды рассказывал: про Байкал, про Ангару, про старого шамана, но те я потом и в книгах встречал, а эта, однако, нигде не напечатана. Попробуй-ка напечатай — столько сюда искателей кладов ринется! А пройти по следам верблюдов Чингисхана стало моей мечтой.

— Слушай, а полуостров, который стал островом… это что же, Ольхон? — спросил Рудик.

— Ольхон. Он и сейчас постепенно погружается. И Святой Нос, полуостров на том берегу, тоже, говорят, в конце концов оторвется от материка. Два-три добрых землетрясения — и порядок. А вы заметили, еще две приметы сходятся? На Ольхоне много пещер — это раз, а леса местами почти нет, с моря посмотришь — голый остров. Это два. Так что все точно. Теперь бы высчитать, далеко ли он зашел на север. Если действительно семь дней… Три туда, три назад да день сгружали сокровища. Я прикидывал, как раз наши места…

Рудик только присвистнул.

— И ты решил найти сокровища? — напрямую спросил Санька.

— Ну… не знаю, — уклончиво ответил Цырен. — Если бы какие-то факты… На одной легенде далеко не уедешь…

ТАЙНА ВТОРОГО ЗАЛА

Солнце уже подбиралось к зениту, когда Рудик растолкал друзей:

— Подъем! Подъем! Ну и здоровы же вы спать! Бока-то неказенные! Кстати, кое-кому давно пора быть на вахте.

Вставать не хотелось, отяжелевшее тело точно прилипло к полу. Однако Цырен молча сгреб телогрейку и поплелся к выходу.

А Рудик вскочил и начал делать зарядку: приседания, прогибы, прыжки на месте. Санька только глаза вылупил.

— Ты случаем не того? Не чокнулся? Энергию беречь надо.

— Энергия — частности, — ответил Рудик. — У меня правило: делай то, что не хочется делать. Думаешь, — как я английский выучил? Только по этому правилу. Не было дня, чтобы захотелось долбить слова. Вот я и долбил. А потом пошло, даже самому понравилось…

Принципу своему Рудик следовал постоянно. Не только дома, по хозяйству, потому что отец с его больной спиной даже ведро воды не мог поднять, а мама одна не управилась бы. Не только в школе, где он, неисправимый, казалось бы, троечник, вышел в ударники. Он кропотливо собирал карты, и теперь его коллекция вызывала зависть друзей. Вместе с Петькой Снегиревым взялся мастерить модели судов и, хотя поначалу даже шуруп ввернуть не мог, и тут кой-чего достиг.

Но главное, что научило Рудика уважать себя, — он вылечился от заикания. Его возили по больницам, по знаменитым профессорам — бесполезно. Однажды дядя из Рязани прислал статью про Демосфена, древнегреческого оратора. Прочел ее Рудик и решил сам взяться за себя. Бродя берегом Байкала, с камушками во рту декламировал стихи — благо, прибой заглушал его ужасающее поначалу исполнение. Во весь дух пробегал стометровку и снова, запыхавшись, — читал вслух: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн, и вдаль глядел…» А когда дело пошло на лад, нырял в студеную байкальскую воду, выскакивал на берег и, сотрясаясь всем телом, продолжал: «Пред ним широко река неслася. Бедный челн…» И так семьсот тридцать дней. Теперь он почти не заикался, разве что очень уж разволнуется, да и то почти незаметно. Вот что значит упорство!

— Саня, полей-ка мне из кружки, хоть немного сполоснуться.

— Чистюля! Вчера пить нечего было, а сегодня уж и умываться ему подавай. Хватит?

— Лей, не жалей. Дело не в чистоте — бодрость духу придает.

«Надо высоту свода промерить, — решил он, растираясь полотенцем. — А завтра, если ничего лучше не придумаем, возьмемся за ремонт пещеры. Чем не занятие — капитальный ремонт пещеры?»

Он обернулся, чтобы сложить полотенце, — Санька тоже делал зарядку!

— А ты-то случаем не того? Не чокнулся?

— От тебя заразился.

Тут снаружи раздался ликующий вопль Цырена:

— Робинзоны, на выход!

— Пароход! — прошептал Санька.

Это был не пароход. Это была горбушка хлеба, обыкновенная горбушка, раскисшая, засохшая и все же куда более аппетитная, чем все на свете сказочные яства.

— Да ты фокусник, что ли?! — глотая слюнки, воскликнул Санька. — Откуда взялась?

Цырен сделал испуганное лицо, пожал плечами.

— Сам не пойму. Выходит, так и есть, фокусник. Сижу я здесь, скучаю, едва не задремал. Дай-ка, думаю, порепетирую какой-нибудь фокус, хоть повеселю ребят. Взял наш флаг…

С этими словами он спрятал горбушку за спину и протянул руку за белой Санькиной рубахой, лежавшей на случай появления парохода в корнях сосны, стряхнул, чтобы показать, что ничего в ней не спрятано, выставил колено, сдул с него пыль и, отсчитав раз, два, три, накрыл рубахой.

— А потом представил под ней хлеб. Надо было, конечно, целую булку представить, да я сплоховал. И что бы вы думали?

Он сдернул рубашку — на колене лежал кусок хлеба. Санька так и подскочил:

— Ну-ка, ну-ка, покажь! Да откуда же он взялся?

— Фокус!

— Ладно, кончай придуриваться, — насмешливо сказал Рудик. — А то уронишь, тогда будет фокус. Он же из-за спины ее вытащил. Ту же самую горбушку.

— Так это сейчас из-за спины. А в первый раз откуда?

— Вот и говори, откуда, не морочь голову.

— В телогрейке была, в кармане, — вздохнув, нехотя признался Цырен. — Я как увидел, чуть в Байкал не свалился.

— Странно, — покачал головой Рудик. — У меня, например, привычки нет куски в карман складывать.

— Так это я… — сам себе не веря, вспомнил Санька. — Вечером, накануне отъезда, собрался пожевать, а вы позвали…

— Вот повезло! Может, у тебя еще что-нибудь припрятано?

— Да не томи ты, дели на три части! — взмолился Санька.

— Не на три, а на четыре, — строго поправил Цырен. — Четвертая будет НЗ. Мало ли что еще может случиться. — И, нюхнув свою порцию, с пафосом произнес: — Вороне где-то бог послал кусочек… хлеба!

Однако завтрак оказался таким скудным, что лишь раздразнил аппетит. Чтобы отвлечься, надо было заняться чем-то.

— Ну что, Санька, позавтракали, теперь и поработать не мешает. Давай-ка измерим высоту пещеры да нанесем на план.

— Валяйте, валяйте, — снисходительно поддержал Цырен. — Чем бы дитя ни тешилось…

Высоту пещеры в центре свода на глазок определили в шесть метров. Но вдоль стен хотелось измерить поточнее. Рудик держал коптилку, а Санька, используя едва заметные выступы и трещины в породе, взбирался под потолок. Попыхтеть пришлось изрядно, и Рудик засомневался: работа, в сущности, бесполезная, может, бросить? Но тут Санька, только что взгромоздившийся на очередной выступ, оказался на полу. Рядом навалило порядочную горку земли.

— Вот черт! И чего это она обвалилась, отсырела, что ли?

Рудик поднес факел к стене — пламя затрепетало и погасло.

— Зачем потушил? — рассердился Санька, ощупывая в темноте зашибленную коленку.

— Дубина! Потушил… Тут сквозняк. Щель какая-то.

Рудик чиркнул спичку. Щель была небольшая, в два пальца шириной, но тянуло в нее здорово, как в приоткрытую дверцу печи.

— По-моему, там что-то есть, — беззаботно заметил Санька.

А у Рудика сердце колотилось, будто он только что пробежал кросс. В самом деле — наткнуться на такое после рассказа о верблюдах Чингисхана! А он еще собирался придумывать какую-то работу… Вот уж действительно, кто ищет, тот находит.

Рудик достал складешок, ковырнул стену рядом со щелью — к ногам щедро посыпались мелкие камешки. Потом попробовал колупнуть в другом месте — и едва не сломал лезвие.

— Понял? А ты говоришь — забавно! И как это мы раньше не заметили?

Глаза Саньки округлились, стали совсем как у совы.

— Значив это вход в другую пещеру? Специально засыпанный?

— Похоже, — шепотом отозвался Рудик. — А может, там целый подземный город. Лабиринт… Катакомбы…

— Сокровища Чингисхана! Зовем скорее Цырена!

— Ни в коем случае! Прежде надо вход раскопать. А его потом свистнем. Завесим одеялом, скажем: «Не хочешь ли, дорогой Цырен, фокус посмотреть? Ты нам легенду рассказал, хлебом накормил, а мы тебе за это дарим пещеру. Пользуйся на здоровье!» Да он тут же упадет!

И они принялись за дело. Сухая земля отваливалась довольно легко, будто ее недавно насыпали здесь и утрамбовали. Но временами попадались камни.

— Тащи-ка топорик, Санька. Да фонарь прихвати.

С топориком дело пошло веселее, и вскоре щель расширилась настолько, что в нее можно было просунуть руку.

— Посвечу, пожалуй, — сказал Санька.

— Только не ослепи, а то как засверкает…

— Для меня сейчас самый драгоценный клад — кастрюля с горячим борщом.

— Ну, если и сварили нам борщ, он уже давненько остыл, — пошутил Рудик. — Что там?

— Ничего не видно. Пустота.

— А ну-ка я.

Рудик приник к щели. Без сомнения, это была еще одна пещера, вернее, второй зал, и большой, — луч фонарика терялся во мраке, не достигая противоположной стены. «Напрасно мы себя раззадориваем, — подумал он, вглядываясь в черноту. — Это уж на сказку было бы похоже: вчера Цырен рассказал легенду, а сегодня — нате вам, сокровища. Так не бывает. Обыкновенная пещера, тут их десятки, если не сотни.»

— Копаем дальше, Саня. Работы ой-ей-ей сколько, а еще надо успеть нашего капитана разыграть.

Но им так и не удалось «разыграть» капитана.

— Вы что же это, разбойники, без пользы батарейку жжете? — раздался от входа голос Цырена. — Чего там копаетесь? Только пещеру портите!

— Цырен! — шепотом позвал Санька, хотя уже не от кого было таиться. — Тут вход… в другую пещеру.

Два прыжка — и Цырен оказался рядом, молча схватил фонарик, приник к щели. Слышалось только его прерывистое дыхание. Рудик понимал, как волнуется Цырен, и поспешил его успокоить:

— Не тревожься, там пусто. Никаких сокровищ.

— Сам вижу. Но это ничего не значит. А вдруг они закопаны? Вдруг есть еще зал?

— Едва ли. Обычная пещера. Таких на Байкале знаешь сколько…

— Ладно, посмотрим. Давай топорик! — И он набросился на стену, только камешки брызнули вокруг.

— А вахта? — напомнил Рудик.

— Спасибо, раз уже позвали! Черт с ним, с пароходом! Ради такого дела готов пропустить.

— Вот еще новости! — возмутился Рудик. — Сам же говорил…

Рудик. понимал, конечно, что значит для Цырена эта пещера, Но порядок есть порядок. Он уже готов был раскипятиться, припомнить Цырену кое-что, но тут вмешался Санька.

— Я подежурю, — тихо сказал он. — Только вы позовите, если вдруг что-нибудь…

Часа через два проход был готов, и Рудик кое-как втиснулся в него. Втиснулся — и застрял. Тяжелая земля сдавила со всех сторон: ни вперед, ни назад. Но вот еще усилие — и свежий ветерок коснулся лица. Эта пещера была значительно холоднее. Рудик встал, ударил в ладоши — несколько глухих хлопков с разных сторон раздалось в ответ.

— Дай-ка фонарик.

Слабый красноватый луч высветил тонкий пласт земли, загородивший вход. Место, откуда сполз этот пласт, явственно выделялось. Не могло быть и речи о том, что вход заделан специально, а значит, никто ничего здесь не прятал. Рудик вздохнул вроде даже с облегчением. Конечно, ему очень хотелось найти сокровище. Подумать только, древние книги… может быть, карты! Но… Это было бы уж слишком. Как в «Графе Монте-Кристо!».

— Слушай, Цырен, тут слой земли обвалился. Сам обвалился, от сырости, что ли. Кинь-ка нож. Ну конечно, и не такой уж толстый. Толкай его ногой, а я отсюда. Ну, поднажми. Раз, два, взяли! А ну еще! Нет, мало каши ели. Зови Саньку на подмогу.

Втроем они осилили преграду, пласт рухнул — и перед ребятами открылся широкий вход. Цырен сразу проскользнул в него. Вторая пещера оказалась по крайней мере раз в пять просторнее первой. Потолок терялся на недосягаемой для фонарика высоте. Робинзоны торопливо обошли ее, особенно старательно высвечивая углы, словно все еще ожидали увидеть что-нибудь необычное… кованый сундук, например. Цырен в нескольких местах простукал стену топориком, Пещера была пуста, даже копоти на сводах не обнаружилось.

— Наших владений прибыло, хоть будет работа — план чертить, — кислым голосом подвел итог Цырен. — Ну что, возвращаемся? Что-то я устал, ноги не держат. Айда спать. Рудик, твоя вахта. Но если хочешь, я подежурю.

— Что-то вы оба добренькие стали. Отдыхайте уж, чего там…

На прощанье Санька обвел стены слабеньким электрическим лучом — и ойкнул. С неровной шероховатой поверхности камня в упор смотрело на него человеческое лицо.

— Ого-го! Гляньте-ка, братцы!

Вот когда наступило время по-настоящему удивляться. Вся стена налево от входа была нарисована диковинными рисунками: бегущий олень, две скачущие лошади… волны бьются об утес, а в волнах рыбка… вереница лебедей с круто изогнутыми шеями… нерпа и лучистый круг солнца над нею… человек с натянутым луком… рогатая голова изюбра… человек замахнулся копьем… на кого же это? Пришлось отступить несколько шагов, чтобы разглядеть гигантского слона, на которого отважился поднять руку маленький дерзкий охотник.

— Слон? — изумился Санька. — Разве у нас водились слоны?

— Мамонт! — поправил Цырен.

В тусклом свете фонарика фигурки появлялись и снова уплывали во тьму. Рудик коснулся пальцем бивня мамонта: контур рисунка был высечен в камне, а бороздка замазана красной глиной.

— Как же это они, в темноте-то? — спросил Рудик.

Ему никто не ответил, было не до этого.

— Здорово! — прошептал Санька.

— Почище сокровищ Чингисхана, — отозвался Рудик. Только Цырен промолчал. Но вскоре батарейка иссякла, и ребятам волей-неволей пришлось покинуть картинную галерею, созданную руками доисторических предков…

После длинного мертвого часа ребята не спешили вставать, берегли силы. Да уж и беречь-то было нечего. Они уговорились не напоминать ни о чем съедобном, и все-таки время от времени то один, то другой произносил мечтательно:

— Дома сейчас ужин готовят…

— А помните, хариусов пекли? Так и чудится запах…

— Что там хариусы! Хоть бы сухарик на троих! От этих разговоров настроение вовсе испортилось, внутри противно посасывало, и Рудик почувствовал, что его опять клонит в сон. Тогда он встал и решительно направился к выходу.

— Ты куда? Уж не за грибами ли?

— Смолу добывать. Сейчас валяемся без толку, а дома пожалеем. И захочется посмотреть картины, да не на что будет.

Но факел так и не понадобился. Картинная галерея древних была освещена… солнцем. Откуда-то с необозримой высоты пробился в пещеру тоненький сверкающий луч. Он был такой отчетливый, такой теплый, что хотелось тронуть его рукой. Не чудо ли — солнце в подземелье!

Только теперь просматривалась вся высота свода. Наверное, там, в потолке, была трещина, выходившая к поверхности где-то на вершине утеса. Отраженный дневной свет поглощался расстоянием, лишь прямой луч низкого предзакатного солнца смог проколоть насквозь этот огромный каменный мешок.

Проворный луч освещал не всю стену сразу, а каждый рисунок по очереди. Малейшая неровность камня отбрасывала свою тень, от этого рисунки приобрели выпуклость, рельефность и' стали еще выразительнее. Солнце клонилось к горизонту, луч света медленно полз по стене и таинственно оживлял фигурки людей и животных.

Ребята сидели на полу пещеры, как в кинозале, и перед ними сценка за сценкой развертывался неповторимый фильм из времен доисторического человека. «Трудна жизнь охотника, — словно бы рассказывал этот человек, озабоченно нахмурив брови. — Трудна и полна опасностей. Но люди, если они вместе, если они смелы и упорны, сильнее всех на свете! Мы преследовали оленей — убежали олени. Мы погнались за табуном диких лошадей — умчался табун. Тогда мы рискнули напасть на царя зверей — мамонта. Мы действовали дружно, решительно — и не устоял против нас мамонт. Мы весело отпраздновали победу, закатили пир горой. Но не потому, что добыли много мяса, а потому что поняли: человек сильнее всех на свете!»

Да, этой картинки раньше не было, она появилась как бы из ничего — охотники, пирующие у костра. Появилась и снова исчезла, ушла обратно в камень.

Давно растаял солнечный луч, в пещере стало темно, а ребята все еще сидели, завороженные. На верное, в таком же оцепенении сидели здесь много веков назад одетые в шкуры люди — и оживали перед ними фигурки животных на стене.

— Кино! — восторженно выдохнул Санька. — Честное слово, первобытное кино!

Было над чем призадуматься… Выходит, мало с таким мастерством высечь рисунки, надо еще рассчитать ход солнца, чтобы из отдельных картинок сложился цельный и последовательный рассказ. Выходит, не такие уж дикие были они, доисторические предки!

— Теперь я знаю, как они ходили на охоту, — сказал Цырен. — У них был второй выход. Один — к морю, другой — в тайгу. Или его завалило за это время, или… или они какую-нибудь лестницу соорудили, мало ли что могут придумать — умные люди.

— Жаль, нет больше фонарика, — Рудик чиркнул спичку и запалил чадящую коптилку. — А теперь и факела не будет. Прощайте, картинки! До скорой, встречи!

— Ты что, думаешь вернуться сюда?

— А как же!

— Значит, надеешься выбраться?

Цырен задал этот вопрос с такой безнадежной тоской в голосе, что у Рудика холодок по спине пробежал.

— А ты решил пещерным человеком стать?

Цырен не ответил, и Рудик, волоча ноги по неровному полу, подумал вдруг, что не завтра, так послезавтра у него уже не хватит сил, чтобы шуткой ответить на неосторожно оброненную товарищем горькую фразу.

МЫ ЕЩЕ ВЕРНЕМСЯ

Назавтра их разбудил отдаленный пароходный гудок. Как ошпаренные выскочили они на площадку, махали белой рубашкой, полотенцем, кричали, но пароход был слишком далеко.

— Мне показалось, сверкнуло что-то, — сказал Санька, когда белая точка парохода превратилась в черную, а потом и, вовсе растаяла вдали. — Может, бинокль?

— Большой теплоход, если и заметил, ни за что не свернет, — возразил Рудик. — А вот по рации передаст…

Если бы хоть что-то от них зависело! Если бы в их власти было ускорить, поднажать, налечь плечом! Наверное, тогда время не ползло бы так медленно. И не чувствовали бы они себя такими беспомощными. Но они обречены были на пассивное ожидание.

В полдень Рудик сказал ни с того ни с сего:

— Когда снова сюда вернемся, надо захватить большие листы бумаги. И пару фонариков. Чтобы свести рисунки. Я придумал, как это сделать. Как маленькие пацаны рисуют монетки.

— Точно, — согласился Санька. — Потом раскрасить под натуральный цвет и повесить в школе. — Вспомнив школу, он вздохнул. — А все равно впечатление не то будет. Вот если бы выпилить вместе с камнем хоть один, хоть самый маленький! Фаина Дмитриевна от радости всем пятерки поставила бы.

— Нельзя. Рисунками могут распоряжаться только ученые.

— Я и не предлагаю. Так, мечтаю.

— Да, план! — вспомнил Рудик. — Если повесить рядом план, а внизу разложить под стеклом топорик, ножи, крючок, рыбку и остальное — небось, вся школа сбежится. Так и назовем Пещера Трех Робинзонов! Не понимаю, что тут смешного, Цырен!

— Да нет, ничего. А вы рассуждаете и сами не догадываетесь о чем. — В глазах Цырена зажглась хитреца, и Санька понял: сейчас он предложит какую-нибудь новую занимательную игру. Так было всегда. — О школьном музее, вот о чем! Если серьезно, много чего можно собрать. Пусть эти наши находки будут главной… ну, приманкой, что ли… Основой музея. А вокруг столько всякого нарастет — вы даже не представляете!

— Например?

— Разве не интересно — гражданская война?

Например, у нас фотография есть: вот так Сергей Лазо сидит, а вокруг него красные партизаны. Или первый колхоз. У деда разных удостоверений, грамот, мандатов — целая пачка…

— Так он и даст их тебе!

— Для музея даст. Потом ваша со Снегирем модель «Байкала»…

— Ну, ее еще доделать надо.

— Доделаете. А если рядом поместить фотографию твоего дедушки и написать, что ты нам рассказал…

— Да, пожалуй, — согласился Рудик, и смуглые скулы его порозовели.

— Видишь, а я только начал! Дальше — у Кешки есть кусок сланца с отпечатком древнего папоротника. А у Давиденко — голубой камень лазурит, которым при царе дворцы украшали.

— Тогда уж и чучело глухаря можно выставить, — предложил Санька. — Пылится у нас в чулане почем зря.

— Правильно. А твою старинную лоцию?

— Стырят еще, — опустив глаза, сказал Рудик.

— Испугался! Думаешь, только тебе интересно?

— Тогда уж и легенду о верблюдах Чингисхана! Записать и на стенку повесить… в рамочке.

— Легенду нельзя! — запротестовал Цырен. — Что вы, братцы! Тут такое начнется… Все бросятся клад искать, про уроки и думать забудут. Шум, скандал, родительское, собрание… Вообще это секрет. Я только вам доверил…

— Слушай, а где все это размещать? — хватился Рудик. — В школе и без того теснота.

— Ничего, найдем. Было бы что размещать. Устроим переговоры: директор школы — директор музея. Договоримся!

— Директором музея, конечно, будешь ты?

Цырен не ожидал такого подвоха и надулся.

— Нет уж, с меня хватит! Стараешься, стараешься, а вы…

— Сам предложил, а сам в кусты. Если не ты, кто же тогда?

— А хоть кто! Пусть Санька попробует.

Санька только усмехнулся. Уж что-что, а это он знал наверняка: даже если организуется музей, не быть ему директором. Не для него такие штуки. «До музея дело наверняка не дойдет, поговорим и забудем, как обычно, — думал он. — Разве что настроение подымется. А вообще-то странно — спорить о будущем музея, когда еще неизвестно, чем все кончится. Может ведь и плохо кончиться это приключение. Увлекаемся мы, как пацанята. Увлечемся — и ничего, вокруг не замечаем. Вымахали под потолок, а все еще детский садик…»

— Словом, экспонатов хватает, а директор — не проблема, — глянув на Саньку и как бы прочитав его мысли, миролюбиво закончил Цырен. — Дело за пустяком: выбраться бы отсюда.

— Самое верное — веревочная лестница! — ляпнул Рудик.

— Вот это мысль! — обрадовался Цырен. — Смелая гипотеза! Сбегай домой, принеси веревку — и мы спасены. Да не забудь заодно лодку пригнать.

Рудик не поддержал шутки.

— Нет, братцы; все-таки придется нам здесь еще раз побывать. Вы как хотите, а я точно вернусь. Не пропадать же картинкам!

— И как ты думаешь сюда забраться?

— Очень просто. Надо сообщить ученым. Вдруг мы тут какое-нибудь важное открытие сделали? Они заинтересуются, снарядят экспедицию. Тогда и мы попросимся как первооткрыватели.

— Тоже смелая гипотеза, — Уже нехотя поддразнил Цырен. — Только поскорее сообщи ученым, пускай снаряжают свою экспедицию да снимают нас отсюда, пока не поздно. Пока мы тут копыта не откинули как первооткрыватели.

Было решено прикончить НЗ. Вместе с крошкой хлеба пожевали травы, хвойных иголок, но легче не стало. Раздразненные желудки прямо-таки «волками выли», прося еды. Усталые и разбитые, ребята завалились спать.

А Санька долго не мог уснуть. Думал о первобытных людях, когда-то населявших пещеру, о том, как они жили, — и вдруг сообразил. «Вообще-то, они были неплохо приспособлены к жизни. Если уж тратили силы на рисунки, значит, не голодали. Я бы сейчас даже свое имя не смог высечь».

Тут ему вспомнилось жизненное правило Рудика.

Он заставил себя подняться, выбрал пару обломанных наконечников, взял топорик, уже изрядно пострадавший от разных хозяйственных работ (другой топорик, лучше сохранившийся, робинзоны берегли), поплевал на руки и на самой светлой стене пещеры принялся выбивать первую букву. Сначала дело двигалось туго, два раза топорик ударил по пальцу, а потом пошло — и уже через час, отступив, Санька с гордостью прочел:

ПЕЩЕРА ТРЕХ РОБИНЗОНОВ

Линии букв получились не такими четкими и глубокими, как на рисунках первобытных, но не беда — лет на тысячу хватит. Он хотел было продолжить, но силы уже иссякли.

Наверное, таким же беспомощным и вялым чувствовал себя его дед Данила Федотыч, когда на дальней охоте зашиб спину. Ушел за перевал на двадцать дней, а в двух часах пути до зимовьюшки упал с небольшого уступа, «хребтина хрустнула» — и ноги отнялись. Чуть не сутки полз, подтягивался и перекатывался по снегу дед Данила, лишь бы укрыться в заветренном распадочке. А потом один на один с тайгой, недвижный и почти без еды двадцать дней держался. Спасибо Черному — как умел, Помогал верный пес. То рябчика скрадет, то хворостину подтащит, теплым боком согреет и, хвостом повилявши, бодрости придаст. Если б не он… Но все равно пришлось деду Даниле испытать свое терпение, до конца не терять надежды и веры в людей. Знал: рано или поздно придут. Значит, надо терпеть. Вот и ждал. В снег закапывался… Слабыми стариковскими зубами рвал горячее полусырое мясо рябчика вместе с перьями… Проваливался в забытьи, а приходя в себя, из последних сил раздувал гаснущий костер… Терпеливо уговаривал Черного бежать домой, за подмогой, да Черный не пожелал бросить хозяина. И только на двадцать вторые сутки нашли старика в сугробе, отощавшего, с помороженными ногами, без сознания, но живого. «Жив остался, потому как ждать талант имел», — признался он позднее Саньке.

Так что деду Даниле пришлось куда труднее, чем им сейчас. Он был один, а их трое, целый коллектив. Тогда была зима, а сейчас лето. И он был больной, а они все здоровые. Да и найдется еще что пожевать, чтобы обмануть голод, вон, медведи по весне одной травой питаются, а ничего, жиреют…

Однако все более или менее приличные травинки на уступе, все зеленые сосновые иглы были подобраны и съедены, а голод еще настойчивее подсасывал желудки, еще нуднее напоминал о себе. Ребятам грезилась ушица в котелке над костром, вареная картошечка с постным маслом, отдающие чесноком розоватые ломтики сала на хлебной горбушке. И эти-то грезы мучили их, наверное, сильнее, чем сам голод.

Утром четвертого дня Санька почти закончил высекать свою надпись. Теперь, если еще кого-нибудь загонит сюда шторм, каждый поймет, что пещера обитаема. На стене красовалось:

ПЕЩЕРА ТРЕХ РОБИНЗОНОВ ЦЫРЕН БУЛУНОВ РУДОЛЬФ ПИЛЬМАН АЛЕКСАНДР МЕДВЕДЕВ

7 АВГУСТА 197…,

Санька держал в левой руке наконечник, в правой топорик, когда Цырен разрезал на кусочки ремень от брюк и предложил пожевать его с солью. Он уверял, что это очень питательная и богатая витаминами пища, вообще сплошное лакомство — свиная сыромятина. Но, видно, не суждено было друзьям испробовать это изысканное блюдо. Цырен замер с протянутой рукой, все затаили дыхание. Издалека донеслось еле Слышное тарахтение мотора.

Внизу шел катер!

Они выскочили на уступ, замахали кто чем, закричали с такой силой, точно только что наелись до отвала, — и на катере заметили их. Маленькое судно под красным флагом свернуло к берегу.

Цырен тихо сказал «ура» — и пошатнулся. Рудик едва успел подхватить его.

— Ты что?!

— Голова кружится, не могу вниз смотреть, прошептал Цырен побелевшими губами, Никогда не, кружилась. Еще над тобой смеялся…

— Это от волнения, — сказал Санька.

Катер приближался. Ребята заскочили в пещеру наспех скидали, вещички в рюкзаки, завернули в одеяло драгоценные находки и, уже собранные, снова вышли на площадку.

— Топорик забыл, — спохватился Санька. И добавил, возвратившись: — Жаль, надпись не закончил. Там дела-то на пять минут — год высечь.

— Может, останешься? — по привычке подцепил его Цырен.

— В следующий раз закончишь, — сказал Рудик.

Цырен поглядел на Рудика, на Саньку, и улыбнулся:

— Мы еще вернемся. Даже если ученые не заинтересуются. Возьмем веревку, скобы, топорик ступеньки рубить. Ничего, сами заберемся. Так что не будем прощаться с нашей пещерой.

— Эй, на скале-е-е! — донеслось снизу, с катера. — Каким ветром вас туда занесло, на такую верхотуру?

Санька сложил ладони рупором, крикнул:

— Горным!

И тут же подумал: «Доверчивый ты человек! Они же не спрашивают. Это поговорка такая…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НИТЬ

КЛАССНОЕ СОБРАНИЕ

Осень выдалась теплая, погожая. Лишь в начале сентября порохнуло снегом, прибило картофельную ботву на огородах, утихомирило зелень трав, а после снежок растаял и установилось бабье лето, ясное и прозрачное. Куда ни глянь, краски такие яркие — в глазах рябит. И где только берет матушка-природа эти чистые первозданные тона?!

Зайдешь в падь Крутую, что начинается за школой, — посреди желтизны осинника вспыхивают багряные костры: черемуха, жимолость, рябина. По крутым взлобкам ровно и непобедимо зеленеют кедрачи, но и в них то и дело проглядывают желтые, оранжевые, красные мазки. Повернешься к Байкалу — та же пестрота: возле берега вода тяжелая, иссиня-черная, дальше переливается на солнце полоса серебристой рыбьей чешуи, а за нею до самого противоположного берега — гладкая, без единой морщинки, синь. Гористый противоположный берег мрачен и угрюм — там уже давно лежит снег. И надо всем этим- возвышается лазоревый купол высокого осеннего неба.

Ну разве усидишь за партой в такое время!

Из пятнадцати поселочков, расположенных по берегу Байкала и по речкам, уводящим в глубь материка, съехались сюда ребята. Как-никак Горячие Ключи — поселок солидный. Леспромхоз, три магазина, школа-восьмилетка с интернатом, Дом культуры, почта, баня и пекарня. Не то что какой-нибудь Сохой, где всего три десятка изб.

Но Сохой, думал Санька, дом, а Горячие Ключи — хоть и учится он здесь уже третий год, хоть и успел полюбить интернат, все-таки не дом. Школа. Это летом, едва отпустят на каникулы, едва улетишь домой — как не бывало школы. А по осени к учебе не вдруг привыкнешь. Не так-то просто после вольной жизни.

Горячие Ключи растянулись по берегу Байкала, километра на три. Когда-то, Санька еще был шкетом, от края до края поселка сушились по заборам рыбачьи сети, густой омулевый дух стоял окрест. Теперь лов временно запрещен, колхоз переключился на разведение коров да овец, но многие поразъехались. Разве станет уважающий себя байкальский рыбак телят пасти? И леспромхоз ушел дальше в тайгу, остались от него контора, лесной порт да нижний склад — громадные горы бревен. Тоже правильно: нельзя по берегам Байкала лес губить — речки пересохнут. Вот и вышло, что присмирели, притихли прежде шумные Горячие Ключи. Колхозники, охотники да огородники — народ степенный, пожилой. Рыбаки и лесорубы — те любили пошуметь. И пляски плясали, и песни орали, и подраться вполсилы были не прочь. Теперь от них в поселке лишь заколоченные избы остались. Только к сентябрю оживают Горячие Ключи, когда понаедет из ближайшей округи ребятня…

Зазвенел звонок. Санька и не заметил, задумавшись, как урок пролетел. Хлопнул партой, принялся собирать портфель. Валюха глянула на него сузившимися глазами, сморщила веснушчатый нос — так она смеется над Санькой.

— Ишь ты, обрадовался! Забыл — классное собрание?

Он, и правда, совсем забыл. А жаль, хотелось в библиотеку сбегать, книгу сменить. Но ничего не по делаешь…

Собрание началось как обычно. Фаина Дмитриевна, классный руководитель, принялась распекать своих ученичков. Всем досталось на орехи. Фаина Дмитриевна историк, учитель она хороший, заведет рассказ — никаких звонков не услышишь. А вот классный руководитель как все. Хоть бы что-нибудь новенькое придумали на этих собраниях, ведь уснешь со скуки.

Прежде всего Фаина Дмитриевна перечислила, какие за кем провинности, будто и без нее не знали. Между прочим, Саньке тоже досталось за двойку по литературе. Подумаешь, проблема — не выучил стихотворение! Больше всех перепало Снегирю, он уже три двойки успел отхватить. Все-таки странные люди — учителя. Будто сами никогда не учились. Или напрочь забыли свое детство. А вспомнила бы сейчас Фаина Дмитриевна, как не хотелось садиться за парту после каникул, наверное, совсем по-другому повернула бы разговор. Чего уж тут выяснять причины, дело ясное: мысли витают ой как далеко от учебника. Снегирь с Рудиком, например, сразу взялись ледокол доделывать. Тоже понять можно, люди все лето ждали этого часа. И поговорить надо, о таежных кострах вспомнить, о дырявых шалашах, о клеве на зорьке. Что за жизнь будет, если весь белый свет на учебнике сойдется? Учатся они все более или менее одинаково, тем только и отличаются, что у каждого свой интерес…

Фаина Дмитриевна продолжала говорить что-то поучительное, а мысли Саньки текли своим чередом, независимо от ее слов.

Открылась дверь, бочком вошел Павел Егорович, директор школы.

— Сидите, сидите, ребята. Не помешаю, Фаина Дмитриевна?

И пристроился скромненько на задней парте. Павел Егорович — человек справедливый, душевный. Этот не станет зудеть почем зря, за двойку выговаривать, а приведёт жизненный пример, и сразу поймешь, что ты за птица. И авторитетный. У кого серьезное дело, все равно дома или в школе, — к нему идут советоваться. Удивительно, чем только притягивает ребят? Строгий, требовательный, никакой промашки не спустит. А говорить с ним просто, ну если и не как со старшим братом, то как с отцом. Потому, наверное, что не отгораживается Павел Егорович от ребят ни кабинетными стенами, ни должностью, ни возрастом. Больше все в работе, среди учеников. Глянешь со стороны — не подумаешь, что директор. Худенький, ростом не вышел, курточка кургузая, лицо моложавое, а что седина — так не видно под кепкой. Ребята дрова пилят — он с ними. Картошку копают на интернатском огороде — он больше всех старается. Двор убирают — он тут как тут с метлой или лопатой.

Недавно вокруг школы забор чинили, взялся Павел Егорович брусочки обтесывать. Санька посмотрел, посмотрел, как он тюкает топором, Все мимо да мимо, — и рассмеялся. Зря, конечно, рука-то у него после ранения высохла. Другой бы обиделся, а Павел Егорович, на Саньку глядя, тоже расхохотался. Ну, Санька, конечно, топор у него отобрал, сам давай тесать, а Павел Егорович говорит: «Вот этим ты мне и нравишься, Медведев. Руки у тебя золотые. Топором владеешь мастерски. И ружьем, наверное, тоже?» Санька признался: «Я, Павел Егорович, все умею, что охотнику положено». — «Молодец! Жизнь — она длинная, любое ремесло сгодится». Словом, как говорит Кешка, «Егорыч — мужик правильный».

— А все потому, — продолжала между тем Фаина Дмитриевна, — что скучно мы живем, недружно, каждый сам по себе. И в свободное время кто в лес, кто по дрова. Коллектив мы или не коллектив? Вон Снегирев вообще учиться бросил, сплошные двойки — и никому никакой заботушки. Мы важную проблему обсуждаем, а посмотрите на Медведева — ворон считает, его дело сторона…

Санька растерянно заморгал и опустил голову. Не потому, что получил замечание, как-то вдруг дошло до него, что речь идет действительно о чем-то важном, без чего дальше жить нельзя. Вот и Фаина Дмитриевна разволновалась, голос зазвенел. Неужели дружба в классе — только ее забота? И как же он так, будто в самом деле посторонний? Учителей обвиняет, что не умеют встать на место учеников, а сам-то? Хоть раз представил себя на их месте? Прямо сейчас, к примеру. Вообразил бы себя Фаиной Дмитриевной и попытался пронять своих дружков!

— А ведь наверняка каждый мечтает о большом деле, которое только всем вместе и можно осилить. А когда общее дело, общие заботы, и настроение другое. Каждый подтянется, потому что будет знать — я опоздал на урок — всему классу минус, я получил двойку — для всех неприятность…

Фаина Дмитриевна села, ее место за столом заняла Валюха, Валя Рыжова, староста класса, член комсомольского бюро школы. Когда она вела собрания, отчитывала кого-нибудь, давала поручения, агитировала и контролировала, она словно отрывалась от Саньки, возвышалась над ним, и он слушал ее уже не как Валюху, а как пусть небольшое, но все же начальство. Наверное, именно поэтому ее речи не очень-то трогали Саньку. Хотя и не вызывали протеста, как у некоторых, потому что Санька знал: скажи она то же самое, да только другими, нормальными словами, он тут же согласится. Однако сейчас он ждал, что Валюха поддержит Фаину Дмитриевну, предложит что-нибудь такое, чтобы у всех разом загорелись глаза. Но Валюха завела обычное:

— Я считаю, правильно Фаина Дмитриевна говорит. Дальше ни шагу нельзя без общего дела. Все мы о нем мечтаем — и держим при себе, стесняемся поделиться с коллективом. Хватит быть единоличниками! Встал бы сейчас каждый и выложил напрямик самое заветное…

— Давай с тебя и начнем! — крикнул с места Цырен.

Валюха не ожидала такого, разволновалась, покраснела. И сразу выступили все до единой веснушки, обычно почти незаметные. В такие минуты она особенно нравилась Саньке, хотелось вскочить, защитить ее, собою заслонить от обидчиков. Но вообще-то Валюха редко терялась, характерец у нее еще тот — сама пятерых обидит и от десятерых отговорится. За это и недолюбливал ее Цырен: «Твоя Валюха словами сыплет, как белка шишку шелушит, только скорлупки отскакивают. Слов много — мыслей мало. Ты бы ей намекнул, чтоб поменьше тараторила. А то: я считаю, я считаю, а сама только за учителями повторяет, Тоже мне общественная деятельница!» Конечно, в чем-то Цырен был прав, Валюха слишком часто, по поводу и без повода, выступала на собраниях. Но когда она смущалась и краснела, как сейчас, Саньку покидала всякая объективность.

А Валюха тянула время, видно, никак не могла придумать, что бы такое предложить. Или, наоборот, заранее знала, да хотела заинтриговать ребят.

— Я считаю, надо нам организовать кукольный театр, — наконец сказала она. — Помните, в том году приезжали кукольники…

Договорить ей не дали. Класс загоготал, завизжал, застрекотал и заойкал. Будто не класс, а зверинец. И будто Валюха сказала что-то ужасно смешное.

— Сейчас разбежимся в куклы играть!..

— Доучились до седьмого класса…

— Тогда уж соску в зубы — ив ясли…

Валюха стояла под градом обрушившихся на нее насмешек и смотрела прямо перед собой большими глазами цвета байкальской волны. С вызовом, с затаенным превосходством смотрела.

— Кукольный театр — это не в куклы играть, — стараясь преодолеть шум, сказала она. — Каждому нашлось бы дело по душе. Пьесы писать, декорации рисовать, освещение, оформление, музыкальное сопровождение. Даже кукол смастерить — и то сколько выдумки потребуется. А представляете, какой эффект в поселке — свой театр!..

Но класс не слушал ее:

— Спасите, коза-дереза забодает!..

— Бабка за дедку, дедка за репку!..

— Ну, хорошо, не нравится — не надо, — неожиданно согласилась Валюха, и в голосе ее прозвучали нотки, явно заимствованные у Фаины Дмитриевны. — Не настаиваю. А ты что предлагаешь, Цырен?

«Вот сейчас! — затаив дыхание, ждал Санька. — Сейчас предложит — и все сразу согласятся». Правда, они решили сначала привести в порядок экспонаты, соорудить стенд, написать таблички, лишь потом преподнести в подарок школе и тем самым положить начало музею. Но дело пока не сдвинулось нисколько, а момент самый подходящий. Очень даже права Фаина Дмитриевна: и музей будет, и класс можно сдружить. Ну давай же, Цырен, давай!

— Предлагаю, — объявил Цырен, — пойти на птицеферму, поймать несколько петухов, выщипать им хвосты, понатыкать вот так перья вокруг головы — и сыграть в индейцев. Представляете, какой будет эффект…

Все опять загоготали.

_ «Неужто пожалел с классом поделиться? опешил Санька. — Может, Рудик?»

Но Рудик вопросительно глянул на Цырена и опустил глаза. Ясно, теперь и Рудик промолчит. Минуту назад еще, может, рискнул бы. А теперь нет.

Класс молчал. Было ясно: кукольный театр никого не заинтересовал. Но и дурацкая шуточка Цырена не прошла даром, заставила задуматься всерьез. Санька по лицам видел: многие начали соображать, припоминать, прикидывать. Однако теперь предложить что-нибудь было особенно трудно — не засмеяли бы. А Валюха стояла у стола, ломала пальцы и не знала, что делать. В ее глазах посверкивали искорки, предвестники близких слез. Вот ведь как — когда смеялись над нею, и бровью не повела, а здесь страдало дело, общее дело.

И неожиданно для себя Санька вскочил и выпалил:

— Предлагаю школьный музей!

Кто-то хмыкнул, кто-то ойкнул, где-то скрипнула парта. Санька насторожился: сейчас грохнет хохот. Но класс ждал пояснений.

— Да, да, самый настоящий музей! Мы нынче летом с Цыреном и Рудиком нашли разные вещи доисторических людей: топорики, ножи, наконечники от копья. В общем, очень интересно. Вполне можно представить по этим экспонатам, как жили наши полудикие предки… — Сказать о пещере и рисунках он не осмелился. — Ну, а кроме того, вот ребята делают макет ледокола «Байкал». У Цырена есть фотография Сергея Лазо, героя гражданской войны. У Кешки сланец с отпечатком папоротника. Есть он у тебя, Кешка?

— Еще бы! И разные другие камни есть.

— Вот видите! А у нас в чулане чучело глухаря пылится почем зря…

— Сам ты чучело! — пробурчал себе под нос Цырен, но в наступившей тишине услышали все.

Санька сбился с мысли, никак не мог вспомнить, что же еще хотел предложить для музея. Постоял, постоял и сел. Но уже со всех сторон потянулись руки, посыпались предложения:

— А у меня гильза снарядная от гражданской войны…

— А у нас белка на ветке…

— У меня лазурит, вот такая глыбина…

— Мой отец альбом фотографий собрал — разные виды Байкала…

— Так он их тебе и отдаст, держи карман шире…

— Мы с братом модель Чертова моста делаем…

— Я на чердаке дореволюционные газеты с твердыми знаками нашел, огромную кипу…

— А мне отец показывал старинную листовку: «Все на борьбу с Колчаком!»

— Ты что-то хотел сказать? — предоставила Валюха слово Снегирю.

Окрыленная новым поворотом событий, неожиданной вспышкой энтузиазма, она, казалось, совсем забыла про кукольный театр.

Снегирь лениво приподнялся, сел на спинку скамьи.

— И скажу. По-моему, вся эта затея с музеем — сплошная фантастика. Подумаешь, ножи и топорики! Это еще не музей. Фотография Лазо и листовка к нашим местам никакого отношения не имеют. А все остальное — камни, белки и глухари — игрушки, тот же кукольный театр. Музей — это что? Это славная история края, показанная в экспонатах. Верно я говорю, Фаина Дмитриевна? А у нас какая история? Где настоящие экспонаты? Нет, дохлое дело! Вообще-то я не против музея. Но только не у нас. Есть места, где каждый камень под ногами — свидетель какого-нибудь события. Ленинград, например. Там Петр Первый Жил, Пушкин, декабристы, там революция началась. Или Сталинград, Краснодон, Одесские катакомбы. А наш край так себе…

Он сел, и все пришибленно замолкли. Даже Санька нос повесил: конечно, если сравнивать с Ленинградом… Одна Валюха не сдалась, умоляюще поглядела на Фаину Дмитриевну, точно прося поддержки.

Фаина Дмитриевна развела руками:

— Конечно, у нас не Ленинград, не Новгород и не Ростов Великий. Но кое-что, наверное, можно собрать, все будет зависеть-от вашей инициативы. А вообще-то, если хотите знать мое мнение, зря вы отказались от кукольного театра. Такие возможности…

— Я же говорил, — подал голос Снегирь. — Не знаменитые у нас места…

И тут вскочил с последней парты Павел Егорович. Не выдержал, вмешался в ребячий спор, и не как директор, как ученик — азартно, совсем по-мальчишечьи:

— Нет на нашей земле не знаменитых мест! Вы меня извините, Фаина Дмитриевна, по-моему, вы не правы. Сердцем чувствую: не знаменитых мест нет. Есть места, история которых еще не написана, руки не дошли. Тем интереснее! И у нас жили доисторические люди. И у нас торили тропы первопроходцы, стояли на берегу Байкала, восхищались его мощью и красотой. И у нас проливали кровь красногвардейцы. Кто-то колхоз организовывал, кто-то Берлин штурмовал. Восстановить забытые события, — воскресить забытых героев — что может быть почетнее и благороднее!? Я двумя руками голосую за музей. И если не возражаете, записываюсь — в помощники к Медведеву. Возьмешь?

— А чего же, возьмем, — степенно ответил Санька. И сразу спохватился: это же он просто так, к слову…

АТЛАНТИДА ИЛИ БАЙКАЛ

Собрание закончилось, но ребята не спешили уходить. «Трудно вас раскачать, — говорила в таких случаях Фаина Дмитриевна, еще труднее остановить». Несколько человек окружили Петьку Снегирева.

— Представляете, две тысячи лет человечество ломает голову: была или не была, а если была, то где. Вот задал задачу философ Платон! — заливал Снегирь. — Я-то, конечно, верю в Атлантиду. Раз Платон написал, значит, слышал из авторитетных источников. Но только допустить на минутку: а что если он пошутил? Устроил небольшой розыгрыш для потомков? Вдруг окажется, что ее а не было никогда, Атлантиды? Ужас, правда? По-моему, человечество сразу беднее станет. Ведь некоторые ученые считают, от нее образовались все другие культуры: древнеегипетская, древнегреческая, даже ацтеков в Америке. Колыбель человечества! Книжку я читаю про Атлантиду — не оторвешься…

Такой уж характер у Снегиря. Нет чтобы честно признаться: не нравится, мол, мне то-то и то-то — обязательно наперекор что-нибудь другое начнет хвалить. Ведь не просто так нахваливает свою Атлантиду, будто перед первоклашками красуется. Кто Снегиря знает, сразу поймет, что он имеет в виду! Дескать, ваш байкальский музей — фи, вот Атлантида — вот это да! И возразить нечего, потому что Атлантида и в самом деле всем загадкам загадка.

Санька уже рот раскрыл, чтобы сказать кое-что, когда заметил: Павел Егорович, собравшийся было уходить, остановился и прислушивается к разговору. — Директор тоже заметил Санькино неуверенное движение в сторону ребят, написанную на лице решимость — и тайно улыбнулся ему. По этой улыбке, иронической и озорной, понял Санька, что и Павел Егорович раскусил Снегиря.

— Да ты, я вижу, Снегирев, и впрямь большой специалист по Атлантиде. Выступи-ка перед пятиклассниками, очаруй их. Конечно, Атлантида — проблема увлекательная, может, даже одна из самых увлекательных. Но вам я могу сообщить под большим секретом, — Павел Егорович понизил голос до таинственного полушепота, — существует нечто куда более загадочное…

Ребята навострили уши. Моментально вокруг Павла Егоровича сомкнулся кружок любопытных.

Снегирь поколебался — и примкнул к остальным.

— Это подлинное чудо. Над его загадками до сих пор ломают головы крупнейшие ученые и целые институты. Вокруг него не утихают споры и дискуссии. О нем написаны тысячи книг, десятки тысяч статей. И это чудо перед вами. Вот оно!

И Павел Егорович широко повел рукою в сторону окон, за которыми полыхал над искристой чернью Байкала багровый закат. Ребята разочарованно загудели, а Снегирь сказал с ухмылочкой:

— Купили вы нас, Павел Егорович! Уж мы думали — правда…

— Ничуть не купил, — на полном серьезе продолжал директор. — Посуди сам, Снегирев. Не странно ли, что ты увлекаешься загадками Атлантиды, тайнами египетских пирамид, марсианскими каналами — и ничего не слышал о загадках Байкала?

— Какие там загадки! Так, мелочи… Рыбка голомянка…

— Вот видишь, ты просто ни разу по-настоящему не поинтересовался Байкалом, хотя он у тебя перед глазами. А может быть, именно поэтому. И напрасно. В некотором смысле наш Байкал таинственнее всяких атлантид.

— Ну да… — протянул Снегирь, все еще не веря, что разговор зашел серьезный.

— А какие загадки вы имеете в виду, Павел Егорович? — осторожненько спросил Рудик.

— Загадку байкальской нерпы, например. Откуда взялось в пресноводном Байкале это морское животное? Ведь тюлени — типичные обитатели Северного Ледовитого океана. И почему ближайшие родственники нерпы живут в соленом Каспийском море?

— В Каспийском море? — удивился Кешка. — При чем тут Каспийское море?

— Действительно, при чем? Или такой факт. 336 рек и речек приносят старику Байкалу много больше воды, чем он отдает своей единственной дочери Ангаре. Прибавьте к этому осадки и объясните: куда старый скупердяй прячет излишки?

— А в самом деле куда?

— Больше того. Когда на берег Байкала ступили первые землепроходцы, их поразили выброшенные не отмели обломки крупных парусных судов. Откуда они взялись, если местное население в те времена парусов не знало? Так вот, было высказано предположение, что Байкал соединен с Ледовитым океаном колоссальным естественным туннелем. Через него-то и уходят излишки накопившейся озерной воды, а в Байкал попадают нерпы, некоторые океанские рыбы и даже разбитые бурей парусники,

— Ну, это сказки! — не выдержал Рудик.

— Легко сказать: сказки! А я сам видел, недалеко от дельты Селенги такая воронка крутит, что поверхность Байкала прогибается. Местные рыбаки говорят, засосет туда сети — ищи в Ледовитом океане. Впечатление незабываемое, морозец по коже дерет. Не хочешь, да поверишь.

— Вот это да! — заорал вдруг Снегирь. — Спуститься бы в туннель на подводной лодке! Или на батискафе!

— Боюсь, это невозможно! — Павел Егорович сокрушенно развел руками. — Гипотеза о туннеле не выдерживает критики. Промерами установлено: глубина «бездны» в устье Селенги всего 400 метров.

— А воронка?

— Воронка — результат столкновения двух встречных течений.

— Но есть же глубина 1700 метров. Может, туннель там?

— По новейшим данным, 1620 метров, — уточнил Павел Егорович. — Ольхонская впадина. Глубина для озера, действительно, колоссальная. Но… никаких признаков туннеля.

— Значит, туннеля вообще нет?

— Вероятнее всего, нет.

— Тогда куда же девается вода?

— А парусники!?

— А откуда взялась нерпа?

— Вот это-то и есть самое интересное: откуда взялась нерпа. Пожалуй, это вопрос вопросов. В конце концов выяснилось, что «потерянная» учеными вода попросту испаряется, что на парусниках пытались обойти «вкруг моря» некоторые отряды землепроходцев, да байкальские шторма жестоко наказали смельчаков. Но нерпа — а говоря шире, происхождение животного мира Байкала — до сих пор остается грамотой за семью печатями. Давайте рассуждать так. Если бы кто-то всемогущий пожелал сохранить в неприкосновенности растительный и животный мир всех эпох геологического развития планеты, начиная с чудовищно далекого времени в двести тысяч веков тому назад и кончая нашими днями, он не смог бы придумать ничего более подходящего, чем соорудить гигантский музей живой природы. Даже не музей, а заповедник. Помните легенду о Ноевом ковчеге? Правда, Ной взял в свою посудину «каждой твари по паре», ему ведь требовалось переждать всего-навсего сорокадневный дождик, вызвавший «всемирный потоп».

В нашем же предполагаемом опыте срок побольше — 20 миллионов лет, поэтому брать лишь «по паре» каждого представителя животного мира, сами понимаете, рискованно. Значит, заповедник должен быть достаточно обширным. И еще одно важное требование: стабильность, то есть устойчивость среды заповедника, независимость от происходящих вокруг изменений природы. Мы ведь должны как бы законсервировать самые древние виды. А поскольку жизнь в то время развивалась главным образом в воде, таким заповедником мог стать только исполинских размеров аквариум.

— Здорово! — вырвалось у Саньки. — Как же построить такую громадину?

— Да, аквариум длиной 600 километров и шириной 60–80 из стекла и бетона не построишь. Но некто, выполнявший поставленную нами задачу, был, не только отличным биологом, но и талантливым конструктором. Он решил использовать разлом земной коре, тем более, что и воду в такой аквариума закачивать не надо, заполнится сам по себе. Именно таким аквариумом, таким естественным музеем, в котором мирно соседствуют представители видов, во всем остальном мире вымерших еще 20 миллионов лет назад, с видами самыми современными, и является Байкал. Как вы думаете, кто же мог сотворить этот заповедник, которому не перестает удивляться наука, этот единственный в своем роде на Земле экспериментальный биологический полигон?

— Вы сказали «сотворить»? — как эхо, повторил забывший обо всех атлантидах Снегирь. — А что, в самом деле кто-то мог сотворить? Но ведь людей тогда не было. Может, какая-нибудь могущественная соседняя цивилизация? Прилетели к нам, обнаружили, что никаких разумных существ еще нет, и решили сделать подарок будущим хозяевам планеты: сохранить в неприкосновенности древний животный мир…

— Может, марсиане? — предположил Кешка.

— Если они могли построить такой аквариум, — сказал Рудик, — наверняка соорудили бы еще что-нибудь в том же духе: горы, каналы, острова…

— Нужда им была возиться с островами! — нетерпеливо перебил Снегирь. — Я вот думаю: не бульдозерами же копали они этот самый «разлом». Ясно, не обошлось без ядерного взрыва. Значит, надо искать остатки древней радиоактивности. Если найдем — точно, Байкал сотворили пришельцы…

— Байкал сотворила природа, — весело глянув на Снегиря, объявил Павел Егорович. — А слово «сотворить» я применил специально, чтобы вы поняли, как разумны все ее решения. У нее было достаточно времени на эксперименты. Природа еще и не такое сотворяла!

— Еще почище Байкала? — не поверил Рудик.

— Разумеется. Например, превратила обыкновенную обезьяну в необыкновенного человека. — Все облегченно рассмеялись: это-то они знали и без Павла Егоровича. — Но вернемся к Байкалу. В озере 1700 видов животных и растений. Две трети из них эндемики, то есть не встречаются больше нигде. Остальные же хотя и встречаются, но чаще всего не по соседству, а в озерах Северной Америки и Африки, в реках Центральной Азии, в Ледовитом океане. Причем любопытно: Байкал обеспечивает полное равноправие и для обитателей пресных вод, и для выходцев из соленых морей. Сколько здесь удивительного! Бычок, обыкновенная «широколобка», которую вы ловите в камнях, — для науки такой же важный объект изучения, как, скажем, пульсары. А чего стоит, например, крошечный моллюск лиобайкалия! Хрупкая раковинка этого примитивного существа похожа на обломок маленького штопора. Лиобайкалия — реликт, живой пережиток древних эпох. Достаточно сказать, что она старше первого человека на девятнадцать миллионов лет. Однако в мезозойских отложениях на берегу озера лиобайкалия встречается точно в таком же виде, как современная. Рождались горы, уходили моря, наступали и отступали ледники, эволюция проделала головокружительный прыжок от примитивных организмов до человека, а этого моллюска словно не коснулось время. Видите, насколько удалось природе законсервировать прошлое в байкальском аквариуме….

— Наверное, потому, что он такой холодный?

— Я все-таки не пойму, какая тут связь с Каспийским морем?

— Существует несколько гипотез происхождения уникального животного мира Байкала. Больше всего отвечает данным современной науки такая гипотеза. Когда-то в древнейшие времена в центре великого материка Евразии, от Черного моря до монгольских степей, плескался огромный соленый водоем, связанный с океаном. Древнейшее на земле, кроме самого океана, море Тетис. Под воздействием горообразовательных процессов отдельные участки суши поднимались, и море превращалось в цепочку сообщающихся между собой озер. Суша наступала, озера исчезали, а их животный мир постепенно переселялся в две наиболее надежные впадины — Каспий и Байкал. За миллионы лет некоторые виды приспособились к условиям Каспийского моря, другие вымерли. В Байкале же, благодаря его глубине, стабильности и другим особенностям, сохранились почти все эти виды.

— Выходит, Байкал брат Каспию?

— Скорее, двоюродный брат — один пресный, а другой соленый.

— Значит, Байкалу 20 миллионов лет?

— Ну, не совсем так. 20 миллионов лет древнейшему водоему, праотцу Байкала, и некоторым его обитателям. А Байкал — озеро сравнительно молодое. Оно и сейчас формируется. Свидетельство тому — наши постоянные землетрясения. Всего лишь сто лет назад во время десятибалльного землетрясения опустилась на дно Байкала Цаганская степь площадью в 200 квадратных километров вместе с пятью улусами, с отарами овец и косяками лошадей. Теперь на ее месте залив Провал. А посмотрите на береговые скалы — нужны геологические катастрофы, чтобы вздыбить такие пласты! К этому остается добавить, что Байкал — одна десятая часть мировых запасов ценнейшего полезного ископаемого — пресной воды. В него можно вылить почти сотню таких морей, как Азовское. А все реки мира, если бы они вдруг потекли в Байкал, смогли бы наполнить его только за год.

— Это уже доказано, — спросил Снегирь, — что Байкал произошел от того водоема? И что нет туннеля?

Павел Егорович рассмеялся:

— Я вижу, тебе больше всего понравился туннель! Да, с туннелем, к сожалению, покончено. Но, видишь ли, Снегирев, о Байкале написаны тысячи томов, и все-таки наука не вышла из стадии гипотез. Конечно, гипотеза гипотезе рознь. Например, повсюду от Каспия до Енисея в морских отложениях встречаются окаменевшие моллюски типа байкальских — верное доказательство существования моря Тетис, наследником которого стал Байкал. Но чтобы изучить все загадки «славного моря», нужна кропотливая исследовательская работа многих поколений ученых. Так что для любителей загадок, — закончил Павел Егорович, — дел хватит…

За окнами догорал закат. Среди угасающего багрового пламени грудились облака. Одно большое облако напоминало сфинкса — молчаливого хранителя только ему ведомой тайны.

Санька смотрел на Байкал и впервые видел его не таким, как всегда. Байкал был прежний — свой, родной, привычный, да Санька уже был не тот. Наверное, с тем же восторгом и удивлением всматривался бы он в полуразрушенные дворцы Атлантиды, восстань они вдруг со дна морского.

— Итак, Атлантида вторично погибла в пучинах, — без. улыбки объявил Снегирь. — На этот раз — в пучинах Байкала.

НИТЬ

После ужина, как обычно, собрались в редкой березовой рощице, на берегу Байкала. Сидели на скамейке, на старой поваленной березе, кутались в плащи и куртки — с моря тянуло холодком. Пришла Фаина Дмитриевна.

— Что это вы нахохлились, как воробьи в мороз?

Снегирь вскочил, уступая ей место в центре скамьи:

— Куда вы исчезли, Фаина Дмитриевна? Нам Павел Егорович такое рассказал про Байкал… прямо детектив!

— Интересно, что же он вам рассказал?

Петька начал торопливо и не очень-то связно, с пятого на десятое, повторять услышанное. Но получилось совсем не то, факты остались, а заманчивый аромат загадочности улетучился. В конце концов он махнул рукой:

— Одним словом, убедил: самое подходящее место для музея — как раз Горячие Ключи.

Фаина Дмитриевна слушала рассеянно, потом, снимая налипшую паутинку, провела рукой по лицу.

— Что ж, надо признавать ошибки. Я была не права, ребята. Действительно, нет на земле не знаменитых мест. Тем более у нас на Байкале. И правильно сделал Павел Егорович, что поправил меня. Историк — и такое сморозить…

— Да не расстраивайтесь вы, Фаина Дмитриевна! Это нас кукольный театр с толку сбил, — попробовала утешить ее Валюха. И пояснила: — Вчера мы целый вечер о театре толковали. Прикидывали, у кого какие таланты…

— Верно, Валя. И все же это не причина, чтобы отвергать музей. Как видите, музей оказался лучше… хотя бы потому, что всех вас заинтересовал. Но я не Я об этом. У меня сейчас такое состояние… простится себе не могу…

Да что вы, Фаина Дмитриевна! — вырвалось у Саньки. — Утряслось же в конце концов!

— Утряслось-то утряслось, Саша, да не лучшим образом. Видите ли, ребята, вспомнился мне случай, тоже связанный с Байкалом. Случай, который заставил меня выбрать дорогу историка. Теперь-то понимаю, надо было с него и начать собрание. Рассказать об этом старике — и вы бы тут же ухватились за музей…

— О каком старике? — поинтересовался Кешка.

— Который научил меня любить историю. И которым, надеюсь, заинтересуется наш будущий музей.

— Расскажите, Фаина Дмитриевна! — попросил Рудик.

— Поздно уже. Может, завтра?

— Ну, Фаиночка Дмитриевна, расскажите! — ласковым голосом затянула Валюха. Уж это она умела — так попросить, что любой разулыбается и согласится, Недаром ее посылали отпрашивать класс с последнего урока, если в Дом культуры привозили какой-нибудь особенно интересный фильм. — Ну, будьте такой добренькой, пойдите навстречу широким массам!

— Ох, беда с вами! Ладно, придется уступить широким массам. Все равно ведь не усну, пока не расскажу. В свое время так меня этот случай взволновал — до сих пор не могу забыть. Кстати, тогда я впервые увидела Байкал.

— А давно это было?

— Я училась в десятом классе. Осенью, в октябре, заболела моя тетка, старшая мамина сестра. Она жила совсем одна, и меня, помню, на неделю отпустили из школы, ухаживать за нею. Это было… двадцать четыре года назад…

* * *

…Стояла поздняя осень.

Рано-рано, задолго до солнца, я выскочила из дому — и остановилась на крылечке. Земля была укрыта щедрым серебристым инеем. С Байкала наползали редкие клочья тумана — и таяли, зацепившись за кусты, прильнув к заборам. Скользкой каменистой тропинкой спустилась я к берегу и пошла по отмели в сторону от деревни.

Я едва не наткнулась на него. Он сидел на прибрежных камнях, посасывал погасшую трубку и, казалось, чего-то ждал. Обыкновенный старик бурят, с редкой бородкой и глубокими морщинами на лице. И одет как все рыбаки: телогрейка, брезентовые штаны, старая шапчонка. Но его поза и отрешенный взгляд невольно привлекали.

Я стояла и ждала.

Наконец, словно отгоняя видение, старик оторвал взгляд от Байкала, протер глаза кулаком, опустился на одно колено и начал всматриваться в нагромождение камней под ногами. Особенно привлекла его одна островерхая каменная глыба. Он то склонялся над нею, то отстранялся, заглядывал со стороны; щурился, точно выискивал что-то на матовой поверхности инея.

Тут из-за соседнего мыса ударил первый солнечный луч — и все вокруг засверкало, заискрилось, зазвенело и запело. Ослепленная, я невольно прикрыла глаза рукой. Солнце уже выкатилось из-за мыса, разогнало последние клочья тумана, слизнуло иней с камней, а старик все продолжал свое странное занятие. Я не выдержала и подошла поближе.

— Что вы делаете? — спросила я несмело.

Старик посмотрел на меня, но не увидел ничего. Его глаза были устремлены в несуществующую даль за моей спиной. Прежде чем вернуться на землю, он пошарил по карманам, отыскал спички и раскурил трубку.

— Что делаю? Вот ищу правду.

— Правду!? — удивилась я. — Здесь, на этих голых камнях?

— Иной раз правду можно найти и под ногами; Очень часто мы проходим мимо правды, а то и топчем ее подошвами. Да камни и не голые вовсе…

Я внимательно поглядела вокруг, но ничего примечательного не обнаружила.

— Смотри, — сказал старик, показывая на серую островерхую глыбину. — Встань на колени, как я, и смотри. Долго смотри и ничего не спрашивай.

Я опустилась на колени, пригляделась и увидела…

Крутая скалистая гора была пустынна. Со всех сторон ее омывала вода, медленные волны плескались у подножия. Обращенный к солнцу склон горы был совершенно гол, а на другом склоне густо налип рыхлый ноздреватый снег, пронизанный голубыми отсветами. Где-то в глубине снежных кристаллов зарождалась искра, крепла, тяжелела — и вдруг вспыхивала и превращалась в гигантскую зеркальную каплю. Капля колебалась, как бы раздумывая, прыгать или не прыгать, но постепенно становилась все меньше, меньше — и вовсе исчезала. Тогда снег, избавленный от ее тяжести, начинал особенно празднично, особенно буйно сверкать и переливаться.

Я встала и волшебство исчезло. Под ногами лежали обыкновенные серые камни, между ними лениво шевелилась вода. Бок одного большого камня был покрыт тоненькой пленочкой на глазах испаряющегося инея.

— Однако, ничего не увидела? — насмешливо спросил старик.

Мне захотелось пофантазировать.

— Я увидела остров…

— Остров!? — встрепенулся старик, и трубка выпала из его дрогнувших рук.

— Да, пустой скалистый остров посреди моря. В него бьют волны, обдувает ветерок. А на острове тает снег. Даже не снег, а лед. Но вода не капает в море, ее уносит ветер…

Старик задумался. И теперь, приглядевшись, я обнаружила, что не такой уж он старый.

— Ты увидела много. Однако, все, что могла. У тебя зоркие глаза. Только главного не увидела. Э, не обижайся! Правду увидеть нелегко. Надо много пережить и о многом подумать. А ты еще не успела. Тебе сколько лет?

— Скоро восемнадцать.

— О, совсем большая девочка! А ты чья?

Я рассказала, к кому приезжала и зачем, и добавила, что сегодня еду обратно, пришла вот проститься с Байкалом.

— Значит, уезжаешь? — прищурившись, переспросил старик. — А глаза у тебя хорошие, настоящие глаза. Ладно, коли все равно уезжаешь, пойдем, покажу, что-то.

Он привел меня к себе домой. Как во всех избах поселка, здесь пахло рыбой, табаком и смолистым дымом от растапливающейся печи. Хозяйка гремела посудой. За юбку ее уцепился розовощекий сынишка. Мы прошли в полутемный пристрой с окошком на Байкал. У окна стоял массивный, топором рубленный стол, вместо стула — чурбак, рядом висел небольшой фанерный шкафчик, похожий на домашнюю аптечку. Не сразу разглядела я посреди помещения кирпичный очаг с едва тлеющими углями. Посреди очага возвышался небольшой тигель. Палка, торчащая у стены, оказалась рычагом, которым приводят в действие меха.

Я еще не разобралась, что к чему, как старик распахнул дверцы шкафчика — и я обмерла, пораженная и восхищенная. Может, я ошибалась тогда и ошибаюсь до сих пор, но это напоминало стенд одного из величайших музеев мира. На трех полочках в случайных причудливых сочетаниях замерли серебряные фигурки, каждая не больше спичечного коробка. Не знаю уж как лучше их назвать, может быть, рельефы. Я видела позднее традиционную бурятскую чеканку по серебру, это тоже здорово, но старик работал совсем в иной манере…

Два миниатюрных оленя скрестили рога в смертельном поединке. Как тонки рога! И как напряглись впалые бока оленей!.. Озорной медвежонок вцепился в ствол дерева и с любопытством смотрит вниз… Чуткие нерпы пригрелись на краю льдины, готовые каждую секунду соскользнуть в воду… Бурят-лучник натянул тетиву своего лука, прищурил нацеливающийся глаз. Сколько азарта в его позе, сколько силы в упругой тетиве!.. А рядом вихрастый мальчишка скачет на коне-прутике, стремительно вскинув над головой саблю-прутик…

— И все это сделали вы? — спросила я недоверчиво.

Он улыбнулся улыбкой доброй и беспомощной:

— Это я учился. Здесь осталось лишь то, что было не так худо, как остальное. Работать по серебру — поучительное искусство. Серебро — материал дорогой, и что-то всегда приходится пускать в переплав. Вот почему из сотен фигурок осталось только два десятка. Но и они доживают свой век. Все серебро, почти все, пойдет на главную мою работу. Вот она…

С этими словами он выставил на стол тускло блеснувший предмет размером с большую пепельницу. Я узнала его, это был остров, скалистый остров, увиденный мною на берегу! Одна сторона утеса, торчащего из воды, была совершенно голой, на другой сверкал ноздреватый снег. Теперь я поняла: это не снег и не лед, это намерзшие брызги от волн, ударявших о подножие утеса. Невысоко над водой по скале тянулся узкий и длинный карниз…

— Закрой глаза! — приказал старик.

Когда я снова увидела остров — ледяным холодом повеяло на меня. На уступе, почти сливаясь со льдом, стоял заиндевелый человек. Он распростер руки, закинул голову, стараясь как можно плотнее прижаться к скале, врасти в нее. Казалось, порывистый ветер, кидающий ледяные брызги, вот-вот столкнет человека в море.

— Что это? — спросила я, поеживаясь от внезапно охватившего озноба. И сразу поняла: серебряный остров с ледяным человеком на уступе и есть то необычайное, что с самого начала почудилось мне в старике.

— Это длинный и печальный рассказ. О прошлом, о пережитом. О дружбе людей, о человеческой жестокости и о песне, которая громче шторма. Если бы я мог рассказать это словами! Но мой язык — серебро. Я решил сделать это еще в детстве, когда не смог бы отковать и подкову. И я учился, всю жизнь учился, чтобы отнять у забвения один миг прошлого. Однако правда не поддавалась мне. Но теперь, кажется, все в порядке. И если сделано уже так много… Я ведь еще не стар. Как думаешь, успею, нет?

Может, он был и не очень стар. Но для восемнадцатилетней девчонки пятьдесят — уже глубокая старость. Я поглядела на его морщинистое лицо, сгорбленную фигуру, узловатые, все в шрамах пальцы — и мне стало грустно.

— Э, гони плохие мысли! Человек сильнее. Человек в три раза сильнее самого себя. Запомни-ка, пригодится. И вот еще что… Приезжай через два года, если не забудешь старика. У тебя хорошие глаза, а чего не увидит глаз, разглядит сердце. Закончу к тому времени эту штуку, и все поймешь. Без слов…

Старик начал раздувать очаг. Вскоре запылали угли, задымленные стены мастерской осветились призрачным светом, и я снова прилипла к шкафчику. По серебру метались красные искры, фигурки заговорили, запели. Когда через полчаса я оторвалась наконец от рельефов, старик сидел за столом и стучал молоточком по крошечному зубилу. Перед ним лежал кусочек серебра. На мгновение он отодвинул инструменты — и я увидела судорожно изогнутую руку, цепляющуюся за что-то невидимое, за пустоту.

Поглощенный работой, он забыл про меня, и я выскользнула на улицу. В тот же день уехала домой и ничего больше не слышала ни о старике, ни о Серебряном острове…

* * *

Стояла тишина, лишь опавшие листья шуршали в траве. Ребята молчали. Потом вдали затявкала собака, где-то стукнула калитка, и Снегирь первым нарушил эту задумчивую тишину:

— Вот бы найти старика!

— Или хотя бы Серебряный остров! — подхватила Валюха.

А Санька стоял за спинами ребят, привалившись плечом к шершавому стволу березы, и раздирали его чувства самые противоречивые. Конечно, старик-чеканщик понравился ему, сутулая фигура в красноватых бликах так и маячила перед глазами. Но с другой стороны… как бы эта заманчивая история не отвлекла от главного от музея. Он представлял себе музей в виде нескольких застекленных витрин аккуратно размещенные реликвии прошлого, фотографии, таблички, пояснения. Да тут до конца года всему классу забот хватит! И вдруг какой-то старик с его Серебряным островом! Надо уж что-то одно выбирать…

— Самое интересное — сказал Кешка, — процесс работы. Как он правду искал. По-моему, — это здорово!

— А по-моему, самое интересное, — вставила обычно молчаливая Катя Давиденко, — история гибели тех людей на острове. Старик хотел изобразить случай, который был на самом деле. Так я поняла, Фаина Дмитриевна?

— Правильно, Катя. Но я многих расспрашивала, книги читала по истории Байкала, воспоминания — нигде ни слова.

— А как вы думаете, Фаина Дмитриевна, можно распутать этот клубок? В принципе? — спросил Снегирь. — Дело как раз для нашего музея.

— Ага, «для нашего»! — поддела Валюха.

— Нет, правда! — вскочил Рудик. — Что такое музей сам по себе? Мертвечина, Старые вещи, разложенные под стеклом. Можно сказать, бабушкин сундук истории. А тут загадка, тайна, экспедиции, приключения!

«А ведь верно, — осенило Саньку. — Музей — не витрины с экспонатами, а прежде всего поиск, непрестанный, увлекательный поиск интересного! Прошлое, восстановленное твоими руками. Пели так, стоит заняться музеем не только для сплочения класса — для себя, для души. Разве не об этом мечтали!»

— Ну что, Фаина Дмитриевна, — напомнил Снегирь. — Можно, нет?

— В принципе, Снегирев, любой клубок можно распутать. Все будет зависеть от вашего упорства, от находчивости, от талантов. Вот вам нить, распутывайте!.. — Тут она спохватилась и поднесла часы к глазам, потому что стало уже совсем темно. — Ого, десять минут после отбоя! Ну и влетит нам…

Санька поискал глазами Цырена, чтобы поделиться с ним новыми мыслями о музее. Но Цырена не было. Не было его и когда Павел Егорович рассказывал о Байкале. «Сам ты чучело!» — вспомнилось Саньке. Кажется, с этого момента они и не виделись. Можно подумать, Цырен нарочно избегает всяких разговоров о музее. Будто музей вовсе его не интересует. И будто не ему первому пришла в голову эта счастливая мысль там, в пещере.

ССОРА

Если прямо от школы подняться в падь Крутую, пересечь Заячью поляну, где устраивают пионерские костры, еле заметной стежкой взобраться еще выше, к старому кедру, а потом перевалить гривку и чуть-чуть спуститься в соседний распадок, картина откроется головокружительная. С одной стороны Байкал, дальние его мысы, порт, поселок, промбаза леспромхоза, а с другой — отвесный обрыв заброшенной каменоломни. Дно ее как чаша, выдолбленная в граните. Крикнешь вниз: «Кто украл хомуты?» — долго откликается на разные голоса: «Ты… ты… ты…» Едва ли есть в округе место более подходящее для ребячьих игр: со всех сторон высятся угрюмые замки, башенки, бастионы. Ни дать ни взять — средневековая крепость.

Впрочем, не обязательно идти длинным кружным путем. Цырен, Рудик и Санька знали немало иных путей, не беда, что круче и опаснее, зато короче. Именно здесь зародилась их дружба. Здесь завязалась та бесконечная игра, от которой позднее пошли и пираты, и робинзоны, и геологи. Здесь, на скалах, изодрали ребята не одни штаны и заработали бессчетное количество ссадин и синяков. Здесь, в потаенной нише под нависшим каменным козырьком, хранились их ребячьи ценности: луки, стрелы, особая «дальнобойная» рогатка, бухта старого каната — вещь, совершенно необходимая для скалолазанья, и потрепанный самоучитель по борьбе самбо. Здесь же лежали припасенные на случай сухари и вяленая рыба собственного производства, завернутые в полиэтиленовые мешочки.

Нельзя сказать, что Санька, Рудик и Цырен искали уединения или избегали общих с одноклассниками игр. Просто они обожали простор. И с помощью воображения превращали каменоломню в джунгли, пустыню Сахару и северный полюс, в пиратский корабль и партизанский центр. Однако при всех своих плюсах каменоломня имела и один существенный минус: время здесь летело неправдоподобно быстро, только разыграешься — пора возвращаться. Не сразу приспособились ребята к этой особенности, частенько — теряли счет часам — и опаздывали. То на ужин, то на разные школьные мероприятия, а то и на уроки. Однажды, когда они опоздали на воскресник, Кешка Похосоев, известный острослов, сказал ядовито: «Опять наши робинзоны в лесу заблудились». Но кличка не привилась, и вскоре о ней забыли все, кроме самих робинзонов. Нм прозвище пришлось по душе, и Рудик прикрепил в нише объявление: «Стоп! Не входить. Штаб Трех Робинзонов. Опасно для жизни!» — а ниже оскаленный череп и скрещенные кости. Впрочем, и без этого предупреждения никто на тайник не покушался.

Это было давным-давно, еще в пятом классе. Однако со временем их поманил настоящий простор, настоящие приключения, и каменоломня была забыта. Наверное, давно уже погнили съестные припасы, а грозное объявление сорвало ветром…

Хватаясь за кусты багульника на крутой осыпи, подтягиваясь и скользя, Санька еще и еще раз проверял себя: в чем же он провинился перед Цыреном?

В том, что предложил музей? Но ведь он не выскакивал, дал возможность Цырену выступить первым. Может, у него были какие-то свои планы насчет пещерных находок? Да нет, какие планы, если все лето твердил человек: музей, музей!

Очень похоже, опять взыграли в Цырене командирские замашки. Наверное, если бы ему поручили придумать для класса какое-нибудь общее дело, он и сам предложил бы музей… Да нет, командирство тут ни при чем, все гораздо сложнее. Заведовать музеем Цырен мог бы и теперь, это его право, да и некому больше. Скорее всего обиделся, что у него не спросили разрешения. Но ведь о пещерных находках и так знал кое-кто: Павел Егорович, Валюха, Снегирь. Не такая уж тайна, чтобы держать ее за зубами, не легенда о верблюдах Чингисхана. Странный человек Цырен — сегодня одно на уме, завтра другое…

Внизу, на дне каменной чаши, показалась крохотная фигурка Цырена.

— Салют! — крикнул Санька, но Цырен ничего не ответил, лишь эхо пробурчало простуженным голосом: «Лют-лют… Лют-лют…»

Санька пожал плечами и запрыгал по камням. На другой стороне карьера показался Рудик.

Несколько минут они стояли рядом все трое глядя друг на друга и не зная, с чего начать. Санька чувствовал, что не сможет прервать это затянувшееся молчание. У него точно язык прилип к небу. Наконец решился Рудик.

Ц-цырен, — сказал он, чуть-чуть заикаясь, — м-может, ты объяснишь, какие у тебя претензии насчет музея?

— Все-таки вы настоящие друзья, — насупившись, ответил Цырен. — Все-таки вас заинтересовало мое мнение; Спасибо! Спасибо! — Он поклонился Саньке и Рудику, каждому особо. — Уж я думал, вы и не спросите.

Санька все принял за чистую монету и собрался было воскликнуть: «Да что ты, как же мы могли не спросить!», но его опередил Рудик:

— Если ты намерен разыгрывать представление, мы лучше уйдем.

В узких глазах Цырена блеснул злой огонек.

— Может, мне уйти?

Они стояли на дне каменоломни, над ними со всех сторон возвышались изломанные стены. В этой каменной бочке каждое слово звучало весомо, значительно — тем труднее было его произнести. Однако Санька все же произнес:

— Не надо нам таким тоном, ребята. Ты скажи, Цырен, в чем я перед тобой виноват. А я, если виноват, постараюсь исправить ошибку.

— Хотел бы я знать, как ты ее исправишь! Трепанулся на собрании, а слово небось не воробей..

— Я… трепанулся?

— А то нет? Кто тебя просил?

Санька развел руками:

— Никто не просил. Разве кто-то должен просить?

Цырен и Рудик переглянулись и оба враз рассмеялись. Точно так же они смеялись там, над бушующим Байкалом, когда Санька ляпнул: «Откуда ты знаешь, что нас снимут только через две недели?» Этот смех, невольно напомнивший лето, немного разрядил обстановку.

— Ну хорошо, не просить, — уже помягче пояснил Цырен. — У-пол-но-мо-чить. Кто тебя уполномочил? Дело-то общее, а ты взял да сболтнул. Поди теперь исправь…

— Постой, постой, — вмешался Рудик. — Допустим, ты прав, допустим, он ляпнул самовольно по простоте души. Но зачем исправлять-то? Разве мы договаривались запрятать ножи и топоры под замок?

— Даже если и так! — перебил Цырен. — Не мешало бы прежде спросить: как, мол, вы думаете, ребята? Мы ведь не собирались прийти к Павлу Егоровичу с рюкзаком и вытряхнуть на стол все это барахло, верно? Мы хотели сделать подарок школе. Понимаешь, подарок! А он все испортил.

Теперь Санька знал, почему обиделся Цырен, и уже готов был согласиться, что обида эта не пустая, в чем-то обоснованная. Но Цырен не учитывал обстоятельств.

— Ты кое о чем забыл, Цырен. Да, мы думали сделать подарок, хотя до сих пор ни одного ножа не вычистили. А тут речь зашла о судьбе класса, нашего с тобой класса, понимаешь? О том, каким ему быть. Разве могли мы отделаться штучками насчет птицефермы, не поделиться своей задумкой? Вот чего ты не учел. А это самое главное — сплотиться вокруг общего дела, стать единым коллективом, в котором…

— Ты, Санька, почище Валюхи научился произносить. Слушать тошно.

Санька поморгал белесыми ресницами, но не возразил. Может быть, он и научился говорить как Валюха, что тут плохого?

— Для сплочения коллектива могли бы придумать что-нибудь другое, — подытожил Цырен. — Пусть даже кукольный театр. А это касается нас троих, и точка.

— Ты говоришь, нас троих, — снова вступил Рудик. — Тогда почему не спросишь меня? Кто соберет больше экспонатов — три человека или тридцать?

— Плевать я хотел на тридцать!

— Единоличник!

— Ну, ладно, я пошел! Раз единоличник, не о чем больше говорить. — И Цырен круто повернулся.

— Постой, постой! Никуда ты не уйдешь. У тебя все экспонаты, а нам в понедельник открывать совет музея. Если не хочешь участвовать, верни хотя бы две наши доли…

Цырен презрительно рассмеялся.

— Вон вы о чем! О своей доле переживаете! Так бы сразу и сказали. В воскресенье поеду домой, получите ваши драгоценности. Всю кучу. Кроме того, что Павлу Егоровичу отдали. Берите, не жалко! Барахла-то!

Он сунул руки в карманы и, насвистывая, пошел прочь. Санька весь съежился: ну, дожили, вместо примирения — ссора, вместо разговора о музее — позорная дележка экспонатов! И это после пещеры, где они последнюю кроху делили на троих! Нет, зря Рудик погорячился.

— Цырен! — окликнул Санька. — Да не за скребками же мы пришли! Мы хотели просить тебя… стать председателем совета музея. — Рудик поднял изумленные глаза. — Подумай, Цырен!

— Спасибо за доверие. Только надо было раньше обо мне вспомнить. И о моем праве. Что-то расхотелось возиться с вашим общественным музеем. Валяйте, если хотите. А я займусь… — Цырен демонстративно огляделся, хотя в каменоломне не могло быть никого постороннего, — …верблюдами Чингисхана. Дело еще темное, но по крайней мере без звону. Надеюсь, не растреплете? А насчет председателя… сам придумал?

— И Валюха так считает, — соврал Санька.

— Подумаешь, Валюха, свет в окошке! Вот Валюху и выбирайте. Тожё мне, робинзоны! Променяли приключения на заседания!

И он исчез за каменным гребнем.

— Ин… ин… дивидуалист! — проворчал Рудик. — Говорил тебе: не надо ему потворствовать.

— Я же хотел про Серебряный остров рассказать! Расшевелить его хотел. А так, конечно, одни заседания…

— И все-таки он на сто процентов неправ.

— На пятьдесят, — вздохнул Санька. — А на пятьдесят мы с тобой.

* * *

По наблюдениям Саньки, простенькое объявление о том, что в понедельник состоится первое заседание совета школьного музея, никто даже не заметил. Несколько раз украдкой посматривал он на переменах — ни один человек перед объявлением не остановился. И Санька решил, что затея провалится.

Но в назначенный час тесная пионерская комната набилась полным-полнешенька.

В дальнем углу притулился Цырен, и на скучающем его лице можно было прочесть: да вот пришел посмотреть, что еще за музей вы тут выдумали, хотя, предупреждаю, мое дело — сторона.

Фаина Дмитриевна уже начала говорить об истории Прибайкалья и о задачах будущего музея, когда в комнату протиснулся Павел Егорович. Свободных мест не было, и он устроился на одном стуле с каким-то пятиклассником. Санька даже с мыслями собраться не успел, как Фаина Дмитриевна объявила:

— А сейчас хранителям музея будут вручены первые экспонаты. Слово предоставляется Саше Медведеву.

Санька неуклюже, задевая ногами за стулья, прошел к столу и опустил на него тяжелый, шуршащий газетами сверток.

— Вот эти вещи… ну, в общем, орудия труда первобытных людей… нашли в одной прибайкальской пещере Цырен Булунов, Рудик Пильман и я. Где расположена пещера, даже и не спрашивайте, все равно не скажу. Там еще должны побывать ученые, они просили не разглашать. Находка доказывает: в древние времена на территории Прибайкалья жили племена охотников и рыболовов.

С этими словами Санька развернул газеты. Что тут началось! Сколько ни призывала к порядку Фаина Дмитриевна, сколько ни кричал Санька: «Ребята, да имейте же совесть!» — никто ничего не слышал. Все набросились на кремневые ножи и наконечники, вырывали экспонаты друг у друга, орали что-то, лезли через головы. Охрипший и негодующий, Санька кое-как выбрался из этой толчеи. Но Павел Егорович сказал невозмутимо:

— Ничего, ничего, все правильно. Я бы тоже полез, если бы раньше не видел. Честное слово! Топорик доисторического человека — да не пощупать руками?

Из угла равнодушно поглядывал на кучу малу Цырен.

Нетрудно было угадать, что кроется за этим равнодушием. Наверняка Цырена распирала гордость: еще бы, такая буча поднялась из-за его находок. Но вместе с тем он и жалел, что остался в стороне. Санька понимал настроение друга. И еще понимал: если бы экспонаты вручал Цырен, все обернулось бы иначе. Уж Цырен сумел бы напустить такой таинственности, что каждый счел бы за благо хоть краешком глаза увидеть топорик пещерного охотника. В общем, дело страдало из-за того, что Цырен не стоит за столом. И сам Цырен страдал, пусть и по заслугам. Однако в одном он прав: не променять бы приключения на заседания, не допустить, чтобы музей превратился в очередное «мероприятие». А для этого Санька замыслил одну штуку, которая и будущий музей оживит, и помирит его с Цыреном.

Наконец любопытство было удовлетворено, скребки и топоры, обойдя десятки рук, вернулись на место. Фаина Дмитриевна собрала клочки от газет и критически осмотрела экспонаты.

— Хорошо хоть, первобытные умели делать прочные вещи. После такого нашествия от современных топориков и ножей, боюсь, и мокрого места не осталось бы. Ну, Саша, продолжай.

— Это еще не все экспонаты, пять штук Павел Егорович отвез в Иркутск, сдал в музей, на экс… экс….

— На эксперимент? — подсказал кто-то.

— На эксплуатацию?

— На экспертизу! — вспомнил Санька. — Ученые установили, что стоянке человека в нашей пещере около трех тысяч лет. В будущем году туда запланирована экс… экс….

Сбившись однажды, он растерялся и даже знакомое слово вылетело из головы. На этот раз оплошку встретили смехом. «Вот влез не в свое дело! — с отчаянием подумал Санька. — Шесть лет проучился — и ни разу не выступал, и надо же было…» A ребята выкрикивали наперебой:

— Экспозиция?

— Экскурсия?

— Экспертиза?

— Экспедиция же, Саня, — подсказала Валюха, в и он сразу успокоился.

— Точно, экспедиция. А теперь я объясню, что это за вещи… — И Санька продемонстрировал, как ими пользовались древние люди. А в заключение сказал: — Там была еще картинная галерея древних. Наскальные рисунки: олени, лебеди, рыбки, стрельба из лука, охота на мамонта… Но нам не удалось ни свести, ни срисовать. Если ученые разрешат, на будущее лето обязательно сфотографируем. Ну и вот… все это мы передаем школьному музею.

Ребята захлопали, а Санька, расстроенный неудачным выступлением, махнул рукой и сел на место.

К столу проталкивался Снегирь. Он осторожно нес наконец-то достроенный ледокол «Байкал» и предупреждал:

— Осторожно, граждане, только что окрашено! Прошу не цапать!

Ледокол был как взаправдашний. Снегирь поставил его на подоконник, в ответ на аплодисменты раскланялся и заявил:

— Однажды я имел неосторожность критиковать саму идею создания музея. Должен заметить, ошибку я осознал, беру свои слова обратно.

И пока он рассказывал, как настоящий лектор, историю ледокола, которую только накануне услышал от Рудика, Санька завидовал: умеет же человек себя показать! И держится с достоинством, и слова выскакивают сами собой. А он, за что ни возьмется, все не так — неуклюжий, неповоротливый. Нет, не его это дело…

Потом Кешка Похосоев взгромоздил на стол тяжеленный камень с отпечатком папоротника и не без гордости заявил, что этой штуковине не каких-то три тысячи — много миллионов лет. А уже через полчаса стол и подоконники оказались заваленными экспонатами. Были здесь и пожелтевшие газеты за 1905 год, и старинная книга с картинками про русско-японскую войну, и белка с кедровой шишкой в лапках, и коллекция разноцветных камней, и старые истершиеся на сгибах карты Байкала, и удостоверения, выданные первым поселковым Советом в 1920 году, и чего только не было…

Слово попросил Павел Егорович.

— Я получил письмо из областного музея, хочу зачитать одно место. — Он развернул отпечатанный на машинке листок. — Ага, вот. «Но самым ценным из всего принесенного вами оказался зуб неизвестного науке животного. Сначала мы решили, что он принадлежит степному кулану, широко распространенному в Забайкалье и Монголии, однако вскоре поняли, что ошиблись. Два месяца спорили и вот наконец вчера, запаковав находку, как величайшую ценность отправили в Москву. Надеюсь, назревает открытие. Передайте нашу благодарность и наилучшие пожелания юным исследователям родного края Цырену Булунову, Рудику Пильману и Саше Медведеву».

— Теперь нам осталось выбрать совет музея, — сказала Фаина Дмитриевна.

Санька насторожился, как до отказа натянутый лук, — настала его минута. Сейчас он должен осуществить свою задумку — выдвинуть Цырена. Это восстановит справедливость. И это его долг, потому что, как бы там ни было, он обидел друга. Лишь бы не упустить мгновения, первым вскочить и выкрикнуть: «Булунов!» Но Фаина Дмитриевна поспешила.

— Начнем с председателя. Какие будут кандидатуры? — И сразу, без малейшей паузы, не дав Саньке вклиниться: — Я бы предложила Медведева.

И все в один голос закричали:

— Медведева, Медведева! Точно, Медведева! Больше некого!

Такого поворота он не ожидал. Он даже представить не мог, что кому-то взбредет в голову выдвинуть его. Огорошенный и сбитый с толку, Санька порывался встать, отказаться. Выкрикивал, что не он один открыл пещеру, что это не его заслуга, что он и двух слов связать не умеет, что в жизни его ни разу никуда не избирали, что Цырен Булунов из всего умеет сделать тайну, — а сзади кто-то дергал за пиджак, усаживал, не давал говорить. Перед ним мелькнули хитрющие глаза Валюхи, и Санька догадался: ее рук дело! Из всей этой неразберихи до сознания дошла только фраза Фаины Дмитриевны: «Что ты, Саша, так хорошо выступил сегодня», да Павла Егоровича: «Надо же с чего-то начинать, Медведев!» Словом, Саньку все-таки избрали. И тут же, он даже опомниться не успел, выбрали еще четверых в совет музея: Рудика, Валюху, Снегиря и Маринку Большешапову из восьмого. Про Цырена никто и не вспомнил. Это окончательно расстроило Саньку.

После ужина он отыскал Цырена в библиотеке, бросился к нему, чтобы объяснить что-то, сказать какие-то добрые слова.

— Добился своего? — сквозь зубы процедил Цырен. — Возвысился? — И с гордо поднятой головой прошел мимо.

ХРОМКА

Всю неделю Санька переживал, считая себя виновником ссоры с Цыреном, и до того напереживался, что заболел. Кое-как дотянул до субботы, а в субботу с утра пошел к директору и отпросился домой. Павел Егорович всегда отпускал, иной раз даже не интересовался причиной, говорил только: «Смотри сам, если уж очень нужно…» Потому, наверное, никто и не отпрашивался по пустякам. Но теперь Санька чувствовал, что поездка домой необходима.

Хотя уже выпал снег, ударил морозец и берега Байкала схватились заберегами — хрупким прибрежным ледком, — катер ходил по летнему расписанию, К обеду Санька был в Сохое. Первым его встретил Гринька, солидно, по-взрослому протянул руку:

— Здорово, Санька! Как успехи?

— У тебя вот как успехи? Двоек, наверное, нахватал без меня?

Гринька пропустил вопрос мимо ушей и торопливо перевел разговор на новые коньки, из чего Санька заключил, что дела у его брата-второклассника не блестящи.

Разливая по тарелкам душистый наваристый борщ, какой умела готовить только она, больше никто, мать сказала, вздохнув:

— Позанимался бы ты с ним, Саня. Две двойки по арифметике заработал. А мы с отцом что можем? Разве поругать. Помочь грамоты не хватает. Что знали, и то забыли.

После обеда Санька прилег почитать книгу, и как провалился в теплое, мягкое, ласковое. Проснулся — за окном уже стемнело. Недавно вернувшийся отец посмотрел на него тревожно:

— Ты не заболел ли случаем? Какой-то вареный.

Подошла мать, пощупала лоб.

— Когда он у нас болел-то? Последний раз — годика не было.

— Почему же приехал в учебный день?

— Да вроде как устал я, Павел Егорович отпустил.

— Ну что ж, со всяким случается. Отдыхай. Что нового в школе?

— Ничего, все по-старому.

— Как Цырен?

— Нормально.

— Нормально! Выходит, не очень-то нормально. Поссорились?

— Так, слегка.

Отец нахмурил брови, ничего больше не сказал. Он не отличался красноречием, Санькин отец. Да и вообще больше доверял глазам, чем словам. Тайга приучила обращать внимание на каждую мелочь, каждую едва уловимую примету и на их основе делать безошибочные выводы. Безошибочные, потому что за ошибки в тайге платят дорогой ценой. Таким же он оставался и среди людей.

Вечером братья Медведевы занялись арифметикой, причем Гринька — без малейшего энтузиазма. Сразу было видно, что арифметику он запустил и не испытывает к ней никакой симпатии. Но Санька терпеливо разбирал с ним одну задачу за другой до тех пор пока у обоих не осипли голоса и не запылали уши. Только убедившись, что Гринька кое-что усвоил, старший брат оставил младшего в покое, дав еще одну задачу, контрольную.

За окнами гулял, насвистывая, ветер, а дома уютно пахло борщом, трещали дрова в печи да монотонно оттикивали ходики, показывая без нескольких минут девять.

— Надо тебе проветриться, Саня, — сказал отец. — Скис ты у меня. Айда-ка завтра на охоту по свежему снежку. Капканы проверим, может, соболишку скрадем. Как ты смотришь?

— Да я с радостью!

— Собери-ка нам, Настя, мешки-то. Вставать чем свет.

Гринька даже ручку выронил прямо на тетрадь:

— Пап, а меня возьмете? Ты же обещал!

— Придет время — возьму. Рановато пока.

— Ничего не рановато! Саньке, значит, можно, а мне нельзя? Я, знаешь, как стреляю…

— Знаю. Только этого охотнику мало — хорошо стрелять.

— А что же еще нужно охотнику?

— Много что! — Отец заглянул в Гринькину тетрадь с недорешенной задачей. — Много что охотнику надо знать и уметь. Вот и задачки решать, между прочим.

— Ну уж и задачки… Скажешь тоже!

— А ты как думал? Чтобы пальнуть в зверя, ума не требуется. Сколько их развелось, любителей стрельбы! А позаботиться о звере, подкормить, подсчитать, сколько можно брать, а сколько на приплод оставить, — таких мало. У нас на роду все только стреляли и метко стреляли, большой за нами долг тайге. Так что надо вам с Санькой побыстрее ума набираться да вести охотничье хозяйство по науке. А тут, брат, без арифметики ни шагу.

Санька засмеялся:

— Хитер ты у нас, папа! Но все верно. В школе даже правило: если у тебя двойки, ни в кружок, ни в спортивную секцию не запишут. Я вот думаю, и коньки-то вы ему зря купили…

Гринька вздохнул и молча склонился над тетрадью. Санька по себе знал: сейчас ему не до арифметики. Так- же в свое время мечтал пойти с отцом на охоту, и лист бумаги казался снежным полем, а буквы и цифры — загадочными звериными следами.

Санька потрепал брата по макушке.

— Ничего, Гринька, держи нос морковкой. Только двойки исправь, а насчет охоты я договорюсь. Ну, на соболя не обещаю, а на белку — точно.

* * *

В промерзшей насквозь тайге было сумеречно и тихо. Угрюмо тянулись ввысь темные шпили елей. Подпирая друг друга плечами, толпились кедры. А по вершинам елей, по кедровым кронам беззвучно ползли низкие тяжелые тучи.

Из чащобы на полянку вышли двое на лыжах, остановились, перевели дух. Один из охотников, тот, что постарше, потеребил закуржавелую бородку, поглядел на небо, проговорил задумчиво:

— Вот-вот заметелит. Жаль след бросать, а придется. Домой пора. — И, прикрыв спичку ладонями» закурил.

И вдруг, встревоженная человеческим голосом, за кустами мелькнула черная тень. Первым заметил ее Санька, осторожно потянул отца за рукав. Охотники подошли поближе. Это был попавший в капкан соболь. Маленький, взъерошенный, он сердито рычал, показывая мелкие зубы, востроносая мордочка казалась обиженной.

— Ага, попался, варнак! Выходит, все-таки догнали мы тебя. Третьего дня наткнулся я тут на лисий след, насторожил на случай два капкана. Да только рыжая плутовка не позарилась на приманку. Зато соболек попался.

К счастью, еще вчера или позавчера свалилась на капкан сухая кедровая ветка, она-то, верно, и смягчила удар.

— Повезло тебе, — склонившись над капканом, сказал Санька. — Лапка-то как, цела?

— Осторожнее, — предупредил отец. — Ему палец в рот не клади, вмиг откусит. Вон какой злющий, разбойник. Э, да ты, оказывается, не разбойник, а разбойница. Да какая крупная! То-то сплоховали мы, за «мужичка» тебя приняли. А ты, выходит, «мамочка». Видал, Санька, осечка вышла. Бывает. С кем не бывает…

— Отпустить ее надо, па.

— Отпустим, чего же не отпустить, раз «мадам». Слышь, отпускаем мы тебя на волю. Только чур не кусаться.

Отец разжал дуги капкана — и соболишка сиганула прочь, учила под засыпанные снегом валежины. Охотники склонились над следом. Санька лишь глянул — и поднял на отца встревоженные глаза.

— Ай, нехорошо! — пощипывая бородку, проговорил отец. — Лапка-то… перебита все-таки. Не помогла и ветка, силен капкан. Как же теперь охотиться будешь, Хромка ты этакая?

Любой охотник знает, как сурова тайга, особенно зимой. Чтобы прокормить себя, маленькому зверьку целыми днями приходится выслеживать, вынюхивать, высматривать добычу, по нескольку часов преследовать ее или сидеть, не шелохнувшись, в засаде. И все равно, когда пообедаешь, а когда только чайку попьешь. С перебитой ногой ни за что не перезимовать соболишке, к больному зверю тайга безжалостна.

Отец поправил ружье на плече, и Санька догадался, о чем он думает. Конечно, добить подраненного зверька ничего не стоит, да и нельзя оставлять, задаром пропадет. А так хоть шкурка будет согревать кого-то в зимнюю стужу и напоминать, что жила-была на свете пушистая соболюшка по имени Хромка. Да и то, не зря же они весь день преследовали зверька, устали, взмокли и проголодались. Так что по всем правилам Хромка должна стать их трофеем.

Охотники переглянулись, но не сказали друг другу ни слова. Санька понял: будь отец один, может, и сделал бы этот выстрел. Но при сыне, которого он мечтал видеть охотником-хозяином, не так-то просто решиться. Судя по всему, право выбора представляется Саньке. Значит, отец проверить его хочет.

Но Санька не спешил принимать решение. Чтобы не ошибиться, постарался вспомнить все по порядку.

…Они еще утром приметили соболиный след, чуть припорошенный кухтой. Зверек был голодный, а значит, на ноги легкий, придется помаяться, прежде чем удастся догнать его. Тогда он приложит приклад к плечу, прицелится — и шкурка ляжет в мешок. А если промахнется, у отца не дрогнет рука.

Намучила-таки их за день Хромка, тогда еще не хромавшая, резвая, быстроногая. След вел с сопки на сопку, из распадка в распадок, через колодины и бурелом, пока не привел на каменистую осыпь, с которой снег кое-где сдуло. Час плутали они по осыпи, чиркая лыжами о камни, а след то появлялся, то вовсе исчезал. Хромка ходила одной ей известными ходами, искала мышей. Вот здесь, где крошечные алые капли остались на снегу, в последний раз пискнула мышь в зубах охотницы. Но больше Хромке ничем не удалось поживиться.

Потом строчка следов спустилась в овражек, заросший ольшанником. Шла Хромка осторожно, крадучись, и вдруг — прыжок, глубокая лунка в снегу и пестрое перышко, оставленное в соболиных зубах вовремя выпорхнувшим из снежной перины рябчиком.

Так и не пообедала Хромка. В тайге все равны. Кому повезет, кто расторопнее да сообразительнее, тот и пообедал. А кто заленился, зазевался — сам обедом стал.

Притомилась Хромка, заскучала, подалась в брусничники. На косогоре торчали из-под снега бурые жесткие листики, пожухлая трава, валялись две-три подгнившие ягодки.

Здесь и устроили охотники привал, костерок развели, чай заварили в котелке, а к чаю набрали из-под снега по горсти мороженой брусники. Хорош чаек зимой в лесу — березовым дымком отдает, согревает, душу веселит. А уж душа в такую минуту во всю ширь распахивается.

— Ты вот, что, сынок, — сказал отец, дуя на парящий чай. — Если чуешь, что виноват, пересиль себя, сделай первый шаг навстречу. А коли прав, стой на своем и никому ни полшага не уступай. Настоящий друг сам свою оплошку поймет. А не поймет, значит не настоящий был…

Знает отец, когда разговор завести. И на охоту не случайно позвал, наверняка не случайно! Разве дома решился бы Санька выложить свою боль? А здесь слово за слово — все рассказал. Отец слушал, молчал, прихлебывал чаек.

— Оно всегда так: обида за обиду цепляется. Оба правы, оба и виноваты. Тут вот что, Саня. Время, конечно, беду поправит, только помочь ему надобно. Исподволь, незаметно втянуть Цырена в общие дела. Не одному, с ребятами вместе. Глядишь, и наладится дружба. А свое гнуть — это и медведь умеет…

Отец засобирался. Санька вспомнил брата, попросил:

— Гриньку-то… пора к тайге приучать. Взял бы ты его хоть раз. А двойки он исправит.

Под усами отца затаилась улыбка.

— Кабы из таких привалов состояла охота, давно бы уж взял. Да только сам видишь, охота — не отдых. Тяжкая работа, вовсе не детская…

Затоптали костер — и дальше. Трудно идти по соболиному следу, строчка теряется, попробуй найди ее. То ли Хромка на дерево вскочила и поверху гуляет, то ли под снег нырнула. Так упаришься за день, так ноги натрудишь, что уж и понять невозможно: ты ли за кем гонишься, или тебя кто преследует, а ты удираешь во весь дух.

Но в этом-то и прелесть охоты, в этом соревновании со зверем в хитрости, выносливости и смекалке. Поэтому соболиная шкурка для охотника не просто добыча — почетный трофей. А если бы зверь смиренно ждал выстрела, если бы не мог на равных потягаться с человеком, убежать на быстрых ногах, спрятаться, обхитрить, любой уважающий себя охотник бросил бы промысел и нашел другую работу, подался бы в лесорубы, например, тоже хорошее дело.

И вот задала им тайга задачу: как же быть с Хромкой? С одной стороны, соболюшка — их законный трофей, уж они намучились за день, чтобы ее выследить. Да и негоже охотнику жалеть зверя, пожалеет — чем детей кормить будет, на что одевать?

А с другой стороны… Вдруг выживет Хромка, принесет соболят, а те вырастут и своих детенышей заведут, а те еще… Целая соболиная армия получается. Как же это — одним выстрелом полтайги опустошить? Задумаешься, прежде чем нажать на спуск…

Санька очнулся от дум, вытер нос рукавицей. Вечерело, метель была уже совсем рядом, вот-вот грянет, а до дому три часа пути. С метелью шутки плохи, собьешься с дороги, заплутаешь — закапывайся в снег. То ли откопаешься потом, то ли нет — бабушка надвое сказала. Он снова глянул на темное неспокойное небо, на отца, ожидающего, что же решит его сын, будущий охотник, и пошел по следу — теперь уже трехпалому следу Хромки. Отец за его спиной одобрительно крякнул.

Они торопились, пот заливал глаза, первые всплески метели швыряли в лицо колючий снег. Скоро заметет, тогда ищи-свищи Хромку по всей тайге. А соболюшка хитрила, то петляла на одном месте, то уходила под валежник — сбивала со следа. Только на трех лапах далеко не убежишь.

Чего уж, кажется, проще — выпустили тебя из капкана, отбеги чуток да устраивайся на ночевку, зализывай рану. Нет, знает Хромка от прабабок и прадедов: с двуногими держи ухо востро, выпустить он тебя выпустил, а потом как пальнет…

Санька не заметил старого трухлявого пня, проскочил мимо и потерял след. Вернулся — отец стоит ухмыляется.

— Тут она, голубушка, под пнем схоронилась, думает, в дупле не достать. Да и то одного из нас обманула.

Уже стемнело, когда Санька прислонил ружье к сосне, снял шапку и вытер лоб обшлагом полушубка.

А отец тем временем освободил мешок, рассовав по карманам кое-какие мелочи, срезал бересты и запалил факел.

— Ну, сынок, теперь не зевай. Держи мешок крепче. Коли нет из дупла другого выхода, считай, Хромка наша.

Он сунул горящую бересту в щель — повалил густой дым. Но, словно не полагаясь на дымокур, начал уговаривать Хромку. По привычке, наверное. В тайге только и поговорить что со зверем.

— Попалась, трехногая! Давай-ка вылазь живо, не тяни, и без того брюхо к спине прилипло, а еще сколько до дому-то… Вылазь, все равно выкурю, небось дым не сладок…

В этот момент мешок у Саньки в руках дернулся и затрепыхал, осталось тесемку затянуть потуже.

— Вот и ладно, — сказал отец, — устало отдуваясь, — вот и хорошо. А теперь домой, пока вовсе метель не накрыла.

Было уже совсем темно. Снежные хвосты хлестали по лицу и со свистом проносились мимо.

* * *

Гринька с матерью заждались, когда ввалились, в дом охотники, с ног до головы запорошенные снегом.

— Тащи-ка, Гринька, ящик, в котором ежа держали. Новый постоялец приехал!

Отец развязал мешок — и в ящик выпрыгнула соболюшка. Обнюхала все вокруг и жалобно зарычала, поджав лапку.

— Хромка ее зовут, лапка перебита, — сказал отец. — Перезимует у нас, а поправится, откормится — снова в тайгу выпустим. Ничего, Хромка, потерпи. Не беда, что в неволе, зато мяса у тебя будет вдоволь, и орешков, и брусники. Скоро привыкнешь, совсем ручная станешь.

Санька подмигнул отцу:

— Вот тебе, Гринька, задача. Выпустим мы по весне Хромку на волю, принесет она троих соболят. Из трех каждый еще по три соболеныша принесет. Ну и так далее. Посчитай-ка, через десять лет, когда ты станешь охотником, сколько будет жить в тайге Хромкиных потомков?

Гринька завел глаза под потолок, старательно зашевелил губами, но скоро сбился, замотал головой.

Отец расхохотался, так понравилась ему Саньки-на задача.

— Не можешь? Эх ты, охотник!

После ужина Санька забрался под одеяло, и веки его мигом сомкнулись. Ноги непривычно гудели, но он чувствовал такую легкость, такое умиротворение, что ссора с Цыреном и все музейные дела показались далекими, почти прошлогодними. «Точно отец говорит, — подумал он засыпая. — Один день зимней охоты — целые каникулы.»

ЭТОТ НЕУГОМОННЫЙ ПЕНСИОНЕР

В тот день и час, когда Санька с отцом наткнулись на след соболя, Цырен соскочил с катера на обледеневший причал и неторопливо зашагал по скользкой тропе вверх, к дому.

С крутого берега перед ним открылся родной Сохой — три десятка изб, прилепившихся террасой к горе, так что с крылечка верхней избы можно любоваться крышей соседа, метеостанция да новый магазин на отлете. Цырен вздохнул, оглядев почерневшие от времени избы, крохотные огороды, ветхие изгороди. Он родился здесь и вырос здесь, но в последнее время невзлюбил свой поселок. И все из-за деда. Дед частенько прихварывал, а в поселке не было врача. Случись что, надо ехать в Горячие Ключи. А болезнь ждать не станет. К тому же в Сохое не было школы-восьмилетки, и Цырену приходилось на неделю, на две оставлять деда одного — тоже тревоги предостаточно. В последнее время старик выглядел бодро, даже на боли в пояснице жаловаться перестал, но порой у него отнимались ноги — шагу ступить не мог. Нет, никак нельзя оставлять такого человека без догляду.

Дед был для Цырена и отцом, и матерью, и малым ребенком.

Отца Цырен совсем не знал. Отец бросил их, уехал неизвестно куда, теперь у него другая семья, и пусть себе, Цырен им не интересовался. Да и отец не интересовался сыном, даже писем не писал, правда, время от времени присылал перевод на имя деда. Но Цырен тех переводов не касался, рад был бы вообще от них отказаться, да пенсия у деда была невелика, и оставалось Цырену лишь терпеливо ждать, пока сам не начнет работать.

Мать его умерла, когда Цырену и пяти лет не исполнилось. Остался он на попечении деда, дед вырастил его и воспитал. Больше у них никого не было. Впрочем, к праздникам получали они посылочки от второй дочери деда, старшей материной сестры. Она жила с мужем на далеком прииске в Якутии, растила шестерых сыновей и, конечно, с такой оравой не могла выбраться навестить старика. В посылочках всегда было одно и то же: кедровые орехи, будто в Сохое своих нет, конфеты да новая рубашка для Цырена. Эти скромные подарки смущали его едва не до слез: почти чужие люди, сами живут не густо с такой семьей, а ведь помнят, заботятся! Он еще не знал, кем будет, но уже твердо решил: никогда не будет таким, как отец.

А каким он будет? Он и сейчас замечал в себе черты, которые не одобрял в других. Ну хорошо, жизнь его сложилась так, что с малых лет пришлось самому заботиться о себе, а потом и о дедушке. Самостоятельность — не такая уж плохая штука. Во всяком случае, в учебе его никто не подгонял. Но эта же самостоятельность оборачивалась то вспыльчивостью, то обидами. Так уж пошло с детства. Еще бы не считал он себя обиженным: у других отец, мать, братья и сестры, а у него…

Со временем Цырен научился глубоко прятать обиду — это породило скрытность характера. Как иногда завидовал он Саньке с его доверчивостью! Даже они, лучшие друзья, ничего не знали о затаенных обидах Цырена. Да и зачем знать, все равно не поможешь, лишние переживания ребятам. Вот и вышло, что не с кем отвести душу, остался среди друзей один одинешенек.

А летом обнаружилась новая скверная черта: оказалось, он любитель покомандовать. Правда, благодаря ему не только спаслись во время шторма, еще и пещеру открыли. Однако Цырен понимал, Рудик и Санька в чем-то правы. Давно уже собирался он начать перевоспитание «этого упрямца Цырена». Но какое тут перевоспитание, когда он в интернате, а дед в Сохое, и неизвестно, что с ним, может, убежал в тайгу и не вернулся. Только и забот, как бы не сорваться из-за пустяка, не нагрубить учителям, не поссориться с ребятами. Много раз уговаривал он деда переехать куда-нибудь, если не в город, то хоть в Горячие Ключи, но дед и слышать не хотел.

— Чего это сорвусь с места, как мальчишка? Здесь у меня дом, здесь жизнь прожита, здесь и в землю лягу. С моими ногами без аршана ни шагу…

Действительно, дед знал аршан, целебный источник, в котором лечил свои больные ноги. Бывало, кое-как, с кряхтеньем, со стонами доберется до источника, опустит ноги в теплую вонючую воду, посидит час и едва не бегом побежал. Цырен в необыкновенные свойства источника не верил, потому что никто больше им не пользовался. Вполне могло быть, что дед вылечивался не от воды, а просто так, от самовнушения. В Горячих же Ключах было несколько знаменитых аршанов, и все деревья возле них обвязаны разноцветными тряпочками в знак благодарности за излечение, как требует древний бурятский обычай. Но в те источники дед не верил, и Цырен понимал будь они хоть расцелебными, не помогут.

Одним словом, Цырен по-настоящему любил деда, заботился о нем, и в этой любви, в этой привязанности не было никакой корысти, просто дед был дед, единственный на свете родной человек. Каждый вечер, засыпая в интернатской комнате, Цырен с улыбкой обращался к нему: «Ну как ты там, Константин Булунович? Гляди же, не вздумай заболеть!»

Однако сегодня привела Цырена в родной дом не совсем бескорыстная забота. Он и вообще не приехал бы на это воскресенье, ездить туда-сюда каждую; неделю накладно, никакого отдыха не получается. Дров он наколол в прошлый раз, продуктов припас, все дела по хозяйству сделал. Но обстоятельства сложились так, что ему спешно понадобилось поговорить с дедом.

Ссора с друзьями и музейные передряги вовсе не дешево дались Цырену. Правда, он умел держать себя в руках и виду не подавал, но кому от этого легче? Неожиданное предательство Саньки поначалу выбило его из колеи. Вот уж действительно нашли интересное дело, на всю зиму хватило бы, едва за него жизнью не поплатились — и так бездумно отдать в чужие, равнодушные руки! Разменять тайну на мелочишку обыкновенных школьных мероприятий! Нет, этого Цырен понять не мог!

Объяснение в каменоломне смягчило Цырена все-таки сделано это не для того, чтобы обойти или обидеть его, просто по наивности. Будто ребят можно увлечь чем-то, во что уже влезли учителя. Уж если объединять класс вокруг музея, спросили бы его, как это сделать. Он бы сообщил о музее под величайшим секретом сегодня одному, завтра другому, послезавтра третьему, и все тридцать в полном восторге собирали бы экспонаты втайне друг от друга и были бы абсолютно счастливы. А Санька все испортил…

Там, в каменоломне, Цырен сказанул с досады, а что ему расхотелось возиться с общественным музеем, но все-таки надеялся, они еще попросят его стать председателем. И если бы на совете попросили, он в конце концов согласился бы. Однако о нем забыли, и избрали Саньку, хотя любому ясно, что из Саньки никогда никакого председателя не выйдет.

Вот когда он обиделся по-настоящему. Значив так? Значит, Цырен вам не нужен? Ну посмотрим! же, что у вас получится! Посмотрим, как вы без меня обойдетесь, а уж я без вас точно обойдусь, будьте спокойненьки. Есть у меня другое дело, настоящая тайна, вы еще локти будете кусать!

В глубине души Цырен сознавал, что причина всему не музейные распри, а потеря друзей, которых он лишился отчасти и по своей вине. Но чем больше прояснялась эта мысль, тем сильнее он заводился: я вам еще докажу, должен доказать! И он снова и снова старался уверить себя, что дело с верблюдами на мази, стоит только сосредоточиться…

Во сне он увидел деда. Будто бы дед, еще не очень старый, сидел на крылечке, чинил сеть и рассказывал, а маленький Цырен примостился рядом:

«Отрар был богатый и культурный город. Со всех окрестных городов стекались в его стены несметные сокровища, съезжались мудрецы и поэты. Можно смело сказать, к тому времени стал Отрар столицей Средней Азии. Осажденный войском Чингисхана полгода сопротивлялся город. Когда мало осталось воинов, на крепостные стены встали женщины, дети, старики. Но слишком неравными были силы. Город пал, враг ворвался на улицы, перебил жителей, разрушил дома и дворцы. Так был стерт с лица земли Отрар, и руины его вскоре занесло песком…

Летописи указывали, что сокровищам Отрара нет цены. Но едва город перестал существовать, все летописи умолкли. Куда же девались сокровища? Если бы их удалось припрятать в подземельях, как считают некоторые исследователи, думаю, хоть одна летопись обмолвилась бы об этом. Древние книги полны отзвуков… Значит, завоеватели захватили все. На восток, в сторону монгольских степей, двинулся по велению Повелителя таинственный караван…

И здесь, внучек, среднеазиатская легенда о сокровищах Отрара, подтвержденная раскопками, сливается с бурятской легендой о верблюдах Чингисхана. Давно смыло время верблюжьи следы на берегах Байкала, но зоркому глазу много ли надо, чтобы восстановить след? Древние книги полны отзвуков, и стоит нанести те отзвуки на карту…»

Дед не закончил свой рассказ — Цырен проснулся. Вскочил с постели и едва не закричал от радости. Спросонья показалось, будто ключ к новой тайне у него в руках. Но утром, рассудив здраво, понял, что в руках у него не ключ, а опять… лишь туманные намеки. Надо же было проснуться на самом интересном месте! О какой же карте говорил дед? Порывшись в памяти, Цырен припомнил, что дед действительно рассказывал ему, маленькому, про какой-то разграбленный город, но чужой непонятный Отрар выветрился из головы. И вот, оказалось, память сохранила все!

Приснись этот сон в иное время, наверное, Цырен остался бы спокоен. Или почти спокоен. Но сейчас, когда он не мог не думать ни о чем другом…

Удивительно, дед больше ни разу не обмолвился об Отраре. И вообще в этот момент все дела и привычки деда показались Цырену… странноватыми, что ли. Если у человека больные ноги, зачем носиться по тайге? Сидел бы себе дома, как другие старики. Значит, он ищет в тайге что-то такое, что позволяет за-быть про боль…

Что!?

Получалось — лекарственные травы и корни. С тех пор, как Цырен помнит себя, дед лишь этим и жил, об этом говорил — травы, травки, травушки. Сколько ни болел, ни одного настоящего аптечного лекарства не принял, только свои, самодельные. «Разве это лекарства? — бывало, размышлял вслух. Одно место лечат, другое калечат. Только бы хворость изгнать, да поскорей, поскорей. А надо не болезнь — человека лечить. Потому как болезнь, допустим, в брюхе сидит, а корни в голове гнездятся, Вот и помочь бы организму корни искоренить. А травки, даже если и не помогут, мимо пройдут, ничего не заденут. Зато попадешь в точку — вылечат без малейшего вреда для всего прочего организма».

Каждый день составлял дед все новые и новые смеси, по-разному готовил корни и травы, сушил, толок, настаивал, заваривал — и непременно испытывал на себе. Наверное, окажись эти травки хоть чуточку повреднее, давно бы не было старика на свете. Но то ли дикорастущие лекарства и правда лечат, то ли «мимо проходят» — ничего, дюжит дед. Да еще по тайге бегает. Хорошо, если только до Пыхтуна, как говорит, а если подальше?

С малых лет окружали Цырена связки душистых трав, пучки цветов, свертки кореньев. А сколько интересного рассказывал о них дед! «Это маралий корень. Марал, благородный пятнистый олень, выкапывает его копытами и ест, чтоб силушки и красоты набраться… А это медвежий, ищет его медведушко по весне, когда совсем отощает, кожа да кости. Изо всех сил ищет, потому как знает: не найдет — зубы выпадут, а без зубов медвежья жизнь гроша ломаного не стоит… Этот называется золотой — от сорока болезней помогает. Во время войны сколько раненых спасли мы этим корнем! Для госпиталя собирали, всю тайгу окрест обшарили. Тогда-то и уходил я вконец свои ноженьки».

Вместе с первыми словами «дом», «хлеб», «Байкал», «работа» Цырен услышал целую россыпь пахучих, терпких, сокровенных слов, которых дед знал сотни: «зверобой», «горицвет», «аир», «бессмертник», «пустырник», «тысячелистник», «пастушья сумка», «кошачья лапка», «заячья капуста», «вороний глаз», «верблюжий хвост»… И еще не понимая толком, что к чему, зачем людям эти невзрачные травки с такими красивыми, звучными именами, Цырен сопровождал деда по его таежным огородам, где росли «горицветы» и «маральи корни».

С восхода чуть не до вечера взбирались дед и внук на бесконечный Пыхтун, высоченную гору, одну из вершин хребта. Вот уж где напыхтишься, пока влезешь наверх. Дед отыскивал знакомую полянку, мерил ее шагами, выдергивал посторонние растения и твердил удовлетворенно: «Нет, не иссякнет на земле одолень-трава! Все болезни одолеет человек, если приникнет к земле, попросит ее: «Лечи!» — и к ее голосу прислушается».

Без тропы, густыми кедрачами спускались вниз, и оплывшие затесы на деревьях приводили их на горную болотину-мочажину. «Погляди, внучек, какая у меня тут деляна. Десять лет выхаживаю». И вдруг останавливался и начинал ворчать — кто-то вытоптал, изрыл, перекопал всю его деляну. «Ах они разбойники, ничего-то от них не упрячешь! Во что плантацию превратили, неучи лесные!» И тут же смеялся, рассматривая следы: «Все сюда повадились, и сохатый, и косуля, и медведь, и кабан. Вот сила! Уж точная, скажу тебе, примета, коли зверь деляну разоряет, не пустая травка».

В Динамитке, глубоком каменистом распадке, где выстрел из ружья гремит как взрыв и перекатывается от скалы к скале целую минуту, дед с особенной бережливостью выхаживал какие-то невзрачные кустики. Жарким летом поливал их водой, принесенной в туесе из неближнего ключа, на зиму укрывал листвой — и каждый раз пояснял: исчезают такие кустики, катастрофически исчезают, может, эти — последние на всей огромной планете. И голос его дрожал, будто речь шла о близком человеке.

Цырен не очень-то верил в чудодейственную силу трав, но дедом гордился. Не всякий столько знает в своей области. Не всякий отважится испытывать на себе сотни растений, среди которых встречаются ядовитые. И не всякий пользуется таким уважением многих и многих людей, знакомых и незнакомых.

Постоянно с ним советовалась врачиха из Горячих Ключей, присылала на консультацию больных с неподдающимися болезнями. Иногда, приложив ухо к груди пациента, дед ворчал: «Ничего у тебя особенного нету. Ступай к доктору, это по его части». Но чаще давал пакетик с травкой и скрупулезно объяснял, как ее заваривать, как пить. В разговорах с больными дед нахваливал траволечение: «Медицина сильна, не спорю. Только должна стать еще сильнее. Во многих странах, в Индии, к примеру, успешно травками лечат. Конечно, много в этом деле позабыто, много напутано. Вот и надобно не отмахиваться, а проверять, испытывать, отыскивать утерянную в веках истину».

Как-то один приезжий спросил: «Чего же вы Константин Булунович, людей-то лечите этим зельем, если не проверено?» Дед раскипятился: «Я, милок непроверенным никого не лечу, кроме себя самого, — А чем лечу, то проверено-перепроверено, во всех справочниках значится, только у врачей пока не в почете».

Дед состоял в переписке с самыми разными я людьми: с другими травниками, с врачами, с академиками, даже с научно-исследовательским институтом, Частенько получал бандероли: пучки трав, книги, журналы. Дед тоже отправлял травы и корни по разным адресам, никогда никому не отказывал. Цырен обычно ни письмами, ни бандеролями деда не интересовался. Но однажды… То письмо, отпечатанное на машинке, лежало раскрытое, и Цырена словно подтолкнул кто: взгляни. Он запомнил почти дословно: «Согласен, этот отрезок берега наиболее вероятен, но там нет ни одной известной пещеры». Вошел дед, и Цырен сделал вид, будто перекладывает письмо, освобождая стол для обеда.

Тогда он не обратил на это особого внимания. Но теперь… Разве пещеры имеют хоть отдаленное отношение к народной медицине? А вот к сокровищам Отрара самое прямое. «Этот отрезок берега…» О каком это отрезке идет речь? Уж не о том ли, где бродит, разыскивая корешки и травы, дед? Может, и вправду существует где-то под боком неизвестная пещера? Та самая?!

«И здесь, внучек, две легенды сливаются…»

Цырен уже почти не сомневался: дед знает что-то. Знает, да скрывает. И зря скрывает, куда ему плутать по тайге! Навел бы внука на след! Этот почти забытый сон… это письмо о пещерах… наконец, увлечение деда древними легендами, а позднее — поисками трав… Вообще-то разрозненные факты. Но если выстроить их в ряд… наверняка здесь скрывается какая-то тайна. А о какой еще тайне может идти речь?

Цырен не жаждал богатства, мечтал лишь о приключениях. Хотя, если подумать… немного деньжат не помешало бы. Прежде всего он накупил бы подарков тетке и ее шестерым сыновьям. Справил бы меховую шубейку деду. И себе новые башмаки с пряжками, как у Снегиря. Но это не главное…

С такими примерно мыслями подходил Цырен к дому. Он решил во что бы то ни стало выведать дедовы секреты и тем самым утереть нос предавшим его друзьям, «музейным деятелям».

Дед обрадовался его неожиданному появлению.

— Вот хорошо, что приехал, внучек! Уж я думал, слягу, не дождусь. Ноги-то опять забарахлили. Ну, садись, будем чай пить. Как дела в школе?

— Да ничего, дедушка, все в порядке, двоек нет. Сочинение нам задали, сегодня писать буду. «А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой!..» А ты, верно, опять по тайге бродил?

— Какое там бродил! До Пыхтуна добежал да скорей обратно.

— Ну вот, на себя пеняй! — напустился на него Цырен. — Сам ничего не слушает, что ему говорят, а потом стонет: ох, ноги болят, ох, отнимаются. До Пыхтуна! По такому снегу! Да еще, однако, корни копал?

— Какие там корни! Один только корешок и вынул, хочу вот опробовать. Добрый взвар должен получиться.

Цырен лишь вздохнул. На шкафу и на подоконнике настаивались в разнокалиберных бутылках мелко накрошенные корни — иной на спирту, иной на водке, иной на воде. Приоткрыл суповую кастрюлю — и там оказалось какое-то пахучее зелье.

— Даже суп не варил? — возмутился Цырен. — Одними травками питаешься? Ох, лопнет мое терпение, побросаю в Байкал все эти препараты!

— Ну, ну, внучек, не так круто! — усмехнулся, дед; — Санькин отец копченой медвежатинкой угостил. В сенях подвешена, поди отрежь. Понимать должен, какой тут суп…

Цырен отпластал два солидных ломтя ароматного медвежьего окорока, принес миску груздей, которые сам собирал в августе. Дед уже разделывал на газетке соленого хариуса.

— Почти омулек, только дух не тот. Небось после интернатского борща слюнки текут, а?

— Ну, у нас тоже кормят неплохо. Тетя Дуся, знаешь, как готовит! Вчера, например, был грибной суп и холодец с чесноком.

— Ладно, ладно, хвали свой интернат, да про еду не забывай. Грустный ты что-то приехал. С математикой, поди, опять нелады? Или какие другие заботы?

— Какие заботы! У меня одна забота — за тобой углядеть. А то убежишь в тайгу, потом тебя разыскивай, безногого!

— Теперь уж далеко не убегу…

Когда принялись за чай, Цырен спросил безразличным тоном, как бы к слову:

— Помнишь, ты рассказывал про сокровища какого-то Отрара?

Дед удивился.

— Гляди ж ты, запомнил! А ведь был совсем клоп.

— Расскажи-ка еще раз, я запишу. В школе разные предания да легенды собирают для музея.

Дед сердито блеснул глазами.

— Знаю тебя, для музея, как же! Мало ему было в шторм попасть, лодку утопить да в пещеру к черту на кулички забраться! Теперь ему сокровища Отрара подавай. Нет уж, внучек дорогой, много знать будешь — скоро состаришься. А я хочу, чтобы ты еще молодым по земле побегал. Так то оно вернее.

— Ну и не надо, — проворчал Цырен. — Жалко ему рассказать…

— Рассказать не жалко! — отрезал дед. — Тебя, дурня, жалко. Непременно искать помчишься. А с Байкалом да с тайгой не шутят. Все шутки до поры до времени…

Чай допивали молча. Только когда Цырен начал убирать посуду, дед сказал:

— Схожу-ка я на аршан, ноги попарю, а ты через часок прибегай, домой отведешь. Назад больно тяжело одному.

— Ладно, уж чего там!

Они прошли в комнату. Вдруг дед с неожиданным для него проворством подскочил к столу, за которым работал над своей «медицинской книгой», и торопливо сунул что-то в папку. Но взгляд внука оказался проворнее: это была карта! Карта Байкала, сложенная таким образом, что сверху остался лишь кусочек острова Ольхон да участок побережья — как раз их места! Дед завязал папку, заткнул пузырек с чернилами, все убрал в шкаф и повернул ключ.

Сердце у Цырена отчаянно заколотилось: так вот она, карта, увиденная во сне! «Древние книги полны отзвуков, и стоит нанести те отзвуки на карту…»

С какой стороны не подходи, все-таки дед — странный человек. К чему бы, кажется, писать обыкновенной деревянной ручкой с ржавым пером? Сколько раз предлагал ему Цырен купить авторучку, раз даже подарил шариковую, но дед был непреклонен: «Прежде гусиными перьями царапали, и ничего, получалось. Так что не в ручке дело».

Или к чему было запирать шкаф, если там ничего особенного нет? Полка медицинских книг и журналов, полка с письмами, полка с рукописями, остальные две забиты «препаратами». Ан нет, запирает, значит, есть что скрывать. Значит, карта Байкала чего-нибудь да стоит! Недаром же дед отказался повторить легенду об Отраре. Неужто боится, что Цырен выболтает его тайну? А тайна-то уже не тайна. Яснее ясного: вовсе не за травками ходит старик в тайгу. Ох уж этот неугомонный пенсионер Константин Булунович Булунов!

Дед собрался, ушел на аршан.

Всякие сомнения отпали. Смутное подозрение, зародившееся после того очень кстати увиденного сна, стало уверенностью, твердой и непреложной. Не хватало лишь малости, пустяка, чтобы убедиться окончательно. И тогда тайна окажется в руках Цырена.

У него будет дело, самое заманчивое из всех, какие только можно представить! Куда там разным школьным музеям!

Перспектива завладеть картой на миг вспыхнула перед Цыреном и погасла. Влезть без спросу в замкнутый шкаф все равно что украсть. Нельзя! Но он же ничего не возьмет… только посмотрит… посмотрит и убедится. А уж потом сумеет уговорить деда вместе искать пещеру.

В ящике с инструментом валялась связка ржавых ключей. Дед еще не добрался до источника, значит, в распоряжении Цырена час. Торопливо совал он в замочную скважину ключ за ключом, наконец, один подошел. Дверца скрипнула, открылась. На Цырена пахнуло острой прелью осеннего луга. Книги. Травы. Коренья. Толстая рукопись «медицинской книги» в трех обтрепанных папках.

Цырену вспомнилось… В прошлом году дед сильно заболел. Осунувшийся, почерневший, лежал в постели. Перед ним на одеяле — папка с рукописью. «Если бы верил в бога, ничего бы у него не просил, только одно: дай мне, господи, закончить книгу! Эх, внучек, внучек, боюсь, не успею. А надо. Забывается искусство травников. Может, теперь эту книгу и не напечатают. Однако придет время — о травах вспомнят. И тогда пробьет час этой книги! — Дед уронил на рукопись корявые пальцы, прикрыл глаза. — Если что случится со мной, пуще всего береги книгу. В ней, в ней, а не здесь, — он ткнул себя в грудь, — жизнь твоего деда. И не только моя. Знания передавались издалека, от человека к человеку. За мной стоят другие, мои предшественники, учителя. Не подвести бы…»

Цырен взял верхнюю папку рукописи, положил на стол. Он знал, в этой папке — карта. Но сначала книги. Раскрыл наугад одну, в старинном кожаном переплете, и ахнул. По желтым полуистлевшим страницам расползлись не буквы — черные извивающиеся козявки. Что за язык?! И неужели дед его знает? Следующая книга — иероглифы. Третья — еще какие-то непонятные письмена. Может быть, древний язык монголов? Закладка. На ней нацарапано железным пером: «О пещерах Байкала». Другая закладка— «Следы». Так вот она где, тайна! И никак до нее не добраться! Впрочем, все это лишь «отзвуки», уже нанесенные на карту.

У Цырена тряслись руки, когда он развязал папку. Так и есть — десятки значков по берегам: крестики, кружочки, стрелки, вопросительные и восклицательные знаки… Цырен готов был поклясться, что пометки не имеют никакого отношения к лекарственным травам. Все деляны не только дед, Цырен наизусть знает, до самой дальней километров двадцать пять, не больше, а тут чуть ли не четверть Байкала! Цырен отыскал восковку. Теперь на окно — и свести. Хотя бы ближайший к Сохою участок…

Дело продвигалось медленно. Тяжелая карта перегибалась, накрывала с головой, ползла вниз по стеклу, восковка сбивалась. Цырен даже вспотел от усердия. А когда закончил и глянул на часы, оказалось, его время давно вышло! Он торопливо сложил все на место, стараясь ничего не перепутать, припрятал восковку, замкнул шкаф и забросил ключи в ящик. Наспех одевшись, помчался к аршану.

Как же он так? Дед волнуется, пора возвращаться, а внука нет, кто поможет обуть распаренные ноги? Еще встанет босой на снег, вовсе простудится… Стыдно было Цырену, так стыдно, как никогда в жизни. Забыть про деда, единственного на свете родного человека! И ради чего? Ради какой-то карты, которая, может, ни малейшего касательства к сокровищам Отрара не имеет.

Вот, наконец, и аршан! Издали заметно — парит. Водоем в полметра глубиной, толстый лед вокруг, густая пористая изморозь на деревьях. Дед обернулся, проговорил слабым голосом:

— Прибежал, внучек? Уж я думал, ночевать здесь придется.

Помогая деду встать, Цырен бережно приподнял его — и едва не вскрикнул. Дед оказался совсем легкий. Точно не человека держал в руках Цырен — одну пустую старенькую шубейку.

КРАСНОЗВЕЗДНЫЙ

Приехав домой в следующее воскресенье, он обнаружил на шкафу новый висячий замочек. В груди — у Цырена похолодело. Дед не смотрел на него, почти не разговаривал, только самое необходимое: сходи в магазин, разгреби снег во дворе. И так неуютно стало Цырену в родном доме, что он решил наколоть дровишек на две недели и в ближайший выходной не приезжать.

Но и в интернате было не лучше. Часами слонялся Цырен из угла в угол, учебники валились из рук, даже на лыжах кататься не хотелось. Во внутреннем кармане пиджака похрустывала карта, и тем не менее никогда еще не жилось ему так скучно, как теперь, когда он стоял на пороге разгадки древней тайны Чингисхана. Весь мир, казалось, отвернулся от Цырена.

Правда, иногда он ловил на себе пытливый взгляд Валюхи Рыжовой, но разговаривать с нею не тянуло. Он считал ее недалекой, чересчур прямолинейной, к тому же побаивался ее требовательного прищура и острого язычка. Как-то Кешка сказал: «Валюта у нас — совесть класса». — «Скучная же у вас совесть», — ответил Цырен. — «Почему «у вас»? А у вас?»— «У нас своя есть!» Впрочем, Валюха и обязана была как староста заботиться о каждом. Еще, чего доброго, начнет приставать с расспросами…

Единственным его собеседником стала карта. Цырен забирался в пустой класс, в красный уголок, а то и на лестничную площадку под чердаком, где громоздились веники, ведра и швабры, и, озираясь, разворачивал восковку. С малых лет мечтал он заполучить такую вот карту, вволю поломать над ней голову — и разгадать хитроумно зашифрованную тайну. Но здесь не за что было даже уцепиться. Наверное, потому, думал Цырен, что в этой карте и не зашифровано ничего, просто делал человек пометки для себя — попробуй теперь пойми, что к чему.

Да, неразговорчивым собеседником оказалась карта. Цырен задавал ей сотни вопросов, и прямых, и хитрых, наводящих, — она молчала. Он пытался разговорить ее, убеждал, умолял, даже грозился изорвать в клочья — она молчала. Словно в отместку. Словно раз и навсегда взяла сторону деда. Цырен сворачивал карту, прятал в карман и, разочарованный, еще больше замыкался в себе. Вскоре он начал понимать, какую непоправимую ошибку совершил: карта ему не помощница, без деда в ней не разобраться, зря он и себе, и старику жизнь испортил. Надо было иначе, по-доброму, по-хорошему. А теперь поздно, дорога назад отрезана. Конечно, если бы не ссора, он тут же бросился бы к ребятам похвастаться, посоветоваться, просто поделиться с кем-то. Рудик в картах мастак, глядишь, придумал бы что-нибудь. Но и к друзьям не было пути. Остался он со своей картой, как собака на сене: сам не гам и другим не дам….

В среду после пятого урока он вышел в коридор — и лицом к лицу столкнулся с дедом.

— Ты чего здесь? — испугался Цырен. — Не заболел?

— Да нет, не заболел, внучек. А ты никак похудел. Словно червячок тебя точит.

Цырен торопливо соображал, зачем же мог появиться в школе дед. Неужели — Фаина Дмитриевна вызвала. Да нет, за тройки вроде не вызывают. Или ребята наябедничали? Только на что ябедничать? А вдруг насчет шкафа решил Павлу Егоровичу пожаловаться?

— Дела в Горячих Ключах, что ли? — допытывался Цырен.

— Дела, внучек, дела. Пригласил меня совет вашего музея перед ребятами выступить. «Встречи с интересными людьми».

— Вон как! А ты, значит, «интересный человек?» — ляпнул Цырен, у которого точно гора с плеч свалилась.

Дед обиделся.

— Хвастать не буду, но жизнь прожил — могу пожелать всякому. А ты разве не считаешь меня интересным человеком?

— Нет, почему же, — промямлил Цырен. — Только я думал…

— Что думал?

— Тебя и я мог бы пригласить.

— Ты не мог. Тебя люди не интересуют. Тебя разные тайны интересуют. Иногда гроша ломаного не стоящие. А к людям ты равнодушен.

— Да — кто же тебя позвал-то?

— Санька и Валя в воскресенье приходили. Уважительные ребята, не то что некоторые. А ты не знал? Разве ты не заодно с ними? Дело вроде бы на твой вкус.

— Нет, я сам по себе.

— Единоличник, значит? Ну, а послушать-то придешь? Не мешало бы с собственным дедом познакомиться.

…Школьный зал набился полон. Санька объявил, что музей проводит серию встреч с интересными людьми, и вот сегодня выступит участник гражданской войны в Сибири, один из организаторов первого в Прибайкалье колхоза Константин Булунович Булунов.

«Как же он может быть участником гражданской войны, — быстро подсчитал Цырен, — если родился в 1909 году? Это его старший брат Семен, который на фотографии рядом с Лазо, был участником. Санька вечно напутает…»

На сцену вышел дед, маленький, сухонький, белоголовый. В руках он держал матерчатый буденовский шлем с чуть поблекшей от времени красной звездой.

«Неужто у нас хранилась буденовка? — изумился Цырен. — Я и не подозревал… Выходит, правда не знаю собственного деда».

Десятки глаз со всех сторон смотрели на Цырена. Небось завидовали мальчишки: вот счастливчик, такого дедушку имеет, настоящую буденовку примерял! А Цырен, готовый провалиться под этими взглядами, лишь натянуто улыбался, и вид у него был, наверное, самый дурацкий.

— Не совсем правильно, дорогие ребята, называть меня участником гражданской войны, как это сделал наш уважаемый председатель Саша Медведев. Но был один случай, когда я тоже, можно сказать, принял участие. Давно это было, очень давно. И в то же время — недавно. Все помнится, ничего не забылось… Мы жили в Чернореченске, маленьком уездном городке, по теперешним понятиям, полчаса лету от Байкала. Наш дом выходил окнами на базарную площадь. И лет мне было тогда, как сегодня многим из вас, и звали меня…

— Константин Булунович? — подсказал из президиума Санька.

— Ну, до Константина Булуновича я еще не дорос к тому памятному году. Звали меня Костик…

* * *

Лето стояло знойное, грозовое. По вечерам город сплошной стеной окружали тучи, но грозы проходили мимо, и каждую ночь полыхали окрест яркие, на полнеба, зарницы. В городе было неспокойно, то и дело по окраинам раздавались выстрелы. Красные отряды лишь недавно вышибли беляков, и в соседних лесах еще бродили разрозненные банды.

Как-то вечером Костик играл в палисаднике, когда подкатил к воротам странный высокий фургон, сплошь обклеенный картинками. С козел соскочил худой старик, весь какой-то расшатанный, точно на шарнирах. Его седые волосы, космами торчащие в разные стороны, казались приклеенными. Старик взошел на крылечко, толкнул дверь, и Костик услышал его скрипучий голос:

— Позвольте, добрые люди, во двор въехать, переночевать.

А наутро во дворе появился медведь. Большой, лохматый, с блестящей медной пряжкой на тощем брюхе, он совсем как человек прохаживался возле заборчика, осматривал, обнюхивал лапой доски. Медвежий нос пятачком забавно шевелился, добродушно глядели плутоватые глазки.

Заметив Костика, медведь вперевалочку двинулся навстречу. Предостерегающе звякнула цепь. Костик хотел бежать — и застыл на месте. Медведь подошел: поближе, тихонько, медвежьим шепотом, проурчал что-то и вдруг приятельски протянул Костику правую лапу. На всякий случай Костик осторожно пожал ее. В этот момент из-за фургона выбежала на руках тоненькая девушка в серебристой одежде. Увидев рядом с медведем Костика, она одним махом пружинисто перевернулась на ноги и крикнула:

— Мико! Ко мне! Ко мне!

Серая кляча, мирно жевавшая сено в тени сарая, услышав окрик, встала на дыбы, прижала уши и тонко, длинно заржала на мотив песни «Во саду ли, в огороде». Из фургона выскочил вчерашний старик и выплевывая изо рта огонь, закричал скрипуче:

— Мико, ко мне!

Только теперь медведь, жалобно глянув на Костика — вот, дескать, какова жизнь, поговорить с человеком не дадут лениво повернулся и поковылял к фургону. Старик дал ему разок по шее, а Костику сказал:

— С ним лучше дружить издалека, мальчик. ровен час, взбредет на ум что-нибудь. У нашего Мико скверный характер.

Так познакомился Костик с циркачами. Их было четверо, считая медведя и лошадь, они кочевали из городка в городок и давали представления прямо под открытым небом. Старик показывал фокусы и глотал огонь, отчего, наверное, и сделался таким худым и чернолицым. Его дочь выступала с акробатическими номерами и танцевала на канате. Но главным артистом том в труппе был Мико, ученый медведь со скверным характером.

Два-три раза в день циркачи давали представление на базарной площади. Собиралась толпа. Фокусы и танцы на канате зеваки принимали довольно равнодушно, на глотание огня и лошадиное пение отзывались одобрительным гулом. Но когда появлялся Мико…

Мико умел строить уморительные рожицы. Входя, здоровался за руку с ближайшими зрителями и так гримасничал, что все только со смеху покатывались. Старик, держа цепь, неотступно следовал за медведем: не натворил бы чего сдуру. Особенно нравилось публике, когда Мико изображал городового.

Он вытягивался во весь рост, выпячивал пузо, стянутое ремнем с надраенной пряжкой, отдавал честь и рявкал во всю глотку.

— А сейчас Мико изобразит белого офицера, — объявлял старик.

И Мико, взмахивая воображаемой шашкой, держа в левой лапе воображаемые поводья, молодцевато скакал на воображаемом коне. Потом из фургона раздавалась барабанная дробь, похожая на пулеметную очередь, Мико шлепался на четвереньки, по-поросячьи визжал и давал деру под фургон. Зрители кричали «ура», Мико получал свой леденец и обходил толпу, держа на вытянутых лапах старую шляпу хозяина, в которую летели редкие медяки.

На это и жила вся труппа.

Костик подружился с циркачами. Влезал на деревья привязывать канат, незаметно для посторонних подсовывал старику «огонь» для глотания и вообще помогал в меру сил. Только к Мико его по-прежнему не допускали. Прошлым летом «кормилец», как они справедливо называли медведя, ненароком ободрал руку какому-то парнишке.

Мико квартировал в железной клетке под фургоном, характер у него действительно оказался прескверный, выступать он не любил, зато любил плотно пообедать, а старик с дочерью и сами-то жили впроголодь. С продуктами было туго, шла гражданская война.

И все-таки к Костику медведь привязался. Костик тащил ему, что только под руку попадало: морковку, пустую куриную косточку, огрызок яблока, хлебную корку, зеленый лук — Мико все подбирал, ничем не брезговал. Иногда, если не видел старик, они играли сквозь прутья клетки, награждали друг друга шлепками и тумаками. Мико скалил желтозубую пасть, страшно рычал, но ударял Костика своей увесистой лапой, легонько, вежливо — знал, что сила медвежья.

Так продолжалось две недели. Однажды старик с дочерью ушли перекусить, а Костика попросили покараулить «колымагу». За работу старик выдал ему леденец из той самой жестяной коробки, из которой после каждого удачного номера угощал медведя. Костик припрятал леденец на будущее в карман, забрался под фургон и прилег в тени возле клетки. Рядом, посапывая, дремал Мико. И вдруг стрельба.

В городке стоял лишь небольшой отряд. Беляки налетели неожиданно, в знойный полдень, когда красноармейцы купались в реке и чистили лошадей. Кого из красных шашками порубали, кого из винтовок уложили.

Но тогда Костик ничего этого не знал. Только услышал пальбу и от страха в комок сжался. Мико тоже проснулся, уши насторожил, повел носом, учуяв. подозрительный запах пороха. Вдали протарахтела пулеметная очередь. Мико недоуменно глянул на Костика: то ли белого офицера изображать, то ли на самом деле прятаться от греха подальше?

Стреляли уже совсем близко. Костик лежал под телегой ни жив ни мертв. И вдруг услышал прерывистый шепот за спиной:

— Малец, а малец! Спрячь-ка меня куда-нибудь, беляки проклятые сюда скачут.

Он оглянулся — привалившись боком к колесу фургона, сидел красноармеец. Молодой, веснушчатый, глаза карие, отчаянные, рукой простреленную руку поддерживает, из-под буденовки — кровь струйкой. И так понравились Костику эти бесстрашные глаза, этот мальчишечий нос в веснушках — разом страх пропал.

— Полезай, дяденька, в фургон!

Пальба все сильнее, пули рядом цокают, а фургон высокий, а красноармеец тяжелый. Кое-как подсадил его Костик, уложил в уголок, сеном прикрыл, сверху скрипочку положил для виду. И только проделал все это, несколько всадников подскакали. Усатые, в папахах, штанины с лампасами, шашки на боку. Сунулись к соседним крестьянским телегам, давай рыться среди мешков.

— Где тут красный? В шлеме со звездой? Убежать не мог, здесь прячется. А ну давай его сюда, православные, не то мигом, к стенке!

Крестьяне глазами захлопали, никакого красного видеть не видели, но «к стенке» — слово страшное, «к стенке» — значит расстрел. Тоже принялись поклажу ворошить, будто ищут. Шарят белые по телегам, мешки сбрасывают, шашками в сено тычут, а телег-то всего с десяток, вот-вот до фургона доберутся.

Настоящий страх охватил Костика: что ежели вот так же сунут шашкой в сено, возле скрипочки? Что делать? Как красноармейца спасти? На мгновение он почувствовал себя таким же красноармейцем в буденовке со звездой, бесстрашным, решительным, находчивым. Тут его и осенило.

Костик нырнул под фургон, отстегнул цепь, шепнул:

— Выручай, Мико!

И Мико, ленивый Мико, который всегда упирался, когда его выводил старик, на этот раз, словно почуяв, что он — последняя надежда Костика, в момент выскочил из клетки. И вовремя. Двое белых подошли, один важный, усы как у моржа, видно, командир ихний, другой вроде ординарца, с шашкой наготове. Тут Костик поднял над головой леденец и осторожненько подтолкнул Мико.

Встал Мико на задние лапы, подковылял к главному беляку, пузо выпятил, честь отдал да как рявкнет. Засмеялся усатый:

— Го-го-го! Гляди-ка, рапортует медведь!

— Знает, кому рапортовать, — хихикнул ординарец.

Собрались вокруг белые, зубы скалят, передразнивают медведя — ну чисто обезьяны. А Мико с усатым за руку поздоровался, с ординарцем поздоровался, всех остальных обходит и рожицы строит — во вкус вошел. Тут уж Костику не по себе стало, не перестарался бы Мико. А ну как белого офицера изобразит? Но Мико, если и хотел беляка изобразить, не успел.

Вытащил усач револьвер, хлоп — и упал Мико. Удивленно, обиженно глянули на Костика ничего не понимающие медвежьи глазки, загреб Мико лапами пыль — и затих. А беляки вскочили на коней, ускакали.

Обхватил Костик звериную шею, заплакал горько. Ну в чем медведь виноват, за что же его-то, смешного, доверчивого?..

Вдруг слышит:

— Малец, а малец!

И разом про медведя забыл. Залез в фургон, сено разбросал — красноармеец лежит бледный, крупные капли на лбу, зубы стиснул, вот-вот памяти лишится: много крови потерял.

— Важное распоряжение у меня, — шепчет. — Беги на пожарную каланчу, Кузьму Васильевича спроси, больше никому не отдавай. Да припрячь получше.

Костик сунул бумажку за пазуху и только тогда сообразил:

— А ты-то как же без меня?

— Обо мне не беспокойся, до вечера дотяну. Не во мне дело…

— Нет уж, так я тебя не оставлю.

Костик хотел прежде раны перевязать, но красноармеец иначе понял, зубами скрипнул.

— Нечего меня стеречь! Приказываю: беги быстро!

Рассердился Костик:

— Ты тут не командуй, лежи смирно! Сделаю перевязку — отнесу.

Закусил красноармеец побелевшие губы и уронил голову на сено. Костик отыскал чистую тряпку, руку ему перевязал покрепче, кровь на лице обмыл— хорошо, хоть только царапина оказалась над ухом, водой напоил, краснозвездный шлем подальше припрятал, чтобы не выдал, если зайдет кто, и прикрыл раненого сеном.

— Ты, малец, на улицу не, суйся, пристрелят, чего доброго. Дворами иди, — шепнул красноармеец.

То тут, то там раздавались выстрелы, по притихшим улицам кое-где прохаживались беляки. Но Костик хорошо знал город и очень скоро, миновав опасные перекрестки, примчался на каланчу. Все обошлось благополучно, вручил бумажку самому Кузьме Васильевичу, главному пожарнику.

Вечером фургон не вернулся во двор, заехал в пожарный сарай — это уж понятно почему. Над мертвым Мико старик повздыхал, смахнул слезу — все-таки кормилец, — но Костика ругать не стал. Когда стемнело, медведя схоронили на огороде, под березой. На его могилу Костик положил кирпич с короткой надписью «Мико».

* * *

А распоряжение оказалось, действительно, важное, — закончил свой рассказ Константин Булунович, глядя на ребят отчаянными карими глазами. — Назавтра ночью вошли в город наши, и бежали беляки, побросав винтовки и лошадей. Красноармеец скоро поправился, уехал дальше с красным отрядом Советскую власть на сибирской земле устанавливать. Больше я его не встречал. А буденовка так и осталась у меня…

Константин Булунович бережно, словно что-то хрупкое, протянул буденовку Саньке.

— Вот, передаю вашему школьному музею. Чтобы помнили, откуда пошла наша Советская земля. И любили, и берегли, и защищали, если придется, как любил и защищал ее тот красноармеец…

НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА В ЛЕСУ

В середине декабря ударили холода. Снег похрустывал и поскрипывал под ногами, трещали деревья в лесу, Байкал прихватило широкими заберегами, за которыми угрожающе парила вода. Двойные рамы в школе заросли замысловатыми узорами. Лыжи не скользили, снег сопротивлялся полозьями, как песок. Иные смельчаки пробовали кататься на коньках в замерзших заливах, но мороз мигом загонял домой.

В интернате топили почти круглосуточно, и все равно по утрам зуб на зуб не попадал. Поселок точно вымер, даже собаки исчезли куда-то, зато над крышами дружно вздымались разноцветные столбы дыма. Катер ходить перестал, и сразу Сохой и другие прибрежные селения отодвинулись чуть не на край света. И лишь по установившимся зимникам с дальних лесоучастков ползли нескончаемой вереницей загруженные кряжами лесовозы.

Стужа свирепствовала дней десять, а перед Новым годом вдруг отпустила, сквозь туман проглянуло желтое, как размазанный яичный желток, солнце — и сразу ожил поселок, и настроение у всех поднялось. В этот день Цырен получил раскрашенный цветными карандашами пригласительный билет.

«Дорогой Цырен!

Приглашаем тебя на школьную новогоднюю елку, которая состоится 31 декабря в 7 часов вечера на Заячьей поляне. С собой обязательно иметь:

а) хорошее настроение,

б) шутки, песни, загадки и т. п.,

в) большой мешок для подарков».

«Дельно! — оценил Цырен. — Живем, можно сказать, в тайге, и ни разу никому на ум не взбрело устроить елку прямо в лесу. Обязательно прежде надо срубить ее, бедняжку… Схожу, пожалуй, гляну, что там у них получится. Правда, хорошего настроения с собой не будет, но уж чего нет, того нет». И верно, давненько не навещало Цырена хорошее настроение.

С тех пор, как поссорился с Санькой. А суровое молчание деда вовсе доканало. И поделом, что остался один, сам виноват!

Он начал мало-помалу осознавать свою вину и перед дедом, и перед ребятами, и перед классом. Но ведь осознать мало! Он понятия не имел, что нужно сделать, чтобы вернуть прежнее к себе отношение, и ходил мрачный, насупленный. Под конец совсем нос повесил. И тут это приглашение…

Конечно, никто не избавит его от самого себя, не расшевелит и не развеселит, тут никакая елка не поможет. Но оставаться одному было вовсе нестерпимо. Он думал, попрыгают немного вокруг елки, подурачатся и через час-полтора вернутся домой — на морозе не больно-то разгуляешься. Но то, что увидел Цырен на Заячьей поляне, заставило сердце заколотиться.

Высоченная разлапистая ель посреди поляны вспыхивала то красными, то синими, то зелеными, то желтыми огоньками. А поодаль затаились в полутьме мохнатые от куржака деревья и кусты. Медленно кружась, падали с неба переливающиеся блестки — синие, желтые, красные… Гремела радиола, ребячий смех и крики разносились по окрестной тайге, и Цырен подумал: «Всех медведей в берлогах разбудят, черти полосатые. А вообще-то здорово!»

В дальнем конце поляны горел костер — кто замерз, мог погреться. На помосте, сколоченном из свежих досок, дымил и пыхтел, как паровоз, крутобокий интернатский самовар. Дородная тетя Дуся в огромном поварском колпаке угощала чаем с блинами.

А по соседству возвышалась великанша снежная баба — морковка вместо носа и настоящая метла в руках. Вокруг елки уже водили хоровод Снегурочка и Дед Мороз. Снегурочку Цырен сразу узнал, это была Маринка Большешапова из восьмого, первая школьная красавица. А вот Дед Мороз… «Видно, кто-то из шефов, леспромхозовский, — решил Цырен. — Молодцы шефы, вон сколько интересного напридумывали! Хотя… какие они шефы, скорее уж родители».

Увидев Цырена, Дед Мороз остановил хоровод и, воздев руки, продекламировал зычным басом:

Цырен Булунов, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой.

Махнув рукой на караваны

В пространстве брошенных светил,

Он сел на Заячью поляну

И нам улыбку подарил!

Он отвел Цырена в сторонку, где стоял на снегу его пузатый мешок, и сказал голосом заговорщика:

— Прикрой свое озабоченное чело маской Буратино — и ты поймешь, как прекрасна жизнь!

С этими словами Дед Мороз протянул Цырену маску, состоящую из длинного красного носа да очков. Тотчас подскочила Маринка Большешапова, помогла завязать тесемки и шепнула:

— Ой, Цыренчик, ты здесь ходишь печальный и одинокий, а тебя по всей поляне разыскивает очень симпатичная лисичка!

Впечатление создавалось такое, будто лишь его и ждали, а едва он появился, напропалую бросились веселить. Но маска в самом деле помогла, Цырен почувствовал себя свободнее, точно и впрямь переселился в него легкомысленный Буратино, даже песенку замурлыкал. И тут перед ним остановилась лисичка. Цырен ухватил ее за воротник.

— Это ты меня разыскивала, очень симпатичная лисичка?

— Отпусти меня, Буратино! — завопил какой-то пятиклашка. — Я потерял свой класс!

Следующая лисичка была ростом повыше и как будто в женском пальто. Цырен и ее сцапал за руку:

— Это ты меня разыскивала, лисичка?

Лисичка рассмеялась и бегло заговорила по-английски.

— Ой, простите, Александра Степановна, я думал…

Больше Цырен не решился останавливать лисичек, да и столько их мелькало вокруг — всех не остановишь.

Наконец, он отыскал свой класс. Волки, зайцы, медведи, совы и матрешки, столпившись в кружок, слушали частушки, которые пел, подыгрывая на балалайке, добродушный слоненок. Завидев Цырена, он запел знакомым голосом Кешки:

На горе собака лает,

На луну беснуется…

Наш Цырен такой сурьезный —

Постоянно хмурится!

Ребята подхватили припев, захлопали в ладоши, а Цырен отобрал у слоненка балалайку и, невпопад тринькая по струнам, запел частушку, которая тут же сама собою сложилась в голове:

Хорошо ты, слон, поешь,

Славно веселишься,

Только в Африку не езди —

В Кешку обратишься!

Кешка остался недоволен.

— Давай-ка сюда инструмент, носатик. Всю настройку сбил! Это тебе не фортепьяны какие-нибудь…

И тут между ними возникла лисичка. Без сомнения, та самая «очень симпатичная лисичка». Она бесцеремонно подхватила Цырена под руку и отвела в сторону.

— Ты не выполнил условие, — сказала она приятным низким голосом, явно измененным. — «С собой обязательно иметь: а)…»

Цырен ухмыльнулся.

— А ты откуда знаешь, длиннохвостая?

— У лисы нюх острый, все знает!

— Зачем же ты меня искала, очень симпатичная лисичка?

— Кто тебе сказал? — в голосе ее прозвучала досада.

— Снегурочка.

— Вот трепуша! — Цырену показалось, под маской блеснули чьи-то знакомые глаза. Впрочем, может быть, их цвет исказили вспыхнувшие в этот момент красные лампочки на елке. — Я намерена поделиться с тобой одной потр-р-рясающей тайной, Буратино…

— Какой еще тайной?

— Тайна будет под конец.

— Хитришь, рыжая.

— Я вовсе и не рыжая!

— Лисица в старости слаба глазами стала…

— Во-первых, не лисица, а мартышка.

— Почти одно и то же. А во-вторых?

— Во-вторых, у лисицы глаз зоркий. Я тебя на сквозь вижу.

— Вот и брешешь! Ну-ка, о чем я сейчас думаю?

— Ты думаешь: кто же, черт побери, эта лиса?

— Шибко нужно! Я тебя давно узнал, — соврал Цырен.

— Если бы узнал! — рассмеялась лисичка. — Если бы…

Они прогуливались по кругу, и лиса крепко вцепилась в его руку. Сначала ему было просто весело — хоть поболтать с кем-то, душу отвести. Потом стало интересно. Незаметно Цырен и сам разошелся — болтал, шутил, сыпал цитатами из басен и стихов, непременно приплетая к месту и не к месту лису, совсем забыв про свои недавние переживания.

— А ты, лиса, не боишься в лес ходить?

— С какой стати? Я в лесу родилась.

— А что ты больше всего любишь?

— Конфеты люблю, шоколадные. В кино комедии люблю, чтоб смеяться до упаду. Рыбачить люблю. Танцы люблю. Пошли танцевать, Буратино! Слышишь, «Енька»!

И она, не дожидаясь согласия, потащила Цырена туда, где уже прыгали по вытоптанному снегу две шеренги плясунов. После «еньки» был казачок, потом еще что-то, Цырен развеселился, разгулялся, скакал и дурачился больше всех, а когда спохватился, лисички рядом не было.

Ему стало скучно. Так скучно, хоть убегай с елки. Оказалось, она нужна ему, эта говорунья. Может, завтра выяснится, что это самая обыкновенная девчонка, вовсе не веселая и не красивая. Однако он уже почувствовал в ней родственную душу и понял, что готов подружиться с нею. Но даже если не подружится, даже если никогда не узнает, кто водил его за нос весь новогодний вечер, все равно сегодня она нужна ему, «очень симпатичная лисичка».

Он пошел искать ее и наткнулся на Кешку, который успел потерять где-то свой хобот, одни слоновьи уши-лопухи торчали.

— Не видал лисичку?

— Балда! Здесь столько лисичек — легче иголку в стоге сена найти. Айда лучше чай пить.

После чая Кешка заманил его на конкурс чтецов. Какая-то сова читала стихи на английском языке. Среди членов жюри стояла англичанка Александра Степановна, уже без маски. Они пошли дальше, Цырен то и дело вертел головой по сторонам, присматривался к встречным лисичкам, но ни одна не обратила на него внимания. Зато Дед Мороз без лишних разговоров сгреб друзей и включил в свою команду по перетягиванию каната. Их команда называлась «медведи», и все-таки они проиграли «зайцам» со счетом два-три. В итоге Цырен так взмок, что пришлось снять шапку.

И тут снова появилась лисичка. Она стояла в сторонке совсем одна и, кажется, изо всех сил скучала.

— Ну, развеселился, Буратино? Это я тебе свое веселье передала. Себе ни капельки не оставила.

Голос у нее был грустный. Она поежилась и запрятала руки поглубже в карманы.

— Да ты замерзла! Пойдем погреемся у костра.

Они болтали о разных разностях: о контрольных работах и об учителях, о порядках в интернате и о новых фильмах, о фигурном катании и о дельфинах. Выяснилось, что их мнения почти во всем совпадают, Цырену это показалось почти неправдоподобным, он привык спорить, «ершиться», как говорил Кешка, и было очень приятно, когда с тобой соглашаются. Однако еще приятнее оказалось — чего уж он никак не ожидал — соглашаться самому. Но лисичка говорила вещи такие дельные, разбиралась в людях, фильмах и даже в хоккее так тонко, что Цырену оставалось лишь восторгаться новой нечаянной знакомой — и соглашаться во всем.

Они ходили круг за кругом и болтали без умолку. Несколько раз лисичку приглашали танцевать, но она отрицательно качала головой и лишь сильнее прижимала локтем руку Цырена. Порой, отвлекшись на минуту от разговора, не вникая в смысл слов, он слышал только ее голос — и тогда казалось, он знает этот голос давным-давно. Но нет… Было в нем что-то новое, взволнованное и волнующее. Он смотрел на. ее модные сапожки, украшенные пряжками, на ничем не примечательное пальто, на мужскую шапку с опущенными ушами — нет, он их никогда ни на ком не видел. Он попытался задать несколько «хитрых» вопросов, но лисичка была бдительна. Лишь однажды проговорилась, что жаль ей уезжать из Горячих Ключей, а придется — надо учиться дальше. Цырен сделал вывод: восьмиклассница. Но кто именно, так и не догадался, хотя перебрал всех девчонок из восьмого.

— Айда подарки получать, скоро конец мероприятию! — крикнул Кешка.

Подарки вручал Дед Мороз, вытаскивая их из своего бездонного мешка.

— Это тебе, лисичка-сестричка! Носи на здоровье, будь всегда такой же красивой и умной, как сегодня.

— Спасибо, Дедушка Мороз!

Она развернула пакет — на снег выпала полупрозрачная косыночка. Лисичка ловко присела, подхватила воздушный подарок и тихонько рассмеялась, точно ранним весенним утром посыпались с крыши на лед звонкие хрустальные сосульки.

— Держи, Буратино! — Дед Мороз протянул Цырену маленькую пластмассовую коробочку — карманные шахматы. — Игра мудрая и поучительная. А главное, все в ней как в жизни: и жертвы, и атаки, и «вилки», и коварные кони, и прямолинейные ладьи. И король. И даже королева.

Они снова отошли к костру, Цырен осторожно раскрыл коробочку. Все черные фигуры были расставлены по своим гнездам, из белых же возвышался в гордом одиночестве один король. «Единоличник», — вспомнилось Цырену.

— Воспитывают? — засмеялась лисичка.

— Поздно хватились. Вещь только испортили.

— Да брось ты черные мысли! Смотри-ка, записка! — Она запустила тонкие пальчики в коробку, достала свернутую бумажку и прочла: — «Важное для тебя сообщение спрятано в уключине лодки Андреева». Что бы это значило? Чушь какая-то!

Она собралась порвать записку, но заинтригованный Цырен припрятал бумажку в карман.

— Ну что, лисичка, народ уже расходится. Потопали, что ли?

— Нет, нет! Ты иди, я обещала девчонкам… Пока, Буратино!

— А как же «потр-р-рясающая тайна»?

— Какая еще тайна? Ах, тайна! Завтра придешь — расскажу.

— Где же я тебя найду?

— Разве ты меня не узнал? — Она опять рассмеялась своим особенным смехом. — А говорил…

Цырен попробовал сдернуть с нее маску — лисичка увернулась.

— Ну, это уж совсем не по правилам! Не узнал— попытайся выяснить, новый год длинный. — Она отбежала немного, остановилась, помахала варежкой — Смотри же, не проколи носом андреевскую лодку! — и затерялась в толпе.

— Очень нужно, — проворчал Цырен, направляясь по натоптанной тропинке вниз. Он решил сегодня же отыскать это «важное сообщение». Пока закончится елка, он еще три раза успеет сбегать до причала и обратно.

Записка в лодке отослала его на другой конец поселка, к старой дуплистой сосне. В дупле обнаружилось новое послание: «Чрезвычайно важное письмо спрятано в ошейнике Пирата». Этого еще не хватало! Пират — здоровенный и не очень-то общительный пес, чуть что — запросто руку оттяпает. Цырен хотел уже плюнуть, идти домой, но любопытство взяло верх. Кое-как выманил Пирата из теплой конуры, и пока тот потягивался, достал из ошейника письмо, прочел при тусклом свете луны: «Секрет хранится в консервной банке, закопанной в снегу в 25 шагах от крыльца промтоварного магазина, курс: норд-норд-ост». Цырен поплелся к магазину, отсчитал шаги, нашарил в снегу банку и, отогревая дыханием озябшие руки, прочитал: «Все узнаешь, когда в ножке своей кровати найдешь последнюю записку».

Вот так шуточки! Разве нельзя было с этого начать? Взбрело же кому-то в голову гонять человека с конца на конец поселка среди ночи! А в последней записке окажется, как обычно, «Цырен — дурак» или еще что-нибудь в том же духе.

Ребята уже спали. Он приподнял подушку — под ней лежала горстка белых шахматных фигурок. «Странно, — подумал Цырен. — Как у Шерлока Холмса». Записка, засунутая в ножку кровати, гласила: «Сведения крайне секретные, доверить бумаге не могу. Сообщу лично 2 января в заброшенном зимовье в Крестовке, 7 км севернее Сохоя. Твой неизвестный друг».

Цырен еще раз перечитал записки, от первой до последней. Они были написаны карандашом печатными буквами на обычной бумаге в клетку. Цырен вздохнул — выяснение тайны снова откладывалось. Одно было ясно: все это проделки лисы, сразу видно — ее стиль.

ЗИМОВЬЕ В КРЕСТОВКЕ

А утром уже наступил новый год и долгожданные каникулы.

Возле школы стоял вместительный леспромхозовский автобус, в двенадцать он отходил в маршрут, чтобы развезти ребят по домам. Цырен прикинул: а не махнуть ли на своих двоих? Опередить бы автобус, примчаться к обеду — то-то дед удивится. «С Новым годом тебя, Константин Булунович! Получай подарок — новые очки, о которых мечтал!»

В Сохой лежало три пути. Первый — по Байкалу, заберегами вокруг Длинного мыса, километров двадцать, на коньках за пару часов добежишь. Но неизвестно еще, везде ли по берегу лед. А вдруг вода? Или непроходимые торосы громоздятся? Другой путь — напрямик через перевал, всего девять километров, но каких километров! Крутизна, скалы, осыпи. На лыжах плохо и без лыж нельзя — то голые камни, а то снег по пояс. Да и скучно без попутчиков. Но Санька и Рудик уже там, в Сохое, собираются в экспедицию. Даже на елке не были. Завтра едут с Фаиной Дмитриевной на поиски Серебряного острова. И наконец, третий путь, кружной, через все леспромхозовские поселки — километров шестьдесят, зато автобусом. Благодать, сиди да в окошко поглядывай. И, пораздумав, Цырен выбрал последний вариант.

У окна расположилась Валюха Рыжова, хмурая, чем-то озабоченная. Цырен подсел к ней. Темно-серое ее пальтишко с коричневым цигейковым воротником показалось ему знакомым.

— Здорово, очень симпатичная лисичка! Повеселилась вчера?

— Лисичка? — удивилась Валюха. И вдруг рассмеялась будничным деловитым смехом. — Вон оно что! Ты же весь вечер с лисой ходил. Теперь целый год будут лисички мерещиться.

— А мне показалось… — неуверенно начал Цырен.

Да нет, конечно, показалось. Лисичка ничем, ну абсолютно ничем не походила на Валюху Рыжову. И голос не тот, и смех, да и слова у Валюхи сухие, казенные, а у лисички — душевные. Только вот пальто. Хотя, наверное, половина девчонок в Горячих Ключах носят такие пальто.

— Показалось — протри глаза… — порекомендовала Валюха. — Между прочим, я знаю, кто тебя морочил. Неужто не догадался?

— По-моему, восьмиклассница какая-то.

— Восьмиклассница! — презрительно поморщилась Валюха. — Тоже мне, следопыт! Восьмиклассниц много.

— Ну так кто же? Выручай товарища.

— А ты у Деда Мороза спроси.

— Я и Деда Мороза не узнал.

— Ну да! — не поверила она. — Тогда конечно. Околдовала тебя твоя лисичка. Это же Павел Егорович был!

Цырен лишь головой покачал. Не делиться же было с Валюхой своими сомнениями насчет нелепых запивок и еще более нелепой встречи в зимовье, назначенной на завтра. Он был почти уверен, что его надули, и все же решил пойти. Будь, что будет!

…Дорога в Крестовку шла заберегами по чистому, зеркальному льду, лишь кое-где припорошенному снежком. Под ногами лениво колыхались водоросли, стремительно проносились стайки рыб. Цырен лег на лед, рукавицами прикрыл глаза от света и начал медленно погружаться в зеленоватую пучину.

Когда они были пацанами, вот так же выбегали на Байкал в погожий зимний денек, падали на лед и смотрели «подводное кино». Однажды Рудик сказал: «А у меня полное впечатление: погружаюсь, погружаюсь…» Потом и Цырен с Санькой научились погружаться: ничего особенного, глаза постепенно привыкают к подводному сумраку, и дно точно приближается. Тогда же они взбирались на многоэтажные нагромождения торосов на берегу, отыскивали дорожку среди глыбин льда — и выносило их, казалось, аж на середину Байкала.

Наконец показалась Крестовка, вернее, не сама падь, а гора с черным крестом на вершине. Этот массивный лиственничный крест в два человеческих роста стоит здесь еще с прошлого века в память о каком-то подгулявшем купце, вместе с тройкой лошадей ухнувшем под лед. Купчину так и не нашли, «на тройке с бубенцами укатил к богу в рай» — говорили старики. А падь с тех пор стали звать Крестовкой.

Уже завидев зимовье, Цырен тщательно обследовал все выходы со льда на берег. Следов не было, снег лежал белый, пушистый, никем, даже птицами, не тронутый. Что ж, яснее ясного, его разыграли, обидно и неостроумно разыграли, хоть домой возвращайся. Но он все же направился к зимовью — просто так, назло себе.

За кустами притаилась чуть не по крышу заваленная снегом крохотная избушка, с одним подслеповатым оконцем. Много лет назад срубили ее любители подледного лова. И сколько помнит Цырен, она всегда была такой ветхой. Теперь же и вовсе скособочилась, вот-вот рухнет. Он поднял голову — над заброшенной зимовьюшкой курчавился тонкий, почти прозрачный дымок!

Цырен бесшумно подскочил к избушке, дернул скрипучую дверь, ворвался внутрь. Было тепло, пахло жилым духом: березовыми дровами, печеной картошкой. Он подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, заглянул за печку, под нары — никого! Ветерок из неплотно прикрытой двери шевелил космы почерневшего мха между бревнами. На плите стоял чей-то котелок — и больше ничего, что могло бы рассказать о поселившемся здесь человеке.

«Вот так купили меня! — разозлился Цырен. — Прав дедушка, тайны до добра не доведут. А тут, наверное, охотник или рыбак остановился. Только что был в зимовье — котелок еще совсем горячий. Допустим, если он ночевал здесь, вчерашнюю тропу успело замести. Но уходя, должен же он оставить след!»

Задумавшись, Цырен вышел на крылечко. И тут из-за спины с громким рычанием набросилось на него… что-то лохматое, пахнущее зверем… схватило и сильными лапами, повалило в снег.

«Медведь! — только и успел подумать он. — Ну все, конец!»

До слуха его донесся знакомый смех, точно хрустальные сосульки зазвенели о лед ранним морозным утром…

Он открыл глаза — и увидел… Валюху. В толстом сером свитере, в огромной заячьей шапке, она стояла подбоченясь, закинув голову, и смеялась. Из ее рта вместе с тоненькими клубами пара вылетали те самые звоночки. Рядом на снегу валялся вывернутый наизнанку черный полушубок.

— Так это ты!? — удивился Цырен. — Ты все подстроила? И записки — ты? — Испуг мгновенно сменился разочарованием, разочарование — яростью. — Ну и накостыляю я тебе за такие шуточки!

Словно не слыша, она дружелюбно протянула ему руку.

— Вставай, Буратино, пойдем чай пить. Я картошки напекла. Значит, недоволен, что это оказалась я? Думал, восьмиклассница? — и колокольчик опять зазвенел. — А еще говорил: очень симпатичная лисичка!

Цырен стоял озадаченный. Значит, все-таки Валюха Рыжова, которую он знал давным-давно и недолюбливал — и есть та самая лисичка с новогодней елки? А Валюха была сегодня какая-то особенная: оживленная, взбудораженная, под румянцем ни единой веснушки. Из-под лихо заломленной шапки падают на плечи толстые косы с белыми нарядными бантами, свитер сидит на ней ловко, на ногах расшитые оленьи унтики. Смелая, самостоятельная, отчаянная девчонка! Цырен впервые видел ее такой, впервые посмотрел глазами неравнодушными, заинтересованными — и наконец-то разглядел.

— А ты, оказывается, красивая. Красивей даже Маринки Большешаповой.

Она приняла это как должное.

— А ты и не замечал? Эх ты, наблюдательности не хватает!

— Интересно все-таки, зачем я сюда приглашен?

— Очень просто. Захотелось увидеть тебя. И поговорить кое о чем. Имею право? — спросила она с вызовом.

— Имеешь. Только к чему такая таинственность?

— Я тебя немножко знаю, Цырен. Без таинственности ты не пришел бы.

— Это верно. А в интернате… или дома не могла поговорить?

— Не могла. Мне хотелось здесь. Смотри, какая здесь прелесть. А теперь — лить чай, а то картошка сгорит. Разговоры разговаривать потом будем. Я тут рыбачила, трех харюзков поймала, поди-ка разбей.

— Ты… рыбачила?

— Ну. Лунку топориком продолбила, лед тоненький. Только плохо шла рыба, четыре раза всего брала, и то один сорвался.

— На что же ты ловила, на бормаша?

И сам Цырен, и большинство подледников ловят обычно на «бормаша», крохотного рачка — любимое лакомство голодной зимней рыбы. Этих бормашей уйма в мелких прибрежных озерках. Так уж водится среди рыбачьего племени: если ты добыл хоть одну рыбешку, непременно спросят, на что ловил, иначе— невежливо.

Валюха замотала головой, белые бабочки бантов заметались по плечам.

— Не-е, не на бормаша. На мушку. Сама придумала. Безотказно берет, в любую погоду. — На ее ладони лежал крючок, кое-как обмотанный грубой шерстяной ниткой. — Хочешь, тебе наделаю?

Цырен расколотил харюзков обухом топорика, так что шкурка и косточки отделились от мякоти, Валюха застелила стол газетой, достала хлеб, соль, сахар, кружки, выгребла из печи два десятка дымящихся поджаристых картофелин.

— В самый раз картошка. Точно же я рассчитала, когда ты появишься. Ну, с Новым годом, Буратино!

Цырен перекатывал в ладонях горячую картофелину с хрустящей корочкой, смачно жевал студеную, тающую во рту «расколотку».

— Как же ты рыбачила, если нигде никаких следов?

— Это было не так-то просто, — призналась она, глядя лукаво и доверительно. — Я же знала, — ты будешь следы проверять. Вот и пришлось не по тропе идти, а через гору. — Она закатала рукав свитера и доказала изрядно ободранный локоть. — Раз даже сорвалась…

Цырен оценивающе прицокнул:

— Молодец! Ну, а если бы я не стал носиться за твоими записками? Или просто не нашел одну? Так бы и сидела тут до вечера со своими хитростями?

— Хариус был бы не хариус, если бы не шел на бормаша, — мимолетно улыбнулась Валюха. — А знаешь, что было самое трудное во всей этой истории про сыщиков и разбойников?

— Пират?

— Пират, конечно, тоже. Три пирожка ему скормила, пока позволил погладить. Но самое трудное — первая записка. Помнишь, в коробке с шахматами? Кое-как упросила Маринку допустить меня к подаркам. Я ей за это свою шапку на вечер уступила.

— Ничего себе, сколько хлопот! И все из-за меня?

— И всё из-за тебя, — вздохнул Валюха. — Ой, что же это я чаем-то не угощаю? Пей, Цырен! Сахар бери.

Он уже знал, что прямо сейчас, здесь, в зимовье, расскажет Валюхе все, чем никогда ни с кем не делился. Чего не мог рассказать даже Саньке — их дружба сложилась так глупо, что всякие душевные излияния показались бы смешными и плаксивыми. Расскажет и об отце, и о тетке, которая присылает подарки, и о своем одиночестве, и о том, каким плохим он оказался внуком и товарищем. И про верблюдов Чингисхана расскажет, и про сокровища Отрара, и про карту, похрустывающую на груди. И уже знал, что в будущей экспедиции, которую он условно назвал «По следам верблюдов Чингисхана», не будет у него товарища надежнее, чем эта бедовая девчонка с белыми бантами в косах!

В глубине души он понимал, что Валюха не очень-то годится на роль искательницы кладов, человек она трезвый, рассудительный, не могла же она так измениться за несколько дней. Но именно эти последние дни открыли ему совсем другую Валюху. Раньше он даже не замечал, что она девчонка. И вдруг из активистки, все уши прожужжавшей на собраниях, она превратилась в лисичку с новогоднего бала, без которой белый свет ни мил. Немудрено, что он не узнал ее на елке! И теперь Цырен не мог свыкнуться с мыслью, что никакой лисички вообще не существует, а есть только Валюха Рыжова. Но он должен был довериться кому-то, поделиться своими переживаниями, своей тайной, которую уже не в силах был нести один. И он выбрал Валюху, потому что… Ну, хотя бы потому, что она ему нравилась.

— Валь! — Цырен тронул ее за руку. — Но ведь какой-то секрет ты все-таки хочешь мне открыть? По глазам вижу.

— Хочу. Только секрет я и в школе могла открыть. Раз даже письмо написала, длиннющее, да вовремя одумалась, порвала. Эх ты, Буратино, деревянный ты человечек! Неужели так ничего и не понял? Ладно, получай секрет. Я хочу… дружить с тобой…

Ресницы ее дрогнули и опустились.

— Только и всего?

— Разве мало — дружить по-настоящему? — с затаенной обидой спросила Валюха.

— Ну… не то что мало. Но какой же тут секрет? Подошла бы в школе да сказала.

— И ничего не вышло бы! — горячо возразила она. — Ты бы ответил: «хорошо, давай», и на этом все кончилось бы. Я же знаю, как ты ко мне относился. И вижу, как теперь… Разве не правда?

— Правда.

— А потом… Когда вы, мальчишки, дружите…. или мы между собой — это одно. А тут другое. Это же почти как… как…

— Понимаю, понимаю, — торопливо перебил Цырен, чувствуя, что краснеет. — Тут уже в самой дружбе вроде как тайна…

Он понимал, о какой дружбе речь, только сказать не умел, не хватало слов. Как тайна, возникшая между ними на елке. Блистающий разноцветный снег… Праздничная музыка посреди затаившейся тайги… Загадочный взгляд из-под маски… Да, это был праздник, самый большой в его жизни. И в то же время только начало чего-то огромного.

Но как же так? Ведь Валюха всегда относилась к нему если не критически, то равнодушно, и вдруг… Неужели разом изменила мнение о нем? Или просто впервые разглядела, как и он ее? И что же увидела, чем заинтересовалась? А если… если всего лишь пожалела: один, всеми заброшенный, друзья от него отвернулись? Да нет, она не такая, не из жалостливых. Принципиальная, чуть что, так отбреет — только держись! И еще неизвестно, как она посмотрит на некоторые его «подвиги». Может, сразу расхочет дружить. Но уж тут нужно честно. Чтобы не получилось, как с Санькой, — не дружба, одно приятельство. Значит, разговор предстоит серьезный…

Он решительно встал.

— Ладно, Валюха! Дружба так дружба! Только для начала я расскажу о себе. Чтобы ты знала, с каким типом дружишь.

Но Валюха почему-то не была настроена так же серьезно.

— Для началу, — усмехнулась она, — допьем чай. И доедим картошку. — И вдруг спросила, не скрывая лукавства: — А правда, что я красивее Маринки? Или тебе показалось?

ТРИНАДЦАТЬ СЕРЕБРЯНЫХ СТАТУЙ

Чтобы попасть на противоположный берег, пришлось обогнуть с юга пол-Байкала, побывать в Слюдянке, где добываются мрамор и слюда, в Иркутске и Улан-Удэ. Семьдесят «прямых» километров обернулись семью сотнями «окольных».

После поезда они полдня ехали автобусом. Сначала дорога шла долиной степной красавицы Селенги, потом, после перевала, — вдоль заливов Байкала. Берега здесь были низкие, уютные, точно это и не Байкал вовсе, а сельский пруд. Наконец автобус остановился в большом поселке.

— Приехали, — сказала Фаина Дмитриевна. — Что-то я волнуюсь, ребята. Будто в молодость возвращаюсь. А вдруг ничего не найдем? Все-таки уж четверть века прошло….

— Ничего, Фаина Дмитриевна, — попробовал приободрить ее Санька. — Это было бы уж слишком— с первой же попытки найти остров. Хотя бы след… Нам ведь важно нить не потерять.

— Какую нить? — не поняла Маринка.

— Путеводную! — рассмеялся Рудик. — Не вышивальную же!

Поселок за эти годы разросся. Не сразу отыскала Фаина Дмитриевна улочку старинных изб, выходивших окнами на Байкал, пришлось порядком поплутать среди кварталов, застроенных одинаковыми двухэтажными домами. И лишь когда вышли на пригорок, откуда просматривался Байкал, Фаина Дмитриевна сориентировалась.

— Вот здесь жила моя тетка! Теперь считаем: первый, второй, третий… Четвертый домик!

На крыльце их встретила неприветливая женщина с поджатыми губами и, не пригласив войти, объяснила, что да, жил здесь когда-то старик Мункоев, но уже лет пятнадцать-двадцать, как уехал из поселка, а куда — неизвестно.

У Саньки руки опустились, показалось — это конец всему. Фаина Дмитриевна, тоже расстроенная, решила обратиться в сельсовет. В сельсовете внимательно выслушали, но помочь не смогли, никто даже фамилии Мункоева не знал. Толкнулись в школу — она оказалась на замке по случаю каникул. И путешественникам ничего не оставалось, кроме как повернуть восвояси. Однако на автостанции Рудик взбунтовался.

— Вы как хотите, а я не поеду! Такой шанс выпал, может, никогда больше не удастся здесь побывать, а вы…

— Это же последний автобус! — возразила Фаина Дмитриевна.

— И где ты ночевать думаешь? — добавила Маринка. — У тебя что, номер в гостинице заказан? Или, может, двоюродный твой дедушка здесь живет?

Рудик стоял на своем:

— Люди не исчезают бесследно. Должен же кто-то помнить Мункоева! Мы с молодыми говорили, а если стариков поспрашивать…

Санька чувствовал, что Рудик прав. Эта, как говорит Цырен, «настырность» не раз и не два выручала Рудика. Но и Фаина Дмитриевна права: куда им деваться в чужом, поселке? Нет, видно, придется уезжать ни с чем.

Подошел автобус. Маринка уже влезла, уже место заняла, — и тут хватились, что исчез Рудик. Санька помчался искать его, не нашел, а когда, запыхавшись примчался на остановку, автобуса и след простыл.

А Рудик, как выяснилось позднее, без всякого злого умысла бродил вокруг автостанции, свернул в соседнюю улочку, заглянул за угол и увидел бабку, тянувшую санки с мешком. Бабка была такая старенькая, что впору не везти санки, а самой на них ехать. Вдруг на мостках через канаву санки сковырнулись и мешок вывалился в снег. Рудик бросился на помощь.

Через несколько минут он появился сияющий:

— От ворот поворот! Вон в том доме с белыми ставнями, вон, в конце переулка, живет один старик, он с детства дружил с Бату Мункоевым, так что в курсе всех дел. А вы уезжать хотели!

Ругать его язык не повернулся.

Узнав, что приехали из школьного музея и разыскивают чеканщика Бату Мункоева, высокий безбородый старик в старинных железных очках, бывший бухгалтер пароходства, заставил ребят раздеться и, сколько ни отказывались, усадил пить чай. Сам он спешил на совет пенсионеров.

— Кушайте, отогревайтесь, располагайтесь по-домашнему. Дочь с внуком придут — пельмени организуем. А вечерком поговорим.

— Вы уж заодно посоветуйте, пожалуйста: к кому обратиться насчет гостиницы? — спросила Фаина Дмитриевна. — А то нам и переночевать негде.

— Как так негде? — удивился старик. — Разве вы не у меня в гостях? Живите, изба большая, семья маленькая. Какие разговоры!

— Видали! — подвел итог Рудик, когда хозяин ушел. — А некоторые паниковали. У меня правило: стоит не испугаться первых трудностей — и все само собой пойдет. Санька, давай хоть дровишек наколем.

— А я, пожалуй, посуду перемою, — сказала Маринка.

Это было совсем на нее непохоже, даже Фаина Дмитриевна улыбнулась.

* * *

— Так значит, Бату Мункоев… Что я могу о нем сказать? Добрый был человек, душевный. Но с точки зрения житейской — какой-то неустроенный, со странностями. Как и все здесь, омулем жил. Однако иной раз в путину, когда омуль косяком идет, запирался Бату у себя в пристрое, несколько дней кряду не выходил. Потом наверстывать приходилось в самое неподходящее время. Ну и понятно, сети почти пустые. Люди подсмеивались: чудной человек, вроде как не в своем уме малость.

Знали мы, немногие его друзья, что в свободные часы он чеканкой балуется. Но сказать, чтобы серьезно… Да, удивили вы меня, молодежь. Удивили и порадовали. Видел я в музеях бурятскую чеканку. Какой труд вложен в эти изделия, какое вдохновение! А на табличке — «неизвестный мастер». Несправедливо это, само выражение «неизвестный мастер» не справедливо.

Одно в нем утешение: богата земля талантами. Повнимательнее бы только относились люди к мастерам!

Не раз показывал Бату свои творения — вроде как медальки с медвежонком, с оленями, стрельба из лука, другое разное. Но ни о каком Серебряном острове я и слыхом не слыхивал. Скрытен был Бату, себе на уме. Однако едва заговорили вы об острове, я сразу понял, о чем речь. Потому что был, можно сказать, свидетелем, как этот остров дружка моего Бату с детства в самое сердце ранил. И оказалось— на всю жизнь.

Было это давно, ой как давно! Минуло нам тогда не то по тринадцать лет, не то по четырнадцать, сейчас уж не вспомнить. Мы с Бату в соседях жили. Был он парнишка боевой, задиристый. Все рвался в город уехать, работу найти, чтобы книжки читать и учиться. Да не судьба, так и остался с начальной грамотой.

А в тот год сделался Бату кормильцем в семье. Отец его купил билет на пароход и поехал по каким-то своим делам на север. Дела обделал, точно известно, а на обратном пути как в воду канул. Никто больше о нем не слыхал — то ли нехорошие люди из-за угла кокнули, то ли в Байкале утонул. Поплакали, повздыхали, да ничего не поделаешь — жить дальше надо.

А тут слух прошел: затонул где-то вышедший как раз в те дни из тех северных мест старинный еле живой пароходик «Святой Иннокентий». До самого ледостава искали следы погибшего парохода — напрасно! Да и кто ему велел выходить в сильнейший шторм, тому «Иннокентию», коли и так-то одним святым духом на воде держался? Поискали, поискали — и рукой махнули.

А пришла весна, снежок начал подтаивать, теплый ветер шелонник лед на Байкале отполировал до блеска — отправились мы с Бату в соседний поселок, дело там обнаружилось. Рано поутру сели на санки, мешковину парусом натянули, и так нас разогнало по тому гладкому льду — аж слезы из глаз.

Тридцать с лишком верст до соседнего поселка, а мы не в вдоль берега решили идти, берег у нас петлючий, а напрямик, морем. Как взяли курс, так и старались держать. Однако с парусом управлялись кое-как, снесло нас в сторону моря, к самой гряде скалистых островков. А должны были посередине между грядой и берегом пройти. Сообразили мы свою оплошку, слезли и задумались, как же дальше быть. Солнце взошло у нас за спиной, две длинные тени впереди лежат, чуть не до ближайшего островка достают. И вдруг застыл Бату, точно окаменел весь, и лицо окаменело. Мы уж тогда книг прочли немало и ни в бога, ни в черта не верили. А тут зашептал он что-то по-своему, по-бурятски, вроде заклинание какое. Глаза у него зорче моих были. Пригляделся я — и не по себе стало. То ли мираж вижу, то ли барельеф из книжки про древних греков, была у нас такая книжка с картинками. А дружок мой Бату как припустит вперед, к тому острову. Я за ним, и про сани забыли.

Вот что мы увидели. Торчит изо льда одинокая скала, ни деревца на ней, ни кустика. Одна сторона голая, черная, а другая — подветренная, искристым снегом на солнце сверкает. И на этой заснеженной стороне, на высоте нашего роста или чуть повыше, стоят вылепленные кем-то человеческие фигуры. В скалу вросли. Стоят, друг друга поддерживают, иные руки к небу воздели. Я еще подумал: не вылеплены они, скорее высечены изо льда каким-то чудаком. А Бату как бросится к одной из этих фигур, как закричит: «Отец!» Тут-то я и понял: никакой не чудак сделал статуи, а сама природа, да из такого материала, что нет его дороже, Целую зиму простояли на скале люди, схваченные льдом. Тринадцать человек. А начал по весне выветриваться лед — и проступили они из ледового плена, снова появились на белый свет, но уже не людьми — памятником самим себе.

Долго стояли мы, оцепеневшие, перед тем памятником. Солнце било в скалу, и холодным серебром сверкали перед нами тринадцать человеческих статуй. Тринадцать серебряных статуй. Так они и теперь в памяти моей сверкают…

Старый бухгалтер снял очки, протер платком и умолк.

— А где это место? Скалистая гряда? — спросил Рудик.

Хозяин достал потрепанную карту Байкала, расстелил на столе, и палец его остановился… неподалеку от Горячих Ключей.

— Как!? — вскрикнул Рудик. — Я думал, где-то здесь, поблизости…

— Забыл вам сказать, все это произошло на западном берегу. Там жили мы с Бату, там и родились. Позднее уж, когда остались у него на руках два малых брата, перебрался он сюда, к родственникам. А за ним и я через несколько лет.

— Выходит, мы с вами соседи… — начал было Санька. Но Рудик перебил:

— А вы Горячие Ключи знали?

— Как не знать. Только никакого поселка в Ключах тогда не было, стояло одно зимовье братьев Кубасовых. Поселок позднее появился, вместе с леспромхозом. А Сохой и тогда существовал.

— Так мы и есть из Сохоя! — обрадовался Санька.

— Стало быть, земляки.

— Значит, этот остров… который вы тогда увидели… — еще раз уточнил Рудик, — недалеко от Горячих Ключей?

— Если под водой не скрылся. Такие островки как люди: сегодня ты есть, а завтра… — Он вздохнул и сложил карту. — Так что же, закончил все-таки Бату свой Серебряный остров?

— Не знаю, закончил ли, — задумчиво отозвалась Фаина Дмитриевна. — Говорил: приезжай через два года.

— Закончил, наверное. Упрямый он был. Целеустремленный. Жаль, не увидим уж мы больше Бату Мункоева…

— Как не увидим? Почему!?

— Умер Бату. Как перебрался с семьей в Улан-Удэ лет пятнадцать назад, вскорости и умер. Сын его недавно приезжал на отчие места взглянуть, Ну и ко мне заходил…

— Значит, умер… — вздохнула Фаина Дмитриевна. — Конечно, столько лет прошло… Надо было раньше…

— А про остров сын ничего не говорил? — спросил Рудик.

— Ничего. Кабы знал — поинтересовался бы. Да его отыскать нетрудно, он в Улан-Удэ работает в институте… Каком же институте? Память-то дырявая стала. Володя его зовут, Владимир Мункоев. Да вы найдете. Коли уж меня нашли, его найдете! Только чур, про меня не забудьте, напишите старику.

ПРО ВАЛЮХУ

Наконец-то январская стужа взяла свое: как ни сопротивлялся седой богатырь Байкал, как ни бился штормами, заковала его в прозрачный ледяной панцирь. Теперь только в мае, когда вспыхнут окрестные горы фиолетовым пламенем багульника и зацветут подснежники на солнцепеке, разойдется могучий полутораметровый лед. Зима полностью вступила в свои права.

Забавно выглядят зимой Горячие Ключи. Наверное, только здесь, на Байкале, и увидишь такое. С утра до вечера ползут мощные, самых современных марок, тягачи с лесом — и растут на нижнем складе горы бревен. А рядом по глади озера, огибая вздыбившиеся кое-где торосы, катит собачья упряжка. Ребятишки везут воду из проруби, и степенные лайки добросовестно натягивают постромки, время от времени оборачивают озабоченные морды — тут ли еще хозяева, не заигрались ли. А иной озорник и сам не прочь покататься на своем Бобике или Полкане.

Вдали на льду застыли темные точки — это пацаны, забыв про уроки, таскают из лунки окуньков. Посидишь этак часа два-три, подергаешь леску — и полведра. Рядом твой Трезор, непременный участник всех забав, внимательнее самого хозяина смотрит в лунку, от нетерпения повизгивает да хвостом колотит, а на каждого пойманного лупоглазого окунька облизывается, царапает лед когтями, и глаза его умильно улыбаются.

Кто посообразительнее, приспосабливает к санкам парус и гоняет по льду вместе с друзьями. Смельчаки ладят парус себе за спину, становятся на коньки — догони, кто сможет! Неподалеку от проруби Петька Снегирь, окруженный мелюзгой, испытывает новое свое детище — аэросани. Пока мотор больше чихает, пропеллер лишь дергается, но Снегирь уже рассчитал, что до Сохоя домчит за пятнадцать минут, а на тот берег — за полтора часа…

В стороне от этой суеты Санька, наполняя вместительную интернатскую бочку, считал ведра: шесть, семь, восемь… Валюха в мохнатой заячьей шапке, в расшитых меховых унтах стояла рядом, смотрела вдаль, туда, где легкий хиус гнал снежные змейки, и улыбалась тайным своим мыслям. Последнее время стал Санька замечать: задумается, уставится вдаль — и робкая улыбочка запорхает на губах. Словно подменили Валюху. Особенно после зимних каникул.

Так уж повелось с раннего детства: были они с Валюхой как брат и сестра. Дома их стояли рядом, только Валюхин чуть повыше, и когда собирались утром идти куда-нибудь, за ягодой ли, на рыбалку ли, Валюха свистом будила любившего поспать Саньку.

И отцы дружили, издавна вместе охотились, вместе заготавливали дрова, вместе забрасывали сети, пока не был приостановлен лов омуля. Если Валюхины родители уезжали в город, бывало, по нескольку дней жила Валюха у Медведевых. А уж праздники непременно сообща праздновали, двумя семьями. И всегда Санька с Валюхой ходили парой. Еще пятилетними шкетами отправились на косогор по землянику и едва не заблудились. Вместе, взявшись за руки, пошли в первый класс, и все эти семь лет сидели за одной партой. Бывало, ссорились, даже дрались, но с кем не случается! В этой неразлучной паре — тоже так повелось — верховодила Валюха. Санька привык делать, что скажет Валюха, небось плохого не посоветует. Да и была она человеком куда более деловым и практичным, чем наивный, излишне доверчивый Санька.

Характерами они выдались разные, Санька в отца уродился молчуном и увальнем, а Валюха росла бойкая, говорливая, так что они как бы дополняли друг друга. Со второго класса пошла Валюха в гору, постоянно ее куда-нибудь выбирали, и она выступала, председательствовала на собраниях и пропесочивала нерадивых, а если Санька замечал ей, что уж больно она выпячивается, Валюха говорила со смешком: «За двоих, Санечка, отдуваюсь».

Когда Санька подружился с Цыреном и Рудиком, к их мальчишечьей компании незаметно примкнула и Валюха. Если дело оказывалось не девчоночье — взбираться на скалы, стрелять из лука или ловить под камнями «широколобок», — Валюха без обиды исчезала, пробовала играть с девчонками, но их игры казались ей скучными, и она снова оказывалась четвертой в дружной мальчишечьей троице.

И лазила по скалам не хуже других, метко стреляла из лука или из рогатки, ручьи перепрыгивала с разбега наравне со всеми, разве что «широколобок» не ловила — жалела. И хотя она невольно связывала компанию, ребята ее терпели, Рудик безропотно, а Цырен с колючками и насмешечками. Но чаще и думать забывали, что она девчонка.

Санька так привык к этой дружбе, что и представить не мог, как бы стал жить без Валюхи. Они и теперь всегда были рядом, вместе ездили домой, даже по кухне дежурили парой, как, например, сегодня. И вот начал он замечать последнее время, что Валюхи нёт с ним. Такое неприятное чувство, точно от тебя самого только половинка осталась. Но Валюха была рядом, лишь руку протяни, и это тем более удивляло, пугало своей непонятностью.

Вернувшись из экспедиции, он прежде всего побежал к Валюхе, чтобы рассказать о поисках Серебряного острова, похвастать мрамором и слюдой. Ворвался в комнату — и не узнал Валюху. Перед зеркалом стояла незнакомая девушка: маленькая, но совсем уже взрослая, яркое платье с цветочками, новые сапожки на каблуках, а вместо косичек — модная рыжеватая копна. И шпильки во рту, как у легкомысленной Маринки.

Она обернулась равнодушно и проговорила сквозь шпильки:

— Когда входишь к девочкам, стучать надо.

— Да ты что, Валюха, в своем уме? К тебе — да еще стучать?

— А вдруг бы я переодевалась?

— Не видал я тебя! Сто раз купались вместе.

— Купались — совсем другое дело. Как съездили? А мы тут с девчонками в кино собираемся.

— Если в кино, так зачем наряжаться? Все равно в пальто сидеть.

— Ох, Санечка, какой же ты все-таки! Мы наряжаемся, чтобы самим — себе нравиться. А уж когда себе нравимся — и другим. тоже. Разве я не красивее такая? — И она крутанулась на каблуках.

— Красивее, пожалуй, — согласился Санька. — Но для меня ты и без того красивая, так что можешь не стараться.

— А если не для тебя? — В ее глазах мелькнуло что-то такое… лукавое и непонятное.

Еще в прошлом году был у них похожий разговор. Валюха агитировала Саньку выступить на собрании, а он по обыкновению отказывался. Она стиснула пальцы: «Ну никакого самолюбия! Скажи, пожалуйста, чем можешь ты понравиться девчонке?»— «Я и не собираюсь никому нравиться». — «А мне?» — «Ну, тебе! Ты не в счет». Валюха даже обиделась: «Значит, не в счет? А если я с кем-нибудь другим подружу, например, со Снегирем?» — «Валяй на здоровье!» — «Нет, ты не понял. Если я влюблюсь?»

Тогда Санька не обратил на это внимания, у девчонок только и разговоров, что про любовь. Но теперь вспомнил. То, что Валюха изменилась, не так тревожило, как смущало. Приходилось заново привыкать к ней, к ее новым причудам. Например, рассказываешь ей что-нибудь, она слушает, кивает, вроде бы все понимает, а спросишь — не было ее здесь, а где была — неизвестно. Вот и сейчас стоит рядом, бочка полнешенька, а Валюха не видит, улыбается чему-то своему, далекому.

— Готово, Валюха, поехали!

— А? Что? — встрепенулась она. — Уже?

Будто вернулась откуда-то. Он, конечно, сознавал, что рано или поздно это должно случиться: вместо бесшабашной девчонки с торчащими косичками предстанет перед ним взрослая девушка. Но предстала почему-то не та, которую он ждал, не активистка со строгим взглядом, а вот такая: яркое платьице, сапожки на каблуках, модная копна на голове. Правда, что-то подобное он и в себе замечал, и в Цырене: ни с того ни с сего проступят вдруг на мальчишеском лице взрослые черты, взрослые заботы. «Пер-р-реход-ный возр-р-раст, бр-р-ратцы!» — говорил по этому поводу Кешка. Но с Валюхой происходило что-то иное…

Санька вздохнул. Конечно, Валюха права, характер у него незавидный. Мать обычно ворчит, если в магазине ему что-нибудь не то подсунут или кто-то свою хлопотную работу на него перевалит: «Ох, святая простота! Куда ж твои глаза глядели? И что из тебя дальше выйдет?» А то и выйдет, станет Санька охотником. В тайге, среди зверья, такой характер в самый раз. Это к людям подход требуется, кому можно верить, а кому и нельзя. Но вообще-то характер как характер. Как у старика Байкала — ровный, спокойный, в себе уверенный. И весь как на ладони перед людьми.

От раздумья Саньку оторвал громкий Валюхин смех.

— Гляди, Снегирь шлепнулся! Сани рванули, Петька с копыт долой. Уж дядя, усы пробиваются, а все игрушки на уме.

Ресницы у нее вздрагивали от смеха.

Вот и у Валюхи характер… байкальский. Хотя и совсем другой противоположный. Глаза ласковые, приманчивые, а что там в глубине — поди разбери. Может, одни зеленые водоросли. Байкал тоже приветливый на вид, волны к берегу так и ластятся, а доверься ему — как вдарит горная!

Вспомнив горную, он тут же вспомнил Цырена. Получается, и у Цырена характер как у Байкала — неустойчивый, порывистый. На поверхности барашки, предвестники готового вот-вот завязаться шторма, а под ними непременно какая-нибудь тайна секрета. Кроме того, Байкал хитер и коварен. А Цырен? О чем он Валюхе в зимовье пел? Однако от этой назойливой мысли Санька отмахнулся, как от зудящего над ухом комара. Вот так штука: три совсем разных человека, а характер у всех байкальский! Но и у Байкала семь ветров, каждый свой собственный характер имеет. Сложные все-таки существа — люди…

Валюха трясла его за плечо:

— Ну, размечтался! Весь интернат без обеда оставим.

— Валюха, — неожиданно для себя спросил Санька, хотя решил никогда больше Не спрашивать об этом. — Ты мне так и не ответила в прошлый раз… Цырен-то… Как он к этому делу отнесся?

— Между прочим, я ответила. Забыл, что ли? Нормально отнесся. Согласился. И мы уже сделали кое-что. Вместе. Понял?

Саньке показалось, она с каким-то особенным значением произнесла эти слова, безжалостно вкладывая в каждое второй, тайный смысл. «Мы уже сделали кое-что — значит мы недавно узнали друг друга как следует, но уже сдружились, потому что Цырен — настоящий парень, не то что некоторые… «Вместе» — нам хорошо вместе, и я рада, что тоже нравлюсь ему… «Понял?» — и, пожалуйста, отстань со своими дурацкими расспросами, неужели еще непонятно?..»

— Я совсем не то хотел узнать. Как у него настроение? Сердится на нас?

— На нас! На нас не сердится. На тебя, может быть. Вот и спроси, если интересно.

— Что-то ты, Валюха, вокруг да около вертишься. А поконкретнее не можешь? Как он все-таки к этому отнесся?

Она подала ему веревку от саней.

— Спроси что-нибудь полегче. Поехали! — И добавила, подталкивая тяжелую бочку: — Я сама еще не разобралась…

Где уж ему понять что-то, если даже она не разобралась! В одном Санька был уверен: обвинять некого. Если кто-то и виноват, то лишь он сам. Постарался на свою голову!

Перед Новым годом они с Рудиком договорились привлечь Цырена к музейным делам, но не прямо — прямо Цырен не согласился бы, — а с маленькой хитростью. Поручение должно было исходить от комсомольского бюро, поговорить с Цыреном попросили Валюху. Она тут же сочинила целую тайную операцию, как она разыграет Цырена на елке, как он будет носиться по Ключам за спрятанными в разных местах записками и в конце концов явится в зимовье, где его встретит Валюха. А заинтригованный уже не сможет отказать.

Саньке Валюхин план показался очень уж сложным. Ради чего, собственно, затевать такую длинную игру? Но Валюха заявила, что иначе Цырен с ней и разговаривать не захочет, и Санька, доверчивая душа, согласился. И Рудик согласился, ему-то что! Теперь же день ото дня становилось яснее: не так все просто, не из-за музейного поручения затеяла Валюха «тайную операцию». Скорее наоборот! И вот что из этого вышло.

— Чего скис? — сердито спросила Валюха, когда въехали во двор интерната. — За Цырена переживаешь? А ты за него не переживай, он в твоем сочувствии не нуждается. Не такой уж он одинокий и оторванный от коллектива, как мы думали. И знаешь, что он рассказал? Слово?

Санька сделал жест, будто вырвал зуб, так они в детстве давали друг другу «слово» — обещание молчать. Валюха придвинулась вплотную и зашептала:

— Он мне открыл… Нет, не могу, поклялась… — Глаза ее блестели. — В общем, один громадный секрет. А летом мы идем в экспедицию… кое-что искать. У нас даже карта есть…

— Уже и «у нас»?

— Ну — у него. Какая разница…

— Да, конечно, никакой, — согласился Санька, снова зачем-то окуная в бочку уже полное ведро.

Точно его самого окунули в студеную воду. Если бы он терял только Валюху! Оказывается, и музей вместе, с Серебряным островом ничего не стоит по сравнению с настоящей тайной. Коли даже трезвая Валюхина голова закружилась, значит, на сцену выходят верблюды Чингисхана…

Вечером в комнате у Маринки Большешаповой клеили стенд «Байкал промышленный». Рудик сидел удрученный — так исцарапал негативы при проявке, что хоть не печатай. Зато Маринкины фотографии получились не хуже, чем в «Огоньке». Вдобавок к фотографиям вырезали из журналов Байкальский целлюлозный завод, сплав леса «сигарами» и несколько пейзажей.

В комнату просунулось озабоченное лицо Валюхи:

— Санька, выйдь на секунду!

Коридор был пуст, они встали у окна.

— Санечка, — сказала Валюха ласково, как умела, наверное, она одна. — Обиделся на меня, да? Я ведь такая дура, что в голове, то и на языке. Мне показалось, ты обиделся, а я из всех людей на свете больше всего боюсь обидеть тебя. Ты же мне как брат, и даже больше. Как бы это объяснить? Я и не подозревала, что он такой хороший, Цырен. Понимаешь, мы поговорили по душам, и вдруг он мне совсем с другой стороны открылся. Как же объяснить? Ну вот — тебе когда-нибудь нравилась девчонка?

— Конечно! Ты! — ляпнул Санька и тут же обругал себя: «Ох, святая простота! Разве так можно?»

— Да нет, я не про то. Мы с тобой друзья, просто друзья, как брат и сестра…

— И даже больше, — подсказал Санька.

— Правильно. Ты мне самый близкий друг, понимаешь?

— А, вон ты о чем! Теперь понимаю, — Санька изо всех сил постарался рассмеяться. — Так бы сразу и сказала! Да, одна девчонка мне очень даже нравится. Не как друг и не как сестра.

— Кто?! — глаза Валюхи презрительно сощурились.

Она стояла рядом маленькая, беззащитная, в стоптанных унтиках, в старой лыжной куртке, и косицы кисточками торчали в стороны. Привычная, домашняя. Чем-то неуловимо похожая на Санькину мать. Может быть, иголкой, вколотой в кармашек куртки? С тех пор, как Санька помнит себя, он всегда видел такую иголку на груди матери. А когда поселился в интернате, вместе с иголкой на Валюхиной куртке словно переехала из Сохоя в Горячие Ключи частица его дома. Не раз выколупывала Валюха этой иголкой ему занозы, а бывали такие — бр-р-р!

Не раз зашивала распластанные в играх штаны и рубахи и ворчала совсем как мать: «Господи, все-то на нем горит!»

И вот теперь он должен нанести удар Валюхе. Потому что она виновата. И потому что иначе он не выдержит. Нет, он не мстил ей, даже не думал об этом минуту назад. Просто у него не было другого выхода.

— Кто? — одними губами повторила Валюха.

Санька торопливо перебирал в памяти всех знакомых девчонок и ни на одной не мог остановиться: Валюха не поверила бы. С ним никогда еще не случалось ничего похожего, но он знал откуда-то, что должен поступить именно так. Соврать. Пусть уж лучше она его ненавидит, чем_ будут потом жалеть вдвоем с Цыреном. И когда невозможно стало дольше молчать, он вспомнил: Маринка. Конечно, Маринка, первая школьная красавица, в которую чуть не каждый третий влюблен! Уж тут-то Валюха не усомнится. И он выдохнул:

— Маринка.

— Ах, вон оно что! — Валюха гордо вздернула нос, и Санька понял, как больно ударил. — Давно?

— Всегда, — покорно сообщил он. Дальше врать было уже легче. — А особенно в эту поездку. В каникулы.

— То-то все вокруг нее вертишься. Нашел то-же… — И вдруг спохватилась, прервала себя на полуслове: — А как же я?

— Ты? Но ты же просто друг. И сестра. И потом… Ты ведь с Цыреном, тебе все равно. Ладно, побегу. Пока…..

И оставил ее одну в пустом полутемном коридоре.

Рудик с Маринкой по-прежнему наклеивали фотографии, будто в мире ничего не произошло. Он уткнулся лицом в замороженное окно, и по щекам его прокатились две горячие капли.

— Ты чего там, Саня? — спросила Маринка. — Иди помогай, а то до ночи прокопаемся.

Он промолчал. Маринка подошла, положила на плечо наманикюренные пальцы.

— Господи, Санька! Что с тобой? Что случилось, сумасшедший? Рудик, не видишь, человек плачет!

Санька досадливо стряхнул ее руку.

— Привязалась! Ничего я не плачу. Ногу зашиб на лестнице.

Рудик глянул на него исподлобья:

— Наверное, на той самой ступеньке?

— А то еще на какой, — подтвердил Санька, хотя понятия не имел, о какой ступеньке речь.

— Уже неделю твержу: надо починить, — объяснил Рудик. — Я позавчера тоже расшибся. А в субботу тетя Дуся…

Санька смотрел на стенд, но не видел ничего, только ее, Валюху. Как он мог? Обидеть, обмануть, предать — и оставить одну в этом гулком темном коридоре? Ее — маленькую, беззащитную, загородившуюся руками от его слов, точно от удара? С этой иголкой в курточке? С глазами, полными слез? Как он мог!?

Санька рванул дверь, выскочил в коридор, чтобы выяснить, уладить, вернуть. Но Валюхи уже не было.

ПАТРОН

Павел Егорович, накинув на плечи полушубок, стоял у окна своего крохотного директорского кабинета. Сквозь проталину в ледяном узоре виднелась только сосна на пригорке да часть двора с крыльцом — весь остальной мир стерла, поглотила метель. С воем и посвистом набрасывалась она на школу, так что прочное деревянное здание сотрясалось, швыряла пригоршни колючего снега, стучала задранной на крыше жестью. Похоже, непогода и не собиралась униматься. Вот уже третий день словно белую марлю натянули за окном: ни поселка, ни леса, ни Длинного мыса, лишь снег, снег…

Павел Егорович не случайно поглядывал в окно и прислушивался к завыванию пурги — грызла его забота. В четверг принесли радиограмму: «Двадцать третьего февраля приехать не смогу, задержали дела, ждите двадцать пятого в семнадцать ноль-ноль. Матвеев». Двадцать пятое сегодня, школа ходуном ходит, все готово для встречи со славным земляком, Героем Советского Союза полковником Матвеевым, а дороги перемело, ни одна машина из районного центра не пройдет. Вот бы танк! Но откуда возьмется танк в этой глуши…

И Павел Егорович, зябко запахнув полушубок, снова прильнул к окну. Нет, безнадежно. Не состоится встреча. А жаль, самое подходящее время, ребята из-за непогоды остались на воскресенье в интернате. Не то что в будний день, там пришлось бы уроки во второй смене снимать, а это последнее дело. Как ни важны такие встречи, программа остается программой. Но метель разгулялась не на шутку, никакие проблесков не видно. Он уже хотел было отойти от окна, как вдруг внизу прошмыгнула черная фигурка. Павел Егорович пригляделся. «Никак Санька Медведев! И что ему там нужно?»

Заслоняясь рукавицей от больно хлещущего снега и поворачиваясь к ветру боком, Санька вышел со школьного двора, попробовал валенком метровый сугроб, под которым исчезла дорога, присел на корточки, пощупал снег рукой — и плюнул с досады. «Выдает себя таежная жилка, — усмехнулся Павел Егорович. — Охотник так след пробует — давно ли зверь прошел. А что же Саньку интересует? Наст? Неужто в Сохой собрался?»

Павел Егорович много лет проработал в школе и был бы плохим директором и плохим педагогом, если бы не знал, чем живут, о чем думают его ребята.

Сегодняшнюю встречу, рассуждал он, готовил Цырен Булунов. И хотя проводится она от имени музея, всей кропотливой предварительной работой занимался по поручению комсомольского бюро Цырен. Парень чуточку зазнался, задрал нос, в совет музея его не выбрали. Он обиделся, замкнулся, и ребята правильно сделали, что привлекли его к музейным делам. Переписываясь с Матвеевым, готовя газетные вырезки, фотографии и приветствия, выправился Цырен, снова сам собой стал. Смышленый мальчишка, самостоятельный, но с характером. И надо же было случиться — в прошлое воскресенье катался на лыжах у себя в Сохое и подвернул ногу. Фельдшер велел лежать, да где там! Прислал записку, что на встречу обязательно приедет. И вдруг метель, никаких машин! Так что не зря Санька наст щупает, видно, собрался идти в Сохой. Дружба остается дружбой…

Павел Егорович представил себе тропу через перевал: девять крутых, исхлестанных пургой, утонувших в снегу километров. И девять обратно. А если сани тянуть… По Байкалу путь заказан, в такую погоду лед трещит, дыбится, дважды два в трещину угодить. «А сам-то ты как… пошел бы? — спросил он себя и поежился от пробежавшего по спине морозца. — Не вдруг решишься, боязно. Правда, Санька сын охотника, да и сам таежник с малых лет, не заблудится, не замерзнет, это уж точно. А все же выходить в такую метель без крайней надобности… Но так рассуждать нельзя. У них вся жизнь впереди. И если сегодня Санька смалодушничает, струсит — может струсить и завтра».

Надев шапку и на ходу застегивая полушубок, Павел Егорович торопливо сбежал по лестнице, вышел во двор и принялся расчищать дорожку от крыльца к калитке. Тут-то и появился Санька.

— Здравствуйте, Павел Егорович! — прокричал он. — Зря вы это, все равно заметет.

— Здравствуй, Медведев. Думаешь, зря? Как по вашим охотничьим приметам, надолго пурга?

— Надолго! Павел Егорович, а вы уверены, что встреча состоится? Дорога-то… ни одной машине не пройти.

— Непременно состоится. Если полковник Матвеев сказал….

И Павел Егорович улыбнулся своей внешне почти неприметной улыбкой. Нагнулся, ухватил горсть снега здоровой левой рукой, подержал на ладони. Забытые морозные иголочки кольнули кожу.

— Знаешь, что мне напомнил этот снег? Вот такая же была пурга, только в степи, а там никаких ориентиров… Значит, говоришь, не стоит разгребать? Пожалуй, и верно, не стоит.

Они остановились у лестницы, голиком счищая с валенок снег.

— Давняя история. В сорок первом это случилось, в начале войны, — продолжал Павел Егорович. — Я учился тогда в военном училище, сразу после школы призвали. Да что мы стоим, заходи, садись к печке, все потеплее… Так вот, в тот день мы ходили на стрельбище. Каждому выдали по шесть патронов. Лег я в снег, отстрелялся, собрал гильзы.

— Зачем? — удивился Санька. — Зачем вам гильзы понадобились?

— Мне-то они не понадобились, — усмехнулся Павел Егорович. — Но по строгим правилам военного времени все гильзы полагалось сдавать командиру. Во-первых, тогда каждый грамм цветных металлов был на счету. А во-вторых, вдруг у кого-нибудь патрон останется в магазине? И вдруг выстрелит винтовка в самый неподходящий момент — в карауле, на пример? Правило было строжайшее, командир лично за каждую гильзу отвечал. Но в тот день мы не стали сдавать гильзы на стрельбище — занялась метель. Вот такая же, только позлее, в степи для нее раздолье. А сдавали в казарме. Вынул я свои — только пять! Все обшарил — нету. Потерять по дороге не мог, хорошо помнил: сложил я их в карман гимнастерки и пуговицу застегнул. Значит, одна осталась в степи.

Докладываю командиру, а у самого голос дрожит. Авось, думаю, простит, душевный все-таки человек. Но командир не простил, да и не мог простить, не имел права. Сам знаешь: тяжело в учении — легко в бою. А бои нам предстояли тяжкие, прямо сказать, смертные бои. Глянул командир на часы и говорит:

— Даю вам сроку до шести утра. Ночь в вашем распоряжении. Не будет гильзы — сами понимаете…

Посмотрел я на товарищей — кто письмо домой пишет, кто воротничок подшивает. Хорошие ребята, но кому захочется из-за каково-то растяпы в этакую метель идти, когда не только патрон — стрельбище в степи не найдешь. Тебе вот разве захотелось бы? И вдруг кто-то сзади хлоп меня по плечу. Оглянулся— друг мой лучший. Звали его… Ну да неважно.

— О чем задумался, детина? Пошли, время еще есть.

Поплутали мы часок по степи, но стрельбище нашли. Тут нас и ночь накрыла. Узнал я свою мишень, отмерили от нее шагами двести метров, давай искать. Сначала сапогами снег разгребали, промерзли оба— все без толку. Говорит дружок:

— Нет, Паша, так дело не пойдет. Руками надо.

Стали перебирать снег руками. Через пятнадцать минут пальцы уже не гнулись, закоченели. И кабы точно знать, что здесь она, гильза, а то ведь отмерили-то на глазок. К тому же темно, собственных рук не видно. Меня уж отчаяние охватило.

— Ты-то, — говорю, — за что страдаешь? Плюнь, иди в казарму, я один.

И думаешь, утешал он меня, ободрял, успокаивал? Как бы не так! На чем свет стоит ругал. И олух я, и разиня, и мокрая курица, и уши развесил, и нюни распустил, и не винтовку бы мне в руки, а поварежку. Всю ночь разгребали мы снег закоченевшими пальцами. Отогревали за пазухой — и снова в снег. Казалось, полстепи обшарили…

— И нашли? — не вытерпел Санька.

— Нашли. Без пяти шесть сдал я ее командиру. Ни слова он не сказал, только глянул на мои руки и послал в лазарет. А что лазарет? Смазали мазью да еще пропесочили. И ведь надо же: мне сошло, а у друга два пальца на левой так и остались скрюченными. Как зубья на граблях. Безымянный и мизинец. Когда уезжали на фронт, вернул нам командир тот патрон.

— Возьмите, — говорит, — и помните о воинской дисциплине, о настоящей дружбе. Может, и уберегут они вас от вражеской пули. Постарайтесь, — говорит, — вернуться… Мальчишки мои…

Так всю войну и прошли мы втроем: друг, я и патрон. И действительно, повезло, оба живыми вернулись, уберег талисман. Вот какая история…

— История что надо, — раздумчиво произнес Санька Медведев. — Что же вы нам ее раньше не рассказали, Павел Егорович?

— У меня из таких историй вся жизнь состоит. С вашим братом, думаешь, легче? Ну ладно, иди, мне еще тетради проверять.

Санька убежал, Павел Егорович сел за тетради, но все поглядывал в окно — решится или на решится? Думал: «Так и проверяется человек. Не пойдет — никто ему слова не скажет. Зато в другой раз дело посерьезнее будет, а опыт тут как тут: без меня обойдется. Только дай себе поблажку раз… Ну, решайся же, Санька, решайся, смелость города берет!»

Он встал, пощупал едва теплую печь, собрал с пола отвалившуюся известку. А когда снова посмотрел в окно, маленький силуэт лыжника уже почти растаял в снежной круговерти.

…Зал был украшен по-праздничному. На сцене, у знамени школы, стоял почетный караул. Самое видное место занимал портрет земляка, убранный вечнозелеными веточками пихты. Герой… Мальчишкой бегал он по Горячим Ключам, купался в Байкале, карабкался по Скалам и учился в этой же школе, только в старом здании, там, где теперь интернат. Может, даже парта его сохранилась. Вокруг портрета — витрины: газетные вырезки, фотографии, треугольнички фронтовых писем, Указ о присвоении старшему лейтенанту Матвееву звания Героя Советского Союза. А неподалеку пристроилась пожилая женщина с белой головой — мать Героя.

Ребята заполнили зал за час до начала встречи. Дежурные носили стулья из кабинета физики. А в первом ряду оставалось два свободных места — их оберегала Валя Рыжова.

Павел Егорович снова стал у окна своего кабинета. Теперь он ждал не только Матвеева, беспокоил и Санька Медведев. Дойдет ли? А если дойдет, как притащит Цырена? Может, лучше было не рисковать, отговорить? Ведь случись что — головой отвечать придется. Все-таки тайга, мороз, метель, а они — мальчишки. Дети…

Без пятнадцати пять к школе подкатили широкие легкие санки. Запыхавшийся, обессиленный Санька выронил веревку и, не снимая лыж, повалился на крыльцо. Опираясь на лыжные палки, которыми всю неближнюю дорогу изо всех сил помогал другу, вылез из саней Цырен и на одной ноге запрыгал к двери.

К Саньке робко подошла Валя, хотела помочь снять лыжи, однако Санька отмахнулся от нее рукавицей, даже разговаривать не стал. А Цырен, наоборот, весь так и потянулся ей навстречу. Но Валя этого не заметила. И, видно, огорчила Цырена, Дело понятное, в их возрасте не больно-то деликатничают с чувствами друг друга.

Когда Павел Егорович спустился вниз, Санька уже рассказывал товарищам, как браво перемахнули, перевал и какой там, в горах, ураган. Цырен нехотя поддакивал. А в темном уголке возле лестницы молча глотала слезы Валя Рыжова. Подойти к ней Павел Егорович не решился.

«Вот тебе и дети, — думал он. — Мальчишки и девчонки… Выходит, не вся их жизнь как на ладони, И не все ты знаешь, директор. А может, кое-что и не нужно знать».

Время приближалось к пяти, а Матвеева все не было. И Павел Егорович усомнился: не напрасно ли понадеялся на земляка? Будь ты хоть семи пядей во лбу — как преодолеешь эти проклятые заносы? Ох, нехорошо будет, если…

И тут его ухо уловило знакомый звук. Танк! Незабываемый, навеки родной звук. Для человека, прошедшего всю войну под броней, нет лучшей музыки, чем гул приближающегося танка! Забыв про метель, раздетый, выскочил он на улицу. Это был не танк. Это был трактор. Мощный и быстроходный трелевочный трактор…

В семнадцать ноль-ноль в зал вошел высокий полковник с золотыми погонами, с маленькими танками в петлицах, в орденах, с золотой звездочкой Героя. Все встали и зааплодировали, а он растерянно улыбался, оглядывался по сторонам, словно надеясь, что это не его так встречают, кого-то другого, более достойного почестей… Наконец и он смущенно зааплодировал.

Санька увидел его руки — и едва не вскочил с места. Два пальца на левой руке не разгибались, оставались скрюченными, как зубья на граблях. Два пальца, безымянный и мизинец…

Полковник Матвеев спрыгнул со сцены в зал и бережно обнял пожилую женщину с белой головой.

— Мама! — это было первое слово, которое услышали от Героя затаившие дыхание ребята.

…Поздно вечером, когда все улеглись спать, в комнату заглянул Павел Егорович, поманил Саньку в коридор. На его ладони лежал старый, позеленевший от времени винтовочный, патрон.

— Получай, — сказал Павел Егорович. — Заслужил. И всегда помни о настоящей мужской дружбе Выше ее нет ничего на свете.

Санька уже хотел идти, когда на плечо легла тяжелая рука. Это был полковник Матвеев.

— Молодец! — похвалил он. — Значит, махнул за другом в Сохой, не забоялся метели? Ну что ж, знай наших, у нас в Горячих Ключах все молодцы!

— Я из Сохоя, — честно признался Санька.

— Тем более! — расхохотался полковник. — Тем более! Я тоже наполовину из Сохоя. А патрон береги, он тебе счастье принесет. И не вздумай сдавать в музей. Это тебе лично. Понял? Лично! А то я тебя знаю…

АРГАЛЫ, ЧЕРНЫШИ, КУМАТКАНЫ

Сухие березовые поленья горели жарко, без треска, почти без пламени. Лишь изредка резвый ветерок, прокравшись в укрытие между торосами, вздувал ленивые красноватые язычки, и тогда слабый отсвет костра на мгновение вырывал из тьмы горой загруженные сани и силуэт лошади. Странно все это выглядело посреди Байкала за десятки километров от берега: и костер, и пристроившиеся вокруг люди, и особенно лошадь, как ни в чем не бывало жующая сено. Словно где-нибудь на полюсе. Уж на что бывалым охотником считал себя Санька, а здесь никак не мог уснуть от обилия впечатлений. Ночевать посреди Байкала ему еще не приходилось. И охотиться на нерпу тоже не приходилось.

Отец долго не соглашался взять их на нерповку, на все доводы отвечал:

— Байкал — не тайга. Подо льдом — пропасть. А лед по весне слабый, полынья на полынье. Сверху не видно, ледком затянуло, снежком запорошило, а ступишь — и поминай как звали. Нужна шкура — будет вам шкура, а судьбу пылать ни к чему.

— Не в шкуре же дело! — не унимался Санька. — Мы должны все экспонаты своими руками добыть.

— Своими руками будете чучело набивать.

— Правильно, папа, — вмешался Гринька, во все уши слушавший разговор. — Возьми меня, я легонький, не провалюсь.

— Час от часу не легче! И откуда вы свалились на мою голову, такие бравые охотники? Ты, Гринька, покормил соболюшку?

— Да она сама сгущенку сперла, всю морду измазала.

— Ты ей мяса дай. От сгущенки зверь ноги не потянет.

Когда Гринька ушел, отец сказал:

— Тебя еще взял бы. Случись что, сам ответчик, винить некого. Да и парень ты рассудительный. А вот Цырен… Больно горяч! Прежде шаг ступит, после подумает.

— Кто же тогда фотографировать будет? — в отчаянье привел последний довод Санька. — Рудик простыл, кашляет.

— Ладно, — согласился отец. — Посоветуюсь с Константином Булуновичем. А пока ничего не обещаю…

Идея добыть нерпу родилась, когда музей был уже почти готов. До этого долго спорили, как лучше разместить экспонаты в кабинете истории, где Павел Егорович разрешил оборудовать музей. Все получалось вроде бы хорошо: в одном углу экспозиция, посвященная древним людям на Байкале, в другом — борьба за Советскую власть и история колхоза, в третьем — наши дни. Четвертый же угол был занят шкафом с наглядными пособиями. Три воскресенья работали ребята в столярке, потом по вечерам собирали, сколачивали и красили витрины. И когда все уже было готово, когда взялись размещать экспонату, выяснилось: некуда девать белку, глухаря и огромные рога марала, подаренные директором леспромхоза. Тут-то и возникла мысль выделить самостоятельный отдел природы. Но Фаина Дмитриевна запротестовала, ни за что не хотела убирать свой шкаф. Кое-как выкроили для него место в коридоре.

Однако отдел природы получился жидковатым— явно не хватало экспонатов. И прежде всего, конечно, чучела нерпы. Как-никак нерпа — главная загадка Байкала. Конечно, и медвежонок пригодился бы и лисица, и соболь, но эти потерпят до следующей зимы, теперь уж поздно, зверь в линьку пошел, а нерпу добыть — самое время весной. И начал Санька исподволь подготавливать отца. Почти месяц подготавливал…

Как ни тепло казалось среди торосов, холод проникая под ватник, приходилось поворачиваться то лицом, то спиной к огню.

— Чего не спишь? — спросил отец, подкладывая в костер пару поленьев. — Замерз, что ли?

— Я сплю, — ответил Санька. — Почти уже сплю.

Багровые отсветы блеснули на отполированных ветром боках причудливо вздыбленных льдин. Лошадь обернулась на человеческий голос — и снова принялась за свое извечное дело. Поленья почернели, взялись огнем, нагорели, подернулись пеплом, а Санька так и не мог уснуть. И о чем бы ни думал, мысли в конце концов возвращались к Валюхе: что же все-таки происходит?

А происходило действительно нечто странное. С того дня, когда они дежурили по кухне, Валюха ни с Санькой, ни с Цыреном не разговаривала. Не отвечала на вопросы — и только. Время шло, и Санька все больше убеждался, что дело, наверное, не в Цырене. Да и Цырен вел себя так, будто он тут ни при чем. А может, и верно ни при чем? Во всяком случае, теперь, помирившись с Цыреном, Санька чувствовал себя куда спокойнее: все-таки в чем-то и он был виноват. А уж перед Валюхой не виноват нисколько. Сама что-то мудрит.

Когда он примчался в метель за Цыреном, все сладилось так буднично и просто, будто они и не ссорились никогда, будто заранее договорились, что он примчится. В первые же дни после примирения Санька рассказал ему о поездке в Слюдянку, о разговоре со стариком-бухгалтером, и Цырен искренне заинтересовался Серебряным островом. Постепенно втянулся в музейные дела, помогал мастерить витрины, а теперь и нерпу фотографировать вызвался. Конечно, дружба их восстановилась еще не полностью, какая-то трещинка осталась. О Валюхе, например, не было сказано ни слова…

«Сколько можно! — одернул себя Санька и перевернулся на другой бок. — И без того уж на сто рядов передумано. Давай-ка лучше о чем-нибудь приятном. О нерповке…»

Да, вот когда, им с Цыреном повезло. Подфартило, как говорит Кешка. Не только предстоящая охота — даже сборы оказались делом увлекательным. Сколько всякого снаряжения понадобилось для нерповки! Целый воз нагрузили, думали, лошадь с места не сдвинет. Перво-наперво дрова, добрых три вязанки тяжеленных березовых поленьев, а к ним растопку. Потом три огромных, до земли, тулупа — спать-то прямо на льду. Да еды на два дня. Да ружья и бинокль. Да багор, без которого на нерпу лучше не ходи. Да специально приспособленные санки. Да белые маскировочные халаты на каждого. Да волосяные наколенники и налокотники. Понятно, на себе все это добро не увезешь, нужна лошадь. А коли лошадь, то и сено ей требуется, и овес, и попона.

Весь день шли вдоль берега на север, добираясь до того неближнего места, где зимует нерпа. Идти по льду — совсем не то, что по земле. Чувствуешь себя чуть ли не канатоходцем. У Саньки уже ноги начали подламываться от усталости, когда впереди показались черные точки крошечных островков и отец сказал:

— Вот оно, нерпичье лежбище. Земля аргалов. Теперь бы торосы найти, от ветра спрятаться.

Пока готовили ужин, отец рассказал кое-что про нерпу. Нерпа — морской зверь, детенышей молоком выкармливает, без воды жить не может, но и под водой больше двадцати минут не продержится, потому что дышит, как все звери, воздухом. Питается она рыбой, в основном бычком и голомянкой, но и омульком не побрезгует, если зазевается омулек. Зазеваться может, конечно, только больной, так что нерпа для омуля вроде как санитар. Лишь на суше кажется она неуклюжей, точно мешок с ластами по бокам, а под водой быстрая, стремительная. Летом нерпы прячутся в береговых расщелинах, а зимой протаивают лунки во льду, «пропарины», и через них спускаются в воду. В таких же «пропаринах», занесенных сверху снежком, выращивают детенышей. Детеныш у нерпы беленький или чуть желтоватый, и зовут его куматкан — малыш. А как подрастет, сбросит пух — чернышом станет. Живут они небольшими стадами, каждое стадо возглавляет аргал, опытный и осторожный отец семейства. Иногда такой аргал полтора центнера тянет, как добрый бычок, хотя мяса в нем едва половина, остальное жировая шуба.

— Ну, а главное, ребятки, — наверное, уже в десятый раз предупредил отец, — помните: где нерпа, там лед коварный. В крепком она не гнездится, ни к чему ей крепкий-то…

«Повезло мне, здорово повезло, — уже сквозь дрему думал Санька, ощущая на лице приятное тепло от костра. — И что на Байкале живу, и что отец охотник, и что на нерповку взял. Значит, никак нельзя опозориться. Промажу — вся школа узнает, засмеют ребята, скажут: тебе только по воронам стрелять.»

Лошадь фыркнула, потрясла головой, хвостом обмахнулась, словно паута во сне увидела. Санька потеплее завернулся в тулуп, пробормотал: «Аргалы, черныши, куматканы..» — и уснул…

— Вставай, засоня! Спишь, как медведь в берлоге, только пар из-под тулупа, — растолкал его Цырен.

Ослепительное солнце резало глаза. Белая пустыня окрест, нестерпимо сверкала. Вдали прорисовывалась синяя гряда гор.

Чай был готов. Отец прикрепил к санкам спереди белый маскировочный парус.

— Ну, нерповщики, быстро завтракать — и в путь, пока солнышко в лицо светит.

— А кто же на таборе останется? — спросил Цырен.

— Да лошадка. Привяжем к торосине, сенца подкинем, пущай монатки караулит. Значит, план такой. Как заметим лежбище — ни звука. Ползем цепочкой. Из-за паруса носа не высовывать, выкажем себя — пиши пропало. Вперед будем фотографировать, потом стрелять. После стрельбы она позировать не станет, дело ясное. Аппарат настраивай здесь, Цырен, там некогда будет.

— Уже настроил.

— Наколенник покрепче затяни, свалится. А ты, Санька, халат застегни донизу, ее все черное пугает. Вот еще что, ближе чем на шестьдесят метров добрый аргал не подпустит. Значит, стреляй в голову. Подранишь — уйдет в воду. Ну и самое главное — после выстрелов ни с места, что бы ни случилось. Понятно?

Забавно было смотреть на Цырена в длинном белом балахоне, с капюшоном на голове, из-под которого лишь очки торчали. Как привидение, если бы не фотоаппарат с. длиннофокусным объективом. Эту «пушку» одолжил ребятам Маринкин отец. Тяжелая труба объектива действительно смахивала на пушку, сам аппарат казался второстепенной деталью. Вместе с «пушкой» получили кучу инструкций и предостережений, которые пришлось терпеливо выслушать— обычным-то объективом нерпу не возьмешь, слишком далеко. А вообще любят же взрослые по десять раз одно и то лее твердить, хотя и без того все ясно.

Прошли с полчаса, когда отец глянул в бинокль и сказал, азартно посмеиваясь:

— Вот они, на солнышке греются.

Санька поднес бинокль к глазам. На льду лежало несколько темных мешков, большие и маленькие. Вдруг один из. мешков вытянул шею, и Санька невольно отпрянул, совсем рядом различив усатую морду с удивленными круглыми глазами.

Отец упал на лед и проворно пополз, толкая впереди себя санки, замаскированные парусом. За ним пополз Цырен, позади всех — Санька. Вот когда пригодились волосяные наколенники и налокотники! Без них наверное, сразу ткнулся бы носом в лед. Минут через десять пот уже застилал глаза.

Но охотники ползли и ползли, не поднимая головы, не сворачивая. А чуть изменишь направление — рядом появляется яркая черная тень, которую нерпы могут заметить и всполошиться. Санька совсем выбился из сил. Казалось, лежбище давным-давно осталось позади.

Но вот отец остановился возле заснеженных ледяных кочек, скользнул в сторону и слился со снегом. Санька глянул в прорезь паруса: нерпы были метрах, наверное, в восьмидесяти. Ближе всех, чуть поодаль от других, лежал крупный темный аргал. Цырен подтянулся к «пушке», приник к видоискателю, отрицательно покачал головой — и они поползли дальше.

Примерно через двадцать метров снова остановились. Аргал настороженно водил головой на толстой шее, но как будто совсем не с их стороны ждал опасности. Цырен сделал первый снимок — в этой напряженной тишине слабенький щелчок спуска прозвучал неестественно громко. Однако нерпы не обратили на него внимания, привыкли к потрескиванию льда. «Еще немного», — показал Цырен. Но они не успели сдвинуться с места, как над притихшим Байкалом разнесся вопль — не то плачь, не то смех. Друзья переглянулись и разом припали к прорези. Кругленькая серебристая нерпа ласково почесывала подругу ластой, и обе радостно ворковали. Цырен несколько раз щелкнул затвором.

— Где же куматканы, их беленькие малыши?» — вспомнил Санька.

Наверное, пора было стрелять, и без того прокопались слишком долго. Но не увидеть куматкана! Санька еще раз глянул в прорезь. Аргал, перебирая ластами и нервно вертя головой, улегся так, словно хотел собой заслонить семью. Один черныш сладко жмурился на солнце, другой спал. И тут рядом с ними Санька заметил желтое пятно. Пятно открыло глаза, помотало усатой мордочкой и захныкало. Тотчас же мать погладила его ластой, но малыш не успокоился. Неуклюже переваливаясь с боку на бок, нерпа-мать проползла несколько шагов и вдруг исчезла. А через полминуты появилась совсем в другом месте, подковыляла к своему куматкану и выронила на лед серебристо сверкнувшую рыбешку. Малыш мгновенно проглотил ее и снова превратился в желтоватое пятно на снегу.

Пора было действовать. Санька прижал приклад к плечу, поймал на мушку усатую морду старого аргала и вдруг понял, что не сможет выстрелить. Ему было жаль нерп. Но ему было жаль и белку, и косулю, и красавца-глухаря, однако там оставался охотничий азарт, который в конце концов побеждал. Здесь же он не чувствовал никакого азарта, только смущение.

Эти неповоротливые нерпы напоминали человеческую семью. Они так же любили друг друга, и нянчили малышей, и готовы были в случае опасности собой заслонить остальных. А главное, они говорили, пусть на своем нерпичьем языке, но абсолютно понятно! Говорили, смеялись, плакали… И Санька подумал, отводя палец от спуска: «А если они как дельфины? Никто ведь их еще не изучил толком. Если они разумные? Не как собаки, а как самые первые люди? И вдруг — выстрел…»

Усатая голова аргала выскочила из-под прицела, в нерпичьей семье произошло какое-то молниеносное движение, и Санька с ужасом понял, что момент упущен. Он торопливо вел ружье за аргалом, но аргал был проворнее. И в тот момент, когда можно сказать «все кончено», сзади грохнул выстрел.

Санька вскочил на ноги. Всех нерп как ветром сдуло — лишь аргал остался лежать на льду.

«Мы убили у них отца, — тупо думал Санька. — Убили отца…» Он ничего не соображал, только эта горькая фраза ворочалась в голове. И не обратил внимания, как Цырен с победоносным воплем бросился вперед. Пробежал десять метров… двадцать… тридцать… Вдруг под ногами у него затрещало, в стороны метнулись паутинки трещин.

— Ложись! — раздался хриплый крик отца. Распластав руки, Цырен упал на лед. Это его и спасло. Там, где он только что бежал, проступали темные лужицы воды.

Отец схватил багор и осторожно, стороной, подбежал к Цырену. Ухватившись за рукоять багра, Цырен выполз на твердое, встал и машинально отряхнулся. Выражение лица у него было даже не испуганное — скорее, растерянное. Что-то они там сказали друг другу, отец ударил багром по льду — и перед ними открылась зияющая чернь полыньи.

Санька опустился на снег и понурил голову. Странное дело, он даже ужаснуться не успел. А если бы… Тут же все решало мгновение! И помочь не успеешь! Выходит, не зря им твердят одно и то же по десять раз. Не зря…

Отец с Цыреном подволокли к саням огромную тушу, что-то кричали, пересмеивались, а он сидел, уставившись в лед, и сам не понимал, отчего так скверно на душе. Оттого, что не смог выстрелить и едва не сорвал охоту? Оттого, что Цырен чуть не провалился в полынью? Или оттого, что аргала все-таки убили?

Отец пристроился покурить возле стены торчащей ледяной глыбы. Здесь, за ветром, было тепло, по-весеннему припекало солнце. Цырен распахнул ватник, бросил шапку на лед.

— Не выйдет из меня охотника, — признался Санька, резонно ожидая, что сейчас его как следует отчитают, а то и высмеют.

— Почему же, совсем наоборот, — огладив бороду, ответил отец. — Больно уж симпатичная семейка попалась. Если бы не ваш музей, я, однако, тоже того… воздержался бы.

— Правда? — не поверил Санька.

— А то как же! Нет, сынок, кто бездумно стреляет в зверя, тот еще не охотник.

— А я, знаешь, о чем подумал в этот момент? — тронув аргала носком унта, проговорил Цырен. — А вдруг они разумные, вроде дельфинов? Ну, цивилизация подводная: еще не люди, но уже не звери. И все понимают. А тут мы с ружьями…

— Но бреши, это я подумал! Потому и выстрелить не смог.

— Нет, серьезно. И еще подумал: ни за что бы не выстрелил на месте Саньки. Удивительно, правда?

— Совпадение.

— Не совпадение, а ми-ро-воз-зре-ни-е, — раздельно, по слогам произнес Цырен. — Мы же с тобой похожи, как, как…

— Как два куматкана, — посмеиваясь, вставил отец. — А все же, братцы куматканы, больше я с вами на нерповку не ходок.

ПОД ЗВЕЗДНЫМ НЕБОМ

Солнце опустилось за горы. Некоторое время по синему льду еще гуляли багровые блики, но вскоре поблекли, растаяли, и над Байкалом повисла обычная серая мгла.

С моря тянуло пронизывающим ветром, а Рудик вот уже час стоял на высоком берегу и вглядывался вдаль. Он решил спрятаться от ветра за сосной неподалеку, но едва тронулся с места — увидел внизу, там, где дорога спускается к Байкалу, маленькую ссутулившуюся фигурку. По огромной шапке Рудик узнал Валюху. Он сбежал с откоса, бесшумно подкрался сзади — и залился отчаянным собачьим лаем.

— Рудик? Фу, напугал!

— Ты чего здесь бродишь? Замерзла вся.

— Да вот вышла погулять. В избе у нас ужас как натоплено.

— Оно и видно, аж зубы стучат от жары. '

— А ты что туг позабыл? Да еще простуженный?

— Я-то? — потерялся Рудик. — На закат решил посмотреть.

Она понимающе усмехнулась:

— Конечно, из окна у тебя заката не видно! Ладно уж, пошли по домам, чего там…

Рудик, не раздеваясь, выпил стакан молока, уплел горбушку, обогрел руки над плитой и снова поспешил на берег. Маленькая фигурка стояла на том же месте.

— Вот теперь верю, что в избе у вас жарко, — сказал он, спустившись. — Что-то не сидится дома.

Она глянула на него мельком и ничего не ответила. Несколько минут молча всматривались в темноту. Потом Валюха сказала:

— Еще час не появятся — пойду папу звать. Искать надо.

— Появятся! — неуверенно ответил Рудик. — Заблудиться негде.

Он уже давно хотел поговорить с нею, да случая не представлялось. Не так-то это просто — вмешаться в чужую жизнь. Однако с некоторых пор он понял, что обязан вмешаться, потому что дружба трех Робинзонов начала катастрофически расклеиваться. Сначала Цырен обиделся, что обошли его с музеем, — и откололся от компании. Потом у Валюхи с Санькой начались нелады, тоже как будто связанные с Цыреном. Тогда Рудик не понимал, в чем тут дело. Но вот Санька с Цыреном помирились — и это ровным счетом ничего не изменило, дружба не восстанавливалась. И Рудик, окончательно сбитый с толку, решил, если Валюха сумела запутать их простые и ясные отношения, лишь она одна способна их распутать.

— Я тоже беспокоюсь весь день, — издалека начал он. — Жду, жду… Слушай, а ты кого больше ждешь, Саньку или Цырена?

— Лошадку, — насмешливо отрезала она. — Почему я должна кого-то ждать больше?

— Помнишь, перед Новым годом ты обещала привлечь Цырена, чтобы организовал встречу с полковником Матвеевым?

— Ну, помню.

— А ты зачем-то это дело замудрила, голову ему закружила записочками. Тебе что, нравится Цырен?

— Конечно, — призналась она, прямо глядя в глаза. — И ты, и Санька, вы мне все нравитесь. Мы же друзья.

Говорить с ней было трудно, казалось, она наперед знает все, что он скажет. И Рудик пошел напролом.

— Опять ты не о том, Валюха! Нечего меня за нос водить!

— Ну так не суй свой нос куда не следует.

— Значит, куда не следует? А что из-за тебя вся наш дружба распалась, это, по-твоему, ничего?

Наверное, зря он взял так круто, Валюха и без того нервничала, а тут еще он со своими дурацкими расспросами.

— Из-за меня!? Ну и грош цена вашей дружбе, если она из-за первой же девчонки распалась!

В голосе ее уже слышались слезы, но Рудик не мог остановиться — задело за живое.

— Дело не в девчонке. А в том, как эта девчонка себя ведет.

— Он еще указывает, как мне себя вести да с кем дружить!

— Значит, ты это нарочно?

— Нарочно?! Да что ты понимаешь! — И она набросилась на него, замолотила кулаками куда попало. — Как ты смеешь! А еще друг! Я бы вас всех троих исколотила! Тоже мне, отважные рыцари! Я им всю дружбу испортила! А что я переживаю, это нм наплевать! Разве ты не видишь, несчастный робинзон, я тут полдня стою на морозе, жду, как дура? А ты спрашиваешь… да еще говоришь…

И она уткнулась в холодные, залубеневшие на ветру варежки.

Рудик перепугался. Он ожидал чего угодно, только не этого. Но он предпочел стоять на своем до конца.

— Валюха… Ты сказала, ждешь. А кого?

Она ответила, все еще всхлипывая:

— Не видно? Ну, я пойду, Рудик, а то дома потеряют. Да, я виновата перед вами. Хотела растормошить Цырена. А получилось… Хуже некуда получилось. Санька подумал бог знает что и… В общем, все это неважно. Оказалось, дело не во мне… Рудик, если через час они не вернутся… Ты зайдешь, да? Я пока не буду отцу говорить.

Она ушла, а Рудик так и остался ни с чем на берегу Байкала. Прояснилось лишь одно: Валюха тоже страдает от всей этой неразберихи. И кто тогда виноват во всем, если не она? Было над чем поломать голову. —

Валюха вернулась через полчаса.

— Иди погрейся, я постою.

— Что ты, я не замерз!

— Иди, иди! Ты хороший друг, Рудик, но рассуждаешь как ребенок. Ничего не понял. Иди, а то опять продует.

Он хотел обидеться, но не успел. Совсем близко послышались неразборчивые голоса, веселое конское ржание — и в сотне метров от берега Рудик различил движущееся темное пятно. Валюха сорвалась с места и запрыгала вниз по откосу, прямо по снежной целине, а вслед за нею покатился к Байкалу восторженный серебристый перезвон:

— Сань-ка! Сань-ка! Са-а-а-неч-ка-а-а-а!..

* * *

Лошадь медленно взбиралась в гору. Там, впереди, скрипели полозья по накатанной дороге, о чем-то спорили Рудик и Цырен, покашливал отец, а Санька с Валюхой поотстали, и Валюха, оживленная, взволнованная, тараторила без умолку:

— Ты знаешь, Рудик такой надежный друг, так он за вас переживал, целый вечер ждал на откосе… А большой аргал? Куда же мы его поставим? Надо было поменьше нерпу выбрать… Только наивный до невозможности. Считает, вы с Цыреном из-за меня поссорились. Но вы же помирились, правда? Значит, не из-за меня. Я, конечно, тоже виновата. И перед тобой, и перед Цыреном. Морочила ему голову почем зря, хотела растормошить, а то совсем скис парень. Нельзя же оставлять человека одного в таком состоянии… Ты замерз, да? Ничего, сейчас напьешься чаю с малиновым вареньем. У вас есть малина? А то я принесу, у нас еще три банки осталось… Нет, Санечка, я себя не оправдываю, я поступила легкомысленно — эти записочки, елка, зимовье… В общем, безответственно. А Цырен такой интересный человек, ты даже не представляешь! Я думала он… ну, гордый, что ли, надутый, а он очень хороший. И мне показалось… только на минуточку… на несколько дней… что он мне нравится. То есть не показалось, на самом деле. Но все равно только на несколько дней. Пока не поняла, что теряю тебя… Видишь, сама же и поплатилась… А ты, значит, не выстрелил, пожалел? Вот такой ты и есть, я это в тебе больше всего ценю. Ты душевный. Цырен интересный, Рудик справедливый, а ты… Ну, а потом оказалось, все это, с Цыреном, сплошная блажь. Ты мне ее одним словом вышиб…

— Каким словом, Валюха?

— Забыл! Все забыл!. Конечно, тебе не до меня. А я все помню. Каждое твое словечко, каждую буковку.

— Постой, постой! — Санька даже остановился, когда постиг наконец смысл услышанного. — Так значит… это у тебя прошло?

— Сразу же! А теперь понимаю: и не было ничего. Глупости — переувлеклась общественным поручением.

— Нет, серьезно? Это же здорово, Валюха!

— Здорово, — кисло согласилась она. — А как у тебя с Маринкой?

— С какой Маринкой? — Он совсем забыл про Маринку, только сейчас вспомнил и расхохотался. — Это я так… Обиделся на тебя — и ляпнул. Я ведь, тогда сразу вернулся. Тот вечер мне на всю жизнь запомнится. У тебя еще иголка была вколота в куртку. Маленькая иголочка с ниткой. И я тут же- пожалел, что оставил тебя с такими мыслями. А выскочил в коридор — никого…

— Значит, проучил ты меня. И правильно проучил. Если бы ты знал, как я переживала!

От полноты чувств Санька загоготал на всю улицу, — и нахлобучил Валюхе шапку на глаза.

— Бежим! Отстали мы с тобой.

И они во весь дух припустили в горку мимо темных вечерних домов. С разбегу Санька ухватился рукой за электрический столб, привалился к нему, плечом и ни с того ни с сего заявил:

— Это же уравнение с тремя неизвестными! Два неизвестных мы определили. А третье?

— Какие еще неизвестные?

— Мне сейчас одна мыслишка в голову залезла. А Цырен?.. Он ведь знал, что нравится тебе? Знал, да? И все-таки…

— Вот и врешь. Эта мыслишка у тебя с Нового года сидит…

— Ладно, согласен. Но все-таки знал или нет?

— А как же ты с ним помирился? Если думаешь, что знал?

— Ну, это совсем другое. Я подумал… Случись со мной такое, как тогда с Павлом Егоровичем, кто со мной ночью в степь пошел бы? Снегирь? Кешка? Едва ли. Разве что Рудик. А Цырен точно, пошел бы. Вот я и решил: дружба должна быть выше. Так знал он?

— Допустим, знал. Ну и что? По-твоему, он из-за этого в степь с тобой не пошел бы? Или куда там… в разведку?

— Да не в разведке же дело, Валюха!

— Смешной ты, — прошептала она. — Какое имеет значение: знал, не знал. Сам же говоришь, разведка одно, а это… совсем другое. Тут у всех права одинаковые. И каждый должен за себя стоять. Знал, наверное. Но еще больше был благодарен, что хоть кто-то оказался рядом. Потому и поделился тайной…

— И обещал взять тебя с собой сокровища Чингисхана искать?

— Не совсем так. Он сказал не «со мной» — «с нами».

— «С нами»? — Санька на минутку задумался и признался чистосердечно: — Дурак же я все-таки! Неисправимый дурак, правда? Постой, а какое это было слово?

— Какое слово?..

— Которым я из тебя дурь вышиб? Надо же мне знать… на следующий раз.

— Следующего раза не будет, — ответила она серьезно. — Да я тебе все равно не поверила бы в следующий раз. Это слово — Маринка…

— Фьюить! — присвистнул Санька. — Вот уж не подумал бы. Все. Точка. Конец разговору.

Нерповщиков они догнали уже у ворот. Гринька с матерью вышли во двор встречать охотников.

— Ну, слава богу, все живы-здоровы. Уж не спрашиваю, с добычей, нет ли, ладно хоть сами вернулись.

— С добычей, Настя! Доброго аргала привезли. Ставь кастрюлю побольше, угостим ребят нерпятинкой.

— Ну ее, нерпятинку, варить долго. Я блинов гору напекла. Валюша, Рудик, Цырен, заходите, будем чай пить!

— Правда, ребята, давайте на блины. Цырен, Рудик!

— Мы всегда — пожалуйста, — сказал Цырен.

— Валюша!

Санька впервые назвал ее так, да еще при всех и сам испугался собственной смелости. Но она нисколько не смутилась, ответила звонко, будто нарочно, чтобы все слышали:

— Спасибо, Санечка. С удовольствием.

* * *

Уже слипались глаза от усталости, когда Рудик сказал:

— Ребята, заскочим ко «мне на минутку. Увидите кое-что…

— Ложились бы лучше спать, — посоветовала тетя Настя. — Завтра вставать чем свет.

— Да нет, еще рано, — поддержал Рудика Цырен.

Он и сам хотел показать товарищам «кое-что», да раньше обстановка не благоприятствовала, а теперь вроде бы снова все уладилось в их компании, даже Санька с Валюхой помирились. Потайной карман, где хранилась восковка, словно жег Цырена, постоянно напоминая о себе.

Рудик плотно прикрыл дверь, задернул штору и только тогда достал из-за шкафа завернутый в газету лист ватмана. Это был Байкал, а по его голубому полю, по зелени тайги, по коричневым складкам гор тут и там пестрели яркие разноцветные знаки.

— У нас ведь та стена школы, что в улицу выходит, совсем глухая, без окон, — пояснил Рудик. — Предлагаю оштукатурить ее и прямо на штукатурке сделать карту богатств Байкала. Чтобы сразу бросалось в глаза: не просто школа, а школа-музей!

Из всех карт, которые когда-либо видел Цырен, эта, без сомнения, была самая роскошная. Голубая гладь Байкала так и переливалась волнами, а горы казались выпуклыми.

— Само озеро, — продолжал Рудик, — будет поглубже, а горы и реки вылепим рельефом. Но главное — все обозначения сделаем не условными, а натуральными. Здесь добывается мрамор — встраиваем в штукатурку кусок мрамора. Здесь слюда — пожалуйста, Здесь лазурит — вот вам голубой камень. По железной дороге побежит электровоз, смастерим со Снегирем, а где поселки — домики поставим, деревянные или кирпичные. Чтобы все как в натуре…

— Вот это да! — пришел в восторг Санька. — Сам придумал?

— А то?! Смотрите, горячие источники — засадим в штукатурку осколки стекла, чтобы блестели. Порт — краны и корабли…

— Молодец, Рудик! — счастливо засмеялась Валюха, будто карта уже красовалась на двухэтажной стене школы. — Только еще к$к посмотрит на это Павел Егорович. Он же сто раз твердил, что денег не хватает, а такую карту отгрохать — не дешево.

— Да мы сами, — загорячился Санька. — Пусть бы только разрешили! Насядем на стену, как муравьи…

— Павел Егорович поддержит, — рассудил Цырен. — Я только вот чего не пойму, Рудик… — Цырен хитро подмигнул Саньке. — Тут у тебя рыбки нарисованы. Если ты думаешь натурального омуля приклеить, очень скоро от нашей карты душок пойдет…

Рудик даже не обиделся.

— Рыбок сделаем из фольги. Целый косяк. А тайгу надо зверьем заселить. Еще не придумал из чего.

— А если из меха сшить? — предложила Валюха.

— Не годится. Дождь, ветер — за год сгниют. А музей на века.

— Придется из дерева резать, из коряжек, — нашелся Санька. — У Маринкиного отца, видали, разные звери из корней стоят на полке?

Валюха покосилась на него, хотела что-то сказать, но промолчала. Цырен, которого так и подмывало скорее перейти к делу более важному, сунул руку за пазуху.

— Принимается единогласно. С добавлениями и замечаниями. А у меня тоже есть кое-что для вас… — И он небрежно бросил на стол драгоценную восковку. Санька расправил ее — и все четверо склонились над новой картой Байкала.

— «Ольхонъ», — прочел Рудик. — Почему с твердым — знаком?

— А я знаю? Так было написано.

— «Усть-Баргузинъ»… «Горячинскъ»… Карта дореволюционная. А что обозначают эти крестики, кружочки, стрелки?

— В том-то и вопрос! Думаю, — Цырен понизил голос до шепота, — карта имеет отношение к верблюдам Чингисхана. И сокровищам Отрара.

— К сокровищам кого? — не понял Санька.

— Не кого, а чего! Отрара! — И Цырен рассказал, друзьям таинственную историю древнего города.

— Да-а-а, — протянул Рудик. — Вот так карта! Всем картам карта! Как же к ней подступиться?

— Дед знает кое-что. Но сказать не хочет. Боится, полезем искать и снова попадем в какую-нибудь переделку… вроде пещеры. Так что от него помощи не жди. Надо самим…

— Постой, постой! А где ты ее откопал?

— У деда и откопал. Он ее хранит как зеницу ока. Под замком. Но я все же успел свести.

— Успел… из-под замка? — насмешливо переспросил Рудик. — Ты хоть представляешь, как это называется?

— Представляю. Но другого выхода не было.

— Сейчас не в этом дело, — торопливо вставила Валюха. — К тому же воспитательная работа уже проведена. Он осознал…

— Как же, осознал, держи карман шире! Не знаю я его!

— Стырил, выходит? — как всегда, с опозданием сообразил Санька.

— Погодите вы! — Цырен попятился в угол под напором наседавших на него товарищей. — Я же не нарочно… не во вред деду… Я же люблю его, сами знаете… Наоборот, с пользой, Найдем клад — деду отдадим, порадуем старика. Все-таки его заслуга…

Тут поднялся такой гвалт, что Цырена пот прошиб. Ребята не верили ему. Даже Валюха, которая как будто поняла и простила. Это оказалось куда больнее, чем несостоявшаяся руготня деда. Цырен уже собрался было забрать карту и хлопнуть дверью, когда Санька рассудительно произнес:

— Ну, будет! Так можно до утра галдеть. Осознал, не осознал — не выбрасывать же теперь карту.

— И то, — согласился Рудик и снова склонился над столом. — Что же ты масштаб не списал?

— Слона-то я и не приметил! — разом приободрившись, хлопнул себя по лбу Цырен.

— Ничего, определим. А условных обозначений не было? Хотя… какие там обозначения, если карта для себя. Еще не хватало, чтобы стрелка прямо указывала: «клад». Интересно! Здесь три линии стрелок, и все сходятся в одном месте. А в горах, почти у самого берега, стоит крестик. Вот он, большой жирный крестик. Он и там был больше других?

— Конечно, я же сводил. Через окно.

— Так этот крестик находится… в районе нашей пещеры!

— Да ну?! — удивился Цырен. — А мне казалось…

— Точно! Плюс-минус километр.

— Если к нему ведут все пути, уж не клад ли он обозначает? Не сокровища ли Отрара?

— Значит…

— В нашей пещере побывал Чингисхан! — воскликнул Санька и прикрыл рот рукой.

Маленькая комната Рудика наполнилась звенящей тишиной. О сне ребята и думать забыли.

— Ну вот что, — сказал наконец Цырен. — Летом на поиски сокровища Отрара отправится хорошо оснащенная экспедиция. В составе четырех робинзонов.

— Трех робинзонов и одной робинзонши, — поправил Рудик.

— Но мы еще Серебряный остров не нашли! — заволновался Санька. — Нельзя же так… бросаться от одного к другому. К тому же здесь напали на след, а там вилами на воде писано…

— Балда! — обнял его Цырен. — Речь же о лете. А сейчас зима. Да мы еще два Серебряных острова найдем! Я тоже включусь. Хотите, завтра с вами поеду?

— Фаина Дмитриевна договорилась на четверых, — с сожалением напомнил Рудик. — Если бы раньше… А теперь денег на билеты не хватит.

— Много ли надо до Улан-Удэ! У меня есть троячок. Еще у дедушки попрошу. Не выгонит же Фаина Дмитриевна, если я заявлюсь вместе с вами?

— Ладно, поехали, — подумав, согласился Санька. — У меня два рубля. Да у Гриньки займу. Он у нас капиталист, рублей пять накопил медяками.

— А клад найдем — рассчитаешься, — усмехнулась Валюха.

— Ты мне оставь карту, Цырен, — сказал Рудик. — Не бойся, не потеряю. Посоображать надо.

— Посоображай. Ну, по домам?

Ночь стояла ясная, звездная. С Байкала тянул едва заметный ветерок, настоенный на запахе хвои и подтаявшего льда. Цырен свернул к себе, а Санька и Валюха побежали, взявшись за руки, к себе на горку. Их дружный смех долго еще звенел над уснувшим поселком. И Цырену стало тоскливо, так тоскливо — хоть вой. Он попробовал думать о предстоящей экспедиции, о сокровищах Отрара, о загадочной карте — не помогало. Попытался убедить себя, что сегодня на редкость удачливый день, как же, охотился на нерпу — раз, тонул, да не утонул — два, с Санькой наконец-то помирились окончательно — три, в принципе решился вопрос об экспедиции — четыре… Он мог бы насчитать еще несколько пунктов, но бросил — все равно не помогало.

С новогодних каникул жила в нем эта грусть, с которой он не согласился бы расстаться ни за что на свете. Она оборачивалась то унынием и подавленностью, то беспричинной и все-таки окрыляющей надеждой. И эта грусть была тем дороже ему, что он знал: ничего у них с Валюхой не получится, никакой дружбы.

Только на елке, в счастливом неведении, был он волен любить лисичку. Но уже в зимовье осадил себя: «Ой, Цырен, будь осторожен, ты еще не знаешь, чем обернется это для Саньки. Не повредить бы ему!» А потом — всего-то две недели прошло — он узнал, чем обернулось это для Саньки. И для Валюхи. Поссорились и до сегодняшнего дня не разговаривали.

Так что от новогоднего бала, от лисички, от зимовья осталась у Цырена только грусть. Как память о том, что уже не вернется. Теперь он больше всего боялся, что Валюха заметит эту грусть и в чем-то. упрекнет себя. Например — что он страдает из-за нее. Будто это страдание! Нет-нет, незачем тревожить Валюху. Пусть уж лучше его тайна умрет вместе с ним!

Но как бы там ни было, отныне уже не сокровища Отрара, а именно это стало главной его тайной.

ИСТОРИЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ

Дожидаясь назначенного в письме часа, ребята прошлись по городу. И город покорил их: нарядный, оживленный, стремительно взбегающий с пригорка на пригорок. Глянешь с высоты на молодые кварталы — точно сотни беломраморных рифов поднялись из воды. У новых зданий интересная архитектура, вроде бы самый что ни на есть двадцатый век, бетон и стекло, а приглядишься — всюду элементы бурятского национального стиля: то крыша шатром, как у юрты, то чугунные решетки со старинным орнаментом, то стенная роспись на сюжеты сказок и легенд. Красивый город Улан-Удэ!

К семи часам подошли к большому дому по улице Ленина, поднялись на третий этаж — и замялись у кнопки звонка.

— Что-то боязно, — шепнул Цырен. — Какая экспедиция без руководителя!

— Если бы Фаина Дмитриевна не заболела, сидел бы ты дома, — напомнил Рудик. — Так что ты у нас за руководителя. Действуй.

Но Цырен отступил в сторонку. Тогда вперед шагнула Валюха и нажала кнопку звонка.

— Вот они, красные следопыты! — приветливо встретил их хозяин. — Проходите, Жду вас! Мункоев Владимир Батуевич, — представился он Валюхе. — Кандидат физико-математических наук.

— Валя Рыжова. Мы из Горячих Ключей.

— Вижу, вижу. Очень обрадовался, когда получил ваше письмо. Будем знакомы. — Он пожал руку. Цырену, Рудику, Саньке и провел всех в комнату, до потолка заставленную книгами. — Чувствуйте себя как дома. Сейчас чай пить будем.

За чаем завязалась беседа о школе, о Байкале, о космонавтах. Один Санька не принимал в ней участия. Конечно, приятно потолковать с умным человеком, но ведь не за этим же ехали. Сначала он ждал, что кто-то из ребят осторожненько подведет разговор к истории Серебряного острова, но они ввязались в дискуссию о будущем телевидения, и Санька решил действовать сам. Он лишь караулил момент, чтобы повежливее вклиниться в разговор. И когда Цырен заявил, что через двадцать лет на всю страну останется сто учителей, зато самых лучших, ведущих занятия по телевидению, Санька вступил в спор:

— Никогда этого не будет, Цырен! Никогда! Учитель за тысячи километров — не учитель. Учитель должен быть рядом.

— Это еще зачем? — не понял Цырен.

— А чтобы не только передать знания, но и заразить ими. Как Фаина Дмитриевна заразила нас всех Серебряным островом. Не поверите, Владимир Батуевич, — обратился он к хозяину, — наш музей начался еще четверть века назад, когда никого из нас на свете не было, а наша учительница впервые приехала на Байкал…

— И встретилась с моим отцом…

— И встретилась с вашим отцом, который как раз «искал правду» на берегу.

И Санька довольно складно рассказал Владимиру Батуевичу все, что было известно о Серебряном острове. Хозяин слушал серьезно, сосредоточенно, а когда речь зашла о том, как два мальчишки наткнулись на скалу с ледяными статуями, вскочил и начал нервно расхаживать по комнате.

— Я ведь знал, что дед погиб на этом острове, — задумчиво произнес он, едва Санька закончил свой рассказ. — Но что отец мальчишкой наткнулся на остров и был свидетелем… Про это он никогда не вспоминал. Ни разу! Да, на многое раскрыли вы мне глаза… Я-то, пока отец был жив, не очень искусством интересовался. — Теперь, конечно, жалею. Техника меня увлекла, день и ночь сидел с паяльником, конструировал разные штуковины. А отец был человек сдержанный, не упросишь — не расскажет. Любопытную же историю вы мне поведали… Вернее, предысторию…

Он на минуту ушел в себя и вдруг спохватился:

— Тебе подлить чаю, Цырен? Да вы, ребята, не стесняйтесь! Валя, не забывай, пожалуйста, про конфеты… Что ж, я в долгу не останусь, тоже кое-что расскажу. Переехали мы в город, поставил отец тигель в сарае и просиживал там все выходные напролет. И все отпуска. Возился с островом, «правду старался ухватить». Только нелегко ее ухватить, правду-то. Были у него разные рельефы, просто чудо. Все переплавил отец, все ушло на остров. Много раз заканчивал работу и начинал сначала. Сам-то ледяной утес оставался, конечно. А вот люди, вмерзшие в лед, никак его не устраивали. «Волосы дыбом не встают», — говорил. Теперь-то я его понимаю. А тогда лишь удивлялся, думал — стариковские причуды.

Но так ли, иначе ли, — незадолго до смерти закончил он свой остров. Позвал меня как-то на рассвете, когда солнышко в дверь сарая проникло. Взглянул я на этих людей, впаянных в лед, — и честное слово, копна на голове зашевелилась.

Несколько дней ходил отец праздничный. Как же, дело всей жизни завершил. А потом сник: не ест, не пьет, места себе не находит. Оказалось, встретил он человека, который знал эту историю и совсем в ином свете объяснил. Как я понимаю, отец старался ужас передать, проклятие стихиям, что ли. А на самом деле эти пленники льда поддерживали друг друга, подбадривали, призывные песни пели — словом, лучшие человеческие качества перед лицом смерти проявили. Было над чем призадуматься. Выходит, опять правду не ухватил. И совершил отец непоправимое — содрал фигурки и бросил в тигель. Чтобы все сначала начать.

Это мы сейчас говорим: непоправимое. А рассудить — большую изыскательность проявил отец. Да только силы не рассчитал. Был он уже тяжело болен — и не успел. Только три человека стоят теперь на утесе… А мне в то время вообще не до острова было. По больницам бегал, насчет лечения хлопотал. Но отец о врачах и слышать не хотел, каждую минуту, зря пропавшую, жалел, чувствовал, что не успевает.

Так значит, старик-то, дружок его, говорит, что увидели они на острове тринадцать статуй? Все верно, и у отца поначалу было тринадцать. Оказалось, неувязка. Раскопал он в архиве документы о пароходе «Святой Иннокентий». Теперь уж точно установлено: было в тот день на борту десять человек команды и четверо пассажиров. Пятнадцатым в последнюю минуту сел мой дед. Тоже неоспоримо, потому что его опознали среди тринадцати. Когда пароход начал тонуть, капитан до конца оставался на посту и не успел вместе с другими перебраться на остров. Погиб, честно исполнив долг. А теперь посчитаем, где же еще один человек?

До сих пор не могу себе простить, что не поинтересовался как следует делом, которому отец жизнь посвятил. Но, помнится, высказывал он предположение, что этим недостающим четырнадцатым был поёт и революционер Федор Копытов. Погиб он или спасся? А если спасся, то каким образом? И кто мог рассказать о капитане, если все погибли? Честно признаюсь, не знаю. Надо было, конечно, историков поспрашивать, да руки не доходят. Работа у меня такая — минуты свободной нет, структуру кристалла исследуем на молекулярном уровне. Да, так Федор. Копытов. Осталось после отца его стихотворение, переписанное уже дрожащей рукой… — Хозяин вынул из стола пожелтевший листок. — Вот слушайте!

Вперед! Нам бури не страшны!

Мы дерзкой вольности сыны.

Очнемся же от мирных снов,

Освободимся от оков!

Вперед! Я слышу ветра зов.

Под молний свет!

Под марш громов!

Возьмем, товарищи, с собой —

Свободы меч в последний бой.

Вперед! Победа впереди,

Пылает рана на груди.

Но всех нас буря не согнет.

Ведь мы бессмертны.

Мы — народ!

Федор Копытов 1916 год

— Хорошие стихи, — первой отозвалась Валюха.

— По форме они, пожалуй, не очень-то хорошие, — не согласился Владимир Батуевич. — Хоть я и не специалист в поэзии. Но по содержанию — да! Написать такие стихи за год до Октябрьской революции— тут надо бег времени чувствовать. И вы заместили, ребята: стихи датированы шестнадцатым годом, а «Святой Иннокентий» затонул поздней осенью семнадцатого? Так что и стихи нам не подскажут, спасся ли тогда Федор Копытов. Поэт он мало известный, может быть, уже забытый, однако стоит поискать что-нибудь о нем. Ну, вот, пожалуй, и все.

А стихи заберите для музея. — И передал листок Валюхе.

— Спасибо, — сказала она. — А остров!?

Владимир Батуевич рассмеялся.

— Наберитесь терпения! Забыли, при каком освещении впервые увидел его автор скульптуры?

…Утро выдалось как по заказу — яркое, чистое.

— Входите! — торжественно пригласил Владимир Батуевич.

Окна в комнате были плотно завешаны шторами. Санька остановился в полутьме, стараясь приглядеться, но ничего не увидел. Вдруг штора колыхнулась, ворвался солнечный луч — и на столе вспыхнула глыба пористого льда. Она матово поблескивала, притягивала к себе. Повинуясь этому зову, Санька придвинулся ближе. На углу уступа стояли три маленьких человеческих фигурки, до половины вросшие в лед, уже закоченевшие, почти прозрачные. Почти стеклянные.

Это было страшно, по-настоящему страшно. Что-то похожее он испытывал, когда их лодку несло на скалу. Однако чувство, завладевшее им сейчас, было очищено от всего личного, будничного и поэтому казалось более высоким, более полным.

Только мгновение владел им страх. Потом он разглядел, что два стоящих по бокам человека подхватили под руки среднего, с поникшей головой… увидел воздетый к небу кулак, призывающий-к борьбе… услышал песню, вылетающую из кругло раскрытых ртов и заглушающую рев ветра. Кулаки его сами собой сжались, сердце заколотилось учащенно. Он понял: человек сильнее стихии. Если только человек не одинок… Это чувство тоже было знакомо. Санька испытал его над бушующим Байкалом, карабкаясь вверх, к пещере, помогая Рудику и ощущая надежную руку Цырена. Какая же сила таится в искусстве, если оно вызывает такие же чувства, как в жизни, даже еще сильнее!

От ледяной глыбы его оторвал шепот. Цырен смотрел как бы сквозь остров далекими зачарованными глазами. Рудик прижал к груди стиснутые кулаки. По отрешенному, побледневшему лицу Валюхи скатилась слеза.

— Ну вот, дорогие ребята. А теперь позвольте вручить Серебряный остров вашему школьному музею.

Владимир Батуевич протянул тяжелую скульптуру Валюхе, которую почему-то считал главной в группе. Но Валюхй не шевельнулась. Тогда вперед вышел Санька.

— Нет-нет, что вы! К нам, в Горячие Ключи? Кто же его увидит? Сто человек? Нет! Он должен стоять в самом главном музее в Москве. Или хотя бы в Улан-Удэ.

— Я предлагал скульптуру музейной комиссии. Но… произведение незаконченное, — с грустью сказал Мункоев. — До музея отцу не хватило года.

И Санька решился:

— Спасибо, Владимир Батуевич. Мы берем Серебряный остров. Все-таки у нас музей. Маленький, но музей…

Распрощавшись с Владимиром Батуевичем, ребята отправились на вокзал. Санька бережно держал в руках драгоценный чемоданчик, в который упаковали Серебряный остров.

— Вот и закончились наши странствия. И история Серебряного острова закончилась, — сказал он. — Не знаю, как вам, а мне что-то грустно.

— А она и не закончилась — сердито возразил Рудик. — История вообще не кончается! История продолжается. Так что вы как хотите, а я не поеду. Нужно довести дело до конца.

— До какого конца? — удивилась Валюха. — Остров-то вот он!

— Остров — да. А Федор Копытов? Спасся он или погиб? Я не верю, что такие стихи забываются.

— Я тоже думаю, Владимир Батуевич не прав, — поддержал Цырен. — Если уж мы заполучили такой ценный экспонат, должны знать о нем все. Вдруг спросят!

— Ну вот, опять кто в лес, кто по дрова! — расстроилась Валюха. — Надо билеты брать, а они развели анархию!

Ребята стояли под вокзальными часами недалеко от касс. Санька заколебался. С одной стороны, они как будто выполнили задачу — и Серебряный остров нашли, и узнали историю его создания. Но с другой… сколько тут? еще неясного, загадочного. Он впервые почувствовал себя руководителем экспедиции.

— Что же ты предлагаешь, Рудик? За что зацепиться?

— За библиотеку!

— Ладно, — решил Санька. — Рискнем.

Через час четверо друзей переступили порог читального зала.

— Что вы хотели, ребята? — спросила строгая молодая библиотекарша.

— Нас интересуют стихи Федора Копытова.

Ответ они знали заранее: «Никогда о таком не слышала». Но девушка, не говоря ни слова, ушла и вскоре вернулась с маленькой книжечкой. Книжечка эта, помещавшаяся на ладони, так и называлась «Вперед!» и открывалась уже знакомым ребятам стихотворением. В конце Рудик нашел несколько слов об авторе.

«Федор Копытов погиб двадцати четырех лет от роду. «Штурмовые ночи Спасска», которыми закончилась гражданская война, стали для него последними. Но эта короткая и героическая жизнь- вспыхнула ярким факелом, продолжающим светить и поныне. Брошенный царскими жандармами в тюрьму, юноша-революционер начал писать страстные стихи, призывающие «в последний бой». Комиссар Красной гвардии, редактор подпольной большевистской газеты, командир партизанского отряда в Прибайкалье, член Сибревкома — таков его короткий, но славный путь. Как знать, может, он вырос бы в первоклассного поэта. Но Федор Копытов не мог расстаться с винтовкой, пока последний белогвардеец, последний интервент не изгнаны с советской земли. Пуля врага оборвала его жизнь. Но не допетую песню подхватили товарищи, и теперь она звучит как память о тех пламенных годах.

Георгий Осьминин»

— Скажите, пожалуйста, — обратился Рудик к библиотекарше. — А вы случайно не знаете, кто такой Георгий Осьминин?

— Случайно знаю, — улыбнулась строгая девушка. — Литературовед, преподаватель Института культуры. Я у него училась.

— В-видите ли, в чем дело, — чуть заикаясь, начал Рудик. — Мы приехали с Байкала, из Горячих Ключей. У нас школьный музей» и мы разыскали один экспонат, связанный с Федором Копытовым… скульптуру острова, на котором он будто бы побывал… и едва не погиб. А теперь нам хочется узнать о нем побольше.

— Что же вам посоветовать? Насколько я знаю, это единственная книга Федора Копытова. Может, позвонить Осьминину?

— Пожалуйста, будьте добры. Мы вам так благодарны…

— За что же благодарить? Это моя работа, — заметила библиотекарша.

Через несколько минут она вернулась сияющей.

— Везучие же вы, товарищи с Байкала! Просто чудо — захватила между двумя лекциями. Георгий Викторович готов с вами встретиться. Только днем он занят, поэтому приглашает вас к шести вечера. Вот его адрес. Устраивает?

— Устраивает, устраивает! — успокоил ее обрадованный Рудик. — Большущее вам спасибо. Огромное спасибо!

Но на улице ребята остановились и озабоченно глянули друг на друга.

— Ничего, — сказал Санька. — На обед наскребем. А что времени много — не проблема. Айда в настоящий музей!

Ровно в шесть ребята позвонили в дверь квартиры с табличкой «Г. В. Осьминин». Но здесь их ждало разочарование. Вежливая пожилая женщина сказала:

— Георгий Викторович просил извиниться перед вами. У него лекция в районе, приедет поздно. А вам наказал передать вот это. — И она протянула Валюхе, которую тоже почему-то приняла за старшую, небольшой сверточек.

Едва выйдя из подъезда, они развернули пакет. Сверху лежала записка:

«Дорогие ребята!

Извините, пришлось срочно уехать. Давайте встретимся в другой раз, напишите мне, когда еще будете в Улан-Удэ. Ваш школьный музей — великое дело, и я прошу принять от меня эти скромные подарки.

1) Книжку Ф. Копытова, составителем которой я являюсь.

2) «Записки» Ф. Копытова, обнаруженные мною в архиве (машинописная копия).

3) Фотокопию первой страницы «Записок».

Прошу считать меня внештатным сотрудником музея.

Ваш Г. Осьминин»

На улице было ветрено, холодно, и экспедиция в полном составе отправилась на вокзал. Ближайший иркутский поезд отходил только в полночь. Ребята устроились в углу полупустого зала ожидания и склонились над фотокопией.

Помятая нелинованная бумага, неровные строчки карандашом, торопливый, стремительный почерк. Сверху в правом углу: «Ф. Копытов». Буква «Ф» странная, четырехугольная, похожая на кораблик с мачтой, как его рисуют малыши. Пониже выведено крупно: «Записка» и подчеркнуто двумя решительными жирными чертами.

— По фотокопии не вдруг разберешь, — сказал Рудик. — Ну что, читаем на машинке?

И он начал глуховатым от волнения голосом…

ЗАПИСКИ ФЕДОРА КОПЫТОВА

«29 августа[1]

Сегодня у меня праздник. Верный человек передал с воли через знакомого старичка из уголовников тетрадь и карандашик. Записывай, мол, Федор, стихи. А стихи я и без того помню. Решил вести записки. Давняя, с гимназических лет, мечта. Не чаял, что сбудется. Какие уж тут записки, когда то подполье, то тюрьма. За оказию старичок потребовал недельный порцион махорки. Ради такого дела — не жалко.

Август — восьмой месяц, как сидим в этой дыре. Когда-то, говорят, был острог. Лет ему сотни две с половиной, не меньше, стены и потолок прогнили, обросли мохом; сырость, вонь и жара. Удивительная нынешним летом жара в Сибири. Обливаюсь потом в своей каморке, а за окном белеют снежники, до сих пор не растаявшие, а рядом плещется студеный Байкал. Кстати, о воде. Лысый Кабан изобрел новую пытку: кормит до отвала тухлым омулем, а пить не дает. Вот и мучает нас жажда на берегу Байкала.

За обомшелой бревенчатой стеной шум и возня— опять что-то затеяли уголовники. Говорят, отпетые. Не верю. За год берусь любого обратить в истинную веру. А вот такие, как Лысый Кабан, — те, действительно, отпетые.

Однако о деле. С изрядным опозданием доползла до нашей берлоги весть: в Питере революция, царь сброшен, власть перешла в руки Временного правительства. И до Лысого Кабана та весть долетела, по физиономии видно. Вежливый стал: то, бывало, и слова иного не находил, кроме как «ты, рожа!», а тут — «вы» и «гражданин». Жаль, не знали мы раньше, что еще в мартё вышел вердикт об освобождении всех политических. Оказывается, мы уже свободны, а что нас продолжают гноить в царской тюрьме, когда самого царя и след простыл, на то воля Лысого Кабана. Ох, тайга, тайга! Не дотянуться до нас Временному правительству…

Все мы, каждый за себя, предъявили требование: освободить немедленно, как то вытекает из предписаний свыше. Куда там! Если бы хоть тюрьма была настоящая, каких я немало повидал на веку! А тут, в глуши, ни следователя, ни прокурора, ни адвоката. Один Лысый Кабан — он тебе и адвокат, и прокурор, и палач, и тюремщик, и сторож, и лекарь, и едва ли не царь. И никакой на него управы. А до Иркутска— как до господа бога.

Однако и мы не лыком шиты, тюрьма научит с жандармами разговаривать. Постановили действующий в заведении режим игнорировать и ни в какие отношения с Кабаном не вступать, кроме как через тюремный комитет. Революционные песни пели громко, на весь острог — ничего, обошлось без репрессий. Кое-каких послаблений добились, но об освобождении Лысый Кабан и слышать не желает, одно твердит: «Может, оно и освобождают где-то, а мы указаниев не имеем. Нарочного послали в Иркутск, еще малость погодим, граждане». По свинячьим глазкам его вижу — врет. Ладно, решили подождать до первого сентября…

2 сентября

Вчера пошли на крайнюю меру, объявили голодовку. И нарочно — первый раз за все время! — подали человеческую еду. Баранья похлебка с мясом — слюнки текут! Но ребята молодцы, никто к ложке не прикоснулся.

Пустой желудок располагает к размышлениям. Гляжу на волю из своего окна, и зло меня разбирает, и восторг, и зуд — вот бы руки приложить. Какая страна Сибирь! Какая силища! Простор, уму непостижимый. Удаль и раздолье. Обилие нёмереных земель и угодий, строевой лес и пушной товар, великие реки, полные рыбой, Байкал, который не нуждается в эпитетах, белоголовые горы в разгар лета, сокрытое в недрах железо, золото, другие богатства — и не везде еще ступала человеческая нога. Задумаешься — новый материк, иная планета… И этакую-то землю превратила. Россия в, край каторги! Дайте срок — какие здесь песни зазвучат, какие города отгрохаем, какие заводы! Все флаги будут гости Сибири…

6 сентября

Голодовки даром не проходят. Лежим пластом. Рука едва держит карандаш. Вчера собрал нас во дворе Лысый Кабан, театральным жестом распахнул дырявые ворота: «Идите, коли невтерпеж, режьте старика! Нет у меня про вас никаких указаниев». И смеется, свиное рыло. Кабы только ворота держали— ищи ветра в поле! А тут стража почище — тайга непроходимая да Байкал. Никуда. не денешься, разве что через славное море в омулевой бойке. Как в песне — «Эй, баргузин, пошевеливай вал, молодцу плыть недалечко». Говорят, многие бродяги, бежавшие с забайкальских каторжных рудников, пытались таким образом преодолеть Байкал. Доплыл ли из них хоть один, кроме того, песенного?

Степенный благообразный старик из уголовников рассказал легенду о семи байкальских ветрах. Сколько поэзии! Неужели когда-нибудь напишу поэму?

8 сентября

На седьмой день голодовки двое из наших потеряли сознание — Сокол и Молдаванин. Кабан всполошился, забегал, персонально каждого приглашал куриного бульончику откушать. А вечером пришел ласковее мамы родной: «Выхлопотал вам свободу. До конца дней своих молиться на меня должны. Со ближайшими же пароходами в три партии отправлю». Как тут не закричишь «ура», хотя каждому понятно: лишь по его милости сидим до сих пор.

21 сентября

Только сегодня отбыла первая партия. Напрасно прикидывался простачком Лысый Кабан — вся его классовая зоркость разом проявилась. В списке первой партии оказались одни меньшевики. Так и не удалось отправить никого из наших, даже больных. Сокол совсем плох. Настроение не для дневника. Прохлаждаемся тут, когда такие дела вершатся в России!

26 сентября

Руки сжимаются в кулаки. Вместо второй партии Кабан отправляет на материк уголовников. Один головорез успел шепнуть: «Под видом политических освобождают. За меня будешь отбывать, Комиссар!

А я за тебя погуляю». Объявили голодовку.

29 сентября

Кабан напуган — бегает, суетится, успокаивает. Руками разводит, дескать, пароходов нет, как подвернется — сразу погружу. А мы-то слышим: гудят они, приходят и уходят. Какого особенного парохода ждет он для нас? Всего-то шесть человек осталось.

3 октября

Пять. Схоронили Папашу. Остановилось сердце, не выдержало. Сказались семь лет каторги. Вечная ему память!

(До сих пор записи велись в тетради, упоминаемой Ф. Копытовым. Очевидно, при освобождении тетрадь была передана на хранение либо Соколу, либо дружески настроенному фельдшеру. Далее для записей использованы серые листы другого формата, почерк заметно изменился. Позднее, получив тетрадь обратно, Ф. Копытов вклеил в_ нее эти листы. Следующие за вклейкой страницы не сохранились, они торопливо вырваны, на оставшихся клочках видны отдельные буквы. Третья часть «Записок» Ф. Копытова до сих пор не обнаружена. — Примечание Г. Осьминина.)

1 ноября

Жив ли я? До сих пор не верится. Как будто еще жив. Или — уже?

8 ноября

Попробую все по порядку.

Ровно месяц назад, восьмого октября, нас погрузили на «Святого Иннокентия». Сокола пришлось оставить на попечение местного фельдшера: слег, застарелая чахотка. Байкал штормил, сыпал снег, временами дул шквалистый ветер. А пароходик маленький, игрушечный. Первая мысль была: да уж не ловушка ли это, не последняя ли инквизиторская шуточка Лысого Кабана? Но, к нашей радости, капитаном на «Иннокентии» оказался Гаврилов, тот самый «верный человек», которого я ни сном ни духом не знал, знал лишь, что он есть. Обнял Гаврилов каждого из нас, четверых, человеческими харчами накормил, чаем напоил — настоящим чаем, а не тюремной бурдой! «А все-таки в рубашке ты родился, Комиссар, — говорит. — Кое-как выцарапали на тебя бумагу у властей. Сибирь — не Питер. Да и не резон им тебя на волю выпускать, временным-то».

Пришел прощаться Кабан. Никто ему руки не подал. Ухмыляется, иуда: «Счастливого плаванья! Пользуйтесь своей свободой на здоровьице!»

Черен был Байкал, когда выходили в море из нашей тюремной гавани. «Не захлебнется твой святой?»— спрашиваю Гаврилова. — «Ничего, и не такие шторма видали. Суденышко хоть и старинное, латаное-перелатаное, зато экипаж надежный: три бывших ссыльных поляка, два бурята из «сочувствующих» и украинец, нюхнувший пороху. Словом, полный интернационал». В последний момент взяли на борт еще одного пассажира, симпатичного бурята, рыбака. Как оттолкнулся он ногой от стенки, так и отвалил «Святой Иннокентий». Гаврилов засмеялся: «Однако и здоров ты, паря! С виду-то тщедушный, в чем только силенка прячется, а пароход единым духом с места сдвинул!» «А человек в три раза самого себя сильнее», — тот бурят говорит. Очень верная мысль. Теперь-то я убедился. Только не в три раза — в тридцать три.

Слаб еще, рука онемела, болят помороженные ноги. Хозяин отпаивает какими-то целебными травами, какими-то душистыми горькими чаями. Остальное в другой раз.

12 ноября

Вышли поздно вечером. Всю ночь пароходик изрядно трепало волной, так что мы хлебнули мурцовки. Впрочем, кое-кто из команды тоже. А назавтра к обеду началось… Что тут началось! — Точно семь знаменитых байкальских ветров сорвались с привязи и затеяли свою дикую шаманью пляску. Буря играла суденышком, как кошка с мышонком, швыряла с волны на волну, подбрасывала, вертела, и если сразу не прихлопнула своей тяжелой лапой, так только затем, чтобы дольше потешиться. Волны перехлестывали через палубу, вода заливалась в трюмы. Самые высокие волны касались самых низких туч. Бортовая качка усилилась, казалось, вот-вот нас опрокинет. Но капитан не дрогнул. Не впервой выходил он один на один против Байкала. Только раз усмехнулся в усы: «Выбрал же времечко Лысый Кабан, когда вернуть вам свободу. В самую точку попал.

Но мы еще посмеемся над ним, Комиссар!»

Да не суждено было посмеяться над ним Гаврилову. Через час ударил настоящий ураган, затрещали снасти, жалобно застонали обледеневшие борта, забеспокоилась команда. Нас понесло на утесы. Бросились шуровать топки, подняли пар сверх всяких возможных пределов, и только начали обходить опасное место — пароход потерял управление. Прибегает матрос: «Рули заклинило!» Побледнел капитан, старый байкальский моряк. Понял, чьих это рук дело. Зараз избавился Кабан и от нас, освобожденных политических, и от команды, «чересчур свободомысленно настроенной». Вот что значила его прощальная ухмылочка!

«Шлюпки на воду! — скомандовал капитан. Но было уже поздно. Нас несло к скалистой гряде. Оставалась единственная надежда — сесть на мель. Но капитан был бессилен что-нибудь предпринять: судном управляла стихия. Однако он не потерял мужества до последней минуты, до той минуты, когда «Святой Иннокентий» вдруг остановился — прямо на нас несся страшный черный утес. «Кто сможет — на скалу!» — успел крикнуть Гаврилов.

Раздался треск — нас расшвыряло кого куда. Меня, потерявшего сознание от удара, подняли сильные руки капитана. Последнее, что я увидел, уже вцепившись в мокрый, холодный гранит: по накренившейся палубе Гаврилов волок Молдаванина. В ту же секунду пароход ухнул — и погрузился в бездну. Молдаванин каким-то чудом выбрался на скалу.

Гаврилов не успел…

14 ноября

Мы, четырнадцать человек, вскарабкались на камень. На голый камень, разбивший наш пароход. Тянулся по камню уступ — десять шагов в длину, полшага шириной. Сесть нельзя, упадешь. Лечь можно, но если лечь, пятеро уместятся, а нас четырнадцать. Пришлось стоять. Так и стояли, поддерживая друг друга, как положено людям в трудную минуту. А ветер пытался сбросить нас в море, и волны бушевали под ногами, обдавая ледяными брызгами.

Вот где я до конца, до глубины души осознал: люди — братья! Да, мы были родными братьями: украинец, поляки, буряты, русские. У кого-то из команды отыскалось немного хлебца — поделили между изнуренными голодовкой политическими. Две последние цигарки обошли карниз — каждому по затяжке. Мы поддерживали, подбадривали, согревали друг друга. Моряки говорили, скоро должен пройти пароход. Конечно же, все рейсы обходили стороной этот опасный участок. Но надежда важнее хлеба, Я складывал стихи. Нравились они мне, лучше всех прежних были. Жаль, не могу вспомнить ни строчки.

Ветер постепенно притих… Зато повалил беспросветный снег, мокрый и скользкий. Он сек лицо, залеплял нос и глаза. Мы соскребали его с лица одеревеневшими пальцами, а ветер снова и снова швырял в нас пригоршни этого липкого снежного теста, и так без конца.

Чтобы согреться, мы пробовали петь. Мы старались перекричать ветер, но он и тут не давал нам пощады, срывал с губ слова и уносил в море. Мы пели «Дубинушку», «Варшавянку», старинные сибирские песни. И вскоре охрипли. Тогда каждый затянул свое сиплым шепотом. Лишь бы слышал сосед, лишь бы знал, что не одинок.

А снег все хлестал и хлестал, припечатывал нас к граниту. И мы поняли: это благо. Теперь мы уже наполовину вросли в ледяную глыбу, можно было не держаться.

Мы поняли: ветер не страшен, потому что мы стали частью скалы.

Лоб горит, хочется пить. Кажется, опять теряю сознание…

19 ноября

Хозяин говорит — едва я выкарабкался. Но теперь уж выкарабкаюсь! Если не замерз на скале, ничего мне в жизни не страшно.

Сколько же простояли мы на скале? День, два? Думаю, не больше. Мы потеряли счет времени, утратили чувство реальности. Стоя на утесе, я пережил несколько жизней. Одну из них — в прекрасном мире завтрашнего дня в коммуне. Странно, я был счастлив, уносясь мыслью в будущее, совершенно счастлив. Оно предстало передо мною рельефным, почти ощутимым.

Куда кинематографу — я жил там!

Если когда-нибудь напишу поэму о нас, ледяных, пленниках, главным в ней будет не боль и страх, а братство и мечта о будущем.

Мой сосед, молодой матрос с «Иннокентия», поседел за это время. Мороз начал брать свое, мы все чаще теряли сознание. Но никто не упал в море. Сначала поддерживали друзья, потом лед. Кто-то из нас закоченел раньше, но и мертвым оставался в строю, прикованный льдом к скале, к живым товарищам. И уже зная, что многие замерзли, я мучительно думал: каково же будет тому, кто последним останется в живых?

До сих пор не понимаю, почему этим последним оказался я. Два года тюрьмы, две подряд голодовки… Разве что был моложе других? Нет, не в этом дело! Многие, почти все, были крепче, закаленнее, с детства привыкли к суровому здешнему климату. Но я понимал — только воля может спасти. Только воля!

А воле и выдержке меня научили скитания, тюрьмы, подпольный рабочий кружок. Не зря же друзья звали меня Комиссаром. Я должен был жить, чтобы сполна рассчитаться с гадами за погибших товарищей, за Папашу, а теперь еще за пароход, за капитана Гаврилова, за наше маленькое братство посреди Байкала. И я твердил: «Держись, Федор! Человек в три раза сильнее самого себя!»

Меня снял рыбак. Зовут его Михаил. Отчества и фамилии не знаю. Он рассказал, что все остальные были уже мертвы. У меня изо рта выходил едва заметный парок. Но я ничего не помню. Очнулся в жарко натопленной избе. Болели помороженные руки и ноги. Болело все. Я закричал. Он наклонился надо мною: «Молчи, сынок. Терпи. Отца и мать благодари — крепким родили тебя на свет. И ни звука — обыски кругом. Сам сгинешь и меня погубишь». Каким горьким чаем он меня отпаивал! Какой вонючей мазью растирал!

Однажды я пришел в себя, чувствую: нет ни рук, ни ног. Нет, и все тут! Я заплакал от бессильной ярости: зачем тогда жить? Мне во что бы то ни стало нужна правая рука! Хотя бы одна правая, чтобы стрелять из винтовки, а когда победим — держать перо!

Но теперь могу шевелить пальцами, ходить по дому, даже писать могу! Спасибо Михаилу. Какое это удивительное чувство — снова ощутить руки и ноги, с которыми уже распростился!

24 ноября

Ура!!! Только сейчас дошла запоздалая весть — в Питере власть взяли Советы! Ленин провозгласил Российскую Советскую Республику! Вот она, коммуна нашей мечты! Теперь — в Иркутск, Все еще у нас впереди…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПО СЛЕДАМ ВЕРБЛЮДОВ ЧИНГИСХАНА

КАРТА ЗАГОВОРИЛА

Весна в Прибайкалье поздняя, затяжная. Еще в марте зазвенят капели, затрезвонят ручьи по распадкам, а в апреле сойдет снег и зазеленеет на крутоярах молодая травка, в мае заполыхают горы фиолетовым пламенем багульника, а по берегам Байкала все еще будут лежать почерневшие глыбины льда и зябко постукивать над ними голые ветви деревьев. Только в июне распустятся листья, голубым ковром незабудок уберутся таежные поляны и наконец-то расцветет черемуха. Это значит, весна взяла, свое, началось лето.

Может, кому-нибудь и по вкусу такая длинная весна, только не участникам экспедиции. С первыми подснежниками были они готовы к походу и на трудных контрольных работах с тоской поглядывали за окна: как, мол, там весна, вперед движется или опять отступает?

Но день тянулся за днем, месяц за месяцем, раннюю теплынь прогоняла метель, и даже когда все вокруг зазеленело, нет-нет да садились на траву, на яркие желтки одуванчиков белые мухи.

Общими стараниями предстоящую экспедицию оснастили что надо. Запаслись фонарями, скобами, крючьями, достали капроновый шнур. Рудик получил в подарок от отца «взрослый» фотоаппарат с блицем-вспышкой, а Саньке дядя-геолог прислал из города компас. Помня о жажде и голоде в пещере, ребята составили длинный список, что взять с собой, и уж теперь помимо лесок, крючков и поплавков, помимо термоса и чайника были предусмотрены и сухари, и консервы, и даже шоколад.

Едва просохла земля, все четверо после уроков зачастили в каменоломню. Учились пользоваться страховочным шнуром, рубить ступеньки киркой, вбивать в камень крючья и скобы. Поначалу друзья опасались за Валюху: а вдруг у нее голова закружится на высоте, все-таки девчонка? Однако Валюха оказалась молодцом.

Но и уроки скалолазания остались позади, а лето не спешило являться на Байкал. И лишь для одного дела, от которого зависел успех экспедиции, не хватило — затяжной медлительной весны — для расшифровки карты. Два месяца ломал над нею голову Рудик, прикидывал разные варианты, сравнивал с другими загадочными картами, чтобы понять хотя бы принцип расстановки знаков, но карта упорно молчала. Несколько раз, просидев над восковкой до отупения, он умолял Цырена поговорить с дедом, попытаться узнать хоть что-то. И Цырен наседал на Константина Булуновича с вопросами, только задавал их осторожно, исподволь, ни словом не поминая злополучную карту. Но дед, вообще молчаливый последнее время, на вопросы отвечал неохотно — понимал, куда клонит внук, да и крепко запали ему в память переживания, связанные с пещерой, ни о каких походах слышать не хотел. Однако кое-что Цырену удалось выведать.

Однажды, когда дед расклеивал по страницам своей «медицинской книги» вставочки — новейшие наблюдения за описанными ранее растениями, Цырен сказал как бы невзначай:

— Знаешь, дедушка, не мешало бы нам приложить к этой книге карту лекарственных растений Прибайкалья. А то приметы и свойства ты описываешь, а где найти сами растения — неизвестно. Так и затеряются для потомков наши деляны…

Эти «нам» и «наши» выскочили у него случайно, сами собой, но они-то и смягчили старика. Константин Булунович сдвинул очки на лоб, задумался.

— Хорошая мысль, внучек, да невыполнимая. Целебные травы по всей тайге раскиданы. А деляны так малы — ни на какую карту не нанесешь. В одном ты прав — затеряться им никак нельзя. Но для того ты и останешься на земле после меня.

Константин Булунович снова склонился над рукописью, а у Цырена перехватило горло: вот, значит, какие надежды на него возлагаются — дед считает его продолжателем своего главного дела… И все же порадовался добытому: так и есть, лекарственные растения не имеют никакого отношения к карте!

В другой раз, читая газету, Цырен наткнулся на заметку о старинном забайкальском городке Кяхта, через который в давние времена пролегала караванная тропа в Монголию.

— Интересно, — спросил Цырен, — сколько же дней шел караван до Кяхты? Такая даль — все верблюды передохнут…

— А я эти караваны своими глазами видел, — процеживая очередной взвар, заметил Константин Булунович. — И в той же Кяхте. Вот как стар твой дед! Родился в эподу верблюжьих караванов, умер в эпоху межпланетных полетов…

— Да не умер же еще! Не умер! — прикрикнул на него Цырен. — И до межзвездных доживешь.

Но дед не слушал.

— А верблюд — скотина выносливая и поболе может пройти. Почему выносливая? Да потому как не торопится. Не спеша жует, не спеша живет. Исстари известно: верблюд делает в сутки не больше, чем человек. Значит, от силы километров пятьдесят. Вот и считай…

— А лошадь?

— Ну, лошадь — другое дело. Для верхового сто — сто двадцать километров — норма. Только лошадь такого пути не выдержит, ей отдых нужен. А то сегодня сто, завтра ничего.

«Значит, так. и пометим, — радовался Цырен. — Скорость верблюжьего каравана — 50 км, отряда всадников — 100–120 км. Кстати, монгольские лошади выносливые, неделю-то могли обойтись без отдыха. Тем более у Чингисхана были, наверное, запасные лошади.» Несложный арифметический расчет — и циркуль указал точку севернее Сохоя. Не может же быть столько совпадений!

Но самое интересное ждало Цырена впереди.

Он едва дотянул до субботы, места себе не находил — рвался к деду. Что-то эта затяжная весна вовсе доканала старика, прежде он только телом сдавал, а теперь, похоже, и духом пошатнулся, начал о смерти поговаривать. Всю неделю Цырен с нежностью думал о деде, перебирал в памяти его скупые слова, вспоминал несуразное свое поведение и сам себя стыдился. Вроде бы понимал, немыслимо вести себя так с единственным на свете родным человеком, но стоило вернуться домой — все начиналось сначала. Снова Цырен юлил, выпытывал что-то, а дед запирался. Как чужие! «Это все проклятая карта виновата, — думал Цырен. — Верно говорят: коготок увяз — всей птичке пропасть. Но ничего, покончим с картой — я еще успею отблагодарить дедушку. Да я его… на руках носить буду…»

В таком настроении бежал он с друзьями на остановку автобуса. В их распоряжении оставалось минут пять, когда Цырена вдруг словно под локоть кто подтолкнул: загляни в газетный киоск!

Ему сразу бросилась в глаза эта книжечка: «Пещеры Прибайкалья». И первая мысль мелькнула: «Вот дедушка обрадуется!» Только потом, когда выяснилось, что надо разменивать рубль, а сдачи у продавца нет, дошло до Цырена, что книжечка им самим пригодится. И, может быть, наведет старика на нужный разговор.

Конечно же, к автобусу Цырен опоздал, оставалось топать пешком через перевал. И пока отдыхал, подымаясь в гору, всю книжку страница за страницей прочел. Так себе, ничего выдающегося.

Домой он заявился уже в сумерки и первым делом вручил деду подарок. Константин Булунович нацепил очки и тут же принялся за чтение, кое-где желтым стариковским ногтем делая пометки на полях. Про ужин, конечно, и думать забыл. Пришлось Цырену самому пошукать по кастрюлям, кое-как отыскал среди разного несъедобного варева остатки щей. До полуночи Цырен не ложился, ждал что скажет дед по свежему впечатлению. Гляди ведь, как заинтересовался! Но деда книжица тоже разочаровала.

— Все это, внучек, конечно, интересно. Обязательно прочти. А я эти пещеры давно знаю. По крайней мере, в нашем околотке. И еще два десятка знаю, о которых автор не подозревает. Правда, стоянок первобытного человека в них не обнаружено, но тоже есть знаменитые. Да только по другой статье…

— По какой статье!?

Дед снял очки и подозрительно прищурился:

— Ох, Цырен, вселился в тебя шайтан, покоя не дает! Так и зудит, так и зудит. А имя тому шайтану… Сказать, нет?

— Ну, скажи, скажи! — промямлил Цырен, уже поняв, что выдал себя и что из деда ничего больше не выжмешь.

— Сокровища Чингисхана, вот этого злого духа имя.

— Подумаешь, сокровища! Просто мне свой край хочется узнать.

— Если бы, внучек. Если бы! Я бы тогда тебе лучшим помощником был. Есть о чем порассказать, — Но ты решил деда побоку. Сам решил добывать клад. Вот и добывай. Да только помни: еще раз устроишь такую нервотрепку, как тогда с пещерой, — уж не выдержит твой дед.

Цырен умолк, начал было укладываться, но тут его осенило:

— А про нашу пещеру тоже знал?

— Знать-то знал, но сам, понятно, не видел.

— И что же, она тоже знаменитая «по другой статье»?

— Конечно.

— А что за «статья», не скажешь?

— Не скажу, внучек. До поры до времени, пока ума не наберешься. Чтобы «шайтана» твоего еще пуще не раздразнить. Одно скажу: про сокровища Чингисхана ничего не знаю. По мне, если и прятал их Чингисхан, то не на Байкале, на каком-то другом озере. Может, на Алтае, там пещеры познаменитее наших…

— А как же верблюды?

— Да никак! Ты что, видел их следы на песке? Легенда, не подтвержденная исследованиями, — только сказка. Понял?

Ночью Цырен, ворочаясь в постели, еще раз обдумал слова деда и утвердился, что дед намеренно оговаривает легенду. Намеренно, чтобы не — лез Цырен искать сокровища. Да и как не увериться, если в рассуждениях деда вопиющие противоречия? Цырен же прекрасно помнил: «Давно смыло время верблюжьи следы на берегах Байкала, но зоркому глазу много ли надо, чтобы восстановить след?» А в древних книгах своими глазами видел закладки: «Следы», «О пещерах». Следы кого? Да наверняка верблюдов, не случайно же дед про скорость караванов знает! «Древние книги полны отзвуков, и стоит нанести те отзвуки на карту…» Вот дед и нанес их на карту. Чего же ему не хватило, чтобы где-то рядом, возможно даже, на расстоянии дальних делян лекарственных трав, найти тайную пещеру? Явно же: «Этот отрезок берега наиболее вероятен, но там нет ни одной известной пещеры». «Этот отрезок» — без сомнения, наши места. Может, именно поэтому и поселился здесь дед? Действительно, в нашей округе нет больше пещер, кроме Пещеры Трех Робинзонов. Значит, все указывает на нее. И в рассуждениях, и на карте!

Конечно, первым увлечением деда были легенды.

Но почему легенды всегда оборачивались пещерами?

И почему он сам обследовал все известные ученым прибайкальские пещеры? «И здесь, внучек, две легенды сливаются». Да, не иначе! Это не два, это одно увлечение — поиск сокровищ Чингисхана!

И тогда совершенно очевидно, что кружками и крестиками помечены на карте именно пещеры. Кружками — известные науке и описанные в книгах и статьях, а крестиками — те двадцать неизвестных. Или наоборот. Это нетрудно установить по брошюре. Скорее всего, крестиками помечены все-таки неизвестные. Ну да, ну да, наша как раз неизвестная! Что же тогда означают вопросительные и восклицательные знаки? Да только одно: «!» — пещеры, обследованные дедом и отпавшие, а «?»— или не обследованные, или те, на которые еще осталась надежда. Кстати, поставлен ли вопрос возле Пещеры Трех Робинзонов?

Цырен уже готов был вскочить и посреди ночи бежать к Рудику, как вдруг пришла ему в голову отчетливая мысль. Ну. хорошо, допустим, воины Чингисхана сумели найти эту пещеру, расположенную на скале, и поднять туда сокровища. Можно даже допустить, что раньше у подножия стены проходила «узкая береговая полоса, по которой двигался караван. Что же значит тогда стрелка, показывающая путь от пещеры по суше? Уж не этим ли путем возвращался Чингис, ликвидировав с помощью верных стражников свое воинство и ненужных уже верблюдов? Возвращался… через отвесные скалы? На лошадях? Бессмысленно!

Однако эта маленькая неувязка не очень-то встревожила Цырена, Хотя, рассуждай он трезво, легко обнаружил бы противоречие, грозящее опрокинуть всю гипотезу.

Действительно, возвращайся Чингис водой или сушей, стрелок может быть только две. А коли их три… Значит, это не путь Чингисхана? Ерунда!

«Кажется, стрелка, ведущая через горы, пунктирная, а те две сплошные, — вспомнилось Цырену. — Стало быть, она не имеет никакого отношения к верблюдам, а скорее всего отражает какие-нибудь предположения деда. И доказывает, что из пещеры есть второй выход. Безусловно! Иначе первобытные не поселились бы в ней. Значит, надо искать выход в тайгу, и если он будет найден, можно не сомневаться — пещера та самая!»

Почему «та самая», он все же не сумел объяснить себе. Но уснул убежденным, что секрет карты наконец-то разгадан.

Назавтра чем свет Цырен стукнул в окно Рудика. Через минуту заветная восковка лежала на столе, а заспанный Рудик, все еще ничего не понимая, ошалело таращился на Цырена.

— Смотри сюда! И учись, как надо разгадывать карты…

В итоге тщательного анализа было установлено следующее. Первое. Карта отражает многолетние поиски дедом Константином Булуновичем пещеры Чингисхана. Второе. Кружочки — это пещеры, описанные в литературе (все они значились в книжке). Третье. Крестики — это пещеры, неизвестные науке (их на карте было девятнадцать). Четвертое. Восклицательные знаки означают, что Булунов-дед эти пещеры обследовал и что, стало быть, они уже не претендуют на звание Пещеры Чингисхана (таких на карте было тринадцать). Пятое. Пещеры, помеченные вопросом, дедом не исследованы и, стало быть, могут претендовать на звание Пещеры Чингисхана (таких было шесть, причем самый жирный вопрос стоял как раз у Пещеры Трех Робинзонов!). Шестое. Все три пути, ведущие к этой пещере, обозначены не пунктиром, а сплошной линией, что подтверждает наличие второго выхода из пещеры.

Неясными оставались сущие пустяки: обрывки пунктирных стрелок кое-где по берегам да три значка — квадратика. Может, в будущем и эти знаки удастся расшифровать. А пока важно, что карта заговорила. Да еще как заговорила! Прямиком указала: путь к сокровищам Чингисхана лежит через Пещеру Трех Робинзонов!

Наконец мать Рудика усадила исследователей нить чай. На столе красовался букет огненных жарков — первых истинно летних цветов Байкала.

— Лето! — вздохнул Цырен. — Вовремя же она заговорила. Теперь пора о лодке подумать. У кого бы одолжить лодку?

— Лодка не проблема. А что, Константин Булунович отпускает тебя?

— Сначала не хотел. Теперь вроде отпускает. Только не в этом дело… Боязно мне оставлять его, Рудик.

СНОВА В ПЕЩЕРЕ

Костерок выхватывал из темноты круто нависший свод. Но теперь пещера не казалась такой уж угрюмой — или потому, что они вернулись по доброй воле и могли без нужды прожить здесь хоть десять дней, или потому, что под сводами звучал Валюхин смех, блестели в отсветах пламени ее глаза.

Цырен подкладывал в огонь под самый чайник ветку за веткой и рассуждал:

— Конечно, по закону четверть клада полагается нашедшему, но я не взял бы ни копейки. Подумаешь, деньги! На весь же мир прогремит: найдены сокровища Чингисхана! Легендарные! О которых столько спорили! И кто их нашел? Никому неведомые ученики из Горячих Ключей. А для себя… Оставил бы на память какой-нибудь черепок. Чтобы на старости лет вспомнить нашу пещеру, вот этот костер и вас всех. Ну и, конечно, книги — ценность. Мудрость веков, собранная в Отраре. А среди них есть, наверное, и медицинские. Будь моя воля, все их отдал бы деду. Хоть порадовать старика. И загладить свою вину. Что ни говори, это же он нашел клад…

— Погоди, еще никто не нашел, — по обыкновению уточнил Рудик.

— Считай, он у тебя в кармане! — с небрежностью победителя бросил Цырен. — Мы его открыли, как планету Плутон, на кончике пера. Высчитали теоретически. Приходи и бери.

Никто не стал возражать. В этой вековой темноте, в глубине скалы, вознёсенной высоко над Байкалом, да еще накануне дня, когда вот-вот распахнется перед ними некая таинственная дверь, не хотелось высказывать опасения, даже если они и были.

— А по-моему, лучшая награда — сам поиск, приключения, распутывание клубка загадок, — задумчиво сказал Санька.

— Приключений у нас и здесь никто не отнимет, — рассудил Рудик. — Мы только скупили на след. А вот отказываться от денег, по-моему, чистое безумие. Если есть закон, почему мы должны выставлять себя такими умниками? У тебя дед в подшитых-переподшитых валенках ходит. А сам говоришь — его заслуга…

— Дело, мальчишки, не в валенках, — подала голос Валюха. — Мне, например, ничего не нужно. А о чем мечтаю… — Она запнулась на секунду и рассмеялась. — О какой-нибудь брошке, без которой можно обойтись. Да и тебе, Рудик, ничего не нужно, и тебе, Саня. Точно? Ну, допустим, Цырену и Константину Булуновичу. Но это же копейки по сравнению с четвертью клада. А вот кому позарез нужны деньги, так это школе.

— Школе районо отпускает…

— Павел Егорович говорит, отпустили на год столько-то тысяч, точно не помню, а чтобы интернат отремонтировать как следует, требуется втрое больше. Да — его и не ремонтировать — новый строить пора. Школе вот так нужен кинопроектор, два магнитофона, радиоузел. Районо! Знаете, сколько таких школ в районе? Чем старье латать, они капитальные здания строят, сегодня здесь, завтра там. И правильно! Да, на будущий год кабинет химии открывать, а в нем пока одни пробирки.

— Если так вопрос повернуть, конечно, отказываться нельзя, — согласился Цырен. — Голова у тебя варит…

— Какая там голова! — махнула рукой Валюха. — Посидел бы на школьном совете, узнал бы, сколько у Павла Егоровича забот. Надо хоть немножко быть хозяином в своем доме…

— Это называется: делить шкуру неубитого медведя, — напомнил Рудик. — Ты хоть смотришь за костром, Цырен?

— А чего за ним смотреть? Чайник уже закипает. Ну, Валентина свет Петровна, вот тебе заварка, хозяйничай.

— Заваривайте, ребята, сами. Какая разница.

— Ну, нет! Если заваривает хозяйка, у чая и запах другой.

Когда после ужина вышли на уступ, было уже темно, лишь Байкал внизу переливался бликами.

— Двенадцатый час, спать пора, — сказал Цырен. — В семь подъем. Программа напряженная, прохлаждаться некогда.

Прежде чем уснуть, он еще раз вспомнил весь этот день. Как затащили лодку высоко на камни и до бортов загрузили балластом. Довольно легко, за час с небольшим достигли пещеры — все-таки великое дело шнур. Обнаружили в нише забытую прошлым летом кружку, полную чистейшей воды. Едва передохнув, побежали смотреть галерею древних, а потом Санька и Цырен еще раз перекопали стоянку первобытных, а Рудик и Валюха сфотографировали наскальные рисунки. Всем, конечно, не терпелось начать поиски выхода из второго зала, простукивать стены, но сдерживала договоренность: прежде закончить дела, оставшиеся от прошлого года. Иначе когда настанет время искать клад, кто же захочет копаться в золе? «А завтра, — думал Цырен, — самый главный день. Долгожданный! Если ничего не даст простукивание, придется лезть на стены, искать дыру в потолке. Выход из пещеры точно есть, остался пустяк — найти его.»

Он еще не очень-то представлял, как доберутся они до отверстия в потолке, пытался изобрести что ни будь, безвыходных положений не бывает. И вдруг почувствовал смутное беспокойство. Словно недодумал чего-то, забыл сделать что-то важное. Ему бы сосредоточиться, привести в порядок мысли, но вместо этого он вспомнил, как помогал Валюхе взбираться на трудный уступ и как доверчиво обхватила она его шею…

Смутная тревога исчезла, улетучилась, спать не хотелось, перед ним стояло лицо Валюхи, какою она была там, на скале, — внимательно распахнутые глаза, едва заметные веснушки, выбившаяся из-под косынки прядь волос. Весь день он старался не видеть и не слышать ее, даже не думать о ней. И лишь сейчас дал себе волю… Он знал: впереди нет ничего. И позволял себе лишь вернуться назад, в прошлое, на елку, в зимовье — и снова, в который уже раз, переживал эти счастливые часы, находя в них новые и новые подробности.

В эти минуты ему хотелось только одного: подарить ей в знак благодарности что-то огромное, прекрасное, такое, чтобы ахнула. Может быть, сокровища самого Чингисхана.

Мысль о сокровищах Чингисхана всколыхнула в Цырене неясную тревогу. Это было похоже на предчувствие беды, на какое-то подавленное предгрозовое состояние. Что-то он должен был вспомнить. Но он заснул, так и не вспомнив ничего…

Первой проснулась Валюха. Ее сдавленный шепот разбудил всех — шепот, а не грохот, стоявший вокруг.

— Ребята, что это? Землетрясение?

Что-то гудело, трещало и рушилось внизу, в недрах пещеры, и пол время от времени встряхивало. Спросонья ребята не сразу догадались, что же происходит, и, наверное, у каждого мелькнула мысль, о злых духах подземного царства. Уж не специально ли подстроили они какую-нибудь гадость, чтобы отпугнуть экспедицию от клада, который стерегут вот уже семь столетий? Потом вход в пещеру схватился мертвенным фиолетовым пламенем, точно завесили его колышущимся на ветру шелком, и вслед за этим воздух рассадило оглушительным взрывом. Пол в пещере подскочил, все четверо попадали лицом в постели.

— Вот это гроза! — успел выкрикнуть Цырен. — Люблю грозу в начале мая, когда…

Новая вспышка, сопровождаемая таким треском, точно развалился на куски утес, заглушила его слова. И снова вернулось к Цырену чувство тревоги — что-то он забыл сделать. Когда громыхание смолкло на несколько секунд, со стороны входа послышался упругий, надсадный вой. Шквал полоснул по ушам, пошел на убыль, опять вернулся, набирая силу, — и на самых низких, басовых нотах оборвался под новым обвалом грома.

«Лодка? — думал Цырен, стараясь поскорее прийти в себя от этого грохота и воя. — Как будто укрыли надежно. Но с лодкой уже ничего не сделаешь, не лезть же сейчас вниз…»

И тут он вспомнил. Схватил фонарик, метнулся к выходу.

— Шнур! Капроновый шнур!

Вот что не давало ему покоя, вот что он должен был вспомнить вечером: драгоценный капроновый шнур, который с таким трудом удалось достать и без которого экспедиция теряла смысл, остался висеть на сосне. Оба мотка, и основной, и запасной. Вчера казалось, нет места надежнее. А сегодня… Пусть бы они лишились одежды, еды, даже спичек, но шнур…

— Ошалел! Тебя же сдует как соломинку.

— Я только гляну. Только голову высуну.

Он вернулся молча, погасил фонарик и лег. По-прежнему беспрерывно грохотал гром, паузы между его раскатами заполнял свист ветра, но теперь в пещере наступила тишина. Она означала, что ребятам уже не спуститься к лодке, даже если лодка уцелеет, и что поиск сокровищ Чингисхана поставлен под вопрос.

— Моя вина, — подавленно сказал Цырен. — Если лодка в порядке, завтра махну домой. За обычной веревкой.

— Это всегда успеется, — возразил Рудик. — За веревкой можно махнуть и на пятый день. Завтра будем искать.

Голоса ребят звучали нервно, напряженно, точно напитались электрическими разрядами. И вдруг раздался мягкий, чуть насмешливый голосок Валюхи:

— Мальчишки, это уже не завтра. Это сегодня. — Она не сказала как будто ничего существенного, но сразу полегчало.

— Искать — тоже нужен шнур, — пробурчал Цырен.

— Начнем без него, там видно будет.

— Вас послушать, так и беды никакой не произошло.

— Не надо паниковать, Цырен. Беды и правда не произошло.

— Ладно, — решительно поднялся Цырен и обвел всех лучом фонаря. — Ладно. Но все-таки предлагаю: за утерю бдительности и ценного оборудования Цырену Булунову объявить выговор. Кто «за», прошу голосовать.

— Я бы ограничилась предупреждением на первый случай, — почти ласково сказала Валюха и подняла руку. За ней проголосовали Рудик и Санька. — А сейчас давайте-ка спать. Подумаешь, гроза!

* * *

Утро встретило их неприветливое, хмурое. Низкие черные тучки беспорядочным стадом мчались с запада на восток. Обычно такая погода не улучшает настроения. Но утро и принесло приятные известия. Оказалось, лодка целехонька, стоит себе в укромном местечке, только полна воды. А кроме того, ночной ветер обломал несколько веток у сосны, одну прямо с оглоблю.

— Вот это нам на руку, — обрадовался Санька. — Значит, будет чай. А то что за еда сухомяткой?

— Не только чай, будет вам и суп, — пообещала Валюха. — Будто я вас не знаю: без супа не работники…

Почаевничав, ребята прежде всего проверили, что за дыра в потолке, нельзя ли до нее как-нибудь добраться. Три луча сошлись в одной точке. Это оказалась узкая щель между двумя плитами, такая узкая, что о лазе и говорить не стоило. К тому же находилась она на десяти-двенадцатиметровой высоте, тут и шнур не помог бы. Однако дыра доказывала, что западная сторона пещеры выходит в тайгу.

— Ну что ж, будем стукать, — сказал Цырен. — На трех уровнях: у пола, на высоте груди и на высоте вытянутой руки. Кто услышит гулкий звук, вроде как в пустой бочке, — премия.

— Какая премия?

— Первым осмотреть сокровища Чингисхана.

И пещера наполнилась стуком. Беспрерывным, упорным в две кирки. Под сводом перестук множился, спутывался, падал сверху уже сплошной дробью не то пулемета, не то отбойного молотка. Если бы и таились в пещере какие-нибудь злые духи, приставленные охранять клад, вмиг разбежались бы.

Вечером, когда уже руки опускались от усталости, Цырен в досаде отбросил кирку и возмутился, будто его обманули:

— Вот черт! Монолит! Никаких просветов!

— Ну, захотел в первый же день найти! Мы еще постукаем, — утешил его Санька. — Давайте-ка, братцы, ужинать, от грохота брюхо подвело. Как пустая бочка.

Так буднично и заурядно окончился этот день, которому Цырен прочил стать великим. Назавтра предстояло простукивать стены на высоте трех и четырех метров. Нечего было и думать, сладить с этой работой без лестницы. Не рубить же ступени на каждом шагу.

— Эх, сожгли большую летку, — огорчился Санька. — Я бы из нее лестницу смастерил.

— Из одной-то? — не поверила Валюха.

— А из двух сможешь? — хитро прищурился Цырен.

Санька отвернулся, решил — опять его разыгрывают.

— Чудак, будут тебе ветки. Только, может, малость кривые.

И Цырен начал разуваться. Дождь шел вторые сутки, кора сосны намокла, и Валюха, тревожно глянув вверх, нахмурила брови.

— Могу я попросить тебя об одном одолжении?

— Конечно, Валя. Все, что угодно.

— Не лазь туда, Цырен. Скользко же! Сорвешься — и больница не понадобится. Подождем, пока перестанет дождь…

Цырен уже начал было натягивать снятый сапог — и расхохотался.

— Ты гляди, едва не уговорила! Да для меня это… Рудик, Санька, скажите-ка! К тому же по мокрой коре босиком даже лучше. Так что не из-за чего беспокоиться. А ну, гоп-гоп!

Странно, внизу виднелась не земля, а крохотные волны, кипящие в береговых утесах. Пожалуй, ему было бы страшновато, если бы не Валюха. Ее присутствие делало ствол шероховатым, сучки — надежными, руки — сильными. Много ли надо человеку — несколько добрых слов! Ему нравилось, что Валюха переживает за него, хотя, может быть, точно так же переживала бы и за Рудика. А вчера Цырен приметил: она старается не оставаться с Санькой наедине. Чуткая. У них даже сами собой сложились две бригады. Валюха с Рудиком и Санька с Цыреном.

Он вспомнил, как утром Санька уговаривал: «А что, Валюта, может, опять супчиком нас побалуешь? Страсть люблю супчик, особенно когда ты, готовишь». — «Вари сам, если охота. Мне и дома надоело». — «Ну, пожалуйста, Валюшенька!» — и украдкой погладил ее руку. Она обернулась, увидела Цырена и ответила сердито: «Не подлизывайся! Каждый день суп — жирный будешь!»

Наконец он достиг первой капитальной ветки.

— Ау, Санька, лови! — Цырен сбросил вниз связку из разных тоненьких веревочек, шнурков и ремней, и Санька привязал к ней топор. — Буду рубить ветку, на которой сижу.

Рубить на весу было неудобно, а тут еще, как назло, первая ветка, самая толстая, ухнула мимо уступа.

— Может, заодно и дровишек наломать? — крикнул он вниз. — Для супчика?

— Никаких дровишек, слезай! — отозвалась Валюха.

— Без супчика пробьемся, — подтвердил Санька. Когда Цырен ступил на землю, Валюха вздохнула и, ни слова не сказав, ушла в пещеру. Вскоре Санька соорудил классную лестницу. А обрубков от нее хватило-таки на костер. Агитировал ли Санька еще раз, Цырен не знал, но суп на обед был.

К вечеру простукивание закончили — безрезультатно. На лица легли первые следы разочарования. Больше всех был обескуражен Цырен: великий день открытия ускользал. А дождь все лил и лил, теперь вода уже не капала в кружку — бежала сплошной струйкой. Ребята не знали еще, что дождь им не враг, а союзник. Они узнали об этом лишь на утро четвертого дня.

Цырен снова завел речь о поездке за веревками, с помощью которых надеялся достичь дальних углов пещеры, Валюха отговаривала его, Санька и Рудик молчали. Настроение было кислое.

— Ну зачем тебе веревка, где ты ее там зацепишь? — наседала Валюха. — Покажи, где!?

И она чиркнула фонариком по стене. Что-то показалось ей подозрительным, она вскочила, направила сноп света вверх. Под сводом, на высоте пяти-шести метров, расплывалось серое пятно. Посреди пятна сверкнула искра — и холодной каплей упала на лицо Валюхи. Из стены сочилась вода!

Ребята бросились к лестнице. Но даже Санька, самый длинный из всех, не смог дотянуться киркой до серого пятна. В ход пошли камни, валявшиеся в пещере, остатки дровишек, рюкзаки, куртки. Лестница поднялась на полметра, с последней ее ступеньки Санька рубанул по стене — к ногам щедро посыпалось каменное крошево. После третьего удара в углублении показался сгнивший корешок. Санька потянул за него, корешок оборвался — и лестница поползла в сторону. Цырен едва успел подставить плечо.

— Нет, братцы, так не пойдет. Надо натаскать камней.

Наконец лестницу надежно установили на каменной пирамидке, укрепленной грунтом, и Цырен взялся за кирку. Углубление в стене постепенно увеличивалось, земля сыпалась из него все более сырая, все чаще попадались гнилые корешки. И вот какой-то удар Цырена достиг цели — грунт отвалился пластом, потом сам по себе пополз неширокой струйкой. Цырен отстранился, ждал.

— Да ты вдарь посильнее, — посоветовал снизу Рудик.

Цырен вдарил — и целый поток воды обрушился вдруг на испуганных друзей, — воды, смешанной с песком, с прелыми листьями. — Ребята отскочили, отряхивались, отплевывались. Когда поток иссяк, Цырен снова вскарабкался на лестницу, сунул голову в образовавшуюся дыру — и пещеру огласил восторженный вопль:

— Вижу небо!

Через полчаса, кое-как расширив новый, очень сырой лаз, решили рискнуть. Как самый худенький, на роль первопроходца опять был избран Рудик.

Томительно тянулись секунды. Валюха нервно похрустывала пальцами. Санька стоял на лестнице, подстраховывал Рудика. А Цырен едва не бегал по пещере: наконец-то, кажется, пробил час, настал «великий день».

Прошла целая вечность, когда в дыре показалась подкованная подметка сапога.

— Держите! — предупредил глухой голос Рудика.

Он стоял мокрый, весь в глине, с круглыми от изумления глазами и не мог вымолвить ни слова. Три фонарика уставились на него в упор.

— Что?! Сокровища?! — закричал Цырен.

— Д-дом, — заикаясь, выдавил из себя Рудик. — 3-зимовье…

ДОЛИНА СРЕДИ СКАЛ

Санька ждал каких угодно слов, только не этих. Было бы куда больше похоже на правду, если бы их ждал снаружи караван верблюдов или даже дикарь в шкурах, с каменным топором в руке. Но дом…

До того как Рудик произнес это слово, Санька; представлял себе узкую расщелину, повдоль разрезавшую утес, и мрачную противоположную стену; они выйдут — и сразу увидят вход в другую пещеру, теперь уж в ту самую! Не может же эта каменная громадина, внутри которой они находились, быть такой узкой, всего в две пещеры шириной. Значит, она продолжается и дальше в сторону тайги, а коли так, почему бы не здесь затеряться пещере Чингисхана? Где еще нашел бы он столь потаенное местечко? Рудик сказал «дом»! Санька не верил ушам, он должен был увидеть все своими глазами.

Против ожидания, лаз оказался довольно крутым. «Ни дать ни взять, воронка. Естественная воронка, по которой первобытные выбирались в тайгу, — соображал Санька, карабкаясь по камням. — Видать, засыпало грунтом самое горлышко, а после дождей вода скопилась на дне и просочилась в пещеру. Не дожди — пришлось бы нам возвращаться восвояси».

Первое, что он увидел, были тучи, бегущие над головой. Потом бросились в глаза ярко-зеленые вершины лиственниц, и, наконец, взору открылся окружающий пейзаж — тесный и мрачноватый. Но Санька не успел ничего разглядеть, его внимание приковала покосившаяся и вросшая в землю избушка, крыша которой густо схватилась мхом. Зимовье как зимовье, он немало встречал таких на бесконечных охотничьих тропах. Но здесь…

Это был замкнутый самостоятельный мирок, со всех сторон отгороженный от белого света отвесно уходящими вверх скалами. Оазис среди скал. Нет, не ущелье, не трещина, скорее чаша, даже стакан, и на дне — два десятка стройных, как по линейке, лиственниц, зеленая лужайка, заросли кустарника с теневой стороны, родничок в камнях и сама избушка. Больше ничего. А вокруг мрачно-серые, точно топором обрубленные скалы. Площадка, на которой стоял Санька, находилась сравнительно высоко над долиной, лиственницы вздымались выше, но еще выше громоздилась скала, тяжело нависшая над всем этим крохотным мирком. Едва он успел осмотреться, сзади раздался голос Валюхи:

— Саня, помогай!

И вот они остановились перед спуском в долину, Валюха удивленно вскинула ресницы, быстро, как белочка, огляделась по сторонам, покачала головой. А Цырен разом схватил обстановку своими узкими, зоркими, всевидящими глазами и тут же нашел меткое слово: «провал». Действительно, как еще угораздило крохотный пятачок земли, едва ли двести метров на триста, так опуститься по сравнению с окружающими горами?

— Провал. Там была пустота, огромная пещера — продолжение нашей. Выходит, и сокровища того… провалились.

— Не выдумывай, — остановил его Рудик. — Если это и провал, ему никак не семьсот лет, а, по крайней мере, миллион.

— Пусть миллион. Но все равно это провал, — угрюмо настаивал на своем Цырен. — Избушке тоже не семь сотен лет, самое большее — сто. Значит, будем считать, с сокровищами уважаемого Чингисхана мы потерпели провал. — Он помолчал и закончил как можно бодрее: — Но экспедиция продолжается. Узнаем хоть, что за избушка. Авось да и найдем что-нибудь интересное.

— Едва ли, — скептически заметил Рудик. — Это я от неожиданности обалдел, а таких зимовьюшек в тайге ой-ей-ей сколько.

— Если зимовье строил охотник, — рассмеялась Валюха, — богатый был человек. На вертолете на охоту летал; Иначе сюда не забраться.

— Ладно, вниз! — скомандовал Цырен. — Исследователь глазам не верит.

…Вход зарос высокой травой. Когда ее примяли, оказалось, что дверь, осевшая и подгнившая, приперта колом. Обошли избушку вокруг — она скособочилась, обомшела, между бревнами зияли щели. Крыша, крытая прочной лиственничной дранкой, тоже, кое-где прохудилась. В чурбаке неподалеку торчал ржавый топор с остатками гнилого топорища. Крошечное оконце затянуло пылью. Ничем, буквально ничем не выдавало зимовье своих секретов.

Наконец Цырен отпнул кол. Дверь жалобно скрипнула, приоткрылась. Цырен втиснулся в нее до половины — и сразу подался назад. Глаза его заблестели.

— Братцы, пулемет!

Общими усилиями дверь распахнули во всю ширь, Санька протер оконце пучком травы. На грубом, топором рубленном столе стоял пулемет — тот самый, который они столько раз видели в фильмах про гражданскую войну. Только за много лет облетела с него защитная краска, и от ржавчины стал он рыжим.

— «Максим»! — узнал Рудик.

— Ветеран, — сказал Санька, погладив шершавый кожух.

Под колесом пулемета Валюха обнаружила записку — полуистлевший клочок желтой бумаги с почти выцветшими буквами. Человек, писавший ее, то ли вообще не привык держать карандаш, то ли старался из последних сил: буквы были крупные, перекошенные, наполовину письменные, наполовину печатные. С трудом удалось разобрать:

«Товарищи!

Открылас рана, чуфствую плох, боюс не дождаца. Оружие наготове, до конца остаюс на посту. Если не дождус, прошу щитать меня большевиком. Да здравствуит Республика Советов!

Михаил 14 марта 19… г».

Звонкий голос Валюхи, читавшей записку, смолк — и невольно все четверо склонили головы перед памятью безвестного красного партизана Михаила, до конца оставшегося на посту, перед памятью всех тех, кто отдал жизнь молодой Республике Советов.

— Я все понял, — тихо сказал Цырен, не поднимая головы. — Это знаменитая партизанская база. Каратели целый год не могли ее найти. А потом партизаны ушли в рейд, многие погибли, если не все… вот и затерялись следы. Дед рассказывал… — И добавил после паузы, — Константин Булунович.

Долгое молчание прервал Санька.

— Возвращаться в пещеру нет смысла. Надо обследовать зимовье. Не одним же пулеметом были богаты партизаны.

— Верно, — согласился Рудик, — давайте располагаться, готовить ужин.

— Крыша-то протекает. Надрать бы корья, да прикрыть на ночь.

— Правильно, Санька, займись крышей, — вступил в свои командирские права Цырен. — Рудик — в распоряжение Валюхи. Уборка и ужин. А я дровишек натаскаю, печь затоплю.

Через час, когда в долине стемнело, над крышей зимовья вился дымок. Внутри жарко топилась сложенная из камней печь, сквозь щели виднелся огонь, жадно пожирающий хворост. Булькал котелок, постукивал крышкой чайник. На подметенных нарах ворохом громоздился пахучий пихтовый лапник — привычная постель таежника. Валюха зачерпнула из котелка, подула на ложку, попробовала, причмокнула — и пригласила:

— Ну, прошу к столу. Только добавки не просите, котелок маленький. Налегайте на сухари.

Под утро опять хлынул ливень, наспех залатанная крыша протекла, на нары как из лейки бежала вода. Уже в половине седьмого все были на ногах.

— Вот что, братцы, — растапливая печь, заявил Санька. — Это зимовье, да и вся Долина Партизан — прекрасный экспонат для нашего музея. Только перенести нельзя. Так что предлагаю открыть здесь филиал.

— А экскурсанты будут на парашютах прыгать?

— Ну, во первых, над сделать фотографии. А во вторых… кто захочет, доберется. Не так уж сложно.

— Вот я и предлагаю, — продолжал Санька, — оставим все как было. А чтобы музейное имущество не испортилось, подремонтируем зимовье. Дверь наладим, крышу кое-где перекроем.

— Так уж перекрывал вчера.

— Какое там, я наспех перекрыл, шалашным методом. А теперь сделаем по уму, дранки надерем.

Ключ бил в двадцати шагах от избушки, узеньким ручейком пересекал лужайку и терялся в камнях. «Из земли вышел, в землю же ушел, — подумал Санька. — Да и то, куда ему больше деться, выхода-то из долины нет.»

Он еще раз оглядел рваные края глубоченного «стакана», и вдруг его осенило: «Как же попали сюда партизаны? И как ушли? Вход в пещеру был завален, значит, только через верх. Но ведь скалы совершенно отвесные. разве что все партизаны были альпинистами? И все-таки зимовье — вот оно, стоит себе…»

Он набрал воды в чайник, в котелок — и невольно мысли его перескочили с партизан на дела экспедиции. Чего уж тут о высоких материях рассуждать, когда сами-то, можно сказать, попали в ловушку. Понадеялись, что выход из пещеры ведет в тайгу, стало быть, домой. А он привел в долину. Из долины им не выбраться, значит остается один путь — через пещеру. А ведь в прошлом году Цырен не рискнул слезть. Теперь еще хуже — камни ослизли и дождь, похоже, надолго зарядил. Правда, Цырен предлагал спуститься, съездить домой за веревками, но дело это рисковое. Да и Валюха не позволит.

«Валюха! — у него защемило в груди. — Съестного осталось всего ничего, скоро опять на голодную диету. Мы-то ладно, нам не привыкать, ее жалко — девчонка!» Однако он тут же одернул себя. Чего, в самом деле, запаниковал? Дождь рано или поздно перестанет. К тому же знают дома, куда они поехали, потеряют — наверняка приедет кто-нибудь попроведовать. Надо только дежурить в пещере, пост учредить…

Он даже подпрыгнул: пост в пещере! А ведь и правда, где больше быть посту! Записка лежала на столе, значит после Михаила никто в избу не заходил. А пост, если понимать это слово буквально, как, наверное, понимали его партизаны, — значит наблюдательный пост!

Вспомнилось первое утро в пещере, раскопки и череп. Санька и тогда не поверил, что это череп первобытного: столько веков прошло! Скорее всего, у очага первобытных погиб человек нашего времени. Им мог быть только Михаил. А если так, не оставалось сомнений: партизаны знали о пещере, через нее пробирались в долину. А «воронку» завалило позднее. Вот так открытие!

Может, пост был где-нибудь на вершине окружающих долину скал? Чей же тогда череп лежал в пещере? А если партизаны проникали в долину через пещеру — как они попадали в тайгу? И как ходили на охоту первобытные? И те, и другие не смогли бы жить без тайги, без охоты, без дров. Как ни верти, все упирается во второй выход из долины. Вот бы его найти! Кстати, для них это — вопрос вовсе не теоретический. Очень даже практический вопрос…

Санька решил пока не сообщать друзьям о своей догадке — засмеют, чего доброго, — а посоветоваться с Валюхой. Валюха — голова, мигом все уяснит и найдет ошибку. Вот только поговорить с ней наедине стало последнее время проблемой…

Однако на этот раз ему повезло. После завтрака Валюха нагрела чайник воды и объявила:

— Мальчишки, вы как хотите, а я голову мыть. Саня, польешь?

Взяла мыло, полотенце и направилась к ручейку. Санька с чайником последовал за ней. Они остановились, когда избушка скрылась за невысокими кустами. Ручей делал здесь последний прыжок по камням и нырял в невидимую расселину.

— Тебе не кажется, Валюха, что ты стала хуже ко мне относиться? — напрямую спросил Санька.

— Не кажется, Санечка! — она прислонилась к его плечу, но все-таки успела оглянуться: не видно ли от избушки.

— Вот-вот, ни шагу без оглядки! И позавчера, едва я притронулся, ты уж сразу…

— Ничего-то ты не понимаешь! Совсем здесь не место…

— Почему? Он же все равно знает.

Валюха вздохнула, как вздыхают над непонятливым ребенком.

— Мало ли что знает. Попробуй поставь себя на его место.

— И что же?

— А вот что, — Валюха выпрямилась, вскинула голову, будто приготовилась выступать на собрании. — У каждого человека, Санечка, есть своя натура, с детства определяющая характер. И если эта натура не позволяет тебе обидеть маленького, нагрубить старику, пройти мимо упавшего — ты этого и не сделаешь. Даже не раздумывая. Это у тебя в крови.

— Согласен. Только — какое отношение имеет это к Цырену?

— Самое прямое! Чуткость или равнодушие тоже идут от натуры. Ты к нему хорошо относишься, так? Разве ты хочешь, чтобы он руку сломал? Или опрокинул на ногу вот этот чайник?

— Да при чем тут чайник!

— Очень даже при чем. Значит, с помощью чайника ты не хочешь причинить ему боль? А другую боль, в сто раз сильнее, — не возражаешь? Не возражаешь, да?

Санька ошарашенно молчал.

— По натуре ты добрый. Только чуткости тебе не хватает. Вот, например, при коммунизме все будут счастливы, так? Забудутся войны, голод, болезни, каждый найдет себе работу по душе, так? А как же быть с этим: он любит ее, а она другого? Ведь это останется? Значит, опять кто-то…

— А ведь правда, так получается.

— Вот и не получается! Потому что оба, он и она, научатся уважать этого третьего, не давать ему повода для переживаний. Натура не позволит. А сама «зубная боль», если не раздувать ее нарочно, — не такое уж несчастье. Скорее наоборот! — Валюха рассмеялась. — Ну, что глаза вылупил? Понял что-нибудь?

— А пока давай-ка к делу, не то чайник остынет. Лей, да помаленьку.

«Вот она какая!» — с обожанием подумал Санька. — И как-то сразу померкло его открытие. Детские дела, детские заботы. А она совсем другим живет. Взрослым. И все-таки, когда она обматывала голову полотенцем, Санька решился и рассказал Валюхе о своей догадке. Нет, не ошибся — ей это было интересно.

— Очень похоже на правду, только… в самом деле чего-то не хватает. А ты заметил — тебе слово «пост» помогло. Вот что значит одно правильно понятое слово! Сделай сообщение. Одна голова хорошо, а четыре лучше. Да, Саня… Вы тогда, в прошлом году, что с этим черепом сделали?

— Мы же не знали, что партизан. Думали, первобытный…

— Так и оставили?

— Нет, похоронили. И камень сверху положили.

Вот это молодцы! Неважно кто, важно, что человек.

Он хотел сразу же «сделать сообщение», но едва они вошли, в избушку, Рудик выпалил:

— Смотрите, что мы нашли!

В углу стояло семь винтовок, настоящие, внушительные, с примкнутыми трехгранными. штыками. Все металлические части винтовок проржавели, зато деревянные выглядели как новенькие: гладкий приклад, отполированное чьими-то руками ложе.

— Вот это да! Где были?

— Под полом. Рудик сдвинул половицу…

— А больше там ничего нет?

— А еще чугунок, — сообщил Рудик. — Глядите, какой вместительный. Принимай, товарищ кок!

— Спасибо. На ваши аппетиты в самый раз, — сдержанно отозвалась Валюха. — Было бы что варить.

— Хотя это и экспонат, мы с Рудиком решили использовать его под суп. Конечно, если директор музея не возражает.

— Не возражаю. А знаете, одну винтовку мы все-таки прихватим. Я вот думаю: есть пулемет, есть винтовки, должны же быть патроны! Даже если запасы кончились, хоть немного они обязательно оставили бы. Для обороны.

— Будем искать, — ответил Рудик. — Времени у нас вдоволь.

Патронов они все же не нашли. Зато нашли другое. Видно, это был день — счастливых находок. А о своем открытии Санька так и не «сделал сообщения». Не довелось.

После обеда ребята собрались драть дранку. Санька с Рудиком залезли на чердак, чтобы определить, где подсыпать земли на потолок, где подновить крышу. Цырен с топором в руках стоял внизу. В полумраке чердака Санька то и дело натыкался на какие-то трухлявые жерди, ноги тонули в мусоре.

— Давай-ка сбросим этот хлам, — предложил Рудик, — иначе никакой работы не будет.

И слеги, чурбачки, сгнившие мотки веревки, остатки конской сбруи, дырявые валенки и подметки от сапог полетели вниз. В самом темном углу Санька обнаружил ветхий горбовик — фанерный короб, в котором носят за спиной ягоду из тайги.

— Цырен, лови! Пригодится сокровища Чингисхана грузить!

Ящик ударился о землю и развалился. Из него выкатилось что-то похожее на старый березовый туесок.

— Забавно! — заинтересовался Цырен. — Чует мой нос еще одну находку. А ну, свистать всех вниз!

Санька сиганул с чердака в траву. На шум выбежала Валюха, прибиравшая со стола.

Действительно, это был длинный узкий туес, закупоренный с обеих сторон. Но почернел он не от времени, а от смолы. Кто-то когда-то его засмолил. Зачем? Осторожно действуя ножом, Санька вскрыл туесок. На колени упала свернутая трубочкой рукопись — десятка два листов, вырванных из тетради. Санька развернул скрутившиеся листы — они были исписаны знакомым стремительным почерком…

— Да это же дневник Федора Копытова! — воскликнула Валюха. — Те самые страницы, недостающие! Кто бы мог подумать…

ЗАПИСКИ ФЕДОРА КОПЫТОВА (Продолжение)

«8 февраля 1919 г.,

Что-то опять потянуло к дневнику. Оно и понятно, как наступает в моей жизни полоса затишья — влечет к бумаге. Так было в «гостинице» у Лысого Кабана, так было в «госпитале» у Михаила, так и теперь на базе. Выпало мне два месяца сидеть в зимовье своего часа ждать. Далеконько загнали нас каратели. Зато здесь надежно. И что еще важнее — к Лене близко: Не отсиживаемся — готовим поход на Иркутск по Лене-реке, через Качуг. Потихоньку сколачиваем партизанскую армию, вооружаем, обучаем, в ряды выстраиваем. Чтобы с тылу Колчака «щекотать».

А пока отсыпаюсь, душой и телом отхожу, омульком и сохатиной откармливают меня мужички. Днем кой-какая работа по хозяйству: дровишек заготовить «наверху», рыбалка, охота, кашеваренье. Зато по вечерам — песни, частушки да байки разные. Впору садись протоколистом на наших вечорках, на посиделках и слово в слово записывай. Какая книга получится! По частушкам у нас вне конкуренции Еремеев Иван, а уж по байкам первым номером идет Михаил. Занятный мужик. Неграмотный, кое в чем темный, а ума палата.

«Чего ж ты, — спрашиваю, — дядя Михайло, в партию большевиков не запишешься?» — «Да неграмотный же я, Комиссар, сынок.» — Так он меня называет с тех пор, как из преисподней вызволил. Комиссар для него — имя. Все равно что «Федор, сынок». — «Давай, я тебя за неделю выучу».

Три вечера с ним позанимался — и уже читает прилично и пишет, правда, кое-как. Рука не удерживает перо, к веслу, топору да ружью привыкла. Но за три вечера выучиться грамоте в его-то годы — это же способности иметь надо! И такие истории сыплет, такие бывальщины — аж слеза прошибает. Он и долину нам открыл, и пещеру с диковинными рисунками, и пути указал. Охотник, рыбак бесподобный, все тайные тропы на Байкале знает. А еще врачеватель, каких поискать. Я бы не поверил, что обмороженного и простуженного насквозь можно вытащить из бреда, из жара с помощью одних только травок. Не поверил бы, коли не со мной это произошло. Для меня он всевластный волшебник, из опыта поколений черпающий силы для излечения недугов. Не нашептываниями врачует, не молитвами, не святой водицей — целебными веществами, что травы корнями своими извлекли из земли. Вот бы соединить его знания с наукой!

Многое, многое надо сделать, когда освободим страну, когда станем хозяевами своей земли. А я теперь заправский сибиряк, и все мои помыслы о будущем связаны с Сибирью. Сибирский простор, сибирские богатства плюс самая передовая наука — вот где неисчерпаемый кладезь силы нашего народа. И нет для меня большого счастья, чем посвятить жизнь этому краю…

Коптилка догорает, пора спать. За окном пурга, пламя коптилки мечется туда-сюда. И откуда такая пуржина в нашей яме?

16 февраля

Вернулся с задания Булунов. Рассказал: партизанским трибуналом расстрелян Лысый Кабан. Ярый, убежденный враг… На следствии с гордостью даже признал целый ряд лично им совершенных преступлений. Выяснилось, что рули на «Святом Иннокентии» повредил он, собственной рукой. За одно это мало расстрела!

Булунов попросил отпустить с ним на несколько дней Михаила — поврачевать заболевшего братишку. Их родители жили в Чернореченске, и, пока Семен Булунов партизанил, вся семья — отец, мать и старшая сестра — умерла в тифу. Костьку Семен застал до предела истощенным после сыпняка. Перевез на Байкал, в ближайший к базе поселочек, устроил у верных людей. Но дорогой парнишка простудился. Михаил взял мешок с травами, мазями и настойками, Семен — револьвер. Ушли налегке вокруг бродят мелкие банды белых. Удачи вам, друзья!

24 февраля

Много историй слыхал я в тайге за время скитаний. Эта — одна из самых странных.

Готовя операцию по выходу партизанской армии через Лену в тылы белых, встретился я с представителем племени эвенков, кочующего в районе северный Байкал — Киренга. Нам нужны будут их олени, чтобы оперативно перебазироваться на Качугу, а эвенки готовы помочь Советской власти, но с условием вернуть им оленей, потому что для них олени не только транспорт, но и пища, и одежда, и теплый чум. Словом, переговоры затянулись. А когда дело, наконец, сладилось, потребовал старик Прокопий скрепить договор клятвой на амулетах.

«Пожалуйста, — говорю, — поклянемся, коли такой обычай.»

Достал я мандат Сибревкома — какой еще амулет может быть у большевика? А Прокопий достал из-под своих шкур… почерневший от времени клочок пергамента с полустершимися, неизвестными мне буквами. Клочок из старинной книги. Такие книги видел я еще гимназистом в темном, пропахшем пылью веков подвальчике, отделе древних рукописей. Поклялись мы честь по чести договор исполнить, и тут я поинтересовался, откуда эта вещь попала к Прокопию. Нахмурился старик, насупился, в обратный путь засобирался. Кое-как упросил его Михаил, бывший при этом переводчиком, хоть чайку на дорогу испить да трубку выкурить. А коли чай да трубка, то и разговор.

Оказывается, лежит где-то на земле эвенков древний клад, оставленный будто бы грозным владыкой покорившим полмира. И среди злата-серебра и драгоценных камней покоится там древняя книга, в которой сосредоточена собранная в походах мудрость. Прочесть ее нельзя, книга заколдована, но кто положит в карман кусочек той мудрости, то есть, попросту говоря, клочок пергамента, того не покинут здоровье, ум и удача. Потому-то и осталось от книги всего несколько листов — вся ушла на амулеты.

Старик Прокопий запалил новую трубку и умолк, а Михаил от себя добавил, что и — он слыхал, будто припрятан где-то в северном Прибайкалье клад. И будто привез его на верблюдах, и захоронил в пещере грозный хан Чингис. Михаил не впервые встречает у эвенков пергаментные амулеты; вырезанные из древних книг, а раз видел в одном чуме, как младенец играл старинной золотой монетой, явно заморской.

Загорелся я, давай расспрашивать Прокопия, что за клад да где он припрятан. Растолковал, какое значение для науки имеют древние книги. Сгоряча даже предложил свой револьвер за клочок пергамента. Михаил объяснил, что я тут представляю Советскую власть, которая всем народам, и эвенкам тоже, дала свободу. Усмехнулся старик: «Нехорошо говорят белые лючи. Ладно, оленей дам, поклялся. Ладно, прогоняй царя, купца, буржуя — хорошо. Ладно, устраивай Советскую власть — хорошо. Однако зачем обманывал, что свободу эвенкам дал? Прокопий знает, кто дал свободу. От дедов и прадедов шел нам завет: хранить клад и вручить тому человеку, кто принесет эвенкам свободу. Зачем спрашивал, где клад? Свободу эвенкам дал белый лючи Ленин. Пусть Ленин приезжает — накормим похлебкой из оленины, в лучшие одежды нарядим, лучших оленей подарим и откроем клад. Пусть только сам приедет…»

На том и расстались. Ну разве не удивительная история!? Слово здесь даю, клянусь кровью, пролитой в борьбе за свободу русских и эвенков, киргизов и башкир: добьем белых — непременно разыщу клад Чингисхана и доставлю по назначению, лично Ильичу.

29 февраля

Семен Булунов привел раненого Михаила. Мальца вылечили, на ноги поставили, а уйти назад невозможно, каратели вокруг шныряют, видно, что-то пронюхали. Отсиживались, сколько могли, потом решили рискнуть. Нарвались на пост, в перестрелке Семен уложил двоих, а третий, убегая, ранил Михаила. Чтобы запутать следы, долго кружили по тайге. Представляю, каково это раненому. Михаил настроен бодро: вылечусь! Да только мешок с травками остался в поселке.

Утром иду на связь. Надо бы ускорить поход, да нельзя — держит договор с эвенками. Не нравятся мне эти прогулочки карателей в ближних поселках!

11 марта

Завтра на дело! Что ж, не зря просидели зиму. Вырос наш отряд в небольшую, но крепкую и недурно вооруженную партизанскую армию. Думаю, наделаем переполоху, появившись в тылу белых. Единственное, что беспокоит меня, — отряд Кольцова. Боюсь, опоздают. Тогда будут догонять по оленьему следу. «Товар» для них припрятан в лабазе на Седьмом Ключе. Только не проскочили бы мимо, если пойдут по Байкалу. Тут уж вся надежда на Михаила.

А еще Михаил беспокоит, рана его не заживает. Придется оставить на связь. Больше некого, в отряде каждый человек на счету.

Прощай, Михаил, ты спас мне жизнь, ты стал мне родным отцом. Оставляю тебя не просто как раненого — как верного бойца на ответственном посту!

Прощай, база — уютная «ямка» в горах, никаким белым ищейкам недоступная!

Прощай, дневник! Впрочем, почему «прощай»? Тетрадь беру с собой, только эти последние листы во избежание неприятностей придется оставить до лучших времен…

Были ли «прежде и будут ли после времена лучше, героичнее, чем наши дни, овеянные ветрами Революции!?»

ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ

Верно говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Надо было потерять след уже маячивших вдали верблюдов Чингисхана, расстаться с мечтой о сокровищах, чтобы обрести партизанскую базу и записки Федора Копытова, последние, никому не известные страницы!

Только с проблесками зари умолкли в зимовье, споры, погас фонарик. А когда клочки неба между тучами просветлели, Цырен потихоньку вышел из дома, взобрался на скалу, сел на камень и задумался. Все в нем кипело и переворачивалось, будто происходила там, внутри, какая-то капитальная перестройка. Будто новый, сегодняшний Цырен вытряхивал из себя остатки прежнего, в чем-то уже чужого Цырена. Неужели все произошло вдруг: был один — стал совсем другой? Или дневник Федора Копытова так его встряхнул? Во всяком случае, записки сделали свое, и сейчас, сидя на камне, Цырен припомнил и заново пережил впечатления от первого знакомства с ними.

Читали по очереди, много раз возвращаясь назад, и чуть ли не каждая фраза вызывала споры. Едва дошли до слов «дровишек заготовить наверху» — вскочил Санька: «Ну, что я говорил! Скажи им, Валюха, скажи!» Валюха промолчала. Но когда Рудик прочел про Михаила: «Он и долину нам открыл, и пещеру», даже она не выдержала. Оказалось, Санька уже догадался обо всем и ей рассказал. Молодец! Значит, в конце концов они и без дневника разобрались бы в обстановке. Но ценность находки, конечно, не только в этом: дневник — человеческий документ, отражение личности…

Цырен заерзал на камне, припомнив момент, когда речь зашла о лечении травами. Нехорошо получилось, завелся, начал вырывать листы из рук Рудика, будто это обычная тетрадка. Рудик тоже раскипятился: «Да ты что, очумел? Порвешь же!» Но сразу остыл, передал записки Цырену. Цырен вчитывался в стремительные строки — и в ушах его звучал знакомый глуховатый голос. Что-то похожее он уже слышал, и не раз. Те же слова, те же выражения… Два травника в одном месте, а травничество — наука особая, передается от поколения к поколению. Неужто дед знал Михаила?

Цырен разволновался, совсем в новом свете увиделся ему дед. Вспомнилось: «За мной стоят другие, мои предшественники, учителя…» Вот они, оказывается, кто учителя…

А Рудик читает: «Вернулся с задания Булунов» — и шпарит себе дальше, внимания не обратил. Санька и Валюха уставились на Цырена: про тебя, мол, Копытов пишет, что Цырен Булунов с задания вернулся. А Цырен, услышав свою фамилию, решил, что это про деда, только потом сообразил: был ведь еще один Булунов — Семен, старший дедов, брат. Тут и до Рудика дошло, отложил он дневник, схватил Цырена за плечи, давай трясти, как если бы и впрямь о Цырене речь шла. Странно все-таки услышать свою фамилию в таком документе.

Оказалось, Михаил лечил Костьку Булунова, от смерти спас. И наверное, рассказывал по вечерам о чудодейственной силе трав, он ведь мастер был рассказывать, Михаил! С тех пор и заразился дед травничеством. Уж кто-кто, а Цырен знает, как может повлиять на человека услышанное и пережитое в детстве. Но почему же дед ни разу не вспомнил про Михаила? Или Михаил для конспирации как-нибудь иначе себя назвал? Конечно, стал бы он признаваться первому встречному, что пришел из партизанского отряда. Надо будет выяснять у деда… Эх, Цырен, Цырен, сколько же интересного успел ты проворонить! Проще простого было попросить: расскажи о себе, Константин Булунович, о своем детстве, об отце-матери, о брате Семене — у тебя такая жизнь за спиной! Нет, ума не хватило. Даже про краснозвездный шлем услышал, можно сказать, случайно. Тоже мне, исследователь родного края…

А какая буря поднялась в избе, когда началась история об амулете из пергаментной книги, о сокровищах Чингисхана! Ребята вскочили с мест, размахивали руками, кричали все разом и прыгали от радости. Цырен понимал друзей: все-таки экспедиция шла по следам верблюдов Чингисхана, и эти «следы» становились все отчетливее, пока вдруг не оборвались, а теперь вот снова замаячили, на горизонте. Но сам Цырен сидел в сторонке спокойный и невозмутимый: Действительно, чего ради прыгать, махать руками и надрывать глотку? То, что открыл он в себе, представлялось куда более важным. То есть он, конечно, тоже радовался вместе со всеми, но радовался как-то сдержанно, с прохладцей. Было приятно, что гипотеза подтверждается новыми свидетельствами, что сам Копытов мечтал заняться поисками клада. Значит, в главном Цырен не ошибся. Но он вовсе не ликовал, как ликовал бы сейчас тот, прежний Цырен. Только подумал: теперь среди эвенков не осталось никого, кто знал тайну клада. Наверное, лишь немногие старики были посвящены, может даже, один Прокопий, а он уже и тогда был очень стар…

«Очень стар, — повторил Цырен, и мысли его опять вернулись к деду. — Как ты там без меня, Константин Булунович? Уж не расхворался ли? А то и лекарство подать некому…»

И тут Цырен увидел деда. Увидел наяву, но вроде как во сне. Дед стоял на льду возле своего любимого аршана, ноги собрался греть, что ли. А из горячего источника шел обычный пар. И вдруг пар повалил, повалил, как из парового котла, застлал все вокруг, и дед исчез в нем, только голос долетел: «Цырен! Цырен!» Слабый, такой голос, жалобный. Не иначе, заболел старик. Заболел и в самом деле звал. Пригрезится же наяву — такав чушь…

А потом пришли главные мысли.

«Что же получается? Михаил вылечил Костьку Булунова, пошел на риск, чтобы спасти мальчишку, — и попал в засаду. Раненый, остался на связь с отрядом Кольцова, который почему-то опаздывал, — важно было, чтобы Кольцов не проскочил мимо, если пойдет по Байкалу. И никого не дождался — ни Кольцова, ни Копытова. Погиб на посту. «Если не дождусь, прошу считать меня большевиком.» Там, в пещере, его могила. Ведь если подумать… если подумать как следует… он отдал жизнь за меня. За меня, Цырена, которого не знал и не мог знать. Ну да, ну да, не вылечи он в свое время деда… то есть како-го деда?.. Костьку Булунова, не было бы моей мамы, не было бы меня.

Как все просто!

Нам говорили на уроках: ваши деды и отцы отдали жизнь за вас. А мы и сами знали, слушали — и не слышали. Ну, не совсем, в голове-то откладывалось, только сердца не затрагивало. Неужели надо было прочесть дневник Федора Копытова, пережить все это, волноваться за деда, перевернуть себя, чтобы понять такую простую истину: он отдал жизнь за меня? За меня лично! — В самом прямом смысле! И Федор Копытов, поэт, сменивший перо на винтовку, тоже ради меня погиб, а вместе с ним погибли его мечты. И еще тысячи других, чьи имена известны истории, как Федор Копытов, и безвестных, как Михаил. За меня, Цырена Булунова. За меня и за нас. Чтобы мы были. И были счастливы».

Из зимовья вышел сонный Рудик, огляделся, покричал негромко: —

— Цырен! Где ты, Цырен?

Цырен не откликнулся.

«Каким же надо быть глупцом, чтобы не понять. Вот зачем дед изучал прибайкальские пещеры. Как я мог подозревать, будто он втайне от меня разыскивает сокровища Чингисхана! А ведь все проще простого. Дед знал, что путь на базу лежит через пещеру, не знал только через какую. Да видно, никто уж этого не знает, все зимовавшие в «ямке» полегли на полях гражданской. И Михаил, и Федор Копытов, и Семен Булунов. А дед слышал в свое время о базе, о партизанской армии — и по крупице собирал сведения, наносил на карту. Пещеры «по другой статье знаменитые…»

Да и загадочное письмо тоже….

А я выкрал карту! Но и карта не помогла. Точно так же у меня с расшифровкой получилось, как с дедом. Упрямничал, стоял на своем вопреки фактам, не хотел замечать никаких противоречий. Все подгонял одну мысль: «Это следы верблюдов Чингисхана— и точка!» А стоило-то всего-навсего глаза пошире распахнусь…

Стоило откровенно, по душам поговорить с дедом — и он все секреты раскрыл бы. Потому что любит меня. Но я не догадался. Но все еще поправимо. Приду домой, повинюсь, попрошу прощения. И будем мы опять жить душа в душу, дорогой мой старикан, Константин Булунович!

Но сколько же понадобилось всяких условий, чтобы прозреть! Пора бы уже стать повзрослее. И поумнее. Намного ли старше был Федор Копытов, когда начал революционную деятельность, написал первые стихи, когда его впервые бросили в царскую тюрьму? А ведь он смотрел на мир глазами хозяина, даже из-за тюремной решетки. И даже в остроге мечтал о будущем Сибири! А я еще год назад… еще вчера… Зачем же тогда голова на плечах?

А ребята? Надо им обязательно рассказать об этом. Валюхе. Саньке. Рудику. Что все сокровища земли ничего не стоят по сравнению с единственным настоящим сокровищем — человеком. Только не поймут… пока сами не переживут. Как я не понимал год назад: подумаешь, чей-то череп! А это был череп человека. Пусть даже ты не обязан ему жизнью… как я Михаилу.»

Цырен поднял глаза.

Высоко в выемке скалы Цырен разглядел несколько ярких, несмотря на дожди, рубиново-красных саранок. Камни скользили под ногами, но Цырен и не подумал об опасности. В пещере, он перевел дыхание, подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и рассыпал цветы возле камня, ставшего скромным памятником Михаилу. В полутьме казалось: яркие огоньки сами выросли здесь, взошли из земли.

Он уже начал спускаться в долину — и вдруг замер за выступом скалы. Санька и Валюха с полотенцами через плечо бежали к роднику умываться, Санька пытался схватить ее за развевающееся полотенце, а Валюха увертывалась, ускользала — и оба заливались счастливым смехом.

«Как дети, — подумал Цырен. — Ничего я им не скажу. Придет время, — сами поймут».

До боли, до слез захотелось ему в эту минуту домой. К деду.

ПЛЕННИКИ ДОЛИНЫ

Трое суток ребята почти безвылазно просидели в зимовье — дождь не выпускал.

Казалось, тучи вот-вот иссякнут, дождь уже не лил, а едва моросил. Но на смену ослабевшим тучам выволакивались из-за гор другие, полные сил, и снова хлестал ливень, желтый, неистощимый.

Утром Санька пошел за дровами, поскользнулся на камнях и зашиб колено. Через час ссадина вздулась, распухла.

— Это нам предостережение, — ткнул он пальцем в сустав. — А то кое-кто собрался сегодня обследовать спуск к Байкалу! Так вот, теперь там каждый камень такой.

— Не сидеть же тут все лето, — попробовал объясниться Цырен. — В конце концов, кто виноват, что остались без шнура?

— Если виноват, встань в угол, — посоветовал Рудик.

— Я бы только посмотрел. Не враг же я себе…

— Ну, знаете! — Валюха нахмурилась, глаза ее округлились, маленькие уши покраснели. — Мало нам одного раненого! Да вы что в самом деле!

Дверь хлопнула, рассыпались сложенные у печи дровишки. — Кажется, эти чисто женские доводы положили конец дискуссии.

— Да-a, дела-а-а, — протянул Рудик. — Но она права, Цырен.

— Сам понимаю. А что прикажешь делать?

— Ждать. Ждать у моря погоды.

— Ну что же, будем ждать. Даже во времена всемирного потопа дождь шел, говорят, всего сорок дней. Голодная смерть нам пока не грозит.

— Еще три дня не грозит, — буркнул Санька.

— Вот видите, целых три дня. А за три дня можно… ну, если не горы своротить, то хотя бы отыскать в них какой-нибудь лаз.

— Искано-переискано! — раздраженно заметил Санька, у которого из-за боли в ноге изрядно подпортилось настроение.

— Да вы рехнулись, братцы! — вскинулся Цырен, — Вы одну детальку упускаете. Если бы мы не знали, что он есть! И партизаны им пользовались, и первобытные, а мы что, глупее дикарей?

— Глупее, раз не нашли.

— Плохо искали! Надо поискать еще раз.

— А если и выход не найдем, и дождь не кончится, тогда что? — стоял на своем Санька.

— Я не о себе. Мы-то народ закаленный…

— Я потому и хотел… — откликнулся Цырен.

— Об этом забудь, — сказал Рудик. — Разве что на диету сесть? Попробовать растянуть остатки?

— Бесполезно. Там уж и растягивать нечего, по-настоящему за раз срубать можно. Все-таки предлагаю поискать выход… Верю я в него, братцы! Ты, Санька, на излечении. Пойдем, Рудик, попытаем счастья.

— А потом до утра одежду сушить?

— Тогда разденемся. Считай, душ принимать.

Ребята вывалились из избы, разделись до плавок, вооружились палками и отправились в самый неприятный северный угол долины, заросший густым ольшаником.

Осторожно опираясь на больную ногу, он взобрался на чердак и прилег на ворох лапника. Настроение было паршивое, распухшее колено болело, что-то в нем подергивалось и тянуло. Санька закрыл глаза и приказал себе думать только о приятном…

— Санечка! — разбудил его воркующий Валюхин голосок. Он сразу понял, что ребята еще не пришли: при них она так не говорила. — Ты чего тут пристроился? В избе, что ли, места нет? Господи, да он спит! Еще не выспался! Нога болит, да?

Она стояла на лесенке, короткой лесенке в три ступеньки, которую Санька смастерил на днях, и лишь голова ее с торчащими косичками виднелась с чердака.

— И нога. — И вообще… Дождь.

— Только из-за этого?

— А ты думала, из-за чего еще?

— Думала, может, опять из-за меня. Ты ведь тогда не согласился со мной? Насчет «натуры»?

— Почему же? Согласился.

— А как ты это понял?

— Правильно понял. Ну, что в экспедиции равноправие, никаких девчонок и мальчишек. И без того трудностей хватает. У Цырена особенно. Да и дедушка его тревожит, оставил больного. А если еще мы с тобой будем шушукаться…

— Я же совсем не об этом толковала, — почему-то огорчилась Валюха. — Не надо при нем, демонстративно… А если они ушли…

— Нельзя же при нем одно, без него…

Она рассмеялась, но как-то невесело.

— Категоричный ты человек, Санечка. Зря я тебе разных, разностей наговорила, ничего ты не понял.

Все-таки странный народ эти девчонки. Вечно у них семь пятниц на неделе. Сегодня одно, завтра другое в зависимости от настроения. А настроение меняется как… как… Саньку даже досада разобрала, похоже, пожалеть пришла. Подумаешь, беда — коленка вспухла! Да не нуждается он в утешениях!

— То. есть как это не понял? И вообще — чего ты хочешь?

— Сказать? — она опустила ресницы, щеки ее зарозовели. — Сказать, чего хочу? Только по правде?

— Скажи, скажи!

— Хочу, чтоб ты меня поцеловал…

Санька вытаращил глаза, облизнул вмиг пересохшие губы. Руки его сами собой потянулись к Валюхе. Но ее уже не было рядом — в одно мгновение как ветром сдуло с чердака.

— Валюха! Куда же ты?

Она стояла внизу, теребила косицу:

— Сам не догадался, а напрашиваться не хочу.

— Испугалась! — поддразнил Санька.

— Кто, я!? Я испугалась?

Она решительно шагнула к лесенке, и голова ее вновь появилась в просвете. Санька бережно взял в ладони ее горячие щеки и чмокнул в курносый тронутый веснушками нос. Думал, она снова убежит, но она осталась на месте. Только сказала:

— Видишь, пригодилась лестница. Слушай, равноправие у нас в экспедиции или нет?

— Равноправие, — согласился Санька, еще не понимая, куда она клонит.

— Ну, если равноправие… — Она неуклюже обхватила рукой его шею и коснулась губами губ.

…Рудик с Цыреном вернулись мокрые, исцарапанные кустарником, искусанные комарами, но, хотя поиски не дали результата, веселые и оживленные.

Дождь прекратился. После обеда ребята расселись на чурбачках у входа в зимовье. Цырен, колупая землю палочкой, принялся рассказывать какую-то забавную историю, случившуюся недавно в порту, — и вдруг прервал себя на полуслове:

— Глядите, братцы, гильза! А говорили — ни одного патрона.

— А ну покажь! — Санька взял сплющенную, до ветхости разъеденную временем гильзу от винтовочного патрона, повертел в руках, зачем-то понюхал.

— Вас разве не удивляет: пулемет для Кольцова оставили, винтовки оставили, а патронов — ни одного?

— Почему именно для Кольцова? Может, они неисправные были, — предположил Рудик.

— Неисправные, как же! Партизаны идут в бой — и оставляют почем зря столько оружия!

— Это верно, оружие для Кольцова, — подтвердил Цырен. — Только я не понимаю…

— Сейчас поймешь. Патронами его тоже должны были снабдить, обязательно! Михаил остался на связь. Зачем? Только чтобы отряд мимо не проскочил, если по Байкалу пойдет? Этого мало. Михаил должен был сообщить, где спрятаны патроны.

— Похоже на правду. Сам дошел?

— Где уж мне! У Копытова об этом написано!

— Ну да! — не поверил Цырен. И тут же догадался — «Товар»? Конечно же, балбесы мы этакие! «Товар» для них припрятан в лабазе на Седьмом Ключе». Где же искать его теперь, Седьмой Ключ? Давайте-ка обсудим все по порядку. Видно, у них было туго с боеприпасами, все подчистую забрали, даже Михаилу не оставили.

— Ничего подобного! — возразил Рудик. — Просто они не держали патроны здесь. Какой смысл спускать их в эту яму да снова подымать? Патроны хранились на Седьмом Ключе. Чтобы до него добраться, надо иметь кое-что в подсумках. Вот и забрали до последнего. А с Михаилом Кольцов поделился бы…

— Но Кольцов так и не пришел…

— Значит, «товар» до сих пор лежит в лабазе?

— Дошло! — облегченно вздохнул Санька. — Слава богу, дошло! Осталось найти «товар».

— Седьмой Ключ, Седьмой Ключ… — заинтересовался Рудик. — Где же он может быть? И откуда седьмой — сверху, снизу?

— Совсем не обязательно он седьмой, — вмешалась в разговор Валюха. — В записках оба слова написаны с большой буквы. Просто название.

'— Это ты правильно заметила, — похвалил Цырен. — Так можно было хоть посчитать…

— Считать бесполезно! — сказал Санька. — В сухое лето у речки пять притоков, в дождливое — двадцать пять.

— Да… — Цырен безрадостно присвистнул. — Но, по крайней мере, можем мы решить, по какой реке идти? Ты, Рудик, в картах мастак. Пошевели мозгами.

— Уже шевелю. Где-то я встречал Седьмой Ключ… То ли на Киренге, то ли на Каменке…

— Не будем гадать, — остановила его Валюха. — Седьмой Ключ есть чуть не на каждой речке. Это нас в такие дебри заведет! Поставим себя на место партизан. Им ведь надо было идти в юго-западном направлении, на Качуг. Операция планировалась заранее. Значит, и тайник они устроили…

— Понял! На Лене! — не выдержал Цырен.

— Нет, Цырен. До Лены далеко.

— Была весна, первая половина марта, — многозначительно начал Рудик. Не самое подходящее время, чтобы идти по тайге напрямую. Их сопровождали оленьи упряжки, а для оленей весенний наст — беда. Значит, партизанам оставалось два пути — по Байкалу или по рекам. Байкал отпадает — беляки. А дорогами им служили реки. Начиная с ближайшей.

— С Медвежьей! — Санька глянул на сосредоточенные лица друзей. — Получается, не так уж сложно. Выйдем на Медвежью, начнем считать ключи. Хотя бы примерно. И наткнемся на лабаз.

— Разумно, — насмешливо прищурился Цырен. — Только прежде надо найти столбик: «Исток реки Медвежьей». В истоке все речки на одно лицо.

Возразить было нечего.

— У нас же карта! — вспомнил Рудик. Цырен развернул потрепанную восковку. — Это голец, отсюда его не видно, а слева от гольца тянется седловина, рассекает хребет. Голец — водораздел верховьев Лены и Киренги. Смотрите, две речки. Та, что повернула на север, — Ульча, приток Киренги. А вот Медвежья, она впадает в Лену. Все просто…

— Не так просто. Обе начинаются почти в одном месте. И обе текут сначала на юго-запад…

— Но Ульча сразу сворачивает на север!

— И сколько, по-твоему, до истока Медвежьей?

— Думаю, километров двадцать.

— Но каких! — Цырен задумался. — Вершина хребта, где берут начало реки. Осыпи, ущелья, буреломы. Да и болот хватает после дождей. Речки — вздулись. В таких местах тропы знать надо. А без троп эти двадцать все равно как сто нормальных.

— Дойдем! — откликнулись Санька и Валюха.

— Оптимисты! Будто уже нашли выход из долины, — опять напомнил Рудик.

— Ну так найдем. Поищем и найдем. — Санька был прямо-таки уверен в успехе, а почему, и сам не догадывался. — Отец говорил, рыбы в Медвежьей — сама в ведерко прыгает.

Эти заманчивые замыслы словно подстегнули пленников долины. И, оставив Валюху кухарничать, ребята снова отправились осматривать скалу. Должны же сохраниться следы: вырубленные в камне ступеньки, забитые в щели скобы или еще что-нибудь.

Саньке, все еще хромавшему, достался ближайший к зимовью участок. Часа два сантиметр за сантиметром обследовал он скалу и уже каждую трещинку, казалось, наизусть знал. Наверху попадались и расщелинки, — и терраски, да что толку — нижняя половина скалы оставалась неприступной. Видно, так и не состоится путешествие на Седьмой Ключ, видно, сидеть им здесь и ждать, когда кончится дождь. С этими невеселыми думами Санька повернул обратно и уже не обращал внимания на скалу, лишь рассеянно поглядывал под ноги, чтобы опять не оступиться. И тут до сознания его дошло: минуту назад он заметил нечто такое, чего в тайге не бывает, но прошел мимо и даже, кажется, поддел ногой. Что же это было?

Он попробовал вспомнить — что-то небольшое, легкое, однако далеко не отлетело, зацепившись за… Санька вернулся, обшаривая глазами мох и траву, — ничего. Обошел стороной кучу валежника и направился было дальше, но чутье подсказало: здесь. Он присел на корточки — в сучке толстой ветки, почти истлевшей, торчал большой ржавый гвоздь. Такой ржавый, что рукой можно переломить, только благодаря сучку и сохранился. Санька разочарованно выпятил губы: подумаешь, гвоздь! Однако находку прихватил.

— Ну? — спросил Цырен, хотя было ясно и на сей раз поиски не имели успеха. — У нас ничего.

— У меня тоже пусто. Если насчитать вот это. — И Санька бросил к ногам сук с гвоздем. Ни Рудик, ни Цырен не обратили внимания на его находку, лишь Валюха с любопытством осмотрела ее.

— Где нашел, Саня? Под лиственницей?

— Да нет, почти у самой стены.

— Эх вы, робинзоны! — торжествующе рассмеялась Валюха. — Следопыты, разведчики!

— А что? — забеспокоился Цырен. — Что такое?

— Да ничего. Обещаете, как вернемся домой, купить килограмм «Каракумов» в складчину? Сегодня же будем наверху!

— Тут не до шуток! — возмутился Рудик.

— А я и не шучу. Идите на то место, ищите пеньки. Три старых пенька. Вдруг да сохранились. И пищите расписку: мы, такие-то и такие-то, обязуемся купить Рыжовой Валентине Петровне килограмм «Каракумов». Получу — поговорим.

Все трое сквасили кислые мины, но все же пошли за Валюхой. Неподалеку от кучи валежника она остановилась, глянула на возвышавшиеся поодаль лиственницы, на скалу и спросила спокойно:

— Здесь ты нашел гвоздь?

— Здесь, — кивнул Санька. — Немного правее.

— Вот это да! — изумился Цырен. — Это уже на фокус похоже…

Вскоре в зарослях смородины отыскались три полусгнивших лиственных пенька. Ребята уставились на Валюху с почтительным любопытством.

— Вы же скалолазы, — насмешливо начала она. — Верхогляды, под ноги не смотрели, только вверх. Спорим, Санька и гвоздь-то случайно нашел? А партизаны и не думали лазить по скалам.

— Да не тяни ты кота за хвост, Валюха!

— Ваше счастье, что это лиственницы. Любые другие пеньки уже сгнили бы. Ну, сказать? Или сами догадаетесь? Они построили лестницу! Вон, видите, распадочек наверху? А здесь лиственницы ближе всего подходят к скале. Если повалить рядом два дерева, чтобы легли вершинами в эту выемку…

Договорить ей не дали, три рта грянули «ура». Наконец, охрипнув от крика, Санька спросил:

— Два дерева, гвозди, чтобы перекладины прибивать, — это понятно. Но почему три пенька?

— Еще полкило конфет! — потребовала Валюха.

— Грабеж! — завопил Цырен. — Никаких больше конфет! Третье дерево как раз и пошло на перекладины. Они же этой лестницей постоянно пользовались. А нам такое благоустройство ни к чему.

Уходя, Санька еще раз окинул взглядом это место. Так вот что помешало им найти решение: лиственницы были ниже скалы! Над зелеными вершинами тут и там нависали мрачные каменные козырьки. Под этими козырьками ни о какой лестнице и мысли возникнуть не могло. Чудо, что Валюху осенило!..

Вечером в лесочке застучал топор. Однако первое дерево пропало даром, ухнуло мимо, уперлось в стену. Зато второе и третье угадали точно. И наклон оказался самый подходящий — даже не очень тяжело будет взбираться. Санька взглянул на Валюху:

— До сих пор не соображу, как ты догадалась…

— Ты же меня надоумил…

— Я? Когда?

— Когда заставил на лесенку взбираться…

ЧЕРЕЗ ХРЕБЕТ

Наконец-то они выбрались наверх, и перед ними вновь распахнулся простор, которого так не хватало там, в яме. С одной стороны раскинул свои серые, иссиня-зеленые и голубые полотнища Байкал, с другой вздымались горные дали — хребет, который им предстояло преодолеть, прежде чем выйти к истокам Медвежьей. Ребята попрощались с базой и двинулись в путь, взяв левее безымянного, однако весьма внушительного гольца, венчавшего здесь горы в радиусе нескольких десятков километров.

После обеда вышли в широкую каменистую лощину, рассекавшую хребет; горы посторонились, раздвинулись; по дну лощины перепрыгивал с камня на камень устремившийся к Байкалу ручей. Идти стало легче, да и земля подсохла.

— Никак тропа, — притопывая на камнях, сказал Цырен. — Этот распадок — единственная дорога через хребет, он-то и выведет нас прямо к Медвежьей. Здесь охотники ходят.

— И медведи, — поддразнил Санька.

Однако постепенно лощина становилась все уже, пока не превратилась в тесное и темное ущелье. Редкие деревья сменились сплошными зарослями кедрового стланика. В переплетении пружинящих стволов и ветвей ребята чувствовали себя как рыба в сети. Пришлось спуститься к ручью и двигаться его узким руслом, перебираясь с берега на берег, а то и ступая по воде. Наконец и ущелье позади, перед глазами раскинулось пологое плато — ни деревца, ни кустарника, лишь обломанные молнией обгоревшие кедры.

Казалось, вот-вот, за поворотом, откроется широкий вид на долину Медвежьей. Но из-за горы снова выплывала гора, теперь уже, похоже, последняя, за нею выныривала другая, и так до темноты.

Небо опять обложило тучами, судя по всему, собирался дождь. Пришлось сооружать шалаш. Но тучи лишь прогремели в стороне и проследовали себе мимо. Утро встретило путников ясное, умытое. В складках гольца поблескивал чистейшей белизны снег.

— Ну, братцы, нынче наш день! — бодро объявил Цырен. — Погода что надо, перевал — рукой подать.

Неожиданно откуда-то из-за ближайшей горы наползла серая непроглядная хмарь; мелкие, с булавочную головку, капли повисли в воздухе и медленно плыли в сторону — почти параллельно земле; голец да и все остальные ориентиры исчезли.

— Вот тебе и погода! — огорчился Рудик, отмечаясь по компасу. — Опять зарядит на неделю.

— Да это не дождь и не туман! — рассмеялась Валюха, подставляя лицо под щекочущий поток влаги. — Это облако! Мы вошли в облако!

— «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана. Утром в путь она умчалась рано…» — начал было декламировать Цырен, но Санька перебил его:

— Может, переждать? В таком тумане дважды два заплутать.

— Нет уж, пойдем! Теперь нас сам леший с пути не собьет.

Часа через два туман отступил, путь пошел под уклон, и стало ясно, что перевал взят. А вскоре взгляду путешественников открылась долина речки, однако совсем не такой широкой, как ждали. Даже не речки, а ручья, может быть, одного из притоков Медвежьей. Но и это уже кое-что значило: они нашли главный свой ориентир, вода куда-нибудь да выведет. Речка текла точнехонько на юго-восток.

— Ну что, начнем считать притоки? Или это сам приток? — в нерешительности остановился Цырен.

— Кто его разберет, приток это или Медвежья, — устало ответил Рудик. — Давайте считать…

Речушка петляла, забиралась в неприступные каньоны, терялась в болотцах, уходила под камни и прыгала с кручи сверкающим водопадом. Следовать за ней оказалось сущим наказанием. Но теперь они были накрепко привязаны к реке, которую за коварный характер прозвали Вертушкой.

Странно, голец уже давно должен был остаться за спиной, а он по-прежнему темной громадиной нависал справа, словно речка полукругом огибала его подножие. Сначала ребята не обратили на это внимания, но вскоре Санька встревожился:

— Не нравится мне ваша Вертушка. Так и норовит удрать на север.

— Горные речки всегда петляют, — успокоил Цырен. — Да вон, кажется, и поворот за мыском.

Однако никакого поворота не оказалось. Ребята остановились, растерянно переглянулись. Рудик достал компас — стрелка показывала на северо-запад.

— 3-забавно, — уныло прокомментировал он. — Одно из двух: или мы открыли магнитную аномалию, или заблудились.

— Н-да! — призадумался Цырен. — Хоть назад возвращайся…

— Есть вариант! — Рудик в нерешительности почесал макушку. — Если это приток, он же и под прямым углом к Медвежьей может течь. Теоретически…

— Теоретически! Мое мнение — поворачивать, — решительно заявил Санька. — Сбились мы где-то…

— Что сбились, ясно. Завертела нас Вертушка. Только вот куда поворачивать? Назад? Или левее?

— Да не паникуйте вы! — рассердилась Валюха. — Не успели толком заблудиться, а уж заметались.

Перед самым закатом долина речушки раздалась, горы отодвинулись, впереди замаячил простор. Было похоже, там, в долине, течет большая река, в которую впадает эта коварная Вертушка. Вопрос состоял лишь в том, куда течет река, на юг или на север. Если на юг, значит, это Медвежья, а шли робинзоны по ее притоку. Если же на север… Что ж, значит, они действительно сбились с пути и, пропустив исток Медвежьей, вышли на ее соседку Ульчу. Во всяком случае, большая река должна прояснить обстановку и накормить голодных путешественников.

Солнце уже коснулось гор, когда они добрались до берега. Река текла на север.

Ребята устали так, что не было сил даже огорчаться. Все четверо повалились в нагретый за день песок и закрыли глаза. Через несколько минут Цырен все же заставил себя встать, вырезал удилище и отправился на рыбалку. Вслед за ним поднялся Санька. Осмотрев окрестности, он обнаружил по-над берегом изрядный выворотень, который и облюбовал для ночлега. Натаскал плавника, хворосту, развел огонь. Вода в котелке закипела, оставалось ждать улова.

Однако Цырен вернулся налегке, молча выложил у костра трех небольших харюзков. Клева после дождей не было. Так же молча Валюха выпотрошила рыбешек и кинула в котелок.

— Запах-то какой, запах! — ожил Рудик.

— Будем запахом питаться, — пробурчал Цырен.

Пустая уха никого, конечно, не насытила. Настроение было скверное. Утром предстояло поворачивать восвояси, да и то, говорится, дай бог.

Ночью грянула гроза, вторая за время экспедиции. Слепили молнии, гулко бухал гром, грохотали камни, где-то рядом, катившиеся с горы, косой — дождь захлестывал под выворотень, дул холодный ветер. Даже Валюха, накрытая куском полиэтилена, промокла и дрожала от холода. Костер едва тлел.

— Чертова Вертушка, — стучал зубами Цырен. — Курам на смех — заблудиться в трех соснах…

— И в-все-таки п-пусть д-д-дождь! — то ли дрожа, то ли заикаясь, выкрикнул Рудик. — Т-только бы пожевать чего!

И в этот момент послышался подозрительный хруст прибрежной гальки. Цырен и Санька вскочили.

— Что это? Медведь!?

— Шуруй костер! Хворосту больше!

Костер вспыхнул красноватым пламенем. И тотчас почти рядом вспыхнул яркий луч фонарика.

— Кто такие? — послышался сочный бас.

— Люди! — выдохнул Рудик. — Люди!

— Знамо дело, люди. Вы как сюда попали, черти полосатые?

— На Медвежью шли, да заблудились, — промямлил Цырен.

— На Медвежью? Эк вас разворотило! До Медвежьей отсюда ой-ей-ей сколько. Это Ульча, приток Киренги. За каким же бесом вас сюда занесло?

— Мы шли по следам верблюдов… — начал было Санька, да споткнулся.

— Чего, чего? Каких еще верблюдов?

— Да не верблюдов! Каких верблюдов? Вам послышалось, — кое-как выкрутился Цырен. — По следам красных партизан, да сбились с пути.

— И одни, без руководителя? — строго спросил второй, до сих пор молчавший.

— Есть у нас руководитель, вот он. — Санька ткнул пальцем в Цырена.

Незнакомцы расхохотались.

— А вы кто будете? — подала голос Валюха.

— Ого, девочка! Смелая же ты, однако!

— Вот так путешественники! — попрекнул второй. — Даму потащили в тайгу, а сами заблудились.

Валюха, выручая растерявшихся друзей, вылезла из укрытия..

— Давайте знакомиться. Валя Рыжова.

— Леонид Григорьевич, начальник экспедиции.

— Петрович, — пробасил бас. — Проводник.

— Очень приятно… Можно сказать, коллеги. Мы тоже экспедиция, — затараторила Валюха. — От школьного музея. Знакомьтесь, Цырен, начальник экспедиции. Саша, председатель совета музея. А это Рудик… ученый секретарь. У вас здесь лагерь?

— Лагерь, вон за тем мыском… Мы еще с вечера заметили, вроде дымок стелется. А ударила гроза, взялись крепить палатки, видим — огонек. Да что мы стоим, вы же промокли до нитки!

— Если бы только это! Голодные мы как волки, — словно нечто необыкновенно приятное, сообщила Валюха.

— Вон оно что! Эх, горе-путешественники! Ну, пошли! Давайте вашу руку, Валя. Айда, хлопчики!

На заре Цырена разбудил Леонид Григорьевич.

— Давай держать совет, начальник экспедиции. Мы сегодня здесь последний день, завтра перебазируемся, а работы еще хватает. Я, конечно, учитываю, что вы устали, отощали и все такое, но сбываться с места, не закончив самую малость, никак нельзя. Может, подмогнете?

— Какой разговор, Леонид Григорьевич!

— Вот и отлично. Вы нам подмогнете, а мы вам. Последним рейсом вертолета доставим прямехонько в Сохой.

— Неужто… можно? — ушам своим не поверил Цырен. — У нас и денег-то нет…

— Не беда, зайцами устрою. А помощь мне от вас нужна такая…

Денек действительно выдался напряженный. Только поздно вечером, когда все образцы были упакованы, участники двух экспедиций собрались у костра. Леонид Григорьевич раскурил трубку.

— Ну, а теперь докладывайте о своих успехах. Что искали, что нашли, чему обязаны мы столь приятным знакомством…

Догорал костер, о котором все забыли, плескалась невдалеке беспокойная Ульча, сиял над головой усыпанный звездами небосвод, а изыскатели, расположившись у огонька, слушали неторопливый рассказ Валюхи. О школьном музее и Серебряном острове. О верблюдах Чингисхана и партизанском зимовье. Наконец, пришел черед «Записок» Федора Копытова.

Петрович подкинул хворосту в костер, стало светлее, Над брезентовым лагерем экспедиции, над затихшим лесом звучало:

— «Все мои помыслы о будущем связаны с Сибирью. Сибирский простор! сибирские богатства плюс самая передовая наука — вот где неисчерпаемый кладезь нашего народа. И нет для меня большего счастья, чем посвятить жизнь этому краю…»

— Какой человечище! — воскликнула геолог Зоя Ильинична. — И ведь было ему тогда….

— Всего двадцать два года, — подсказал Рудик.

Несмело, как первоклашка на уроке, поднял руку Петрович:

— Патроны-то вы зазря искали, ребятки. И не беда, что заплутали, все равно не нашли бы. Потому как на те патроны мы с дружками еще в двадццть шестом году наткнулись. И как есть на Седьмом Ключе. Уйма была патронов, и хоть многие отсырели, все равно хватило всей деревне аж на три охотничьих сезона. Винтовки-то еще с гражданки кой у кого остались… Вот, значит, какое дело. А мы-то гадали: откуда такая уйма патронов?..

— Так вы здешний?

— Ну, не так чтобы уж совсем. Здешние одни медведи. С Киренги мы. Правда, от нас до Медвежьей не шибко-то близко, да разве это расстояние для охотника, ежели хоть сто километров? А про Кольцова я вам вот что скажу. Напоролся он со своим маленьким отрядом на беляков. Потому и не дождался Михаил…

— Занятная история, — вступил в разговор Леонид Григорьевич. — И поучительная. С удовольствием сходил бы взглянуть на партизанскую базу, да все дела… — Он вздохнул. — И что любопытно: в одной и той же тайге, в одно и то же время вы ищете прошлое, а мы будущее. И ничего, находим.

— Будущее? Это в каком смысле?

— В самом прямом. Причем не только ищем, но и закладываем фундамент. Хотите, приоткрою вам это будущее?

— Еще бы, конечно!

— Тогда смотрите! В каждом живописном заливе среди причудливых скал отражается в зеркале воды красивое современное здание. К нему подходит шоссе, виток за витком одолевшее горы. А от здания в разные стороны-расходятся посыпанные песком дорожки. К источнику минеральных вод, более знаменитых, чем кавказские. К отгороженному прямо в море бассейну с подогретой водой. К гигантскому аквариуму, через стеклянные стенки которого можно наблюдать естественную жизнь нерпы и омуля. В кедровый бор, где так легко дышится. В отдаленные охотничьи и рыбацкие избушки. И даже к батискафу — для желающих совершить прогулку на дно морское…

— Фантастика! — не выдержал Рудик.

— Как сказать! Если и фантастика, то вполне научная. Вы, конечно, слышали, что принято решение об охране и бережном использовании Байкала.

И это не начало, это продолжение политики хозяйского отношения к нашему славному морю. Запрещение вырубок леса на крутых склонах, строительство рыборазводных заводов, ограничение лова омуля уже принесли свои плоды. Но надо понять: использование и охрана — не противоположности, а две стороны медали. Некоторые участки побережья будут объявлены Национальным парком, то есть по сути крупнейшим в мире заповедником. На других вырастут дворцы санаториев, гостиниц, пансионатов. Третьи станут зонами промышленного развития. Вы не хуже меня знаете про богатства Байкала — используются они еще недостаточно.

— А не повредим Байкалу? — спросил Санька. — Лучше бы уж сразу все озеро объявить заповедником.

— Это не решение проблемы, ребята. Не решение! Есть другой подход, более разумный: использовать, но с особой бережливостью. А главное богатство Байкала… Что бы вы думали? Сам Байкал — с его неповторимой красотой, чистотой, дикостью. В этом смысле он, можно сказать, достояние человечества. На нашей старушке Земле все меньше остается таких первозданных уголков, где человек чувствовал бы себя сыном природы. Как это Аэлита называла Лося?

— Сын Неба?

— Вот-вот. А мы — Сыны Земли. И если человек с детства не почувствует себя Сыном Земли, он попросту не станет счастливым. Поэтому-то от желающих отдыхать на Байкале отбоя нет. Например, каждый третий москвич хотел бы провести отпуск здесь. А зарубежные гости! И в то же время мы не только не агитируем приезжать на Байкал — сдерживаем поток туристов. Почему? Ни дорог, ни гостиниц, ни столовых, ни турбаз. За небольшим исключением…

— Вот и построили бы! — усмехнулась Валюха. — А доходы от туристов можно возвращать Байкалу: разводить рыбу, садить леса, переселять зверей…

— Ты права, Валя. Для того и создается Национальный парк, чтобы, с одной стороны, охранять, а с другой — использовать. Но тут выступает на сцену экономика. Страна у нас богатая, но потому она и богатая, что каждый рубль, как говорится, при деле. Строить поселки, причалы, прокладывать дороги в условиях Байкала — работа крайне трудоемкая. Если их создавать только для туристов вот в такой глухомани, — он повел рукой по невидимым во тьме горам, — не скоро же окупятся затраты. Вот почему и стараемся решать проблему комплексно. За пять лет затраты окупаются, а дорога и порт…

— Достанутся туристам?

— Разумеется!

— Потому и ваша экспедиция называется комплексной?

— Отчасти. Хотя наша задача более скромная. Мы планируем сеть дорог в Прибайкалье. Однако с таким расчетом, чтобы служили они не только леспромхозам и рудникам, но и туризму. Как вы думаете, во что упирается в первую голову развитие нашего района? Ну, что же вы молчите? Тогда возьмем шире. Пока по-настоящему освоена только южная Сибирь, средняя же и северная — все еще белое пятно на карте страны. Так с чего же мы должны начать, чтобы двинуть вперед развитие этих богатейших районов?

— С дорог?

— Правильно, Рудик! Именно потому и строится БАМ, который вдохнет новую жизнь. во всю среднюю Сибирь. Подойдет магистраль и к Байкалу… Так сказать, разветвление кровеносных сосудов, несущих жизнь в тайгу. Увидите, лет через двадцать мои «фантастическая» картина станет явью…

Леонид Григорьевич выколотил погасшую трубку, положил ее на траву.

— А если бы вы, ребята, вышли из тайги не вчера, а через три года, — добавила Зоя Ильинична, — попали бы в уютный поселочек с четырехэтажкой школой, столовой, клубом. А здесь, где мы сидим, перепрыгнет через Ульчу мост.

— А можно прямо сейчас дать название поселку? — вскочила Валюха.

Леонид Григорьевич развел руками.

— Что ж, если название удачное, нанесем на схему!

— Удачное, Леонид Григорьевич, удачное! Вы же сами его придумали. Встреча с Будущим!

— И в самом деле! Чтобы потом рассказывали легенду о четверых байкальских робинзонах, заблудившихся в этих местах…

— И спасенных изыскателями, — подхватил Цырен.

— Попробуем предложить. Вы не против, Зоя Ильинична?

— Что вы! Двумя руками «за».

— Пусть будет Встреча с Будущим. Хотя у меня, признаться, возникла мысль связать название поселка с вашими поисками… с партизанскими тропами… с отрядом Копытова. Будущего без прошлого не бывает.

ПРОЩАЙ, ДЕТСТВО

Уронив голову, стоял Цырен над свежей могилой, и слезы катились по его щекам.

«Как же так? — твердил он себе. — Как же так? Не уберег я тебя, Константин Булунович, дорогой мой старик. Оставил одного, не помог в последний час. Даже не попрощался… Единственная в мире родная душа. И мать, и отец, и малое дитя… Не уберег! А ты-то как же не дождался Цырена, своего непутевого внука, который столько огорчений тебе доставил?..»

Словно сквозь туман видел он, как всхлипывала. Валюха, спрятав лицо в ладони. А рядом, плечо к плечу, стояли друзья — Санька и Рудик. Были здесь и другие хорошие люди: родители друзей, одноклассники, соседи, учителя, Павел Егорович, Фаина Дмитриевна и люди, которых он видел впервые, в их числе его родная тетка, дочь деда, — и никто не мог облегчить его горе. Разделить — да, но не облегчить.

Это казалось нелепым, не поддавалось рассудку: свежая тяжелая глина — и дед, шустрый, неугомонный, такой живучий, что думалось — он бессмертен. Ну как может умереть человек, который стольких больных избавил от недугов? Не помог ни аршан, ни все целебные силы земли. Не вечен человек. Но он же еще и книгу не закончил, и травки не привел в порядок, и деляны редчайших растений не передал в надежные руки! А главное, не состоялся у них с Цыреном самый главный разговор.

Мертвому не нужны ни слезы, ни причитания, ни запоздалое признание его заслуг. Мертвому остается только память живых. Еще совсем недавно дед говорил: «За мной стоят другие, мои предшественники, — учителя». Дед сберег их память. А теперь послужит людям «медицинская книга». В ней, можно сказать, его бессмертие…

— Пойдем, — легонько потянул за рукав Санька.

«Да, пора. Пора мне взглянуть на себя со стороны и строго спросить за все. Пора самому думать о себе. Больше некому. Но вот подумать, позаботиться о дедушке — поздно хватился! Раньше надо было. Как же я посмел оставить его одного, без присмотра?

А дед чувствовал, что конец близок, и все-таки отпустил. Вот уж в чем не ведал я недостатка с тех пор, как помню себя, — так в доброте. Жили мы небогато, ни игрушками, ни одежками дед меня не баловал. Только добротой, заботой, сердечностью. Сколько же раз должен я поклониться тебе за все, что сделал ты для меня, Константин Булунович!»

Друзья поддерживали его под руки, будто он мог упасть, И оберегали от подходивших зачем-то людей, словно в последний раз оставляли наедине с дедом. С дедом? Или с этим свежим холмиком желтой глины? Да какое отношение к деду имеет сырая, изрезанная лопатами земля!? Неужели это все, что осталось от Константина Булуновича с его веселыми стариковскими глазами?

Цырену вспомнилось, как звал его дед там, в зимовье: только что стоял рядом возле, аршана — и-вдруг исчез в клубах нахлынувшего пара… Видно, сердце почуяло беду. И надо было бежать, хоть проститься успел бы.

— Пошли, Цырен!

Он послушно следовал за ними, но все оглядывался на желтый глинистый холмик. Друзья начали незаметно, вроде бы исподволь, а на самом деле неуклюже отвлекать его от грустных мыслей.

Рудик подвел высокого грузного человека:

— Познакомься, Цырен. Это Георгий Викторович Осьминин, Который нам первую часть «Записок» подарил. Он хорошо знал Константина Булуновича.

— И не только знал — дружили, переписывались. Без малого сорок лет. А тебя, Цырен, вот таким помню. На руках держал. Да, прочел я вторую часть «Записок» Федора Копытова. Это большое открытие, поздравляю вас, друзья! Но что особенно примечательно: Константин Булунович до вас и чисто теоретически определил местоположение партизанской базы. Так что вы с ним, можно сказать, параллельным путем шли.

— Так это ваше было письмо? «Этот отрезок берега наиболее вероятен, но там нет ни одной известной пещеры?»

— Да, да, конечно, — рассеянно ответил Осьминин, думая о своем. — Я от него из больницы письмо получил. Ну и помчался, да не успел. Удивительный человек! Образования, можно сказать, никакого, а ведь академик! Самоучка. Великое это слово: самоучка. Все мы должны быть самоучками и после институтов, аспирантур сами учиться. До последнего вздоха…

Они возвращались с кладбища, и эта короткая дорога, ставшая вдруг длинной, потому что каждый из присутствующих хотел сказать Цырену доброе слово, запомнилась, как делая шеренга людей. Знакомых и незнакомых, которых объединяла с Цыреном любовь к деду.

Дома тетка отвела Цырена в пустую комнатку за печкой и передала письмо. Последнее письмо деда, уже из больницы — сползающие кривые строчки, неровные буквы…

«Дорогой мой внучек Цырен!

Боюсь, больше не свидимся, не поговорим. Видно, пора и честь знать. Вот и спешу попрощаться и сказать тебе самое главное. Ты уж прости меня, старика, за всю правду. Очень я рад, что ты вырос непоседливым и любознательным, интересуешься нашим краем. Но не однобоко ли твое увлечение? Может, ты и найдешь когда-нибудь клад Чингисхана, дело это доброе, я тоже им интересовался в молодости. Однако постарайся понять: много интереснее и ценнее другое сокровище — память о людях, творивших историю на нашей земле. Этих людей мы не в праве забывать — мы их наследники, продолжатели их дела.

Извини, что запирал шкаф. Это не в моих правилах, да и нечего скрывать. Боялся только: доберешься до настоек ядовитых трав, попробуешь, а то и друзей угостишь. А теми настойками по капельке лечат.

Не забудь, о чем тебя просил. Я вернул людям два десятка забытых лекарственных трав, и в этом вся моя жизнь. Постарайся по мере сил, чтобы книга не осталась лежать в сундуке. Пусть работает.

Я всегда мечтал, чтобы ты стал наследником моего дела. Теперь вижу — тебя влечет иное… Что ж, иди своей дорогой, Цырен. Неважно, кем ты станешь: врачом, историком или рыбаком. Важно, чтобы стал хорошим человеком.

Низкий тебе поклон за все доброе, что сделал ты для меня. А если чем огорчил — прости старика.

Прощай, дорогой внучек.

Твой дед К. Б.»

* * *

Было решено: через десять дней Цырен уезжает к тетке. Один из этих дней друзья договорились провести в Горячих Ключах — Цырен хотел забрать документы и проститься со школой. По старой памяти поднялись в каменоломню. После долины партизан эти утесы, сотворенные человеческими руками, казались игрушечными.

— То ли каменоломня стала меньше, то ли мы подросли, — вздохнул Рудик. — Так это окончательно, Цырен?

— Окончательно и бесповоротно. Жаль, конечно, уезжать. Материально я выдюжил бы. За деда пенсия полагается, тетка помогла бы, леспромхоз…

— Звал же тебя Егорыч библиотекарем в школу.

— Не в этом дело. Ребята, школа, Байкал — вот что трудно от себя оторвать. Все ведь свое, родное. Но не могу здесь без деда. Все время кажется, зовет он меня то помочь обуться, то очки подать.

— Это пройдет, Цырен, — мягко возразила Валюха.

— К тому же там у меня братья. Пора и о них позаботиться, передать кое-что от деда.

— Вещи, что ли, какие? — не понял Санька.

— Какие у деда вещи! Черты характера. Как он их мне передал. Увлеченность. Заинтересованность. Кругозор. А вещи… Мы там кое-что отобрали… образцы трав… книги… — Он умолк, словно боялся произнести следующие слова: — Возьмете, нет… для музея?

Санька облапал его за плечи:

— А чего раньше-то молчал? Да я… да мы… это же будет украшение музея! Точно, Валюха?

— Точно. И еще… оставь свою фотографию.

— А что, серьезно, — поддержал Санька. — Если честно, кое-какие открытия мы все-таки сделали.

— Стоянка первобытных — раз, — по привычке начал загибать пальцы Рудик. — Таинственный зуб— два… Серебряный остров — три… Партизанская база…

— А Михаил? А записки Копытова?

— Ну, если так считать, то и поселок Встреча с Будущим мы открыли, — пошутил Цырен. — Кстати, о Михаиле… Не может быть, чтобы Копытов забыл про него. Наверняка кто-нибудь приезжал после похода на Иркутск, искал базу, пещеру. Только не нашел… Вот бы порасспрашивать стариков…

— Будет сделано, Цырен!

— Ты уедешь, а как же стена? — вспомнил Рудик. — Наглядная карта? Теперь ведь у нас еще БАМ!

— Ничего, управитесь без меня! Видите, как расширяется наша Робинзония! Или это мы растем?

— Скачок, — загадочно пояснила Валюха. — Ломаются и складываются характеры. Трудный возраст.

— Ты уж как Фаина Дмитриевна заговорила! — усмехнулся Рудик. — Не иначе, быть тебе учительницей…

— Угадал. А ты, Цырен, если не секрет?

— Разве-так важно, кем станем? Важно, какими станем. Пока думаю, историком. А может, и врачом.

— Нет, я уверена, из тебя выйдет настоящий историк. Чувствуется призвание..

— Ну уж и призвание! Это все от деда. А вообще здорово было бы найти сокровища Чингисхана. Только теперь-то я понимаю: на это надо не год — всю жизнь положить… А ты, Рудик?

— Буду капитаном. По традиции. А ты, Саня?

— Я? Я, — братцы, никем не буду. Я уже стал.

— То есть как это? Кем ты стал?

— Охотником. Хочу на охотоведа учиться. Чтобы не переводить зверье, а разводить. Отец «за».

— У тебя тоже призвание, — с тайной завистью отозвалась Валюха. — У вас у всех призвание. А я еще не решила. И учительницей стать хочу. И геологом. И даже летчиком. Женское легкомыслие, правда?

Минуту-другую помолчали, наблюдая, как по слепящей глади Байкала тянет пароход пунктирную. линию плотов-сигар. Потом Цырен сказал раздумчиво:

— Меня вот что в профессии историка привлекает… Ну, воскрешать прошлое, восстанавливать по отдельным фактам цельную картину. Помните, с чего все началось? С воспоминаний Фаины Дмитриевны о Серебряном острове. Так вот, потянув за эту ниточку, сколько мы историй распутали, сколько судеб раскрыли! Казалось бы, просто удивительно, как все взаимосвязано. А теперь мне кажется…

— Было бы удивительно, если бы ниточка оборвалась на Серебряном острове, да? — закончила его мысль Валюха.

— Конечно! Чуете, в чем волшебство истории?

— Мне и в голову не приходило! — восхитился Санька.

— Мне тоже не, приходило, — сознался Цырен. — Сама жизнь подсказала. И еще подсказала… Мы вот искали интересных людей и сколько их нашли: Бату Мункоев, Федор Копытов, Михаил… да всех не перечесть. И все же самый интересный человек был дед. Конечно, только для меня, для меня лично… И никуда не надо было ходить, чтобы его найти. Прозевал…

— Это детство, Цырен, — ласково сказала Валюха. — Не огорчайся, это детство уходит. Грустно, зато мы многое поняли.

— Что, детство уходит? — недоверчиво переспросил Санька. — А когда оно кончается? Во сколько лет?

— А знаете что! — с видом заговорщика предложил Рудик. — Давайте соорудим памятник детству.

— Идея! — оживился Цырен. — Этого нам и недоставало, чтобы уж разом с ним распрощаться.

Знакомой тропинкой сбежали они вниз. В тайнике, где хранились луки и стрелы, нашелся кой-какой проржавевший инструмент. Через час над тайничком был воздвигнут памятник — кусок мрамора с высеченными буквами: «Прощай, детство! В. А. Р. Ц.»

Когда покидали каменоломню, внизу, в каменной чаше, раздались вопли. Из бокового прохода вырвалась ватага пацанов с луками и бросилась на штурм бастиона, который обороняла другая вооруженная до зубов армия.

— Вот черти, повыбивают глаза друг другу…

Санька сложил ладони рупором, чтобы пресечь опасную игру, но Цырен подтолкнул его в бок.

— Ты что, уже забыл? Посмотри на нас — у всех вроде глаза целы. Мы-то попрощались с детством, а они еще нет.

Санька постоял в нерешительности и махнул рукой:

— Теперь и я понял — кончилось детство…

* * *

Накануне отъезда Цырен зашел к Валюхе. Она была дома одна, повязанная фартуком, мыла посуду.

— Ой, ты что, уже уезжаешь, Цырен?

— Нет, Валя. Завтра утром уезжаю.

— А я испугалась. Решила, прощаться пришел.

— Нет, не прощаться… Я пришел сказать… Открыть тебе одну тайну. Самую главную…

— Что-нибудь вроде верблюдов Чингисхана?

Цырен попытался улыбнуться. Большими, не то испуганными, не то удивленными глазами Валюха уставилась на его руки. С изумлением обнаружил Цырен, что пальцы его сами собой ломают неизвестно откуда взявшуюся бельевую прищепку.

— Не надо, Цырен. Не надо ничего говорить. Я знаю… — Она вытерла руки о фартук и машинально поправила непослушную, сбившуюся на лоб прядку. — И чувствую себя виноватой перед тобой. Очень-очень виноватой. Ты, наверное, переживал…

— Это были самые лучшие мои переживания.

— Правда? А я тоже хочу сказать… Никогда тебя не забуду. Ты очень хороший… друг.

— Это потому, что друзья у меня хорошие.

— Спасибо за комплимент.

— Да никакой это не комплимент, Валюша! Ладно, раз уж ты знаешь… Пожалуйста, не думай, что он такой увалень.

Она зазвенела серебряным колокольчиком:

— Ой, не перехвали, Цырен! Не сглазь!

— Только он считает, что не достоин тебя. А он достоин. Это я тебе говорю. Берегите друг друга, как…

— Как сокровища Чингисхана? — усмехнулась Валюха.

— Еще пуще. Как зеницу ока.

— Оба вы хорошие, только еще совсем мальчишки. Не будем загадывать наперед…

Она выскочила в другую комнату и через минуту вернулась, держа руки за спиной.

— Вот тебе на память, Цырен. На долгую-долгую память…

И протянула ему рыжую маску лисички.

* * *

В тот момент, когда Валюха, Санька и Рудик махали вслед автобусу, увозившему Цырена из Горячих Ключей, несколько вооруженных луками пацанов набрели на камень с загадочной надписью:

«ПРОЩАЙ, ДЕТСТВО! В. А. Р. Ц.»

— Сколько здесь был, а ни разу не видел! Кто же это памятник о себе оставил?

— Может, еще древние люди? — поделился пришедшей на ум гипотезой второй из пацанов.

— Эх ты, Миня-разиня! — опроверг его третий. — Древние не умели писать по-русски.

— Скорее всего, это те, которые открыли Сибирь. Как же звали ихнего командира? Еще пароход такой есть…

— Ермак?

— Точно, Ермак! Тогда почему написано «Варц»?

— Может, это нерусское имя? Может, бурятское? — предположил Миня-разиня.

— В бурятском такого слова нет, — авторитетно заявил скуластый и раскосый парнишка. — А если открыватели, почему тогда написано «Прощай, детство!»?

Уронив луки и стрелы, они снова и снова перечитывали загадочную надпись, пока самый молчаливый не предложил позвать кого-нибудь из школьного музея. Однако первый возразил:

— Я хоть завтра могу спросить самого Саньку Медведева. Мы с его братом Гринькой, если хочешь знать, за одной партой сидим. Только это не по правилам. По правилам — самим разобраться.

Порт Байкал — Иркутск 1971—1977

Лапин Борис Фёдорович

СЕРЕБРЯНЫЙ ОСТРОВ ПОВЕСТЬ

Для среднего школьного возраста

Редактор Л. В. Иоффе Художник Т. Югатова Худ. редактор Е. Г. -Касьянов Техн. редактор Э. Л. Бабина Корректор С. А. Рудых

Сдано в набор 20.08.79. Подписано к печати 01.11.79. Формат бум. 84Х108 1/32 — Бумага типографская № 2. Школьная гарнитура., Печать высокая. Усл. печ. л. 13,44. Уч. — изд., л. 13,02. Тираж-50000 экз. Заказ. 1733. НЕ 12561. Цена 55. 1

Восточно-Сибирское книжное издательство Государственного комитета по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г Иркутск, ул. Горького, 36.

Типография и издательство «Восточно-Сибирская правда», г. Иркутск, ул. Советская, 109.

Примечания

1

По старому стилю. — Примечание Г. Осьминина.

Content

Борис Лапин
Серебряный остров

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЕЩЕРА ТРЕХ РОБИНЗОНОВ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. НИТЬ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПО СЛЕДАМ ВЕРБЛЮДОВ ЧИНГИСХАНА

Примечания