Всеволод Глуховцев

Перевал Миллера

Гостиница «Перевал» — не самая лучшая в городе, не самая худшая. Не на центральной улице, но и от окраины далеко. Восемь номеров на первом этаже, десять на втором, один на третьем. Преимущественный состав посетителей — средний и нижний слой мидл-класса. Заведение процветает.

Я — управляющий гостиницей, он же и конторщик, и дневной портье. Сижу в вестибюле, прямо против входа, за дубовой стойкой, принимаю вселяющихся, провожаю отъезжающих, отсюда же руковожу немногочисленным персоналом: швейцар, три горничных, буфетчица, повар, кухонная прислуга: поварята и подсобницы. Повар один, все остальные сменные. Работа на первый взгляд кажется непыльной, хлебной, но как покрутишься, понервничаешь — ой-ей-ей… Подчиненные нерасторопны, жильцы капризничают, хозяин жучит… Сейчас, правда, его, слава богу, нет — в отъезде он, в Париже.

Хозяин наш, Владимир Карпович Нестеров, один из самых видных людей в городе: бизнесмен, политик и меценат, член Городской думы, крупнейший владелец недвижимости. Кроме «Перевала» у него еще две гостиницы: одна первоклассная, другая нашего уровня, два приличных ресторана и с десяток кабаков разной степени низкопробности, парк отдыха с летним театром и несколько доходных домов. Наверняка он владеет через подставных лиц еще чем-то, но этого я, конечно, не знаю.

Руководитель Владимир Карпович жесткий. Похвалу от него услышать — дело немыслимое, зато нахлобучек — хоть отбавляй. Каждый понедельник, в семнадцать ноль-ноль, он собирает управляющих у себя в конторе — и начинается административное соло.

«Что-с?.. Я не ослышался, Антон Валерьянович? Семь пустующих номеров?.. Вы, очевидно, изволите смеяться надо мною, милостивый государь?.. Что? А какое мне, собственно, до того дело? Нет постояльцев — ищите! Ступайте на вокзал, езжайте в порт, ловите там… Просите, умоляйте, становитесь на колени, пляшите камаринского — но чтобы все номера были заняты!.. Что-о? Не сезон? Вздор! Вздор, милостивый государь. Я плачу вам деньги — из своего кармана, заметьте! — так извольте их отрабатывать. Даю вам три дня, а начиная с четверга пустующие номера вы будете оплачивать из своей зарплаты… Все! Следующий, слушаю».

Но сегодня, к счастью, почти все номера заняты — кроме одного, девятнадцатого, того самого на третьем этаже, двухместного. Пару дней там жил коммивояжер, торговец всякой дамской бурдой: чулками, комбинациями, подвязками какими-то, будь они неладны. Оба дня он, как волк по лесу, рыскал по городу, по магазинам, всучивая свой товар, — и, надо сказать, добился своего, заключил несколько приличных контрактов, чем не преминул передо мною похвастаться, и даже выкатил на радостях бутылку неплохого коньяку. Уехал довольный.

Я тоже пребывал в хорошем расположении духа. Гостиница полна, буфет работает вовсю, обслуга при делах, шуршит — так что фитиля ожидать ниоткуда пока не приходится… Оформив выписку торгаша, я велел швейцару Федору не шляться без толку, а стоять у дверей, а сам занялся просмотром журнала регистрации, вооружившись остро отточенным карандашом. Им я делал аккуратные пометки.

С озабоченным видом я пролистнул несколько разграфленных страниц, остановился, и жало карандаша нацелилось в запись, украшенную небольшой кляксой. Удовлетворенно я поставил едва заметную галочку. У этого жильца из шестого номера в восемнадцать ноль-ноль истекал срок оплаты… Так, кто тут еще у нас?.. Ага, четырнадцатый люкс. Угу-м… Это толстый такой, рожа противная. Но он вроде бы собирался продлиться… Ну, ладно, там посмотрим, надо запомнить: четырнадцатый номер, восемнадцать ноль-ноль… Эх! Досадно, конечно, что один номер пустует! Совсем чуть-чуть до полного ажура. Хотя бы кто один — и то хлеб.

— Федор! — окликнул я.

Наш Федор преоригинальный тип. Крупный и рослый, в черной униформе с золотыми галунами и позументами, он смотрится крайне представительно. Образ у него всегда задумчивый и направлен несколько вниз, левая бровь со значением приподнята, взор отсутствующий. О чем думает — Бог ведает. Скорее всего ни о чем. Я подозреваю, что у него слегка не все дома — в самой малой и безобидной пропорции. Обычно он, заложив руки за спину, глядя в пол, неторопливо прогуливается по вестибюлю.

— Да, Антон Валерьянович? — Федор прекратил маячить, поднял голову и посмотрел на меня солидно-вопросительно.

С Федором надо говорить сдержанно и строго — он очень уважает такой тон.

— Федор, вот что. Поди на улицу, взгляни, нет ли кого похожих на постояльцев. На разведку, так сказать… И потом: отчего у тебя ботинки не вычищены? Ты, кажется, служишь в приличном заведении… Этого не должно!

Федор обозрел носки своих черных штиблет и возвратился взглядом ко мне.

— Да, Антон Валерьянович, — согласился он внушительно. — Вы совершенно правы. Я протру бархоткой, это будет лучше всего. Верно?

— Конечно, — ответил я, удерживая улыбку. — И не забудь на улицу посмотреть.

— Слушаю, Антон Валерьянович.

Я снова взялся за документы. Стал смотреть подшитые счета, проверял правильность исчислений. Вернулся Федор, доложил, что потенциальных клиентов на улице не видно; я сказал ему неотлучно быть у дверей, а сам продолжал подсчеты. Работая, я думал о Нестерове, что он там в Париже… Официально-то якобы по делам уехал, а на самом деле небось по кафешантанам да по борделям… Тот еще крендель! Я завидовал ему…

— Антон Валерьянович! — отчаянно прошептал Федор от входа. Я вздрогнул и оторвался от бумаг. Входная дверь растворилась, зазвякал колокольчик — и в помещение вошли два человека. Я поспешно, едва не опрокинув стул, встал навстречу им.

Миновав вторые двери и вытянувшегося во фрунт Федора, двое уверенно, не замедляясь, прошагали по ковровой дорожке через вестибюль прямо к моей конторке. Пока они шли, я успел разглядеть их.

Первый — среднего роста, возрастом под пятьдесят, подтянутый, моложавый. Волосы благородной серебристой седины. Лицо худощавое, правильных форм, красивое мужественное лицо. Крупный твердый рот, крепкий подбородок, прямой нос, прямые брови, ярко-синие глаза, суровый взгляд. Строг, гладковыбрит, свеж и аккуратен. Отменно чистоплотен был и второй, но этот повыше, попросторнее в плечах и поплотнее — мощный дядя. И значительно моложе, около тридцати. Пшеничного цвета волосы, прямые, жесткие и непослушные, расчесанные на прямой пробор; темные глаза и светлые усы. Он также был приятен лицом, его отчетливо европеоидными линиями, но они были более плавными, нос слегка курносый, и это да еще прищур почти черных глаз и прячущаяся, угадываемая под усами смешинка придавали лицу рисунок постоянно сдерживаемого озорства, того, что точнее всего назвать плутовским обаянием.

Что сразу бросилось в глаза мне: безусловная элегантность обоих мужчин, несмотря на их вполне скромную одежду; уверенность походки, отточенность движений, холеность лиц и рук, ловкий покрой пиджаков и брюк — тот внешний лоск, что явственно и ложно-скромно отделяет столичных от провинциалов. Старший был в темно-сером костюме, голубой рубашке и синем галстуке, молодой — в серой паре посветлее и легкой черной водолазке. У первого в руке был черный кейс, у второго — неожиданно потрепанный темно-желтый раздутый саквояж.

С мучительным ущербом в душе я ощутил свое убожество. Я сразу вспомнил, что воротник моей рубашке давно потерял форму, что пиджак лоснится на локтях, а галстук — на узле, что волосы я мыл позавчера… Я оробел и заранее завилял хвостом перед вошедшими.

Они остановились у барьера. Секунда. Взгляд — бесстрастный, синий, льдистый. Я по-приказчичьи осклабился.

Спокойно, без улыбки, седовласый произнес:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — с поспешной любезностью ответил я и стрельнул глазами в молодого. Тот еще прищурился — точно дружески подморгнул мне.

— Мы хотели бы остановиться у вас, — сообщил мне старший. — Это можно?

— Да, да, конечно!.. То есть… кгм! Должен вам сказать, что у нас всего лишь один номер свободен, на третьем этаже… Если вас устроит, мы, конечно, будем рады вас принять. Но должен вас предупредить, что условия скромные… но… словом…

Я запутался. Слов не мог найти! Куда-то делись все.

— Третий? — впервые заговорил молодой. Голос у него, в отличие от холодного баритона седовласого, был совершенно приятельский: он говорил так, будто мы с ним знакомы десяток лет. — Мне показалось, пока мы шли по улице, что здание ваше двухэтажное. Или нет?

— Нет. Не совсем так! — снова заторопился я. — Да, дом двухэтажный. Но там такие выступы под крышей второго этажа, над уровнем… ну, как бы мезонин, — я потряс ладонью на уровне глаз, изображая мезонин, — окнами во двор… мансарда…

— Чердак? — весело округлив брови, помог мне словом молодой. — Волшебно! — И он рассмеялся, показав ровные белые зубы. — Всегда мечтал хоть немного пожить на чердаке!

Седой едва слышно кашлянул и покосился на молодого — как мне показалось, недовольно.

— Хорошо, — сказал он. — Я понял так, что номер двухместный?.. Превосходно. Мы согласны. Оформляйте!

Властно он произнес это: «Оформляйте!» — так, что я было чуть не ответил: «Слушаюсь!», но вовремя прикусил язык и стал оформлять: сел, подтянул к себе журнал регистрации и вынул из настольного прибора авторучку. Прежде всего я отметил дату и время прибытия: шестнадцатое мая, двенадцать девятнадцать (я глянул на стенные часы, показывающие двенадцать восемнадцать, потом на свои наручные, утверждающие, что теперь двенадцать двадцать, — и выбрал среднее), кашлянул для солидности, почесал колпачком ручки щеку. Так… фамилии.

— Так, — сказал я. — Ваши данные, господа.

— Боярышников Лев Степанович, — сухо объявил седовласый.

— Ропшин Герман Юрьевич, — охотно представился молодой.

Я записал.

— Цель прибытия?

— Частные лица, по своей надобности, — после крохотной, но все же паузы ответил Боярышников.

Я записал и это.

— Так. Срок проживания… то есть на сколько вы намерены остановиться?

— Двое суток.

На этот раз ответ был дан без малейшего промедления.

— Я это спрашиваю потому, что у нас принято оплачивать вперед, — сказал я извиняющимся тоном. — Таково распоряжение владельца! Но разумеется, потом можно продлевать, — поспешил добавить я. — Продлевать срок пребывания… то есть увеличить длительность проживания… э-э… продолжительность…

Я вторично запутался в словах и потерялся совсем. И снова Ропшин выручил меня, спросив шутливо:

— А если мы у вас на год приостановимся?

— Пожалуйста! — Я облегченно рассмеялся, принимая шутку. — На год, на два… Пожалуйста!

— Ну и отлично, — сказал он и вынул из внутреннего кармана пиджака изящное кожаное портмоне. — Формальности все?

— Не совсем. Вот тут еще одна графа…

— Что такое? — удивился Ропшин.

— Место постоянного проживания.

— А! Петербург.

Да, столичную лощеность не спрячешь. Хотя они вроде и не думали чего-то там прятать… да.

— Цена недорогая, господа… два тридцать пять за место, за двоих четыре семьдесят, двое суток. Итого девять сорок.

Ропшин звучно припечатал червонец ладонью к дубовой стойке:

— Без сдачи. — И снова белозубо улыбнулся.

Я оформил счет-квитанцию, отдал первый экземпляр Боярышникову, второй сунул в папку, спрятал купюру в несгораемый ящик и достал ключ от девятнадцатого. За это время я успел продумать некоторый план действий, и вот почему: коммерсант съехал всего час назад, и в номере успели лишь наскоро прибраться и переменить на одной кровати постельное белье, и нужно было поменять скатерть на столе, дорожки на полу и сделать влажную уборку. А между тем старшая горничная Ирина уехала в прачечную получать свежее белье; вторая, Лукерья, работала наверху, в престижных люксовых номерах, и никак нельзя было ее оттуда снимать… Оставалась третья, Анна, горничная низшего разряда, полууборщица, два месяца как из деревни. Я с тоской подумал, что кошмарно неотесанная деваха Анна шокирует этих петербуржцев, но иного выхода у меня не было. Я решился.

— Федор! — окликнул я швейцара и повернулся в его сторону. И чуть не поперхнулся. От удивления: такого Федора я видел в первый раз. Я привык видеть физиономию, исполненную идиотского глубокомыслия, — а тут вдруг совершенно человеческое лицо! И на лице тревога, и вопрос, и некая растерянность! А взгляд швейцара был нацелен пониже левой кисти Боярышникова. Туда, где черный атташе-кейс.

От оклика моего Федор запоздало дрогнул и моментально вернулся в свой обычный вид.

— Слушаю, Антон Валерьянович, — сказал он, глядя мне в лицо с прежней служебной многозначительностью.

Наверное, на какое-то мгновенье я застыл — три четверти секунды, не длиннее. Я опешил. Федор был другим. Я был готов поклясться! Был другим. «Маски долой!» — вдруг пронеслась в мозгу моем раздражающе знакомая фраза, но я никак не мог вспомнить, откуда же!.. И навязчиво завспоминал было. Но тут же оборвал себя: не время. И это тоже все в течение секунды.

— Федор… ты остаешься за меня здесь, пока я буду наверху поселять господ… — заговорил я, прогоняя озадаченность; откашлялся, и голос мой зазвучал деловито. — Позови Анну; она где-то тут, на первом этаже. Позови ее сюда! Я подожду пока.

Но тут Анна объявилась сама, не успел Федор углубиться в коридор: оказалось, что она убиралась в ближнем номере. Анна была мордастая молодуха, не столько толстая, сколько бесформенная: тумбочка такая. Она постоянно шмыгала носом, вытиралась рукавом, что-то жевала, и неистребимо пахло от нее луком.

— Так, — сказал я. — Анна, ты со мной сейчас, в девятнадцатый номер… Федор, остаешься за главного. Мест нет — повесь табличку на дверь. Если кто меня по телефону — я занят, поселяю гостей. Ясно?.. Прошу, господа!

Впрочем, господ не надо было просить. Они повернулись налево и все тем же барским шагом, не оборачиваясь, двинулись вверх по широкой лестнице, так что мне, выбравшись из-за конторки, пришлось поднажать, настигая их. За мной, шмыгая и стараясь не чавкать, поплелась Анна. Мой взгляд упал на обувь приезжих, и я снова морально покалечился.

Башмаки на мне были разношенные и удобные, ноге привычно и легко, поэтому я их жаловал. Но тут от неловкости и стыда у меня аж ноги скрючились в них, в башмаках этих, являвших теперь в моих глазах яркий образец застарелого уродства! Я робко глянул снизу вверх на уверенно ступающих по лестнице Боярышникова и Ропшина. На их осанистые прямые спины и щегольски подстриженные затылки. Я уловил тонкий запах незнакомого дорогого одеколона — и тоскливая зависть придавила плечи.

Это было совсем не то, что ощущалось мной, когда я представлял Нестерова в Париже. Та зависть была простецкая, простодушная: позавидовал и тут же позабыл. А это нет, это другое, это было тягуче болезненно, вроде того, как сорвал болячку с незатянувшейся ранки. Так вроде знаешь, что есть люди из недоступных тебе сфер — но, не встречая их, живешь не тужишь… А тут вдруг встретил — и какой жестокий разрыв между ними и тобой! Как трудно пережить это воочию! Для них пустяк: провинциальная второсортная гостиница, нелепо-услужливый портье в дурацких башмаках… Посмеяться и забыть, забыть на второй же день после возвращения в свой петербургский мир, который для меня замкнут навсегда… Навсегда! Какое слово… Какое больное прикосновение!.. Я поник. Нет, черт возьми, лучше б они не появлялись, лучше не приезжали, не травили душу!..

Терзая себя такими мыслями, я опомнился тогда только, когда поднялись на маленькую площадку третьего этажа. Тут я завибрировал было, что тесное получердачное помещение угнетающе подействует на гостей, но ничего подобного… Со словами: «Позвольте… позвольте, господа!» — я деликатно протиснулся к двери, открыл ее и отпрянул к лестнице.

Гости вошли в комнату, причем Боярышников сразу же направился к окну, а Ропшин, небрежно кинув саквояж на стул, распахнул дверцу шифоньера, удовлетворенно хмыкнул, обнаружив там ряд висящих на перекладине плечиков, и начал стаскивать пиджак. Я набрал в грудь воздуху, готовясь запустить извинительную тираду о том, что это единственный свободный номер… предыдущий жилец полчаса как съехал… еще не успели ничего, и если господа не возражают, то горничная тут же, очень быстро, в течение десяти минут, приберется… Честно говоря, я побаивался, что сейчас они возмутятся: мол, черт возьми, что же это? Разве нельзя было прежде предупредить? — но я-то опасался упустить тогда клиентов! А теперь готовился стелить как можно мягче… Но все это оказалось совершенно лишним, так как Боярышников, бегло оглядев заоконное пространство, обернулся ко мне.

— Как вас зовут? — спросил он.

Я выдохнул ненужный воздух и с полупоклоном ответил:

— Антон Валерьянович.

— Вы… портье?

— Я… управляющий гостиницей.

— Ого! — воскликнул Ропшин с веселым уважением, и я приятно смутился.

Боярышников несколько секунд молча смотрел в лицо мне — немигающе.

— Так, — сказал он. — Я попрошу вас помочь нам.

— Я буду рад оказаться вам полезным, — опять-таки с полупоклоном произнес я и восхитился этой своей светской фразой так, что возликовал и даже позабыл о башмаках. Мне показалось, что одним удачным броском я сократил разрыв.

— Видите ли, — молвил Боярышников, — мы в некотором роде исследователи. Занимаемся научными изысканиями, связанными с изучением атмосферного электричества. А ваша гостиница расположена именно в зоне повышенной турбуленции электрических полей атмосферы… Понимаете меня?

Я кивнул, весь в напряженном внимании.

— Прекрасно. Так вот, для исследований нам необходимо развернуть здесь некоторое научное оборудование. Что вы на это скажете?

Что я скажу? Я с готовностью воскликнул:

— Да, да, конечно!.. Извольте… Наука… она, конечно… Гм!..

— Прекрасно, — повторил Боярышников. — В таком случае я попрошу вас о содействии. Скажите, ваше здание снабжено громоотводом?

Я слегка обомлел. Как-то мне такой вопрос никогда не приходил в голову. Пожарная инспекция проверяла нас ежеквартально, с составлением акта, но они смотрели кухню, плиту, дымоходы, электроприборы и никогда не интересовались громоотводом. Но он должен быть, иначе как же без него…

— Да… — беспомощно забарахтался я. — Честно говоря, я как-то… Но наверняка снабжено, иначе как же без него…

Я с беспокойством ощутил, что снова потерял дистанцию.

— Нам необходимо будет установить временный дополнительный громоотвод, — объявил Боярышников, продолжая неотрывно смотреть в глаза мне.

Черт побери, он вообще мигает когда-нибудь?..

— А куда ведет вот эта дверь? — спросил вдруг Ропшин.

Я живо обернулся к нему. Он стоял, расставив ноги на ширину плеч и сунув в карманы руки. Я и раньше замечал, что хорошо пошитый пиджак скрадывает объем мышц, придавая мужской фигуре утонченность, и вот теперь… Черный блейзер не был обтягивающим, но и его свободный покрой являл выпуклую грудь, широкие покатые плечи и литые бицепсы Германа Юрьевича — и я невольно восхитился его телесной мощью.

— Это черный ход, — объяснил я. — Он ведет во двор.

— Ага… прямо отсюда, — Ропшин сделал винтообразное движение вниз указательным пальцем, — и во двор?

— Ага… ладно. Скажите, а нельзя взглянуть? Дело в том, что, может, удобнее будет там протянуть громоотвод — через эту черную лестницу… Она у вас часто используется?

— Используется?.. Нет, практически нет. Зачем? Это на всякий случай, экстренный, так сказать.

— Ага. Тогда пойдемте глянем? Ключ от этой двери?

— Ключ здесь есть, в ящике стола. Вот. — Я шагнул к письменному столу, выдвинул верхний ящик и показал ключ. — Он полагается здесь, на экстренный случай.

— Отлично! — воскликнул Ропшин, не скрывая радости. — Отлично! Лев Степаныч! Ну что — тогда мы сходим вниз с Антон Валерьянычем, посмотрим? Антон Валерьяныч, вы уж не обессудьте, мы вас поэксплуатируем немного!.. Ваш швейцар там справится без вас?

— Справится! Чего справляться-то, дел там на копейку, — заговорил я оживленно, чрезвычайно польщенный тем, что Ропшин говорит со мной так по-приятельски. — Тогда, быть может, пусть здесь горничная порядок наведет, пока мы смотрим? Скатерть поменять, половики, влажная приборка?..

— Пусть, — после коротенького молчаливого раздумья, кивнув, согласился Боярышников.

— Анна, — заруководил я, — давай приступай! Десять минут тебе… Идемте?

— Идем, идем, — подхватил Ропшин.

Я отпер дверь.

Анна шмыгнула, вытерла под носом рукавом, вытерла ладони о синий передник и, переваливаясь уткой, проследовала к круглому столу, а я шагнул на площадку.

Узкая деревянная лестница с деревянными же перилами. Узенькие окна. Мы простучали каблуками по ступенькам бойкий ритм, и я на ходу вынул из кармана здоровенную связку ключей, отыскивая среди них ключ от входной двери.

Мы спустились, и я уже приставил найденный ключ к скважине замка, как Ропшин спросил вдруг:

— А это что за дверца?

— Это вход в подвал, — ответил я, не оборачиваясь, ибо дверца здесь была всегда одна. Дважды повернул ключ, выдернул его и толкнул дверь — на площадке сразу стало светлее. — Вот это выход во двор, — пояснил я и, не получив никакой реакции, оглянулся.

Ропшин стоял — руки в брюки — и прищуренно смотрел на маленькую дверцу под лестничным пролетом.

— Послушайте, — сказал он задумчиво. — У вас там, в подвале, пол земляной?

Странный вопрос.

— Да, — ответил я, недоумевая. — А что?

— У вас там что-то хранится?

— Ну… так, ерунда; ящики со стеклом, кирпич… Вообще-то там коммуникации, трубы.

— Да, — промолвил Ропшин и игранул темными бровями, чем как бы стряхнул с себя задумчивость. — Так это же здорово! — воскликнул он прежним бодрым тоном. — Лучше всего будет протянуть громоотвод сюда, в подвал. Заземлить его там. Верно?

Тут я забеспокоился и вдруг увидел свое легкомыслие. Я мало что смыслю в электричестве, но принцип действия громоотвода в общих чертах понимаю: молния лупит в железный штырь и по нему, а потом по железной проволоке уходит в землю. Если они хотят протянуть проволоку по черной лестнице и через эту проволоку пройдет разряд молнии, а кругом все деревянное…

— А в смысле противопожарной безопасности… это как?

Ропшин сначала смотрел на меня непонимающе, но, сообразив, рассмеялся снисходительно-добродушно:

— Ах вот вы о чем!.. Да нет, конечно, никаких проблем. Я объясню. Функцию громоотвода выполняет изолированная медная проволока. Мы устанавливаем мачту на крыше, присоединяем к ней проволоку, тянем в подвал и там заземляем. Весь ток уходит в землю. А изоляция стопроцентно предохраняет от… э-э… ну, от всяческих эксцессов. А вообще-то это сущая формальность. Обязательное правило техники безопасности. Нужды в нем никакой нет: основной громоотвод защищает здание надежно, да и небо, как видите, ясное, никакой грозы и в помине не предвидится… Но так уж полагается, такие правила. Если их не выполнять, эксперимент считается недействительным, никакая комиссия потом результатов не утвердит… — Ропшин рассмеялся. — В науке своя бюрократия имеется! Так что вы работайте спокойно, ни о чем не думайте.

Я успокоился и спросил заинтригованно:

— А если через окно во двор?

— Не годится. У вас там, я вижу, во дворе асфальт, а газон — то есть земляная поверхность — далеко. Эдак будет проволока через весь двор болтаться — несерьезно! Оборвут… А так, в подвал — отлично, ничто никому не мешает. Оптимальный вариант, так, да?.. Да вы не волнуйтесь! — снова засмеялся он. — Абсолютная гарантия! Поверьте старому электротехнику…

— Вы электротехник? — почтительно спросил я и смешался: как-то по-детски наивно прозвучал этот вопрос.

— Ну, в общем, да. Вообще-то мы с коллегой имеем отношение к военному министерству, и наши исследования… — Тут Ропшин сделался значительным. — Короче говоря, это не предмет для широких обсуждений! Понимаете меня?

— Понимаю, — ответил я, мгновенно и горько удрученный тем, что не догадался сразу, кто они. Теперь-то я увидел совершенно ясно: выправка, короткие стрижки, командная уверенность… Вот только словечко «волшебно», припомнил я, произнесенное Ропшиным, как-то не укладывалось в картину, от офицера такое услышать странновато… но ведь и они не строевые солдафоны, а исследователи… Да. Как я сразу не сообразил?.. Лопух! Разиня…

— Вот и отлично, — между тем заметил Ропшин. — Ну что ж, давайте откроем.

Я без труда отомкнул висячий замок, снял его и потянул на себя легонькую дверцу.

— Только там темно, — предупредил я.

— Вот как? Ладно. Тогда поднимемся наверх, возьмем фонарь. Пойдемте!

Я накинул замок обратно, запер оказавшуюся ненужной входную дверь, и мы поднялись наверх. Боярышников, без пиджака, в одной голубой рубахе, стоял у открытого окна, строго глядя вдаль. В комнате ощущался запах хорошего табака, я заметил, что на подоконнике стоит пепельница, а в ней — раздавленный окурок… Анна, часто шмыгая, орудовала шваброй, моя пол. Толстое, безбровое лицо горничной было сурово и серьезно, нижняя губа оттопырена. Скатерть на столе лежала свежая. Боярышников повернулся к нам.

— Полный порядок, Лев Степанович! — весело отрапортовал Ропшин. — У них тут, оказывается, подвал с земляным полом. С любезного разрешения Антона Валерьяновича там мы и заземлимся.

Лев Степанович едва заметно кивнул в знак согласия.

— Почему ваша гостиница называется «Перевал»? — неожиданно спросил он.

Я выпучил глаза. Положительно, этот тип имел особый талант озадачивать своими вопросами.

— Почему «Перевал»?.. Ей-богу… я тут в общем-то недавно… год всего как работаю… не задумывался даже…

— Это что! — с живостью откликнулся Ропшин, шумно возясь в своем саквояже. — Я вот в одном городишке небольшом был, северном — так там гостиница называется «Бирма». Представляете? Чуть не в тундре и — «Бирма»! Спрашиваю местных: откуда, мол, название такое, с каких таких чудес?.. Никто ответить не может. Руками разводят, плечами пожимают. Сколько себя помнят, говорят, столько и она — «Бирма».

Говоря это, он извлекал из саквояжа поочередно большой, очень мощный электрический фонарь, изрядную бухту медной проволоки в лиловой полихлорвиниловой оболочке, молоток, пассатижи и еще какой-то странный предмет: небольшой тускло поблескивающий медный шарик на медной же цепочке. Шарик он проворно сунул в карман, а все остальное выложил на стол.

Анна сделала шваброй замысловатый финт, увлажнив последнюю половицу, подхватила ведро с грязною водой и удалилась. Слышно было, как она увесисто затопала по ступенькам. Ропшин отряхнул ладонь о ладонь и повернулся:

— Ну что, Лев Степанович, начнем?.. Что там у нас?

Сказав это, он приблизился к подоконнику. Я тоже из вежливости выглянул в окно из-за их спин. Ропшин легко, без рук, взмахнул на подоконник и оттуда спрыгнул на крышу. Кровельное железо недовольно громыхнула под его ногами. Упершись руками в поясницу, он закинул голову назад, сощурился от солнца, осклабив белые клыки.

— Красота! — беззаботно воскликнул он. — Я пацаном любил по крышам лазать просто так — гулять, смотреть сверху…

Он с видимым сожалением окинул взглядом горизонт — мол, да, хорошо было бродить по крышам в детстве, не то что ныне… вроде бы и крыши те же, что и двадцать лет назад, и день такой же светлый и сияющий, как те дни… а все равно не то — ушло время, убежало, смеясь, и его почти уже не видно…

— Красота, — вздохнув, повторил Ропшин, вскарабкался обратно в комнату, и без долгих слов они с Боярышниковым принялись разматывать бухту, а я вдруг упоенно воспарил душой: эти люди разговаривали со мной просто, на равных, и никакой насмешки или снисходительности не было — значит, это я сам уничтожался по своей глупой провинциальной закомплексованности, а на самом деле ничего подобного… Хорошо, хорошо!.. Я ощутил себя точно увеличившимся в объеме.

Прилив тщеславия был прерван появлением Анны, и я удивился — чего ей здесь надо?

— Тебе чего? — спросил я, сделав строгое лицо. Ропшин быстро покосился на меня, с юмором во взгляде: ишь, начальник! — и я затрепетал, опять попав в смятение.

— Скатерку старую забрать, — объявила Анна и ожесточенно потеребила пальцем правую ноздрю.

— A-а… ну-ну… — забормотал я, не зная, как выбрать верный тон. — Забирай, забирай…

Вытянув из бухты провод на достаточную длину, Ропшин четкими движениями рук стал выправлять витки в прямую линию, а Боярышников, взявшись за конец проволоки, постепенно подтягивал его к окну. Делали они это молча, слаженно и быстро. Я с простодушным интересом смотрел на их работу.

Анне, видимо, тоже сделалось любопытно. Забрав старую скатерть, она остановилась, и когда я поднял голову, то ужаснулся до самых пяток: повесив скатерть на сгиб левой руки, Анна заправила в нос указательный палец правой и, ворочая им там во все стороны, с сугубым вниманием натуралиста наблюдала — что же делают приезжие. От нажима правый глаз ее аж съехал к виску.

Гости продолжали возиться. Боярышников не обращал на окружающее никакого внимания, но Ропшин пару раз кинул на девку взгляды полные веселой иронии. Та, конечно, ничего не поняла и все таращилась, копая в носу, а я мучительно со- вестился, не решаясь ее одернуть. Делал ей страшные глаза, но она не замечала… Наконец, после одного особенно эффектного движения — показалось, что сейчас она вырвет себе полноздри, — я содрогнулся, и меня осенило. Я ткнулся рукой в лоб себе, как бы что-то припомнивши.

— Ах да! — воскликнул я. — Забыл совсем, Анюта!

Анюта палец освободила, но тут же прилюдно вытерла его о фартук, ввергнув меня в новый пароксизм смущения.

— Пойдем-ка, — сказал я, торопливо выходя в коридор.

Анна шмыгнула и вышла следом.

— Вот что, — сказал я, шарясь в карманах. — Вот что… Сходи-ка в булочную напротив, купи мне хлеба. Я забыл. Возьми мне две французские булки… Да, и еще спички. Три коробка.

— Что, прям счас, что ли, идти? — спросила Анна недовольно.

— Прямо сейчас, — отрезал я и сунул ей два пятиалтынных. — Вот тебе тридцать копеек. Значит, две французские булки и три коробка спичек. Поняла? Ступай. Сдачу можешь себе оставить.

— Ладно уж, — смягчилась Анна и, шумно топая, пошла вниз, а я вернулся в номер.

Ропшин, подняв голову, встретил меня все тем же лукавым взглядом. Я вспыхнул.

— Прошу извинить, господа… — Я неловко улыбнулся и развел руками. — Прислуга наша… Эдакое дитя природы. Так сказать, Кандид в юбке.

Ропшин отвернулся, и никто ничего не сказал мне. Они на корточках сидели перед опушенным на пол баулом, почти соприкасаясь головами — светлые дерзкие пряди ропшинских волос почти касались платиновых седин Боярышникова, — оба что-то в саквояже перебирали: слышалось приглушенное побрякивание… Наконец Ропшин поднялся и как-то брезгливо тряхнул руками.

— Пустое, Антон Валерьянович, — невнимательно пробормотал он.

— Давайте сейчас потянем проволоку вниз… Лев Степанович! Дайте я прейду.

Боярышников встал и посторонился, а Ропшин, подцепив рукою бухту, вышел с нею в черный ход, причем вытянутая часть провода, длинная, как удилище, нелепо заболталась по комнате, так что Боярышников вынужден был ухватить проволоку за конец. Физиономия Льва Степановича при этом выразила неудовольствие, но ничего он не сказал, сдержался и, без усилия приподняв ближнюю к нему кровать, деревянной ее спинкой придавил громоотвод. Я немало подивился этому: зная по опыту вес кроватей, я никак не мог ожидать такой легкости от поджарого Льва Степановича!.. Я с удивлением и уважительно оглядел сухощавую его фигуру.

— Пойдемте, — между тем сказал он мне. — Возьмите заодно и пассатижи.

Я послушно взял небольшие плоскогубцы, а Боярышников — фонарь, и мы вышли вслед за Ропшиным. До самой подвальной двери мне пришлось быть пассивным свидетелем работы приезжих; надо признать, что работали они споро: отмотав на длину лестничного пролета и выправив провод, Ропшин прихватывал его к перилам несколькими оборотами скотча — очень туго и ловко — примерно через каждые полметра. На промежуточных площадках он аккуратно изгибал проволоку по форме закругления перил. Боярышников, прицепив фонарь к брючному ремню специальным карабинчиком, молча помогал своему младшему коллеге. Глядя на это, я подумал, что Боярышников по званию наверняка полковник — уж больно строг! — а вот гляди ж ты, не гнушается работать наравне с Ропшиным, который, вероятно, капитан или поручик. Я с почтением и некоторым недоумением смотрел на все это… Но может быть, он лишь майор?.. А командные замашки — это уж так натура такая… Пока я думал об этой чепухе, мы достигли площадки первого этажа.

— Темновато, — заметил Ропшин, делая последний крепеж у самого нижнего торца перил. — Антон Валерьянович, откройте дверь.

Я повиновался, открыл входную дверь, и стало светлее.

— Ну, вот, — с удовлетворением констатировал Ропшин, с треском оборвал ленту и вскользь полюбовался на свою работу. — Другое дело… Ну-с, господин управляющий, ведите в подземелье!

Дверца была такая, что приходилось нагибаться, проходя в нее. Первым шагнул Боярышников, щелкнул рычажком, и ровный свет ринулся в тесноватое помещение. Классный все-таки у них фонарь, очень мощный.

Сойдя, Боярышников остановился, поднял руку и направил рефлектор немного вниз. Получилось почти как верхнее освещение. Я бывал здесь весьма редко, да и то при подслеповатом керосиновом помигивании «летучей мыши» — и потому смотрел с интересом, хотя ничего нового, конечно, не усмотрел: угрюмое помещение, низкий потолок, ящики с оконным стеклом, штабель кирпичей в углу, трубы вдоль стены, толстая труба с вентилем — поперек. Стены и трубы покрыты капельками холодной влаги. Прохладно было здесь и сыровато, это верно. Я зябко повел плечами, а Боярышникову в одной рубашке, казалось, ничего… Он подвигал фонарем, изучая интерьер, полуобернулся вправо и произнес:

— Что ж, Герман Юрьевич… Действуйте.

И с каким-то непонятным мне и неприятным смешком это было сказано.

— Антон Валерьянович…

Я посторонился, и Ропшин протиснулся между мной и Бо-ярышниковым, оказавшись в ареоле, как цирковой артист на арене.

И начал действовать он впрямь как циркач — фокусник-иллюзионист: размашисто, энергично и как-то особо покрутил плечами — назад, напряженно прогибая спину; затем, держа руки на отлете, быстро-быстро поиграл всеми десятью пальцами, разминая их… Лицо при этом у него стало сосредоточенным, брови сдвинулись. Я удивился, а он, продолжая держать левую руку отстраненной, правой нырнул в карман и достал оттуда тот самый странный предмет — шарик на цепочке. Теперь я разглядел его получше.

Это действительно был медный шарик, размером чуть поменьше пинг-понгового, на вид он смотрелся тяжеленьким таким, весомым. По горизонтальному диаметру он был охвачен накладной полоской, тоже медной, шириной в полсантиметра примерно, и на ней мне показались какие-то буквы, словно что-то написано. В макушку шарика было вделано полуколечко, к которому крепилось первое звено цепочки, а последнее соединялось с тонким медным кольцом, которое Ропшин надел себе на средний палец левой руки.

Изумление мое росло. Я уже растворил было рот, чтобы спросить — что это? — но Боярышников, заметив, коротко махнул рукой, сделав мне предостерегающий жест, — и я закончил выступление, не начав его. Я оставался обалделым зрителем.

Ропшин выставил руку с маятником на половину ее длины, раздвинув пальцы. Было очень тихо, разве что со двора отдаленно слышалась какая-то никчемная возня. Я слышал свое дыхание. Рука Ропшина была неподвижна, маятник едва покачивался.

Осторожными шажками молодой человек сместился влево, и его растопыренная кисть замерла у стопки кирпичей… Ничего. Поведение маятника не изменилось, он был спокоен.

Замедленный, чтобы не колыхнуть шарик, разворот на каблуках. Небольшой шаг вперед. Стоп. То же самое.

У меня перехватило дух. Что-то неизъяснимо зловещее было в этом ритуале. Что это? Кто они — эти двое?!

Боярышников вдруг двинул фонарем и даже будто издал некий горловой звук — я вздрогнул. Шарик ожил! Он закачался, а потом перешел на круги. Я очумело смотрел на руку с раздвинутыми пальцами. Она слегка подрагивала. Шарик начал двигаться быстрей. Шаг влево. Стоп. Нет! Обратно и вперед, под трубу. Шарик нервно замотался. Спина и плечи Ропшина стали хищными, азартными. Движенья стали резче: он стремительно повернулся к правой стене и шагнул к ней — и тут же спина его дернулась, а выставленная рука рванулась вверх, и что-то звякнуло. Он развернулся, прикрывая глаза ладонью — а другая, с шариком, была сжата в кулак. Боярышников опустил фонарь.

— И? — предельно коротко потребовал ответа он.

— Вени, види, — произнес Ропшин, ступая на лестницу. — Что и требовалось доказать.

— Что это… — обрел я голос. — Что это такое?

Вид у меня при том, вероятно, был весьма глуп, потому что Ропшин приветливо, хотя и мимолетно, улыбнулся мне и сказал:

— Все хорошо, все так, как нужно.

— Что… нужно?

— Нужно то, что нужно. — Ропшин засмеялся и подбадривающе похлопал меня крепкой ладонью по плечу. — Сейчас вы все поймете, Антон Валерьянович, через пару минут… Лев Степанович, я наверх, быстро.

И он саженными шагами ринулся вверх, только слышно было, как потрескивают под его ногами дощатые ступени.

— Что это было? — обратился я к Боярышникову, который все разглядывал освещенный подвал. — Этот вот шарик?

Боярышников помолчал, затем ответил безо всякой охоты:

— Это выбор места для заземления… Вам разве это не известно?

Интонация вопроса содержала в себе холодное начальственное удивление, и я еще раз ощутил острый укол в самолюбие.

— Да… но метод… — пристыженно забормотал я, — метод поиска… он… какой-то непонятный!..

— В нем нет ничего странного, — сухо заметил Боярышников. — Впрочем, если хотите, Герман Юрьевич вам объяснит.

Вид и тон Боярышникова изобличали сдержанное, но явное нежелание разговора, и я стушевался, прекратив расспросы, тем более что ступеньки наверху снова застучали — возвращался Ропшин.

Он явился немного запыхавшимся от лестничного бега, радостно возбужденным.

— Антон Валерьянович, — обратился он ко мне. — Помогите мне немного. Давайте-ка мы сюда протянем проволоку, в подвал… Пассатижи при вас? Дайте-ка мне.

Он что-то держал в руке, но что — я в полутьме не угадал, а разглядел, когда мы поднялись к выходу: молоток и медный стержень, длиной в аршин, довольно замысловатой формы — похоже на иголку, употребляемую в швейной машине. Ропшин положил это хозяйство на пол, пассатижи сунул в карман, сказал: «Давайте», — и мы потащили сильно похудевшую бухту вниз, на ходу распрямляя провод; аккуратно разместили его в уголке дверной рамы, плотно обжав им порожек — таким манером, чтобы не мешал дверце закрываться, а затем благополучно спустили моток в подвал. Боярышников молча светил нам.

Ропшин сбегал к входу, забрал молоток и эту медную палку, вернулся. Он подтащил провод к тому месту у стены, примерился, достал пассатижи и перекусил проволоку с некоторым запасом, умело и быстро зачистил конец сантиметров на десять. Затем он взял стержень и осторожно воткнул его неглубоко в грунт острием — так, наживил на вершок — и, ухватив молоток, принялся вколачивать стержень вглубь.

Бум! Бум! Бум! — падали увесисто удары. В сильной руке молоток бил ловко и несколькими взмахами вогнул штырь в землю так, что осталась от него верхушка не более спичечного коробка. Действуя пассатижами, Ропшин сделал на оголенном конце провода петлю, диаметром примерно равным толщине штыря. Померил — великовато; хмыкнул, подкрутил еще: теперь петля садилась на штырь плотно, внатяг. Он надел ее, несильно постучал вспомогательным бойком молотка, осаживая вниз. Теперь петля надежно охватывала торчащий из земли медный палец.

— Ну, вот и все, — словесно оформил положение дел Ропшин, встал, захватил инструмент и остатки провода. — Антон Валерьяныч, не откажите помочь донести это… Спасибо. Теперь вы поняли, в чем суть задачи? — спросил он, пока я запирал замок.

— Не совсем, — ответил я, справившись с навесным замком. Боярышников, не дожидаясь нас, отправился наверх.

— Не совсем? — удивился Ропшин. — А что же вам осталось непонятным?

— Вот эти вот манипуляции, — признался я, — с шариком на цепочке.

Мы начали подниматься по лестнице — он впереди, я немного сзади.

— Ну-у… — будто бы разочарованно протянул он. — Я думал, вы догадались… Я выбирал место, где грунт имеет наименьшее электрическое сопротивление. То, что вы называете шариком, — это прибор, определяющий электрические свойства грунта. Понимаете? Чем сопротивление меньше, тем шарик раскачивается сильнее. В местах с минимальным сопротивлением он совсем, можно сказать, приходит в буйство… — Ропшин засмеялся. — Вот так. Очень просто, не правда ли?.

— Да, — согласился. — Я совершенно не знал об этом. Это и в самом деле удивительно.

— Точно, точно! Поверьте уж мне.

Таким образом беседуя, мы вернулись в номер, и я, по просьбе Германа Юрьевича, положил остаток бухты на стул.

Боярышников, спиной к нам, сосредоточенно возился у окна с проводом — что уж он там делал с ним, не знаю. Я повернулся к окну. Ропшин тут же с несколько излишним дружелюбием расставил руки и улыбнулся улыбкой выборного кандидата.

— Ну, Антон Валерьянович, премного вам благодарны. Вы нам очень помогли! Спасибо вам! Наука будет вам признательна! — И он рассмеялся.

— Ну что вы, — смущенно промямлил я. — Моя обязанность!.. Оказывать услуги жильцам, помогать…

— Спасибо! — решительно повторил Ропшин и стиснул мне руку — крепко, со значением приязни. Я неуклюже поклонился, улыбаясь.

Боярышников отвлекся от проволоки, вполоборота через плечо кивнул мне, в ответ я еще раз нырнул головой вперед и раздвинул улыбку пошире.

Оставив им ключи от обеих дверей, я пошел к себе и, не дойдя до второго этажа, услыхал, как дважды щелкнул замок — исследователи заперлись. Сложные, противоречивые впечатления расшевеливали меня. Доброжелательная открытость Ропшина, сухость, почти высокомерие Боярышникова… И какая-то непонятинка тяготила меня, точила душу… Какая-то в этом сюжете была недосказанность, затаенная напряженность. Что-то было тут не так, а что — я не мог понять.

Тут я вспомнил, что забыл их предупредить, как они могут вызвать горничную звонком, и остановился на втором этаже, заколебавшись: сказать, не сказать… В глубине коридора негромко переговаривались мужской и женский голоса. Я помялся, помялся и, решив сказать, поднялся обратно.

Неслышимый в своих лаптеобразных ботинках, я приблизился к двери. Из-за нее до меня донесся неразборчивый говор Боярышникова, и в ответ ему засмеялся Ропшин — за самой дверью.

— Занятный малый, — сказал он. — Глуп, конечно, зато искренен. Самая лучшая категория! Умные честными не бывают, а жуликоватый дурак — нет уж, увольте от таких!

Боярышников снова буркнул что-то неясное, Ропшин засмеялся, и я услышал его удаляющиеся шаги. Скрипнула половица.

Я повернулся и на цыпочках, высоко поднимая ноги, пошел прочь. Таким же журавлиным ходом беззвучно спустился на второй этаж и там только малость опомнился. Постоял немного. Уши мои горели так, что о них, наверное, можно было воспламенять спички. Я был как огаженный. Ослабел в коленях, отупел и почти оглох. Постояв столбом секунд десять, я стал слышать, как продолжают бубнить в отдалении голоса, усилием вернул себе некоторое душевное равновесие и сошел в вестибюль.

Здесь все было тихо-мирно. Вкусно пахло из буфета. Федор, блуждавший по ковру, встретил меня обычным своим взглядом с некоторой приправой вопросительности.

— Поселил, — ответил я на этот немой вопрос и заговорил притворно хозяйственным голосом: — Что тут? Никаких новостей? Никто не звонил? Не заходил?

— Заходили приезжие, — неторопливо доложил Федор. — Военный, капитан, артиллерист. Затем молодая особа, по виду из коммерческих. Мест нет — пришлось отказать.

— Ну что ж, это правильно… Ирина вернулась?

— Да. Минут десять тому назад. Анна вам булки принесла и спички — сказала, что вы ее посылали.

Я прошел к себе за конторку. В душе у меня было паршиво, как наблевано туда. Разбирало желание напиться. Я вспомнил про коньяк торговца подштанниками — бутылка стояла в несгораемом шкафу… Две французские булки и три коробка спичек лежали на краю столешницы, аккуратно, на листе бумаги. Я подумал, что Анна наверняка хватала булки тою же рукой, какой поворачивала в носу, — но почему-то мысль эта не вызывала отвращения.

— Вы там с ними долго, — после небольшого молчания промолвил Федор.

Сердце мое вновь задрожало от пережитого унижения. Говорить о жильцах из девятнадцатого было сейчас непереносимо, и теперь вот как-то надо было изловчиться, чтобы и эту тему наглухо прекратить, и Федора не задеть — не хотелось обижать его, да и все же с придурью он, шут его знает, что там у него в башке замкнет.

Но, на удачу, я был выручен вывалившимися из буфета постояльцами десятого и двенадцатого номеров — уже поддатые, в разудалой, разметельной стадии угара, они тащили с собой еще бутылку «Столичной».

— О-о-о! — выкатывая дурные, налитые зельем глаза, радостно заорал один из них, десятый номер, жлобоватый тип с чудовищным, почти кастетом, перстнем на толстом пальце. — Антон Валерьянычу!.. Наше вам с подскоком!..

Ну и пошло-поехало. Минут пять я отбивался от бурных, во всю ширь хмельной души приглашений «пойти вмазать» — до тех пор, пока люксовые обитатели наконец или малость протрезвели, или их опаленным мозгам удалось освоить мысль о невозможности управляющему распивать на службе спиртные напитки. Тогда они горячо заверили меня в своей самой преданной дружбе, пониженным голосом таинственно поведали, что вечером к ним заявятся две «барышни», против чего я не возражал, — и уволоклись к себе во второй этаж.

Странно, но от этих двух дебилов мне полегчало. Тяжкая обида как бы рассосалась, а жизнь есть жизнь — обеденное время, все зашевелилось, стали возвращаться те, кто отлучился по своим делам с утра, очнулась половина первого этажа, накануне коллективно гудевшего едва не до зари, зазвенели звонки, захлопали двери, коридоры наполнились голосами, народ потянулся в буфет. Гостиница ожила.

Я нырнул в привычный ритм, и время помчалось незаметно. Я подстегивал Анну, которая хоть и старалась, шмыгала, сопела и пыхтела и даже перестала жевать, но все же не поспевала за опытными Ириной и Лукерьей, так и летавшими по этажам… Потом я зашел на кухню, где властвовал тучный и усатый повар Иван Петрович, — здесь, как всегда, порядок был, точно в роте, и работа спорилась. Удовлетворенный, я вернулся в вестибюль, и сразу же на меня, озабоченная, ссыпалась с парадной лестницы Лукерья. Я стал разбираться с ней, и немедленно зазвенел телефон — дожидался, чтоб ему пусто было! — я схватил трубку… Понеслось!

Ближе к четырем первая волна оживления схлынула, стало поспокойнее. По опыту я знал, что второго прилива следует ожидать часам к шести. Поэтому я сходил в буфет, с аппетитом там пообедал, а когда воротился на рабочее место, то столкнулся с почтальоном. На адрес «Перевала» пришли сегодня три письма, я их взял и расписался в ведомости получения корреспонденции, после чего почтальон раскланялся и убыл. Я сел за свой стол и стал просматривать письма.

Первое — это, собственно, было не письмо, а уведомление — пришло к нам из Горэнерго и напоминало об имеющейся перед сей почтенной организацией у гостиницы задолженности за электричество — каковую задолженность требовалось безусловно погасить в срок до 25 мая с.г. Тут же называлась и сумма — 237 рублей. Я отложил это послание и принялся за второе. Оно было пущено из префектуры и суть имело ту же самую: давай плати — но форма изложения была куда более элегантной, сразу было видно тонких профессиональных вымогателей, не чета еловым головам энергетиков. Бумага любезно уведомляла нас о том, что тщанием префектуры создается «Фонд социального прогресса», задачей которого является развитие социальной инфраструктуры нашего района… и так далее, на полторы страницы благородно-умного текста. За сим рекомендовалось делать взносы. Сумма, назначенная «Перевалу», определялась в 500 рублей. Надо полагать, что подобные письма чиновники позаботились разослать по всем предприятиям района.

Прочитав, я горестно вздохнул, ибо дальнейшую судьбу «Фонда социального прогресса» представляя себе вполне хорошо. Деньги, конечно, будут перечислять — кто это сделает по глупости, кто под нажимом, кто — будучи на кукане у главы районной администрации. И деньги эти обретут успокоение в карманах сотрудников префектуры, из которых, по совместительству, и будет набран весь аппарат фонда: президент, штук пять вице-президентов, ведущие специалисты… и так далее, вплоть до самого мизерного клерка — таким вот образом и будет развиваться инфраструктура.

Я отложил и это письмо. Не в моей компетенции решать такие вопросы, и пусть социальным прогрессом занимается Нестеров. Пусть это идет к нему в контору… Я вскрыл третий конверт.

Это было наконец-то настоящее письмо, и, прочитав его, я несколько оторопел, потому что автор (некто В. В. Картушко) излагал в нем удивительные вещи. Он утверждал следующее: когда тридцать четыре года тому назад фирма «Силантьев и К°» взялась за строительство здания, в котором ныне расположен «Перевал», то пришлось снести несколько одноэтажных деревянных домов, один из коих принадлежал деду В. В. Картушко, какому-то Плещееву B. C., каковой дед, впрочем, к тому времени опочил, и владелицей дома официально являлась его дочь, она же мать автора письма, Картушко (в девичестве — Плещеева) А. М. Все жильцы снесенных построек получили квартиры, и плюс к тому «Силантьев и К°» обязалась выплатить каждому из них компенсацию в размене 1000 руб. — в течение пяти лет, выдав нотариально заверенные расписки. Получила такую расписку и Плещеева. Здание построили, фирма «Силантьев и К°» тихо скончалась, здание по частям перешло к другим владельцам, расписка завалялась где-то в семейных архивах, за событиями и житейскими переломами о ней все забыли — и вот, не далее как две недели назад, перетрясая коробки с документами, В. В. Картушко случайно расписку эту обнаружил и выяснил, что компенсация выплачена не была. Во всем этом, хотя и веяло здесь анекдотом, в общем-то ничего особо странного не было — случаются на свете и не такие закавыки.

Странным был вывод, сделанный В. В. Картушко из вышеизложенного, именно: ввиду того, что следы силантьевцев давно занесло песком времен, а фасад гостиницы «Перевал» располагается ровно на том месте, где в собственном доме некогда влачил свой земной жребий B. C. Плещеев, — администрации «Перевала» рекомендовалось выплатить законному наследнику покойного, каковым В. В. Картушко и является, указанную компенсацию, сумма которой, с учетом инфляции и каких-то непонятных мне «годовых процентов», определялась теперь наследником в 3743 рубля — эта скрупулезность поразила меня до глубины души. Деньги предлагалось выслать на указанный абонентский ящик. За этим шло уверение в совершенном почтении, сегодняшняя дата и расфуфыренная подпись.

Прочитав письмо, я некоторое время сидел, чувствуя, что чего-то в этой жизни не понимаю. Поглядел на конверт — обратного адреса там не было, почтовый штемпель стоял сегодняшний. Перечитал еще раз. Кажется, начал понимать. Святая простота В. В. Картушко имела под собой, очевидно, какое-то психоневрологическое обоснование, но вникать в эту проблему я, конечно, не стал, а приобщил текстовку и конверт к сочинению мудрецов из префектуры — в папку «На подпись», решив, что и с В. В. Картушко должен разбираться босс. После этого я взял журнал регистрации входящих документов, пометил дату и вписал в него все три корреспонденции; против первой проставил «исполнено», а против двух прочих — «отправлено в контору», проштамповал бумажки резиновым клише «Вх», проставил номера… Занимаясь этим, я позволил себе поумничать, рассуждая о том, что, дескать, деньги есть род социальной энергии, нечто вроде потенциальной энергии в механике: тело, обладающее потенциальной энергией, находится в неустойчивом положении, например шарик на вершине горки. Силы окружающего мира стремятся скатить шарик вниз, лишить его потенциала. То же и с человеком — мир так и норовит высосать, вырвать, выжать из него деньги, сбросить его в денежную яму. Три письма! Такие разные, а смысл один: дай деньги… Тогда, развил я мысль далее: те люди, что сколачивают состояние, — они, значит, обладают некоей силой, меняющей направление движения — деньги текут к ним, а не от них, они призывают деньги внутрь какого-то заколдованного круга, подобно тому как шаман призывает духов пляской с бубном… Мысль эта показалась мне красивой, и я с полминуты, прищурясь и прикусив зубами ручечный колпачок, приятно оглаживал ее в сознании, но что-то мешало мне, что-то раздражительное. Выйдя из философского забвения, я с некоторым недоумением понял, что это «что-то» находится не во мне, а снаружи. Еще через мгновение до меня дошло, что это из буфета доносится непонятный и подозрительный шум, сильно смахивающий на ссору, причем общий гомон пронизывал визгливый деревенский фальцет Анны, которой там, в буфете, находиться совершенно ни к чему.

— Федор, — удивился я. — Что там за шум?

Федор тоже казался озадаченным.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Они уже минут пять как разгалделись.

Это был явный непорядок, и я отправился устранять его. Посетителей в буфете, к счастью, не было, а у стойки имелись буфетчица Нина, Иван Петрович и взволнованная, разгоряченная Анна. Форменный ее голубой чепчик сбился набок. В глубине кухни сновали шустрые поварята.

— Так, — сказал я металлическим голосом, приближаясь к троице. — Что у вас здесь происходит? Вы знаете, что шумите на всю гостиницу?

К удовлетворению моему, Нина и Анна заглохли, а Иван Петрович внушительно выкатил глаза и пояснил:

— Локальная катастрофа, Антон Валерьянович. Молоко скисло.

Иван Петрович был отличный мужик, добрый, порядочный и трудолюбивый, грозный к своей кухонной челяди, но без малейшего злопамятства — просто уж очень он любил порядок и не терпел никакой расхлябанности. Единственный — безобидный, впрочем — заскок был у повара: неукротимая тяга к употреблению всяких мудреных слов и выражений. Видимо, ему казалось, что такая манера разговора есть верх респектабельности.

— Молоко скисло, — сурово повторил я, глядя на Анну. — Так что же теперь, верещать на всю улицу?

Анна надулась и засопела носом.

— У нее на этот счет своя гипотеза, — сообщил Иван Петрович, а симпатичная большеротая Нина насмешливо заулыбалась.

— Сами вы гипотеза, Иван Петрович, — сердито, но с опаской огрызнулась насупленная Анна. Но Иван Петрович был выше подобных обид.

— Вот, извольте видеть, — добродушно хмыкнул он в усы, а Анна затеребила руками передник.

— Ну, что там такое, — снизошел я до гипотезы горничной. Та, однако, молчала. — Ну, Анюта, тебя спрашиваю? Что такое?

— А то, Антон Валерьянович, — горячо заговорила Анна, — что нечистая сила эти ваши из девятнадцатого номера. Вот что!

— Вот… ты что, ополоумела? — обалдело пробормотал я.

— Ничего я не ополоумела! Мне и тогда еще почудилось: неладно там, только уж говорить не стала, все равно ведь не поверите, только надсмеетесь… А только чародеи они, колдуны, и глаза-то у них не человечьи, особо у того, у седого. Может, и совсем нежить, прости Господи. Я, Антон Валерьянович, туда к ним больше не пойду, — неожиданно закончила она.

— Ну-ну, — предостерег я ее. — Раскудахталась… куда я тебе укажу, туда и пойдешь. Ясно?

— Воля ваша, конечно, Антон Валерьянович, как вы здесь начальник, — а только не пойду я туда, хоть режьте, — повторила Анна с уморительно упрямым видом. Иван Петрович и Нина рассмеялась.

— Так… ну, ладно, — сдержался я. — Ну а при чем тут молоко?

— От нечисти всегда молоко киснет, — убежденно заявила Анна. — У нас в деревне всегда так было. Начинает молоко киснуть, да и все тут. Значит, нечисть в доме завелась. Батюшку позовут, он покропит, молитву прочитает, нечисть и убежит, не терпит святости.

— Ну вот, — усмехнулся я. — Так чего же ты боишься? Поднимешься туда к ним, прочитаешь молитву — чего пугаться-то?

— Так я ж мирская, — логично рассудила Анна. — Сана на мне нет.

Я сдвинул брови, готовясь было выругать глупую девку, но неожиданно выступил Иван Петрович.

— К-хм… Антон Валерьянович, — солидно и благодушно сказал он. — Между прочим, смех смехом, а элемент парадоксальности налицо.

— То есть? — не понял я, слегка раздражаясь.

— Кгм… лично я такое вижу впервые. Чтобы свежее молоко в холодильнике скисло. Сегодня свежее купили, поставили туда, а оно скисло прямо в простоквашу. Это уникальный факт. Я, грешным делом, сначала подумал, что эти, — Иван Петрович кивнул на веселых, но почтительных поварят, — дегенераты, напортачили чего-то там. Оказывается, нет. Я был крайне удивлен. Крайне. В моей личной практике это первоначальный казус.

— Ладно! Казус это или нет, сейчас такими глупостями заниматься некогда… Так! Вам, Иван Петрович, молоко еще на сегодня потребуется?

— Безусловно. В обязательном порядке.

— Хорошо. Значит, посылайте к молочнику кого-нибудь из ваших огольцов… А с этим, скисшим, что-то можно сделать?

— Ну, можно попробовать пустить молочным блюдом. Простокваша, допустим. В стаканы разлить.

— Ну, попробуйте… Ладно, будем считать, что вопрос исчерпан. А ты, Анюта, давай… нечего тебе здесь толочься. На первом этаже четвертый номер не убран, а ты тут проедаешься! Тебя на кухню так и тянет, как курицу в амбар, целый день только жуешь да лопаешь!.. Треснешь скоро. Ступай!.. Да чепец поправь, а то ходишь чумичкой… Как выручка сегодня? — обратился я к буфетчице.

— Да сотни под полторы наберется. — Нина льстиво поиграла глазками — без всяких, впрочем, задних мыслей, просто такая уж у нее образовалась профессиональная привычка.

— Ладно, — сказал я. — Давайте… Часика через полтора опять народ нахлынет.

— Да мы уж знаем…

— Ну-ну… Ладно, я пошел.

Вышел из буфета я каким-то неспокойным. Не хотелось признавать, но слова Анны неприятно будоражили. Припомнились странные эволюции Ропшйна в подвале и немигающие арктические глаза Боярышникова.

Вид у меня, вероятно, сделался досадным и растерянным, потому что Федор искоса глянул на меня как-то особенно, кашлянул и поправил фуражку. Потом он очень вежливо спросил:

— Что там, Антон Валерьянович?

— Да так, — отмахнулся я. — Чушь. Молоко в холодильнике скисло. Анюта наша из этого теорию выводит: нечистая, мол, сила завелась, от нее все прокисает.

Рука Федора, опять было поднявшаяся к фуражке, замерла, не коснувшись пальцами козырька.

— Анна так говорит? — сказал швейцар, опуская руку.

— Ну да. — Я пожал плечами, прошел в конторку, открыл, лязгнув дверцей, несгораемый шкаф и полез туда за бумагами.

— Антон Валерьянович, — негромко произнес Федор. — Скажите, пожалуйста… эти двое, из девятнадцатого… они не интересовались нашим подвалом?..

Очень медленно я распрямился, так же медленно обернулся. Федор смотрел мне в лицо. Глаза у него были серые, спокойные. Этого человека я не знал.

— Федор… — промолвил я, пытливо глядя на него. — Тебе… есть что поведать мне?..

Он молча смотрел, потом сказал:

— Да.

Я прерывисто вздохнул:

— Так.

Со второго этажа до нас донесся неясный шум. И там тоже неразборчиво голосили. Федор поднял голову, прислушиваясь.

— Продолжение следует? — спросил я у него, усмехнувшись.

— Да, — сказал он серьезно. — Вторая часть концерта по заявкам.

— Ты уверен?

— Уверен, — кивнул он.

— Ну что ж… Пойду погляжу, что теперь там.

— Не стоит, Антон Валерьянович, — заметил Федор. — Они сейчас сами спустятся.

Он оказался прав. На лестнице появились переполошенные Ирина и Лукерья.

— Что такое? — спросил я обреченно, предчувствуя новые гадости.

— Невесть что, — взволнованно сказала Ирина, подходя ко мне. Старшая горничная была высокая, сухая, плоская женщина, коротко остриженная. Впалые щеки ее всегда горели каким-то нездоровым румянцем, а теперь и вовсе пунцово пылали от волнения.

— Зеркало сбесилось! — суматошно затараторила низенькая пышечка Лукерья. — Замутнело! Ничто не кажет. В семнадцатом номере.

Семнадцатый и восемнадцатый номера располагались как раз под девятнадцатым, в этаком тупичке.

— Стоп, стоп. — Движением руки остановил я болтовню. — Кто-нибудь одна. Давай ты, Ирина.

— В семнадцатом номере помутились все зеркала. В комнате и в ванной, и маленькое зеркало из несессера. Была поверхность зеркальная, стала матовая, — доложила Ирина внятно и четко. Она вообще, надо сказать, мыслила отчетливыми понятиями, гораздо более ясно, чем большинство женщин, и во внешности ее заметно сквозило нечто мужское. Мы с Федором переглянулись.

— Хм… Ну, пойдемте посмотрим, — предложил я, запер сейф, и мы пошли. Жилец семнадцатого — кочующий театральный антрепренер, — потасканный молодящийся мужчина лет за пятьдесят, тщательно маскировавший лысину остатками крашеных волос, растерянно вертел в руках круглое зеркальце из походного набора.

— Здравствуйте, господин управляющий, — встретил он меня. — Чудеса у вас в гостинице! В жизни такого не встречал. Вот, посмотрите!

Он протягивал мне кругляш, но это было ни к чему, так как я прекрасно видел напольное, в резном дубовом обрамлении, большое зеркало: оно было как хорошо отполированная серебряная пластина, и вместо людей в нем перемещались какие-то плоские бесформенные массы. Я взял зеркальце, покрутил его, посмотрел — и вернул владельцу.

— И в ванной то же?

— Совершенно то же, — подтвердил служитель муз.

— Редкий случай! — веско произнес я.

— Редкий? — сильно удивившись, переспросил он. — Вы что же, слышали о чем-то подобном?

— Читал, — поправил я его. — Это следствие каких-то там… атмосферных колебаний. Явление редкое… впрочем, неопасное.

— Правда? — обрадованно ухватился антрепренер. — Вы это наверняка знаете?

Он так просветлел, что мне сделалось неловко за свое вранье.

— Да, конечно! — Я постарался засмеяться и ткнул пальцем в зеркало: — Придется все это хозяйство менять!

Он послушно посмотрел по направлению моей руки.

— Ну, не буду вас отвлекать, — сказал я бодро. — Поменяем не сегодня-завтра, будьте уверены. А временно вам выдадим запасное. Вот, Ирина выдаст.

И я пошел к выходу.

— Да… но что же это все-таки такое?.. — беспокойно осведомился он, следуя за мной. — Это, право, так неожиданно… Насколько я помню, всякое подобное изменение есть результат химической реакции?.. Как вы полагаете?

— Право, не помню, — беззаботно ответил я. — Так давно это было, химия.

Он, кажется, хотел еще что-то сказать, но тут щелкнул замок восемнадцатого номера, дверь открылась и предъявила нам средних лет даму в шелковом халате, шлепанцах и папильотках. Вместе с нею в коридор проникло густое, раздражающе-приторное амбре контрабандных «французских» духов.

— Что случилось? — вполголоса вопросила нас дама, переводя с одного на другого круглые глаза. — Добрый день, господин управляющий, добрый день, Георгий Петрович… Здравствуй, Луша, здравствуй, Ира… Что случилось?

— Добрый день, мадам, — галантно поздоровался я. — Ровным счетом не случилось ничего. Почему вы так решили?

— Ну, как же… — неуверенно проговорила жиличка. — Я вещь слышу: голоса, шум… Мне показалось, будто что-то произошло.

Недоверчивый взгляд женщины остановился на мне. Напрягся Георгий Петрович. Замерли, как заколдованные, горничные. Стало тихо. Все ждали моих слов. Я стал как мыс Доброй Надежды.

Тревога поменяла времена — будущее, никого не спрашивая, заглянуло в человеческие глаза — и люди отшатнулись, испугавшись пустоты его глазниц, и жались боязливой кучкой.

Конечно, они не поняли, что случилось. Разум неповоротлив. Но их сердца были правы. Они услышали тревогу, она была как ночной шорох за дверью.

Я испытал восторг. Я изменился. Но и изменился мир вокруг меня. Качнулся, хрустнули его окостенелые крепления. Где-то что-то выпало. Короткий ветер. По коридорам «Перевала» пронеслись призрачные тени. Я уловил движение иных пространств.

И я улыбнулся так широко, как только мог, и звонко произнес:

— Ну что вы, госпожа Максимова! Что может случиться в нашей гостинице?.. Небольшая техническая проблема, совершенный пустяк! У Георгия Петровича к нам никаких претензий, не так ли?

Я выразительно глянул на Георгия Петровича, и он оказался молодцом. Он понял меня абсолютно точно.

— Да-да, — подхватил он. — Спасибо, Антон… э-э… Валерьянович, простите! Простите, бога ради… Евгения Ивановна, а я ведь к вам как раз хотел зайти.

— Ко мне? Прошу! — приятно изумилась Евгения Ивановна, и все тревожные предчувствия моментально выдуло из ее накрученной на папильотки головы. — Прошу, проходите.

Ирина и Лукерья ожили, неуверенно заулыбались, зашуршали юбками.

— До свидания, — со сладкой улыбкой попрощался я и сказал: — Пойдемте, девушки.

Мы отошли в холл.

— Вот что, — начал я. — Об этих зеркалах никому ни слова. Ясно? Считайте, что ничего не было.

Ирина молча кивнула, а Лукерья с жадным любопытством, с придыханием, спросила:

— А что? Что это, Антон Валерьянович?

Мгновение — одно мгновение! — я боролся: сказать — не сказать — и ревность к тайне победила.

Я напустил на лицо свою сугубую умственность и со значением повторил примерно то же, что говорил Георгию Петровичу:

— Мне кажется, здесь редкое природное явление. Особый случай. Понимаете? Я читал о таком в журнале. Но вы помалкивайте! Неровен час, попадем в газеты… Не надо нам таких сенсаций. Я сам сообщу, куда надо… Анне не говорите ни в коем случае! Она, сама знаете… деревня. Подымет тут крик, разведет панику, потом хлопот не оберешься… Кстати, больше никто не в курсе? Никто не слышал?

Девушки заверили меня, что нет, никто.

— И никаких других помутнений не наблюдалось, в других номерах?

Оказалось, что никаких.

— Хорошо, — заключил я. — Работайте спокойно, не волнуйтесь. Это мои проблемы. Ясно?

Горничные молча и энергично закивали головами, глядя мне в лицо, — Ирина с серьезным вниманием, Лукерья — с восторженным, пугливым уважением. Я остался доволен такой реакцией и повторил:

— Работайте!

Легко, молодцевато сбежал я вниз, в вестибюль. Действие раскручивалось, дразня таинственностью. Я ощутил прилив сил.

— Ну, Федор, — негромко, но приподнято сказал я. — Потолкуем?

— Потолкуем, — согласился он.

— Здесь?

— Да что ж, можно и здесь, если спокойно и вполголоса. Отлучаться-то мне нельзя, верно?.. Да и телефон…

— Да, конечно. Ну, давай, слушаю тебя.

— Нет, сначала вы, Антон Валерьянович. Расскажите мне все по порядку.

Я рассказал. Федор слушал очень внимательно, кивая в такт моим словам.

— Да, — произнес он, когда я закончил. — Так оно и есть.

Он помолчал. Было тихо, кто-то невнятно переговаривался в буфете, слышалось звяканье посуды. Потом он спросил:

— В каком месте они вбили стержень этот… заземление?

— У правой стены, не доходя до основной трубы немного.

Федор быстро посмотрел мне в глаза, сжал губы; как бы в затруднении постучал ногтем среднего пальца по дубовой крышке барьера. Я почему-то посмотрел на этот ноготь. Он был гладкий, ухоженный.

— А что такое?

— Вы в электричестве разбираетесь? — вопросом на вопрос ответил Федор.

— Нет, — чистосердечно признался я.

— Совсем?

— Абсолютно. Ноль. Заметно?

— Пожалуй, — сказал он не шутя. — Все это, конечно, сплошная липа. С громоотводом. Нет таких громоотводов, не бывает в принципе. Технически безграмотно: примерно то же, что поставить на телегу полевую кухню и сказать, что это паровоз. Эта их конструкция напоминает громоотвод таким же образом… М-да. Не хотел вас впутывать, но… ладно. Теперь я расскажу, а вы послушайте.

Кивком я подтвердил готовность слушать, но тут стукнула дверь, послышались шаги, и из коридора первого этажа вышли двое, очевидно, из числа веселившихся ночью, так как на их лицах лежал явственный похмельный оттиск. Они с нами приветливо поздоровались, мы с ними тоже и молчали, покуда те не вышли на улицу.

— По-моему, нам здесь будут мешать, — сказал я с досадой. — Кто такие, шляются здесь…

— Ничего, я быстро. И тихо. Слушайте же!

И я стал слушать.

— Это было пять лет назад, без малого, в июле. Я тогда служил еще ночным портье. Был на дежурстве…

Да, на дежурстве был ночной портье Федор Баклагин. То лето выдалось дождливым, и тогда, в тот вечер, вскипела бешеная гроза — хлестали молнии, и гром лупил над самой крышей «Перевала», раскалывая ночь.

Уже была ночь: без четверти двенадцать. Гостиница почти затихла, и в полутемном вестибюле портье, сидя у настольной лампы, читал газету и с удовольствием прихлебывал горячий ароматный кофе, заправляясь бессонницей на девять часов вперед. Он читал спортивную хронику, когда раскрылась входная дверь и вместе с усилившимся сразу гулом ливня в помещение вошел высокий человек в плаще и шляпе, в руке он держал черный кейс. С посетителя лило ручьем, плащ его, казалось, вымок напрочь — и портье, вскочив, захлопотал насчет просушки, но незнакомец остановил его, сказав, что решительно ни в чем не нуждается, кроме комнаты, и потребовал номер на третьем этаже. Федор немного удивился и сказал, что имеется свободный люкс, да и на первом этаже места есть. Но пришелец повторил, что ему нужен именно третий, и Федор не стал перечить. Он занес нового постояльца в регистрационную книгу — тот назвался Павлом Константиновичем Миллером, бизнесменом из Петербурга, — взял деньги за сутки и проводил в номер. Миллер был высок и худ, а при полноценном освещении обнаружилось, что у него суровое немолодое лицо с резкими продольными морщинами, выступающим подбородком и орлиным носом. Он так и не снял мокрых плаща и шляпы, не выпустил из рук чемоданчика и с видимым раздражением ожидал, когда же портье уберется прочь. От Федора это не укрылось, и он поспешил ретироваться, пожелав спокойной ночи.

Вернувшись за конторку, он призадумался, допивая остывший кофе: почему приезжий потребовал именно девятнадцатый номер, точно знал заранее, что тот пуст?.. Это было странным. Так Федор дохлебал кофе, ничего не надумал и стал читать дальше. Потом его побеспокоил кто-то из жильцов, потом он воротился и снова взялся за газету… А гроза разбушевалась пуще, она просто неистовствовала, причем как будто над самой головой — и вспышки молний на мгновенье озаряли жутким мертвым светом пустую улицу, залитую потоками воды. Казалось, что не будет этому конца и края, и Федор уже привык к сверканию и громыханию, он снова соорудил себе кофе и только поднес чашку к губам, что гром ударил с такой силой, что здание тряхнуло! Кофе расплескало по столу, а наверху отчаянно задребезжали стекла и что-то глухо рухнуло. Это был необычайный, кошмарный удар! Федор аж содрогнулся, побледнел и вскочил — и пошел смотреть, что там случилось наверху. Он поднялся на второй этаж, включил свет полностью, посмотрел, прошелся на всякий случай по коридору — здесь все было в порядке, все стекла целы и никто не потревожился. Тогда Федор погасил свет и стал подниматься выше.

На маленькой площадке мансарды было темно, а под дверью номера тускло желтела полоска. Постоялец П. К. Миллер бодрствовал.

Федор в нерешительности стоял на предпоследней ступеньке лестницы. Здесь, под крышей, отчаянно завывал, высвистывая, ветер, и крупная дробь ливня молотила по железной кровле. Вдруг за стеною, в номере, отчетливо звякнуло оконное стекло, протянуло сквозняком — и дверь без шума приоткрылась на палец. Она не была заперта. Пол коридора наискось пересек световой лампас.

Федор замер. Что делать? Ветер снова взвыл, стукнуло окно, и дверь прикрылась, спрятав лампас. Федор быстро шагнул вперед, толкнул дверь и вошел.

Окно было распахнуто настежь, и дождевые брызги летели в него косо из-под фронтона наличника, усеивая подоконник. Горел стенной ночник. А посреди комнаты — белым лицом, незрячими глазами вверх — лежал П. К. Миллер. Он был мертв.

Это было ясно до абсолютного спокойствия. В армии Федор был санитаром, и он умел определять смерть с первого взгляда. На полу лежал труп: голыми ступнями к окну, одетый в длинный, до щиколоток, фиолетовый бархатный балахон с открытой шеей и широкими длинными рукавами. По богатому, переливчатому темному бархату были беспорядочно разбросаны шитые золотом таинственные символы: кружки, фигурки и загогулинки; крючок вроде цифры «5», только без горизонтальной черточки, почему-то особенно запомнился Федору.

Он подошел к мертвецу и, опустившись на одно колено, осмотрел подробнейше, не касаясь ничего руками. У Миллера оказались гладко зачесанные назад редкие седоватые волосы. Лицо его было бесстрастно, губы твердо сжаты, глаза смотрели строго в потолок. Федор встал и увидел на столе закрытую книгу — чудную, без названия, в кожаном станинном переплете, заметно потертом. Края страниц были желты. Никогда прежде Федор не видел таких книг. Рядом на скатерти лежал ключ. Федор взял его, вышел, запер дверь снаружи и бесшумно сбежал вниз. Все было тихо, гостиница спала — и прекратилась гроза, только последние дождинки еще слабо сыпали по крыше.

Вернувшись в вестибюль, портье поглядел на часы — без двадцати два — и позвонил управляющему, кратко, без подробностей попросив его приехать. Игорь Николаевич Зелинский был стреляный воробей, он не стал зря орать и бесноваться и учинять телефонные расспросы, а через двадцать минут, ровно в два, был в гостинице. Вместе они поднялись в третий этаж, посмотрели. Положение было затруднительным.

Главная трудность исходила от ситуации, в которую на тот момент сам себя загнал Нестеров. Он сильно влетел с банковским кредитом и теперь прилагал все свое умение, чтобы искрутиться. Кроме того, его обвиняли в мошенничестве при совершении сделок с недвижимостью — через пару недель должно было состояться судебное заседание. И наконец, он баллотировался в Городскую думу. Местные газетчики трепали его, как шакалы льва.

Естественно, что при таких обстоятельствах труп загадочного и пугающего пришельца в «Перевале» явился бы недругам Владимира Карповича таким подарком, о каком они и не мечтали. О, как трубили бы взахлеб газеты о мертвеце, обряженном в невиданную мантию, испещренную каббалистическими знаками! Как ломились бы сюда сволочные репортеры и просто зеваки!.. Какими безумными и дикими подробностями, взвинчивающими тупое воображение обывателей, обрастали бы статьи и сплетни!.. А что насочиняли бы о странной книге!.. Книгу эту, кстати, управляющий и портье пролистали — она действительно оказалась очень старой — и обнаружили в ней сплошной иероглифический текст, без разбивки на главы, параграфы и даже абзацы, иногда лишь прерываемый строками более крупных символов, подобных тем, что были на бархатной мантии… Все это, конечно, было чудно, но куда более непонятным и тревожным показалось отсутствие вещей Миллера: плаща, шляпы, обуви, кейса… Зелинский и Баклагин обшарили весь номер — нету! Потом Федор выбрался на мокрую крышу: оскальзываясь, рискованно лазал там в темноте, стараясь не греметь — нету! А между тем тянуть было нельзя. Время не ждало.

Зелинский принял решение. Собственно, он принял его сразу, как только узнал подробности и все увидел. Предавать дело огласке было немыслимо — а притом все складывалось так, что о происшествии знали лишь двое, которые будут молчать. Ситуация сама подсказывала, что делать. Кто бы он там ни был — чернокнижник или черт-те кто, — теперь это было неинтересно. Теперь это был труп, который надлежало спрятать.

Итак, решение было принято. Федор сбегал вниз и из подсобки притащил керосиновую лампу и большой мешок на молнии, какой используется у медиков для перевозки покойников (позже, в приватных, с глазу на глаз разговорах Зелинский всякий раз диву давался, что же побудило его взять этот мешок — за неделю перед тем! — у знакомого завхоза городской больницы; взял на всякий случай — авось в хозяйстве пригодится, — но потом неизменно заключал, что это было провидение).

Вдвоем они упаковали ужасный груз в мешок, сунули туда же злосчастную книгу, застегнули молнию, потом осторожно закрыли окно, носовым платком досуха вытерли подоконник, вынесли ношу на площадку черного хода и еще раз, с неимоверной тщательностью, прошерстили весь номер, пока твердо не убедились в том, что ни малейших следов пребывания П. К. Миллера в помещении не осталось.

Не зажигая свет на черной лестнице, они, сдавленно пыхтя и оступаясь, отволокли вниз мертвеца, который порядочно-таки оттянул им руки. В подвале имелась лопата, и после часа каторжной работы, спеша, нервничая, весь взмокнув, Федор вырыл в глинистом грунте глубокую яму — и в этой яме, под неровный свет «летучей мыши» и сдавленное, секущееся дыхание двух случайных могильщиков, нашел последнее пристанище непостижимый и зловещий П. К. Миллер.

Затем управляющий и портье перебросали штабель кирпичей на прямоугольник вскопанной и тщательно утоптанной земли — как будто так и было. Через третий этаж они вернулись в вестибюль, заперев все двери, и все сошло благополучно, никто не шелохнулся в гостинице — да и время было самое что ни на есть глухое, темное, четвертый час ночи. Дождь прошел.

Утром, в восемь тридцать, Зелинский выписал Миллера из гостиницы как выехавшего. После чего он позвонил Нестерову и попросил немедленно принять его и ночного портье «Перевала» по делу, не терпящему отлагательств, — и в десять оба они были в рабочем кабинете хозяина. Вполголоса, коротко и ясно Зелинский рассказал о произошедшем. Нестеров зло выругался — только этого не хватало! — однако с принятыми мерами согласился; сказал было, что книгу стоило бы не закапывать, а принести сюда… Но по небольшом размышлении рассудил, что это ни к чему. Скрыто — забыто! Он прихлопнул ладонью по столу, подытоживая беседу, и сказал, что завтра придет как бы с личной проверкой. И действительно пришел, совался во все углы, делал выволочки служащим, потом спустился в подвал, смотрел придирчивым глазом, но не усмотрел ничего подозрительного. Ажур! Он выбрался из подвала и заметил, что теперь остается только уповать на судьбу. Жить — и уповать.

И они продолжали жить. И судьба оказалась милостива. Никто не вспомнил П. К. Миллера, никто не разыскивал его и не интересовался им, и никогда не нашлись его исчезнувшие вещи. Кирпич пролежал три года, пока его не забрали во время ремонта, — и решительно ничего уже не было заметно. А новый штабель сложили в другом месте. И не содрогнулся «Перевал», никакая жуть не тревожила его обитателей, чего, надо признать, несколько побаивались Зелинский с Федором… Скрыто — забыто! Так было до сего дня.

— …сего дня, — завершил рассказ Федор. Снял фуражку, пригладил пальцами волосы и снова надел ее. — Вот так.

— Так, — повторил я. Помолчал чуток. — И кто же он был, по-твоему, Миллер этот?..

— Не знаю, — коротко ответил он. — Не задумывался об этом никогда. Зачем?

Да, подумал я. Действительно, зачем?..

— Но мне ты рассказал. А это зачем?

— Потому что они пришли, — возразил он. — И дело, кажется, скверное. Они пришли через пять лет. За ним… или зачем, не знаю, но пришли. Да.

— Это они? — спросил я. — Ты уверен?

— Да. — Я узнал по «дипломату» сразу. У седого был точь-в-точь такой же «дипломат», как у него. Но не только. Зелинский умер, вы ведь знаете. Месяц как умер. Похоже, они ждали, когда не станет тех, кто сможет распознать их. Время пришло.

— Не понимаю тебя, Федор. Ты ведь жив?

— Жив, — ухмыльнулся он.

— Как же?..

— Меня здесь не было в ту ночь, — сказал Федор, — выдержал паузу и вторично ухмыльнулся. — Во всяком случае, официально. Это было не мое дежурство, я подменял тогда другого сторожа, Мишу Прибылова. Документально дежурил в ту ночь он.

Федор умолк.

— Ну и?..

— Он погиб в аварии два с половиной года тому назад.

Я помолчал, усваивая сказанное, потом спросил:

— Зелинский знал, что ты на подмене?

— Нет. Хотя мог бы, конечно, график дежурств посмотреть. Но не посмотрел… А я не стал ситуацию запутывать. Так все и осталось. Ну а Нестеров тем более не знал.

— Ясно. Да, пожалуй… А… так, выходит, они вбили этот штырь точно в то место, где…

Я не закончил.

— Ну, судя по вашему рассказу, да.

— И присоединили к нему медный провод, который провели в свою комнату… Зачем?

Федор усмехнулся.

— Антон Валерьянович, — сказал он с легкой укоризной в голосе. — Я предпочитаю не задавать себе вопросов типа: зачем, почему?.. Так проще жить. Я думал, что вы уже поняли это.

Я улыбнулся в ответ:

— А то, каким я тебя видел до нынешнего дня, — это тоже из серии: «так проще жить»?

— Точно так. — Федор кивнул вполне серьезно.

— Хорошо! — Я энергически прошелся по ковру, пнув носком ботинка складку. — Тогда попробую я. Пять лет назад сюда является некий… м-м… субъект, имеющий какое-то касательство к потусторонним силам. Так?

— Не знаю, — упрямо повторил Федор. — Я вам этого не говорил.

— Не говорил. Хорошо. Тогда так: я делаю свои оценки на основании изложенных тобой фактов. С этим ты согласен?

— С этим можно согласиться, — признал он. — Только потише… Что-то мы расшумелись.

— Да-да, — понизил голос я. — Итак, предполагаем: является некто загадочный. Что его принесло именно в «Перевал»?.. Да-да, понимаю, это я просто сам себя спрашиваю, риторически, так сказать… Ладно! Мы не знаем. Можем лишь предполагать, что какие-то причины у него были… Равно как и причины занять девятнадцатый номер — именно его и никакой более… Так! Но этого, конечно, мы не знаем тоже, как и того, что произошло ночью… той ночью.

Федор сдержанно засмеялся:

— Вот видите, Антон Валерьянович. Мы не знаем, в сущности, ничего. И этого, строго говоря, не нужно — знать. Факты никогда не объяснят глубин происходящего. Но их связь достаточно говорит нам.

Я несколько секунд задумчиво глядел в пол, затем поднял на Федора просветленный взор:

— Да. Ты прав. Достаточно. Надо думать.

Мир изменился весь. Упали стены, и он стал огромным. Я захлебнулся свежим ветром. НАЧАЛО СКАЗКИ.

— Не надо думать, — мягко возразил Федор. — Надо действовать.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Я предлагаю вызвать милицию, — твердо сказал он. — Конечно, если б Нестеров… но раз уж нет, так нет. Нашего участкового нового, как его… Липеева. Вы ведь его знаете, у вас с ним отношения добрые… и без лишнего шума.

— Ты с ума сошел, — сказал я. — Ты представляешь, что это: впутывать сюда милицию!.. А потом: на каком основании мы будем вламываться в номер?!

— Антон Валерьянович, — терпеливо, как дефективному, сказал мне Федор. — Я и сам не любитель фараонов. Но дельце-то тут поганое… Нам с вами вдвоем не справиться. И вламываться не надо. Проверка паспортного режима — святое дело! Постучаться в дверь, проверить паспорта… а там уж по ситуации действовать.

— А что я Липееву скажу?

— Скажите, мол, два подозрительных типа… бдительность, туда-сюда… про провод этот не говорите пока ничего…

— Как же! Они же обязательно скажут, что это управляющий, дескать, помогал нам этот провод тянуть!.. Если уж участкового звать, то надо сразу про этот провод говорить! А представляешь, если все в конце концов раскроется и выплывает наружу и обнаружится труп Миллера, — представляешь, какой будет скандал?!

— А хоть и будет. Карпычу теперь все скандалы ниже пояса. А мы-то с вами ничего про этот труп не знаем… да, собственно, и он тоже, так ведь? Если кто и знал — так это Зелинский и Прибылов. А с них взятки гладки.

— А почему ты полагаешь, что эти… считают, что в курсе только Зелинский и Прибылов? Почему они не включили еще кого-то в круг подозрения?

— Опять «почему», Антон Валерьяныч! — засмеялся Федор. — Опять «почему», да сразу два… Но впрочем, если всерьез, так ведь тут простая логика, я ведь говорил уж: они появились после смерти именно этих двух человек… Это, конечно, тоже допущение… А вот, кстати! — вдруг оживился он. — Скажите мне, Антон Валерьяныч, вот что: открывали они, не открывали свой «дипломат»?

Я призадумался:

— Хм… Ты знаешь… я это как-то упустил из виду… то есть совершенно не вспомню… Хм! Нет, не могу сказать.

— Раз не помните, значит, скорее всего не открывали… нуда ладно. Ну, решайте, Антон Валерьянович! Что делать будем?

— Что делать, — заговорил я решительно. — Делать вот что: давай-ка для начала как следует мозгами пораскинем. Что будет, если мы вызовем Липеева под тем предлогом, что у нас в девятнадцатый номер вселились некие подозрительные личности?.. Рассмотрим возможные варианты. Первый: ничего подозрительного участковый не усматривает, извиняется, козыряет и удаляется. Тогда они скорее всего понимают, что визит не случаен… и что?.. Они принимают меры. Какие — мы не знаем, но вряд ли эти меры будут к нам дружественны. Хорошо. Теперь второй случай: обнаружив какую-то там непонятицу, он предлагает им пройти… Их реакция?

— Понятия не имею, Антон Валерьянович.

— Не имеешь… Вот и я тоже не имею. Что они могут сделать? Их возможности?.. Они вогнали медный штык в могилу Миллера и от него протянули медный же провод… Почему медный?.. Кстати! Книга!.. Вот! Известно ли им, что книга похоронена там же? Это, надо полагать, очень важный, важнейший фактор!.. И мы не знаем. И здесь — не знаем, не знаем!.. Черт! Уравнение с неизвестным количеством неизвестных! Ладно. Итак, можно предположить, что с помощью этой конструкции… этого фиктивного громоотвода они надеются вытянуть из могилы… что? Некую магическую силу?.. И что тогда они смогут сделать?

— Антон Валерьянович! — Голос Федора дрогнул, и он отчаянно зашептал: — Ну ведь мы так можем бесконечно рассуждать! Время! Время ведь идет, ведь надо что-то делать!.. Ведь вы сами посудите — факты!.. Пока это курьезы, но ведь вы же видите, что это может обернуться хуже!.. Что они могут натворить, подумайте!.. Я понимаю, неохота связываться с милицией, я понимаю вас. Но ведь вы видите!.. Не тот здесь случай, чтоб выгадывать, чтоб мяться да гадать, как да что!.. Некогда, поймите!

— Ладно, ладно, — остановил я его, испугавшись, что взволнованный швейцар вдруг да начнет орудовать сам и все похерит. — Ладно! Давай так: для начала я сам к ним поднимусь, стукну под каким-нибудь предлогом, посмотрю. Ну а там решим. Это быстро. Дело?

— Ну, хорошо, — согласился Федор. — Давайте так. Надо скоро, пока тишина… Слышите, как тихо?

Он сказал, и я прислушался. И правда, гостиница затихла. Мирно что-то позвякивало в буфете, да заполняло пространство приглушенное, равнодушное журчание обычного жилья: звуковая сумма движений многих не потревоженных ничем людей.

— Да, — сказал я. — Да-да. Я иду. Жди тут.

И я помчался вверх по лестнице. Ликующая легкость понесла меня! Тайна! Тайна была разбросана по «Перевалу», как куски мозаики-загадки, — и совсем немного не хватало, чтобы их свести в единую картину. Обязательно решить! Мне вдруг представилось: цельная картина скажет все о нашем мире — что он есть и кто его хозяева. Я должен это знать!

Через две ступеньки я стремглав вымахнул на второй этаж и прямо в холле наткнулся на Ирину.

— Ну как? — спросил я у нее с разбегу. — Все спокойно?

— Да, — подтвердила она. — В десятом номере двое пьют, глаза уже залили по самое некуда… А так — порядок. Тихо, все по номерам.

— Никаких больше фокусов? — понижая голос, поинтересовался я. — Вроде тех, зеркальных?

— Нет, — помолчав секунду, проговорила Ирина. — А что… еще что-то?

Не договорив, она выжидательно замолчала. Я проклял свой язык.

— Да нет, это я так… ничего. — Я принужденно засмеялся. — Ну хорошо. Анна с Лукерьей где?

— Луша… в одиннадцатом, порядок наводит… — медленно вымолвила Ирина. — А Анна, она во дворе должна быть, ковры выколачивает… Антон Валерьянович, все-таки… Что-то случилось?

— Да с чего ты взяла? Что за чепуха!

По лицу Ирины было ясно, что она видит мое возбужденное состояние и не считает его чепухой.

— А с Федькой вы говорили… это?..

— Нет, — коротко соврал я. — Это мы о своих делах толковали.

Я врал неубедительно, и беспокойство Ирины только возрастало. Но мне было не до психологии.

— Ну ладно, — сказал я. — Хватит пустяки болтать, надо делом заниматься. Не отвлекайся. Работай.

Ирина молча кивнула, а я с облегчением подумал, что как бы она ни размышляла, какие бы выводы ни делала, наружу это не прорвется: мужские гормоны и самодисциплина. Это хорошо.

— Ну, давай, действуй, — поощрил я ее. — Я в девятнадцатый поднимусь.

И я начал подниматься, нарочито неспешно, придавая своей походке уверенную вальяжность. Поднявшись, у двери я без нужды потоптался, поправил галстук, откашлялся, построжал личностью — и вежливо трижды постучал. Никакого ответа.

Я стоял, чувствуя, что не понимаю. Постучал еще раз, и опять никакой реакции не последовало. За дверью было тихо, как в могиле.

Я пожал плечами и спустился вниз. В буфете весело галдели, игриво смеялась Нина.

— Тишина, — сказал я нетерпеливому Федору. — Гроб.

— Вы как следует стучали? — с сомнением переспросил он.

— Ну, Федор…

— Нет, нет, — торопливо поправился он. — Все ясно. Что ж! Теперь у нас прямая причина обратиться: жильцы на стук не открывают. Подозрительно!

— Да, — согласился я. И снова: — Да.

— Да-да, — засуетился Федор. — Давайте. Давайте! Надо. Даже если найдут… труп, — скривившись, выговорил он последнее слово, — я ничего знать не знаю, вы год как работаете, что вам может быть известно… Гарантия! А Карпыча уже ничего теперь не шелохнет, никакие трупы. А потом: почему именно «Перевал»? Это здание раньше кому-то другому принадлежало… а еще раньше тут частные дома были. Может, это с тех времен?.. Ну, это фантазия, конечно, но ведь все-таки… да пусть даже… да шут с ним! Возьмем наихудшее: пусть эти двое все расскажут, все про Миллера. И что? Поднимут документы: книгу регистрации, график дежурств… ну установят, что дежурил Прибылов… ну и все. Может возникнуть предположение — чистое предположение, без доказательства! — что он мог сообщить Зелинскому, а тот Нестерову. Это логично, да. И что? Зелинский помер, Прибылов давно помер, а Нестеров — вот он, поди-ка возьми его за рупь двадцать!..

— Да-а… — рассеянно пробормотал я. Мысли мои завертелись. Что-то зацепило меня в этом федоровском монологе, что-то царапнуло, и я усиленно засоображал… — Неужели все-таки они, — я ткнул пальцем в потолок, — полагают, что Зелинский тогда не поставил в известность Нестерова?.. Ведь если предположить, что они ждали того часа, когда исчезнут предполагаемые свидетели, то это значит, что они не догадываются о том, что Нестеров знает, так?.. А потом, почему они ждали целых пять лет?..

Я не ждал ответа на эти вопросы, да и не нужны они мне были, ответы эти… это я так, механически говорил, все мучительно пытаясь соединить концы с концами… Что-то цепляло, цеплялось, контачило… Федор, однако, охотно подхватил нить рассуждений:

— Ну, вообще вполне можно было предположить, что не знают. Почему б Зелинскому не промолчать? И так все шито-крыто… Прибылов, кстати, был малый молчаливый, спокойный… нелюдим такой…

Все! Есть контакт!!! Есть ключевая фраза: раньше частные дома стояли! Вот оно. Десятка! Я сразу вспомнил письмо придурковатого В. В. Картушко. Частный дом Плещеева!.. Плещеева, никак А.С.?.. На этом самом месте. Да. Что тянет их сюда? Миллера? Этих? А может быть, еще кого?.. Плещеева? Разгадка?

Еще один кусок мозаики — еще шаг. Меня залихорадило. Сейчас все станет наконец на свои места.

— Ладно, — резко сказал я. — Давай так: ты звони в участок, телефон… вот. — Я перегнулся через барьер, взял записную книжку, пролистнул ее. — Вот. — Я отчеркнул ногтем номер.

— Почему я? — удивился Федор.

— Я сейчас в подсобку… Хочу в архив заглянуть, 404 посмотреть ту запись. Есть соображение, хочу проверить. Когда, ты говоришь, это случилось?.. С двадцать четвертого на двадцать пятое? Ладно.

Я взял со стола папку «На подпись» и подался было в сторону коридора, но остановился.

— Слушай, Федор… один вопрос. К делу отношения не имеющий, но… ты меня сегодня удивил, конечно. Я, признаться, так и думал про тебя, что ты таков и есть, каким себя изображал… Скажи… вот ты сторожем там, потом швейцаром… это как? Тебе это… зачем-то нужно?

Федор ухмыльнулся:

— Меня это устраивает, Антон Валерьянович… Ну ладно, идите, я позвоню. — И снял трубку.

Я торопливо пошел, почти бегом, по коридору первого этажа. Последняя дверь налево — подсобка, где хранилось всякое барахло, в том числе и архив: все делопроизводство гостиницы по истечении года попадало сюда, в один из отсеков большого шкафа, на верхнюю полку. Всего таких полок имелось пять. Нижняя ежегодно в январе освобождалась, и все ее содержимое, согласно инструкции, отправлялось в городской архив, который выдавал нам справку о получении документов теперь уже шестилетней давности. Справки подшивались в особую папку, старые дела в. шкафу совершали переезд на одну полку вниз, а прошлогодние бумаги занимали верхнюю. С архивным делом у нас был полный аккурат.

Я в общем-то сбрехнул Федору. Никакой интересной идейки у меня не было, была трясучка близости развязки. Нетерпение. Успеть! Мне казалось почему-то, что архив поможет мне.

Дверь в подсобку была отперта. И противоположная дверь, пробитая во двор рядом с окном, тоже. В окно я увидел, как Анна выколачивает во дворе половики, развесив их на железных перекладинах. Туп! туп! туп! — доносились частые глухие удары.

Я швырнул папку на письменный стол, распахнул шкаф, полез в нижний отсек. Так… книги, не то… ага! Вот. Книга регистрации посетителей. Я отложил ее в сторону.

Теперь папки. Я выволок всю стиснутую стопку на пол, стал перебирать. Квитанции… переписка… распоряжения, протоколы… стоп! Ага, оно: дело по персоналу. Я отложил и его, а остальные сунул на место.

Ну что ж, посмотрим. Со скрипом двинув стул, я сел за стол, плюхнул дело перед собой и с неприятным стеснением посмотрел в окно. Мне не хотелось, чтобы Анна застала меня за этим занятием.

Довольно быстро я нашел график дежурства ночных портье за июль: лист скверной бумаги, расчерченный на аккуратные клеточки. Так. Двадцать четвертое… хм. Прибылов М. Все правильно.

Я засек на всякий случай номер листа, захлопнул дело и отодвинул его. Взялся за книгу регистрации, спешно пролистал шуршащие, слежавшиеся страницы, слюнявя пальцы… Двадцать пятое июля. Смотрим.

Вот она — первая запись. Миллер… выехал?.. А, так это ж утром, это Зелинский… и почерк-то бюрократа. Надо двадцать четвертого, на предыдущей странице… Ну да, вот он, другой почерк, и чернила другие. И кстати, лопухнулся здесь Федюша: если кому-то придет в голову сравнить, то и установят, что почерк этот не Прибылова, а Баклагина Федора… Так-то!.. Ну да ладно. Итак!.

Итак, двадцать четвертое июля, двадцать три сорок восемь. Миллер Павел Константинович. Цель прибытия — коммерческий вояж, м-да. Место постоянного проживания — Петербург. Срок пребывания — одни сутки, уплачено по прейскуранту, два двадцать пять. Ничего себе! — инфляция, две копейки в год. Ну-ка, время убытия… восемь тридцать две. Странновато, конечно, для коммерческого вояжа, но чего только на свете не бывает — в другую гостиницу переехал, более комфортабельную… переночевал ночь и уехал.

Я вытащил письмо В. В. Картушко. С шуршанием разгладил его на столешнице ладонью. Зачем я хотел сравнить эти два документа, я и сам не знал. Надеялся на озарение… Стал сравнивать.

Так… почерки, конечно, разные, ничего схожего. В. В. Картушко выводил буквы, как отличник по чистописанию… Фамилии… Миллер… Плещеев B. C., его дочь Плещеева… или Картушко А. М… эм… эмм… Михайловна?.. Матвеевна?..

Стоп! Стоп. Стоп!!! Какого черта!!! Какая она, к черту, — эм, если ее папаша — вэ!!! Проклятье!.. Я схватил конверт, облившись судорожным холодом. Обратный адрес!.. Нету. Ах да, и правда, не было, я позабыл.

Эх!.. Найти, найти бы этого Картушко! Вот тут он, вот он, вот может быть ключ! Плещеев!.. Плещеев, Плещеев, мать твою так, что ж ты делал здесь, на этом месте, в своем доме?.. Почему Миллер пришел сюда, не в какое другое место — исключительно сюда! Почему?!

М-м-ммм… нет. Не клеится. Чего-то не хватает, не стыкуется. Чего-то нет. Какого-то звена. Нет. Зачем Миллеру понадобился «Перевал»? Перевал. Перевал? Перевал Миллера.

Перевал Миллера. Е-мое, знакомое такое… знакомое до странности. Я напрягся что есть сил, пытаясь вспомнить, где же мне приходилось встречать это, это выражение… не вспомнил, но закаруселило рядом в памяти еще что-то, еще… еще какое-то важное слово… словосочетание… причем совсем недавнее, недавно слышанное, может быть, сегодня, несколько часов назад… назад…

Так! Я схватился за виски. В них бешено стучало. Спокойно! Спокойно. Это важно, очень важно. Это тоже может стать ключом. Я помню: что-то я услышал… это было… когда?.. Да! Когда вошли Боярышников и Ропшин… Или нет? Или все же — да?.. Кто-то из них сказал что-то. Вспомнить — и все встанет на свои места. Головоломка сложится. Только припомнить.

Я посмотрел в окно и увидал, что Анна перестала колотить и сгребает коврики в кучу, чтобы их тащить сюда. Я заспешил. Схватил книгу и дело и кое-как впихнул их назад, на нижнюю полку шкафа, не очень аккуратно, но наплевать, потом. С излишней силой треснул дверцей шкафа. Схватил со стола папку, глянул в окно — Анна, раскрасневшаяся, серьезная, вся в трудовом угаре, шлепала обратно с ворохом тряпья в руках. Я быстро вышел в коридор, захлопнул дверь — и вспомнил.

Маски долой. Я вспомнил — маски долой! Это не говорил никто, это я сам подумал, да еще пытался вспомнить — откуда. Это тоже оттуда же, что и перевал Миллера. И тоже ничего не объясняет. Мимо! Бумажный ключ. Бумажное звено. Перевал Миллера. Маски долой! Нет. Картины нет.

Я пошел по коридору в вестибюль. Я чувствовал, что я горяч и тяжело дышу. Рубашка гадко липла к спине. Галстук жал горло. Я запустил пальцы за ворот, с силой оттянул его, ослабив хватку, и под рукою отскочила пуговица. Я шумно выдохнул ртом и носом.

Коридор стал длинным, как кишка. Я шел, шел и никак не мог дойти. Но наконец дошел. Вот вестибюль.

— Ну как? — спросил я Федора. — Звонил?

— Звонил, — ответил он. — Но его нет. Дежурный трубку взял, сказал, что он пошел в обход по участку. Сказал, что, может быть, и к нам зайдет.

— Ясно. — Я кинул папку на стол. — Будем ждать?

— Наверно. Ну, что там, в архиве? Что-то есть?

— Нет, ничего. Зайдет, значит? Ладно. В «Перевал». Перевал Миллера. — Я засмеялся. — Представляешь: обратиться к Нестерову с предложением — переименовать гостиницу в «Перевал Миллера»? А?

— Звучит неплохо.

— Я тоже так считаю. Кстати, тебе эта фраза нигде не попадалась? Именно вот так — перевал Миллера. Не слышал? У меня вот в голове что-то крутится, крутится, но не пойму.

— Нет. Не слышал.

— А — маски долой? Не слыхал?

— Нет.

— Жаль.

— Не понимаю что-то вас, — сказал Федор.

— Я и сам не понимаю, — сказал я.

Дзынь! Колокольчик над дверями прозвенел. Мы повернулись резко, точно по команде. В помещение шагнул, на миг закрыв белым кителем проем — высок и могуч, — участковый инспектор капитан милиции Валентин Липеев.

— Работникам сервиса!.. — шутливо грянул было он, но тут же изменил лицо, мгновенно распознав по нашим перевернутым физиям, что дело тут неладно. — Что тут у вас? У вас аж рожи не на месте. Случилось что?

— Здравствуй, Валентин Александрович, — поздоровался я. — Мы тут тебе звонили, но не застали. У нас здесь что-то странное. Похоже, по твоей части.

— Ну? Слушаю. — Липеев сразу стал серьезным. — Что такое?

— Не открывают дверь на стук. В девятнадцатом номере. Это, знаешь, наверху, единственный номер. Сегодня утром… ну, вернее, днем уже, въехали двое. Никуда не выходили. Я стучу — ни шороха.

— Ну, экое дело, — заговорил Липеев, но взгляд его стал напряженным. — Не открывают… Ну-ка, дай мне книгу регистрации. Кто такие? Может, они там с бабами?

— Вот, Боярышников и Ропшин, последняя запись. Все номера заняты. Никто к ним не заходил, и они не уходили.

— Никто, молодец? — спросил Липеев у Федора. — Тебя как зовут?

— Баклагин Федор, швейцар. Никак нет, никто.

Нехилый Федор смотрелся рядом с Липеевым недорослем.

Про меня и говорить нечего — мелюзга.

— Ишь ты! Что швейцар, вижу. Никак нет, говоришь? Служил?

— Так точно, господин капитан. Но там, правда, окно прямо на крышу выходит, в этом номере. Можно спуститься с крыши по пожарной лестнице во двор.

— Ого! Так это что ж, пожил-пожил даром, а потом через форточку фукнул — и до свиданья, так?

— Мы деньги всегда вперед берем, — объяснил я.

Гигантская лапища участкового легла на книгу, накрыв чуть не всю страницу. Запястье густо поросло светлым волосом.

— Где, которые?.. А, последние, говоришь… частные лица, по своей надобности. Ничего больше не говорили?

— Говорили, исследователи. От военного министерства.

— Военного министерства?.. Ну, ладно. Пошли посмотрим. Что они там исследуют. Пошли! Ты тоже, служивый, пойдем-ка.

Я взял запасной ключ, и мы поднялись наверх. Липеев поднял пудовый кулак, но постучал согнутым пальцем деликатно: тук-тук-тук. Все трое ждали, напряженно дыша. Ничего.

— Открывай! — скомандовал Липеев.

Я засуетился. Рука моя дрожала. Ключ брякнул о железную накладку и лишь со второго раза попал в скважину. С другой стороны выпал вставленный изнутри ключ, глухо стукнувшись о коврик.

— Ключ! — шепотом воскликнул Федор.

— Тихо! — цыкнул на него Липеев. — Открывай!

Щелк! Щелк! Два оборота. Отперто. Сердце мое неистово забилось. Я толкнул дверь.

Липеев с Федором так дружно поднажали сзади, что я ввалился в номер, запнувшись о коврик. Никого.

Никого и ничего. Номер пуст и чист. Ни «громоотвода», ни кейса, ни саквояжа. Дверь черного хода закрыта. Окно открыто настежь. Я подошел к двери и дернул за ручку. Заперто. Вот и все.

— Ну? — спросил Липеев, поправляя на портупейном ремне кобуру. — Что скажешь, хозяин?

Я пожал плечами и глупо сказал:

— Я не хозяин.

— Что они, через окно удрали?

Я не знал. Я подошел к шифоньеру, в который Ропшин вешал свой пиджак, открыл дверцу. Никаких пиджаков не было. Я закрыл шкаф и выдвинул верхний ящик письменного стола. Ключ от черного хода был здесь. Я взял ключ и отпер дверь. Посмотрел. Провода, который прикручивали лентой к перилам, не было. Не было и ленты. Ни следа.

— Чего ты там смотришь? — спросил Липеев, подойдя сзади. — Это что, черный ход?

— Да, — ответил я. — Он заперт.

— Заперт… Чушь какая-то здесь у вас, — с. сердцем сказал он. — Точно они не выходили никуда? А то, может, мы тут сами из себя придурков делаем?

— Нет, — сказал Федор. — Никто не выходил.

Я быстро глянул ему в глаза, и он ответил мне взглядом. Он меня понимал.

Тут меня осенило. Я поискал взглядом пепельницу. Я вспомнил, что Боярышников оставил там окурок… Вот она, пепельница, на круглом столе. Чистенькая, нагая, никаких окурков, никакого пепла. Скатерть. Скатерть та, что стелила Анна, свежая. Белая в синюю клетку. Значит, мне не померещилось. Это было. Было, но исчезло. Лев Боярышников и Герман Ропшин растаяли в воздухе.

Тяжко попирая половицы, Липеев подошел к окну, посмотрел туда-сюда. Избочась, глянул в небо.

— Ну и хрен с ними, — заключил он, поворачиваясь к нам. — За номер они заплатили?.. За двое суток? Ну так! А по крышам лазать законом не запрещается… не возбраняется. Хотя и не рекомендуется…

Липеев почувствовал, что начал городить невесть что, спохватился и переменил тему, заговорил, пряча досаду и смущение, покровительственно:

— Ну, а вообще правильно, что сообщили. Всегда лучше перебдеть, чем недобдеть… да.

— На крышу бы слазить, — предложил Федор. — Для очистки совести.

Липеев с сомнением вновь посмотрел в окно:

— На крышу… да. Гм! Пожалуй.

— Вы идите, — сказал я, — а я вниз сбегаю, погляжу там дверь черного хода на всякий случай.

— Дело, — одобрил Липеев, и я пошел вниз. Теперь спешить было некуда. Я шел, скользя ладонью по гладкой балясине перил. Провода не было, не тянулся он и в подвал. Я услыхал, как отдаленно фомыхнула крыша… Отомкнул дверцу. Где-то у меня должна быть зажигалка… Я похлопал по карманам пиджака, полез в брючные карманы — нет; вернулся к пиджачным и в левом, среди ключей, нашел. Я чиркнул кремнем, слабенькое пламя заплясало. Оберегая его ладонью, я спустился. Тени молча кидались по потолку и стенам. Я подошел к тому месту, посмотрел. Не было никакого стержня, ни его следов. Я присел на колено, держа зажигалку над головой, как факел. Ладонью похлопал по земле. Обычный грунт.

Я погасил зажигалку и вышел прочь, запер дверцу. Отряхнул ладони. Я ощутил, что как-то враз устал. Ненужно, бессмысленно устал. Еще раз машинально вытер руки о штаны и побрел вверх. Закончилось ничем, и это было всего обидней. Невыносимо обидно.

Я вошел в номер. Голоса участкового и швейцара доносились с крыши. О чем-то они там мирно говорили.

Перевал Миллера. Мозаика не сложилась, не открыла ничего мне. Рассыпалась в труху. Смех. Я вздохнул и выбрался на крышу.

— Ну что там? — без интереса просил Липеев и задрал голову, блаженно жмурясь.

— Ничего, — ответил я.

— Ну и ладно, — благодушно сказал он, продолжая жмуриться. — Найдутся — значит, найдутся, а нет — так нет. Верно?

Эй, капитан! Размяк. Обманщица весна. Конечно, ей раз плюнуть окрутить кого угодно, а тем более на крыше. Здесь так хорошо! Тепло. Свет солнца. Небо рядом.

Весна такая же блудница, что и сотни весен, пролетевших над Землей. Как приходили они, озаряя мир надеждами! Как пахли ветры!.. Ветры приносили запахи далеких стран с обратной стороны планеты — их дыхание сливалось с запахом сирени, голова хмелела, и казалось: бескрайний мир полон счастья! — счастье, вот оно — дышать весною, ясным светом, синим небом, и шагать куда глаза глядят, и знать: все впереди и юность навсегда.

Но это обман. Не все впереди, и ничто не навсегда. Весны приходили и уходили, мир менялся, теряя счастливую звонкость, и оказалось, что никакой он не бескрайний, а бесцветный, скучный и вязкий, как деревня под дождем. И теперь уже никакая весна не обманет. Я равнодушно кивнул.

Опять усмешка на губах. Я буду всю жизнь сидеть за конторкой, ругаться с горничными, сам покорно сносить вздрючки Нестерова… Если только его сын Сашка, войдя в управление наследством, не выкинет меня… Вот так. Я никто. Нет никакой тайны, вылетела она из «Перевала», исчезла где-то, потерялась в небе за городскими крышами, за окраиной, за излучиной реки, за лугом заливным, за дальними лесами…

Рассыпалась в труху, и никакой тайны не оказалось.

Но может, ее и не было?.. Да нет, была, не мог я ошибиться. Большая… что-то неизмеримо важное, может быть, главное о нашем мире и о будущем его. Была.

КОНЕЦ СКАЗКИ.

— Осторожно! — вскрикнул Федор, в перепуге округлив глаза. — Антон Валерьянович, ради бога, осторожно!!!

Липеев круто обернулся через левое плечо. Стоячий воротник кителя глубоко врезался в толстую шею.

Оба они увидели, как под ногами у Антона Валерьяновича Жерехова, управляющего гостиницей «Перевал», подался крайний лист кровли. Стертая подошва старого ботинка оскользнулась, Жерехов потерял равновесие, нелепо взмахнул руками и упал, грянувшись спиной и боком о крышу, не удержался и, растопырив руки-ноги, соскользнул вниз. Через секунду об асфальт глухо стукнуло.

Похолодев, Липеев и Баклагин мгновенье безумно смотрели друг другу в глаза — потом, опомнившись, ринулись в окно, толкаясь плечами, мешая один другому, ввалились в комнату, бегом в черный ход, промчались по лестнице — ключа нет, дверь закрыта! — и Липеев страшным пушечным ударом сапога вышиб ее — щепки брызнули, дверь хлястнула о стену — и капитан со швейцаром вылетели во двор.

— Жив!! — ликующе вскричал Федор. — Живой, слава тебе, Господи!

Жерехов сидел, привалясь спиною к стене, вытянув вперед неестественно искривленную левую ногу. Он корчился от боли и с сипением вцеживал в себя воздух сквозь стиснутые, оскаленные зубы. Федор кинулся к нему:

— Антон Валерьянович, как вы?!

— Порядок… — трудно проскрипел тот, не разжимая зубов и морщась. — Настроение бодрое, идем ко дну…

— Ну Жерехов! — облегченно загремел Липеев. — Ну ты даешь! Гусек-скакунок, мать твою!

Двор ожил. Замельтешили беспокойные голоса, задребезжали оконные стекла, замелькали в проемах испуганные лица.

— Что?.. Что случилось?

— Человек из окна выпал!

— Ой, батюшки!.. Жив ли?

— Жив, жив!..

— Э, холера… — пробормотал Липеев, озирая двор. — Ну начнется сейчас… Зеваки! Откуда, не пойму, берутся, как из-под земли выпрыгивают… Малый! Ты беги-ка, неотложку вызывай.

— Сейчас, — ответил Федор. — Сейчас, Валентин Саныч… Я сам вроде неотложки, я в армии санитаром был… — говорил он, осматривая ногу Жерехова. — Ничего страшного! Простой закрытый перелом левой голени, большой берцовой кости. Через месяц плясать будете, Антон Валерьянович!.. Больше ничем не ударились?

— Правым плечом об стену кинуло…

Поспешно переступив через выгнутую ногу, Федор ловкими, умелыми пальцами бережно ощупал плечо.

— Ну, здесь все в порядке, — весело заключил он. — Перелома нет, вывиха тоже; возможно, сильный ушиб… ну, растяжение. Это само пройдет… ну вы даете, Антон Валерьянович! В рубашке родились. Везет!

Преодолевая боль, Жерехов усмехнулся:

— Дуракам везет… Хорошо быть никудышником. Трагедии не вышло, Федя. Недотянул. Сыграл Петрушку в балагане.

— Так это оно и к лучшему, Антон Валерьянович, — серьезно сказал Федор. — Я, честно говоря, так и надеюсь, что все именно так и закончится — пшиком. Не трагедией, а анекдотом за три копейки, унылым… и не смешным уже.

— Чего это? — сдвинул брови Липеев, недовольный тем, что не понимает ничего. — О чем это вы?

— Так, — сказал Федор, вставая. — Пустяки.

Он поднял голову, посмотрел наверх. Весеннее небо ласково сияло голубым, далеким светом. Летели голуби. Старый двор был полон запахом сирени.

— Ну, давай, давай! Я ж тебе сказал: вызывай, чего тянешь?.. Иди!

Федор улыбнулся, поправил фуражку и сказал:

— Иду, Валентин Саныч. Уже иду.

Content

Всеволод Глуховцев
Перевал Миллера