Берендеев Кирилл

Осада (СИ)

Кирилл Берендеев

ОСАДА

Пролог

Последние три недели июля выдались исключительно жаркими. И до этого не баловавший дождями воздух раскалился от нахлынувшего с Сахары зноя. Антициклон медленно окутал всю Европу. В течение семнадцати дней температура устанавливала все новые и новые рекорды. Столбик термометра, быстро одолев тридцатиградусную отметку, вплотную приблизился к сорока, а двадцать седьмого и двадцать девятого превзошел и этот психологический рубеж. Но и ночами жара не отпускала город. К наступившему безветрию добавился смог от разгоревшихся на востоке области торфяников; сизая гарь заволокла все Подмосковье; после рассвета и до самого вечера, при слабом ветерке с восхода становилось трудно дышать. Кажется, торфяники уже не тушили, не хватало нарядов; МЧС едва справлялось с сотнями вызовов.

И так по всей России, да и не только в России: измученная зноем Европа корчилась в пламени наступающих пожаров. Достаточно сказать, что Португалия потеряла девяносто процентов пробковых лесов, там температура не опускалась ниже тридцати пяти даже ночью. Днем же пустынный воздух разогревал средиземноморское пекло почти до пятидесяти. Нет, в Испании, Греции, и Турции этот показатель был бит. Курорты этих стран, еще в начале лета ломившиеся от туристов, ныне обезлюдели, как обезлюдели и крупные города. Каждый спасался, как мог, уезжая на север или поднимаясь в горы. Кто же не мог: не располагал средствами или силами, – вынуждены были подчиняться настойчивости погоды. Ведь недаром первого августа, в день, когда антициклон, дал трещину, уступая место долгожданному шторму с Атлантики, освободился ото льда северный морской путь – почти на месяц раньше обычного.

Как странно слово «обычного», ведь на памяти человека он стал появляться лишь с две тысячи седьмого года. Сперва на пару недель, потом на месяц… и вот теперь проход уже стал привычным делом; второго числа караван судов отправился месить шугу Ледовитого океана из Белого моря к Берингову проливу, добираясь к городу Ном.

Впрочем, еще двадцать восьмого июля, измотанные жарой европейцы, наконец, услышали долгожданные слова синоптиков об урагане Константин, зародившемся в сотне километров от Азорских островов, и теперь стремительно набиравшем мощь, и обещающим долгожданные дожди и смягчение жары. Его визит в Москву был запланирован на пятое число.

Пока же Европа, словно ведшая – и проигрывавшая – войну с невыносимой жарой, подсчитывала убытки и людские потери. Регион от Атлантики до Урала, объединенный, будто мечтами де Голля, антициклоном из Сахары, но и вовлеченный с ним в незримую битву, за три недели противостояния потерял двести десять тысяч погибшими, в основном, стариков и малых детей. А еще приближался Константин, собирающийся внести свою лепту в общее число жертв и разрушений.

Казалось, этим летом небеса устроили подлинное испытание настойчивому, лезущему на рожон человеку, возомнившему себя царем природы, в очередной раз доказывая сомнительность присвоенного звания и ниспровергая с престола. На который он в минуты забывчивости, – когда опасность минует, и вокруг расцветет первозданное благолепие тишины и покоя, – внове подогреваемый обретенными возможностями, усердно пытался забраться….

Так случилось бы и в этот раз, когда мертвые стерлись из памяти, превратившись в сухую статистику, а живые, восстановив с грехом пополам нанесенный стихией ущерб, вернулись к обыденному бытию.

Но вот только нынешние мертвые стираться из памяти не пожелали. Быть может, позже. Но не в этот раз.

1.

Первого числа я встал с чугунной головой и через не могу принялся готовить нарезку новостей, пришедших за ночь по лентам ИТАР-ТАСС и из Интернета. После получения нашей страной собственного кириллического домена появился еще один повод для отделения российского сегмента от глобальной паутины, ну, и надлежащего контроля над ним; чем мой непосредственный начальник не преминул воспользоваться, издав указ №2438 «О порядке допуска к ресурсам глобальной сети Интернет». Подобные указы вскоре вышли и в ряде других стран, к примеру, Туркмении. Так что некогда единая сеть, казалось, надежно опутавшая весь мир, на глазах превращалась в лохмотья.

Распечатав новости, я добавил в папку еще несколько курьезных случаев. Англичанка нашла в изрядно запущенном саду своего загородного дома жилище эстонца-крановщика, обитавшего там уже два года. Индийская попрошайка, выйдя на пенсию, положила на свой счет четыре ведра собранной за годы мелочи, сколько это в рупиях, еще только предстоит узнать, – пересчет ведется третий день. Житель пригорода Денвера продал право назвать своего будущего сына за пятисотдолларовую карточку на бензин. Ураган «Константин» дошел до пятой категории и, пройдясь по острову Уайт, сейчас бесчинствует в северо-западной Франции, есть жертвы и множество разрушений. В Центральный район его приход ожидается уже вечером четвертого.

В наших подборках: нынешней ночью на острове в Нижних Мневниках открылся храм Ктулху, найдется время, непременно зайду на первую же литургию, как большой поклонник Лавкрафта…. Так и необычный случай сразу на двух кладбищах Ярославля. Сторожа обнаружили осквернение нескольких десятков совсем недавних захоронений. Вернее, не то, чтобы осквернение: могилы, по словам не слишком трезвых очевидцев (странно, как они могут напиваться в такую жару), были словно взорваны изнутри. Земля разбросана, крышки сорваны и разбиты.

Покумекав недолго, я решил данную статью в подборку не включать. Во-первых, мало чего им душной темной ночью привидится, а во-вторых, самому президенту эта тематика не очень по душе. В том году он потерял дочь. Нелепая авария служебной машины, врезавшейся в грузовую «Газель». Лишний раз бередить рану….

Я собрал папку и, прежде чем отправиться к самому, черкнул себе на заметку связаться с корреспондентом, беседовавшим со сторожами обоих кладбищ, и уточнить все подробности. Меня, как человека в высшей степени бездушного – по выражению первого помощника руководителя Администрации президента Диноры Назаровны, – только таким пронять и можно. Особенно учитывая специфику читаемой мной литературы и просматриваемых фильмов, от которых эту почтенную женщину натурально бросало в дрожь. Но ничего не поделаешь, приходится работать вот с такими помощниками, назначенным на сию высокую должность, после очередной перетряски штата, самим главным. Тем более, когда этот бывший щелкопер тридцати лет дважды в день, утром и вечером, без задержек принимается «начальником Кремля».

Я ее понимал. Поэтому, ежеутрене и ежевечерне, проходя с папочкой в кабинет номер один, заглядывал и к ней, здороваясь и интересуясь текущим самочувствием.

Так было бы и в этот раз. Но только кабинет Диноры Назаровны оказался пуст. Света, ее секретарша, болтавшая с кем-то по внутреннему телефону, не имела возможности трепаться на два фронта, посему узнать от нее я смог лишь, что начальница звонила утром, сказавшись больной, просила все дела передать своему заму. Как долго это «до поры» продлится, Света сказать не могла.

Удивленный таким поворотом дела, я пошел дальше. Динора Назаровна мне казалось эдакой несгибаемой железной леди, пересидевших всех в администрации. Шутка сказать, начав свою карьеру еще при первом президенте, кажется, году в девяносто третьем (тогда я только окончил школу) она в отпуск-то выходила всего пару-тройку раз, а за время нашего двухлетнего знакомства так и вовсе постоянно бдела на посту. И вдруг….

Сам не заметив как, я добрался до кабинета. Вытряхнув из головы сомнения, шагнул в проем двойных дверей.

Денис Андреевич нехотя перебирал бумаги на подпись. Очевидно очередная партия одобренных Федеральным Собранием указов, коими он занимался с утра пораньше и перед уходом попозже. Хотя пораньше и попозже понятия относительные – президент появлялся в Сенатском дворце в одиннадцать, уходил около десяти, предварительно плотно поужинав. Про супругу его, вечно занятую благотворительностью, дурного слова никто не говорил, но отношения между ними последнее время из рук вон. Иначе как еще объяснить столь поздние уходы мужа с работы – он прибывал домой как раз, чтобы посмотреть на сон грядущий какой-нибудь боевик, начало как раз в одиннадцать, и спать, спать. Пока снова не позовет служба.

Денис Андреевич аккуратно отложил стопку листов – я успел прочесть название верхнего «О внесении изменений в Указ Президента Российской Федерации от 13 октября 2004г. №1313 «Вопросы Министерства юстиции Российской Федерации», в Положение, утверждённое этим Указом, и о признании утратившими силу некоторых актов Президента Российской Федерации». Судя по толщине стопки, поправок в новый указ набралась не одна сотня.

– Я слушаю вас, Артем, – мягко произнес президент. В кабинете было прохладно, стандартные двадцать три градуса, что в сравнении с окружающей корпуса жарищей просто райская благодать. Однако президент снял пиджак, оставшись в рубашке с коротким рукавом. И теперь, вертя в пальцах «Паркер», внимательно смотрел на меня.

– Извините, Денис Андреевич, отвлекся, – я выложил перед ним раскрытую папку и, как обычно, принялся комментировать скрепленные листы. – Это обзор сегодняшней прессы, так… вот, интересовавшее вас продолжение статьи в «Известиях», как вы и просили. Это подборка мнений редакций о вашем предстоящем визите во Вьетнам. Это насчет поставки вьетнамцам партии «Сухих». Это довольно старые переводы статей, двухдневной давности, на ту же тему, из китайских источников, к сожалению, аппарат весь в отпусках, не успеваем быстрее. Комментарии специалистов о проблеме украинских гастарбайтеров. Реакция украинских газет на ваше заявление о введении дополнительных акцизов на вино-водочную продукцию, перевод Сергея Балясина.

– Это ваш новенький?

– Да, я просил за него, он блестяще владеет славянскими языками, – в кои-то веки устроил старого знакомого подруги по протекции.  С подругой мы давно разошлись, а вот с Сергеем, скорее, наоборот….

– Артем, а сколькими  языками вы владеете? – неожиданно спросил Денис Андреевич.

– Шестью. Английский, французский, испанский, итальянский, латынь и немецкий.

– Последний, как говорил премьер, больше со словарем.

– Извините, но с Виталием Васильевичем мне работать не доводилось, так что это наговор. Хотя… он прав, иногда приходится заглядываться надолго. Но я подтянусь. Честное слово.

Он кивнул, снова улыбаясь. Мне всегда нравилось, когда Денис Андреевич улыбается, он сразу становился лет на пятнадцать моложе и как-то… несерьезнее, что ли. На минутку ставит себя на ваш уровень и – снова возвращается к себе.

– А как столько языков… давно хотел спросить. Не путаются  в голове?

Я посмотрел на него – нет, совершенно серьезен. Президент с грехом пополам владел только английским, вызубренным в школе да институте. Меня же родители, по странной прихоти, с пеленок обучали мертвой латыни и живому русскому. Зато столь раннее изучение латинского дало неоспоримое преимущество перед однокашниками – все прочие романские языки давались куда легче.

– По первым годам, конечно, путались, вы же знаете, меня с детства приучали к латыни. Тогда я мог начать фразу на одном, а закончить на другом языке. Родители меня поправляли, а я не мог понять, чего еще хотят. Ведь понимают прекрасно. Так что окончательную расстановку в языках сделать помогли приятели по песочнице. Отделив мертвый язык от живого.

Он кивнул.

– Со мной так не случилось. Не сказать, что не повезло. С детства воспитывали в другой ипостаси, прививали любовь к чтению, к родному языку. У меня ведь мама учительница словесности была, – он снова вздохнул и тут же произнес другим голосом: – Ладно, давайте вернемся в наше время. Что у вас дальше?

Я немедленно собрался и продолжил обзор. Денис Андреевич поблагодарил, сам занялся содержимым папки. Он переложил бумаги, а затем резко спросил:

– Что это?

К нашему общему удивлению, под статьями обнаружилась моя записка по поводу странностей в Ярославле. Я не успел произнести ни слова, Денис Андреевич взял в руки листок бумаги, быстро прочел мою записку. И удивленно воззрился на меня.

– Я не совсем понимаю.

– Прошу прощения, – действительно, как я мог так опростоволоситься. – Это совсем не относится к делу, случайно попала, видимо, завалилась между бумагами при распечатке. Я готовил любопытные статьи, там…

– Я не понял, что здесь любопытного.

– Еще раз простите, Денис Андреевич, это мне узелок на память.

– Из текста ясно, что речь идет о массовом гробокопательстве. Сразу на двух кладбищах.

– Денис Андреевич, я не совсем уверен, что речь идет именно о гробокопательстве. Дело в том, что информация пришла в пять утра, не знаю, что наплел корреспондент, но только оба сторожа, с того и другого кладбища были… не в себе после вчерашнего, мягко говоря.

– Подождите, Артем. Я совсем не об этом. Вы читали сегодняшний «Хабаровский вестник»? Вижу, что нет. А я просмотрел. Видите ли, вон та штука – президент тыкнул пальцем в сторону ноутбука, лежащего на краю стола, – она не просто так, для господ журналистов. Я действительно ей пользуюсь. Пусть не всегда, но порой хочется отследить события самому. Уж извините, Артем, пока есть время, покопаться в Сети.

Я не знал, что сказать на это. Впрочем, президент не сделал паузы:

– В девять утра местного времени на сайте появилась маленькая заметка. О массовом осквернении могил на одном из городских кладбищ. В том числе даже тех, где даже памятников еще не стояло, – нездоровый румянец залил его щеки. – Я ждал вашего появления, Артем. Ждал, что вы расскажете мне подробнее о Хабаровске. Однако, оказалось, акция спланирована в разных городах, да еще и разнесенных за тысячи километров друг от друга. Я не знаю, как это объяснить. Может, вы поможете?

Полминуты спустя я только плечами пожал.

– Может, акция сатанистов или, скорее, запрещенных движений…

– Артем, – он мягко покачал головой. – Ну, вы сами подумайте. Этих, скажем так, еретиков, осталось дай бог дюжина на страну. Что они могут сделать – разве что провести хакерскую атаку на сайт президента. А потом гордо сесть под жидкие хлопки оппозиции из Лондона. Нет, тут нужны веские причины, чтобы и подготовить и организовать подобное кощунство. Одновременно в Ярославле и Хабаровске, вы сами посмотрите, какой размах.

Президент молча пододвинул мне свой ноутбук с хабаровской заметкой. Я почитал, сравнил. Вернул ноутбук и коротко сказал:

– Грузинское подполье.

Он стукнул костяшками пальцев по столу.

– Громкие слова. Но, возможно, вы кое в чем правы. Подполья у нас нет, мы не… ну вы понимаете. А вот активисты «Свободной Грузии» да, действуют. Раньше только на Кавказе, хотя два года назад был случай синхронно в Рязани и Воронеже. Тоже взрывы на кладбищах, правда, в вечернее время, перед Яблочным Спасом. Видимо, ошиблись с часами. Поставили на одиннадцать, детонатор в тот же вечер и сработал.

– Я об этом не слышал.

– Извините, Артем, даже вам не положено тогда было слышать. Активизация грузинских боевиков не входила в наши планы по дальнейшему освоению Южной Осетии. Нельзя, чтобы одна информация нашла на другую и породила непозволительные слухи.

– Я понял.

– Очень хорошо, что поняли. А сейчас вам будет поручение. Немедленно выезжайте в Ярославль и сегодня же привезите мне первые наработки. Поднимите УФСБ на местах, пусть закроют кладбища, но только без обычного шума. И еще, поищите, вдруг где подобное случилось, но для нас пока не стало известным. Все эти акции, да еще сейчас… а если боевики вылезут с заявлениями…. Все это надо пресекать в корне. Лишний повод беспокоить Европу да еще перед самым началом операции, весьма нежелательно. Вы же понимаете, Артем, это может отразится на наших дальнейших действиях самым неблагоприятным образом.

– Разумеется, Денис Андреевич. Только… может обеспокоить Виктора Васильевича или Владислава Григорьевича?

– Никаких звонков ни премьеру, ни директору ФСБ я делать не буду, пока лично не пойму, в чем тут дело. Так что выезжайте немедленно. Через три часа я требую первый отчет.

Сегодня обычной синекуры не будет. Это я понял. Последняя попытка.

– Денис Андреевич, только одно «но». Учитывая навыки езды, мне придется взять шофера, – он молча кивнул. – И побольше аспирина.

– И тем и другим вас немедленно обеспечат. Можете не сомневаться, – он приподнял трубку «вертушки» с гербом, я кисло улыбнулся в ответ.

– Разрешите идти, господин президент?

– Вот это уже другой разговор. Идите, молодой человек, и исполните свой долг перед родиной…. Кстати, из какого это фильма?

– Я вам доложу, как только получу первую информацию, господин президент, – устало ответил я и отправился к выходу.

Однако, стоило мне только пересечь порог, как скорость передвижения заметно возросла. Подгоняемый президентским посланием, в свой кабинет я уже ворвался, перегнувшись через стол, схватил трубку с гербового телефона. Торопливо пролистал справочник, прямого номера не нашлось из-за очередных перетрясок в аппарате, пришлось звонить через секретариат.

– Добрый день! Соедините с начальником. Беспокоит Артем Торопец, помощник президента. Да и побыстрее…. Добрый день! Я хотел бы поговорить с начальником… нет на месте? Срочно дайте его мобильный – это помощник президента Артем Торопец…. Ах вот оно что, отошел… хорошо, я не буду вешать трубку.

2.

– Сестра, отойди от окна.

Она оглянулась. Чуть отогнутая занавеска заколыхалась, отпущенная ее рукой.

– Отойди, не испытывай судьбу.

– Уж кто бы говорил, – резко ответила она брату, не тронувшись с места. Манана пристально посмотрела на четырех мужчин, сидевших за столом в темной узкой комнатке маленького дома на самой окраине села. Ее младший брат, Бахва, нервно потирал руку, ту самую, простреленную еще во времена первой войны, Михо и Нодар, самые старшие в отряде, сперва играли в карты, но теперь, когда вечер сгустился в непроницаемую темень ночи, сидели, поглядывая то на часы, то на посверкивающий в бледном свете луны образок, пред которым давно не теплилась лампада. Прямо под ней, по привычке упершись подбородком в спинку стула и широко расставив ноги, сидел Важа, безусый еще юноша, только что присоединившийся к ним.

Дом, в котором они коротали дни и ночи, принадлежал какому-то абреку из Сванетии; они укрывались здесь уже третьи сутки. Изредка выходили: узнать новости, прикупить провизии, просто размять ноги. И за редкими разговорами с местными все пытались выяснить, когда же наступит время действовать сообща, так, как прежде, в дни наступления на Сухуми, в первую войну. Но те молчали, переводили разговор на пустое и не старались хоть в чем-то помочь пришлецам. Отнекивались даже дальние родственники Важи, седьмая вода на киселе, перебравшиеся еще до войны, Великой отечественной, в эти края. Сам Бахва, как командир отряда, дважды говорил с отцом семейства, почтенным стариком лет восьмидесяти, призывал вспомнить и ту войну, и эту, и даже с немцами, но тот лишь качал головой и повторял только одну фразу: «больше никого не отдам». Бахва медленно, стараясь угодить старику, говорил о русских захватчиках, попиравших землю Абхазии; в ответ старик молчал, понурив седую голову, будто и не слышал сидевшего с ним мужчину. И под самый конец беседы, как бы давая понять, что она окончена, раз и навсегда, снова произнес ту фразу, четко и ясно. На русском языке. От неожиданности Бахва вздрогнул, он никак не ожидал услышать здесь русскую речь, да еще от такого уважаемого человека, но после замешательства, пришел в себя, и простился.

На улице его догнала одна из внучек Отари Георгиевича. На вид, одного с Бахвой возраста. Та, что всегда молча сидела в комнате, ни разу не сказав ни единого слова.

– Не надо больше приходить к деду, – произнесла она. – Ты только тревожишь его.

– Я и должен тревожить его, если мы не будем…

– Ты не должен. Он отдал все, что имел. Кажется, лучше и остановиться на этом, – не дожидаясь ответа, девушка повернулась и медленно пошла прочь.

Бахва вернулся в настоящее, бросил взгляд на часы и снова попросил:

– Сядь, сестра, тебя могут увидеть.

– Кто, местные? Да пускай, можно подумать, они прежде…

– Нас могут увидеть те, кого они покрывают. Нам с самого начала сообщили, что через перевал к селу подтягивается колонна русских. По легенде, это передислокация, возможно, она еще будет прочесывать склоны на той стороне ущелья, где прежде сосредотачивался отряд Данилидзе. И, судя по тому, что нас здесь не ждали и желают как можно скорее выпроводить, напрашивается только один вывод.

– Данилидзе давно ушел. Мы тоже успеем уйти. У нас половина ночи впереди, – тут же встрял Важа.

– Мы не можем уйти без Серго, – тут же произнесла Манана. Ее рука невольно коснулась снайперской винтовки, этот едва различимый в кромешной тьме жест, тем не менее, заметили все. – А он готовит русским фейерверк.

– Он задерживается на два часа, – Нодар поднял голову. Словно до этого он все играл в преферанс и считал карты. И только сейчас отвлекся. – Мы можем подождать Серго и на дороге

Манана снова отогнула занавеску, выглядывая на дорогу. Луна не была видна на черном полотне неба. Небосвод, истыканный блеклыми звездами, скудно освещал извилистую грунтовку, уходившую в холмы. Там дальше, за холмами, находилось деревенское кладбище, за время прошедших боев сильно увеличившееся – не потому ли горцы так упорно молчали и отводили взгляды, встречая на единственной улочке диверсионную группу. Оттуда должна войти в село рота мотострелков в сопровождении бронетранспортера.

Быстрый перестук босых ног по сухой, твердой, как асфальт, деревенской улочке заставил вздрогнуть и напрячься. Манана подняла винтовку и чуть приоткрыла окно. Пока просто выглядывала бегущего в сторону дома абрека. И резко опустила винтовку.

Вслед мужчины услышали дробный перестук детских ножек по камням у ограды, по мощеной дорожке к дому, по ступенькам дома. Наступившее молчание, бегущий переводил дыхание. И, наконец, осторожный стук в дверь.

– Важа, – донесся девичий голосок, – Важа, ты тут?

– Цацо? – изумленно произнес Важа, подходя к двери. – Цацо, ты что здесь делаешь?

Он все же открыл дверь, нервно вцепился в Цацо, вглядывался в глаза. На вид девчушке было лет четырнадцать от силы, мешковатое платье, верно, перешедшее «по наследству» от старшей сестры и наспех повязанная косынка, прикрывавшая растрепанные со сна волосы.

– Дедушка велел передать тебе… вам. Только что приехал дядя Абессалом, его по дороге останавливали русские. Они у самого села почти. Вам уходить надо. Они предупреждены, что вы тут. Ваш друг Серго Кавтарадзе … я права, да? Он схвачен. Ими схвачен, дядя Абессалом только узнал об этом, и сразу к дедушке, а тот просил меня, я еще телевизор смотрела, хотя мама и говорила, чтоб так поздно не…

– Когда его поймали?

– Я не знаю, честно, клянусь. Он ведь что-то плохое сделать русским хотел, так?

Бахва вытер ладонью лицо. Встряхнул черными кудрями, в которые, несмотря на тридцать, уже вкрались седые пряди.

– Они его наверное, не скоро отпустят. А вам уходить обязательно надо,  – продолжала девчушка.

– Уходим, – кивнул Бахва. – Спасибо тебе, Цацо, и дедушке твоему спасибо передай. – Он снова взглянул на часы. – Ступай.

Топот девичьих ножек затих на сонной улочке. В этот момент они услышали странное. Взрыв, не взрыв, скорее, хлопок. Точно невдалеке кто-то бухнул надутый бумажный пакет. Манана метнулась к окну, выходящему на дорогу. Звук шел оттуда, из-за холмов.

Через несколько секунд раздался еще один. И еще.

Мужчины переглянулись.

– Что видишь, сестра?

Она покачала головой. Опустила М-16 с инфракрасным прицелом и вглядывалась так, сощурив глаза.

– Ничего. Это за холмом. Может, на кладбище. Может, еще дальше.

– Значит, Серго… – Нодар не договорил. Поднялся. – Нам пора уходить. Ничего мы здесь больше не насидим.

Несколько хлопков последовали один за другим. Сколько их уже было – десять, двадцать? Все четверо мужчин подошли, сгрудились у окна. Пытались высмотреть нечто, скрывавшееся от их взора за холмами.

– Откуда у него столько… – начал было Важа. Но не закончил. Потому как вслед за его словами случилось странное.

До слуха находившихся в доме донесся выстрел. Затем заговорил автомат. Мужчины инстинктивно рассыпались по дому, занимая укромные позиции для отражения возможной атаки. Манана присела возле окна, вглядываясь в новенький прицел. Грунтовка с кладбища была залита ровным зеленым сиянием, но ни одной движущейся цели, ни одного яркого пятна. Только звезды, истыкавшие небесное покрывало.

– Кого ж они там нашли? – Нодар переполз к Манане, та пожала плечами. – Ничего по-прежнему?

Та только кивнула в ответ. К первой автоматной очереди прибавилась другая, затем еще одна. В деревне заливисто залаяли собаки. Залаяли и тут же замолчали, селяне так же тревожно, как и пришлецы, вслушивались в ночь, гадая, что же происходит всего в паре километров от их дома. Чем кончится внезапно начавшийся бой, что принесет победа той или другой стороны. И какой стороны – судя по плотности огня, отступать была не намерена ни одна. В ход пошел четырнадцатимиллиметровый пулемет с бронетранспортера. А затем ударила пушка. Оглушительный грохот сотряс долину. В доме абрека зазвенели стекла.

– Да кто же там? – произнес молчун Михо, истово вцепляясь в автомат Калашникова, отбитый в бою. Верно, сейчас тот же вопрос приходит ко всем разбуженным отчаянной схваткой жителям села. Встает ночной чернотой, не давая найти ответ.

Бухнул еще один пушечный выстрел. Бой разгорался нешуточный. Грохот стоял такой, что в горке с полки посыпалась посуда.

– Уходим. Все, Манана, уходим, ничего ты больше не высмотришь, –Нодар обладал тем авторитетом бывалого воина, вроде и уставшего от сражений, но регулярно в эти сражения попадающий, что с ним не спорили – особенно в такие минуты. Михо выбрался первым. За ним последовал командир. Манана ушла последней. Ее ждал только Важа, остальные устремились вниз, к маленькой речушке, что в полусотне метров внизу.

– Мне все-таки кажется, что Серго, – начал он, подавая Манане руку. Она отстранилась. Важа помолчал, а затем бросился вдогонку. Через минуту он нагнал отряд. По броду они пересекли реку и стали карабкаться по крутому склону противоположного берега. Звук боя здесь был особенно хорошо слышен. Манане показалось, что она различает даже отчаянные крики умирающих. Вопли о помощи, подавляемые огнем безо всякого сожаления. Чтобы создать такое противодействие колонне, по всем законам тактики боя требовалось внезапное нападение как минимум втрое превосходящих сил. От силы двух рот отчаянных, но хорошо вооруженных смельчаков, воспользовавшихся ловушкой Серго, устроенной на кладбище, теми противотанковыми и противопехотными минами, что он расставил на дороге, наброситься на не пришедших пока в себя мотострелков, подавляя малейшее сопротивление.

Пушка выстрелила последний раз одиноко, беспомощно. Словно застеснявшись этого неуместного одиночного выстрела, никак не могущего помочь своим. Через час последний раз застрочил и захлебнулся крупнокалиберный пулемет. Бахва подвинулся ближе к сестре. Манана медленно, точно против своей воли спускалась с гребня, все ближе и ближе к полю боя, пытаясь разглядеть хоть какие детали яростного сражения. Он осторожно тронул сестру за плечо.

– Я видела одну цель. С четверть часа назад.

– А почему не сказала?

– Потому что это не имело значения. Кто-то пробежал с кладбища, затем остановился, и… – она замолчала. – Даже не знаю, как сказать. Не то бросил автомат, не то… попытался сдаться, что ли. Потом упал. Знаете, так резко упал, как будто на него навалились сверху.

Она молчала слишком долго.

– И это все? – спросил Нодар потирая макушку. Верно, разыгрывалось давление.

– Все. Упал и умер…. Вот. Еще движение, – Манана уже не отрывалась от оптики М-16. – Странное. Может, мотоцикл. Такой, с коляской, чтоб мог ехать пустым. У русских есть мотоциклы в сопровождении, кто-нибудь в курсе?

– Манана, ты насмотрелась фильмов про Великую отечественную, – хмыкнул Нодар. – В горах мотоциклы – это быстро движущиеся мишени. Наверное, почудилось.

– Нет, не почудилось. Оно продолжается. Что-то движется по дороге обратно. Медленно, но движется. Примерно, километр в час… – она пригляделась. – Что-то разреженное.

– В каком смысле разреженное? Можешь описать точнее?

– Некая группа. Извини, Бахва, я не могу описать. Хочешь посмотри сам.

Он взглянул в прицел, смотрел долго, но так ничего не увидел. Вернул винтовку Манане.

– Долго здесь торчим, – напомнил Нодар, запивая аспирин глотком из фляжки. – Через два часа будет светать. А эти все никак не успокоятся.

Они прислушались. Внимательно анализировали каждый выстрел, каждую очередь. Да, теперь среди автоматных очередей стали слышны отдельные пистолетные выстрелы. У роты кончались патроны.

– Видимо, скоро добьют, – подвел итог Бахва. – Хорошо бы поглядеть на наших спасителей.

Еще через час автоматы прекратили свой истеричный треск. Только редкие пистолетные хлопки. После каждого, с непривычки, от наступивших промежутков ватной всеобъемлющей тишины Важа невольно вздрагивал. Он пытался сосредоточиться, успокоиться. Но каждый выстрел напоминал ему давние кадры, выложенные в сети. Неизвестный снимал на камеру расстрел абхазами пленных грузинских ополченцев. Двое в камуфляже и с закрытыми черными платками лицами обходили ряд поставленных на колени пленных. Руки каждого скованы пластиковыми наручниками, видимо, добытыми в бою – русские таких не применяют. У одного в руке автомат, он тыкал дулом в головы пленных и что-то бормотал на абхазском. Каждый из пленных дергался при этом прикосновении, переживая свою смерть. А следом шла смерть настоящая. Офицер в чине лейтенанта, стараясь держаться спиной к камере, подносил к затылку ополченцев свой Макаров и стрелял. Голова дергалась и стукалась о каменную стену – со странным деревянным звуком. Затем наступала очередь следующего. Всего таким образом на видео было убито шестнадцать человек.

Им часто показывали эту запись. Последний раз всего полгода назад.

В этот момент зашевелился БТР. Грозно рыкнул мотором, в наступившей тишине, звук разнесся по долине, загулял в ущельях гулким эхом. Кто-то крикнул, так что слышно было даже группе: «На борт, быстро на борт!» – так, словно речь шла о спасении утопающих. Мотор заревел, БТР двинулся к селу, через мгновение показавшись в прицеле Мананы. И в тот же миг грохнул чудовищный взрыв. БТР вздрогнул, словно смертельно раненый зверь. По инерции проехал еще метра два. И новый взрыв, перевернувший его на бок, распоровший будто консервную банку. И поставивший точку в жизни всех, цеплявшихся за железного зверя, словно за соломинку.

– Серго, – медленно произнес Нодар. – Его работа.

– Я подойду ближе, надо посмотреть, кто воевал с русскими.

– Сестра, не дури.

–  Но уже все кончилось, брат. Русских больше нет.

– Все равно, лучше обождать, пока мы не выясним, кто это так быстро с ними разделался.

Они еще продолжали спорить, когда над головами пролетел вертолет. Знаменитая «Черная акула», выпускаемая в случаях самых экстраординарных. За всю историю конфликта их могло бы набраться с десяток. Сейчас, надо полагать, как раз такой случай, ведь другой надежной всепогодной и круглосуточно работающей «вертушки» у русских попросту нет. А машин всего три на вооружении, их Генштаб не скрывал этого.

«Черная акула» сделала вираж над полем боя, винты завращались еще быстрее, так что, когда вертолет пропадал за холмами, он становился не слышен. После второго захода «Акула» пропала надолго из поля зрения. Манана подняла оптику винтовки к глазам и долго выглядывала вертолет.

– Неужто сядут? – удивленно произнес Михо.

– Не похоже, – возразил Нодар. – Не будут рисковать. Скорее, попросят подкрепления.

– Да, улетают, – Манана опустила винтовку. – Видимо, опоздали.

«Черная акула» еще раз крутанувшись над полем битвы, рванула на север и в то же мгновение пропала с глаз. Бойцы проводили ее молча.

– Похоже, все-таки полетела за подмогой, – несмело предположил Бахва. И поднявшись, оглянулся. Следом за ним поднялись и остальные члены отряда. – Ладно, давайте рассуждать логично. Ведь просто так такие машины не бросают в бой. Жалко, если собьют. «Акулы» хороши во внезапной атаке, раз она столько времени кружила над полем и не сделала ни одного выстрела…

–  Но и наши не стреляли.

– И это верно, Важа, – ответил вместо командира Нодар. – Сколько там могло быть наших – две или три роты, как мы сначала предположили. Возможно, после такого жаркого боя, осталась одна. А не исключено, что и от роты всего пара взводов.

– Хорошо, – подытожил Бахва, – представим, что так и есть, что бойцов осталось мало, и они разбежались, кто куда, и вертолет не стал их достреливать. Тогда через несколько часов русские сбросят десант. Пускай до утра вертолеты в воздух не поднимутся, но все равно они скоро будут здесь.

– Согласен. Что ты предлагаешь? – Михо отложил автомат и внимательно вглядывался в лицо командира. Пытаясь, кажется, разобраться в нем самом больше, нежели в его словах.

– Надо быстро и четко разобраться в ситуации. У нас три часа, максимум, четыре. Как я полагаю, за это время реально дойти до кладбища, покрутиться и сваливать к хребту.

– Если только старейшина не намерен был с самого начала нас просто сдать при удобном случае.

– Михо, а ты с самого начала ему не верил. Я сразу понял.

– Разумеется. Родственники так себя не ведут.

– Послушайте. Мы ближе всех оказались к месту гибели российской колонны, нам и карты в руки. Осмотримся и доложим обо всем в центр…. А если уж на то пошло, Михо, я верю Отари Георгиевичу. Просто потому, что таким людям надо верить. Вообще, Михо, надо верить людям.

– Ты говоришь, как последний философ.

– Все равно надо идти, – Нодар поднялся на ноги, до этого он привычно уселся на первый же камень и весь разговор слушал вполуха. –Штаб надо поставить в известность, сейчас любая информация нужна как воздух.

Михо не ответил. Раз большинство решило идти, он молча перебросил Калашников за спину и принялся карабкаться по склону холма.

К полю боя они добрались только через полтора часа, точнее, через час тридцать пять по часам командира. И оглядываясь по сторонам – первой шла Манана – выбрались из придорожных кустов на грунтовку.

Первое, что они увидели – и что придало им решимость – был уничтоженный БТР, чья изувеченная осколком мины пушка по-прежнему грозно взирала в сторону кладбища. Другие мины на дороге присутствовали, в том числе и противотанковые, в тех местах, где и должны быть, а вот противопехотных «лягушек» они не увидели. Скорее всего, на них все же напоролись русские. Или напавшие на колонну. Хотя странное они место выбрали для атаки. Поле продувалось всеми ветрами, так что лишь редкие пихты, а ближе к речушке, заросли дикого кавказского рододендрона, смогли уцепиться и выстоять в бесконечном споре с холодными горными ветрами. Кусты были изрыты, вскопаны бесчисленными воронками. Но больше всего досталось кладбищу. Лишь в дальней его части, находились кресты, не иссеченные пулями и не поваленные разрывами гранат или снарядов.

Бойцы, теперь уже не скрываясь, лишь изредка посматривая в сторону севера, вышли к полю боя. Запах над ним стоял просто чудовищный, Важа едва сдерживал в себе рвотные позывы. Словно вся группа разом оказалась посреди вскрытых могил и разбросанных по дороге мертвецов, кои не один год гнили в гробах.

– Странно, что засада засела на самом кладбище, – медленно произнес Бахва, изучив диспозицию. – Как-то… не по-людски это. Да и неудобно.

За изуродованным бронетранспортером располагались, сбившиеся друг к другу, шесть «Уралов», перевозившие солдат. Важа залез в один из них, вытащил оттуда пустой Калашников, подал Бахве. Тот удивленно смотрел на приклад, залитый кровью, облепленный волосами с чьей-то русой головы – похоже было, им дрались до последнего, не желая принимать свою участь.

Этот русоволосый человек в форме десантника, лежал рядом с машиной. Хорошо, упал лицом в землю, иногда лучше не видеть, на что способна человеческая ярость. Крови подле головы не было, Важа согнулся над ним, но тут же выпрямился, все тот же запах тошнотный запах исходил и от тела. Еще его неприятно поразили изувеченные руки, уже успевшие почернеть, и тело, изрешеченное пулями. В рассветный час, когда светило только еще собиралось подняться над горизонтом, вид умершего десантника был особенно страшен.

– Знал, что русские войска давно сгнили, но что это не оборот речи, – Важа покачал головой.

Ему никто не ответил, никто не спешил к его находке, когда других, не менее странных кругом во множестве. Группа рассредоточилась по полю боя и уже позабыла про грозный север, на светлевшие быстро горы. Бойцы брели от одного убитого до другого, нагибались, спешно отходили, не выдерживая жуткой мертвецкой вони, разбредаясь меж тем, все дальше и дальше друг от друга.

– Странно, – Бахва бормотал про себя, словно рядом с ним еще находились бойцы его отряда. – Очень странно. Сестра, ты сколько насчитала убитых?

Не заметив ее рядом, он поднял глаза, помахал рукой, привлекая внимание. Спросил жестами.

Действительно, Манана все это время вела методичный подсчет. Она дошла уже до противоположной окраины кладбища и показала на пальцах – шестнадцать человек. Плюс еще фрагменты тел, человека три или четыре, может больше, трудно понять. Бахва удивленно поднял брови. И решительно прошел к самому центру сражения, к «Уралам». Заглянул в каждый.

– Итог, – буркнул он себе под нос, старательно прикрывая лицо носовым платком – тридцать убитых.

И это несмотря на то, что все вокруг залито кровью. Берцы потеряли прежний цвет хаки, став темно-бурыми. Бахва еще раз посмотрел вокруг себя, затем решительно прошел на кладбище. Но среди разрытых могил, изуродованных крестов, разбитых памятников, не оказалось ни одного погибшего. Ни единой капли крови.

Бахва вернулся на дорогу и подняв обе руки. Щелкнул пальцами, привлекая всеобщее внимание. И помахал кистями рук к себе, призывая группу собраться.

– Времени нет, скоро здесь будет десант. Что скажете про поле боя? По мне так загадок куда больше, чем ответов.

– Согласен, – коротко произнес Нодар, еще раз осматривая дорогу. – Для такой адской перестрелки, для всех этих воронок уж слишком мало жертв. Сколько мы ждали конца боя – часов пять?

– Не меньше. Тут стреляли почти в упор. Били из всех видов оружия. И лишь двадцать трупов.

– Как максимум я дала бы тридцать пять.

– И это на роту русских и как мы предположили две или три роты нападавших. Трупов которых я вообще не увидел, – Нодар нервно почесал щеку, облизал пересохшие губы, и снова пальцами провел по скуле.

– Если не одно «но». Я заметил четверых десантников, которых тут, у мотострелков вообще не могло наличествовать. Причем той самой псковской дивизии, что штурмовала Кодори три года назад.

– Я не обратил внимания на нашивки. Ты точно…

– Абсолютно. Хотя нет, одному десантнику изуродовали голову до состояния огрызка именно прикладом Калашникова. У нас на вооружении их давно нет. Короче, били, чтобы убить. Видимо, у русского в фургоне, где он так жестоко отбивался, не осталось патронов. У десантника тоже.

– А что они не поделили меж собой?

– Хороший вопрос, Важа. Вот только ответ на него мог бы дать либо тот, либо другой…. Все, нам пора уходить. Десант скоро будет.

Но уйти так просто не получилось. Со стороны деревни неожиданно донеслись хлопки ружейных выстрелов. И бойцы замерли, вслушиваясь в зарево снова разгоравшегося боя.

3.

– Чума, ты тут, что ли? Вот ведь тьма, как у негра в заднице… – он поднялся с груды тряпья, огляделся, не понимая, что его разбудило. Из-за этой треклятой жары даже на кладбище нет покоя. – Чума, слышишь меня? Куда тебя понесло? Я… – в кустах послышался шорох. Странный, непривычный. Впрочем, здесь все непривычно – живому-то.

Косой медленно поднял с земли суковатую палку. Нерешительно пошел к кустам.

Там явственно что-то шевелилось, по первым минутам, да еще с полудремы непонятно было, что это за существо там шебуршится, возможно, собака. Коли так, подумал Косой, лучше уж самому проверить, а то ведь потом прокрадется и все припасы сожрет. Особенно, коли там не одна. Сами набросятся, потом опять в больницу ложись. Как в тот раз, когда это было,… он точно не помнил, постоянные провалы в памяти выдавали странные картины, бессмысленные фрагменты мозаики, казалось, вовсе не относившиеся к этому человеку. Впрочем, этим человеком, без прошлого и без будущего, он стал сравнительно недавно. А до этого…

А до этого одна чернота.

Косой снова позвал коллегу-собутыльника, и снова не получил никакого ответа. Он вздохнул, и решительно вломился в кусты. Что-то шарахнулось от звука ломающихся веток, с некоторым облегчением он подумал, ну вот, хоть этот неведомый боится меня. Он заглянул через кусты на заросшие ряды могил, покосившиеся кресты, оббившиеся памятники. Сумрачно, звезд не видно, да еще и густой березняк так разросся, что закрывает кладбище покровом еще большей таинственности. Но нет, возившийся у дальней ограды был явно человеком. Косой прищурил левый глаз, правый видел совсем плохо, наверное, скоро закроется окончательно. Именно из-за бельма на глазу он и получил свою кличку. От Чумы, своего единственного друга на этом свете. В новом мире.

Который, как раз, вот там и ползал, в кустах у неизвестной могилы, совершенно непонятно почему. Косой позвал его. Ругнулся как следует, чтоб проняло сильнее и снова позвал. Но без толку. Все еще держа палку в руке, Косой подошел к товарищу. Да, при близком рассмотрении оказалось, что это действительно был Чума. Только странный какой-то. К тому же с рукава дырявой рубахи у него текла кровь.

– Ты чего тут, …, делаешь? Ползаешь, как неродной, …. Как этот, …, Маугли, ….

Чума обернулся. Странное выражение лица, а еще больше – какие-то непонятные подергивания всем телом, несколько напугали Косого. Он отстранился.

– Ты чего это …? Совсем, …, сдурел. Что с тобой?

Чума не отвечал. Прекратив дергаться, он начал подниматься. Но  неожиданно поскользнулся и упал. Косой схватился за здоровое плечо товарища, попытался поднять, Чума был грузным, неповоротливым человеком, но больше от одышки, да еще от надетого на себя тряпья. Потому и казался куда как шире в плечах и крепче. Как объяснял сам, для хулиганов маскарад. Во-первых, вонь, а во-вторых, если придут какие привыкшие с другой свалки, захотят его выселить, то сперва пусть увидят его одежки – может, посчитают крепышом.

Чума бормотал что-то невнятное и пытался подняться. Косому после немалых трудов удалось поставить товарища на ноги. Чума огляделся, покачал головой, взглянув на руку.

– До крови прокусил, зараза. Вот ведь, …, человек вроде, а как собака. Сам набросился…. Ничего не делал, он взял да налетел. Я только и успел, что плечо подставить. А он, …, вцепился. Драл так, я стряхнуть его, …, не мог.

– Кто? – не понял Косой.

– Да этот, …, который налетел. Сторож, …, что ли. Все тут сбрендили от жары.

– Слышь, ты это… дай посмотреть кровь… ну, рану то есть.

Чума отстранился.

– А чего зенки таращить-то. Будто увидишь чё. Царапина.

– Может сыскать?

– Тоже отметину получить хочешь? – Чума хотел еще что-то добавить, но неожиданно резко замолчал и снова сел. Косой обернулся.

Неподалеку послышался какой-то странный хлопок. Косой вспомнил – вот это именно то, что его и разбудило. Громкий хлопок в ночи, он ворвался в сон и вытряхнул его буквально за шкирку в черную реальность кладбищенской полуночи. После третьего хлопка послышался еще один странный звук. Шебуршание, то самое, что он услышал, подойдя к кустам. И еще – теперь к нему добавился звук, какое-то невнятное бормотание. Даже не бормотание, набор звуков, точно младенец гулил. Но как-то не по-доброму, как обычный младенец, а нехорошо, тягомотно, с таким напряжением, точно самый простой звук давался с невероятным трудом.

Косой оставил Чуму и снова двинулся к кустам.

– Сдурел ты, что ли. Куда на рожон попер-то? Это ж та самая …, которая меня кусала. Она…

– Она? – переспросил Косой.

– Ну, он, он, …, мужик. Доволен. Сам хочешь получить. Ну, подставляй жопу свою засраную, посмотрим, прокусит или нет.

Чума даже привстал, когда понял, что Косой поднял палку и двинулся к аллейке с твердым намерением разобраться с ночным кусачим гостем.

– Слышь, я ж пошутил. Не дури. Лучше к сторожу отведи. Косой, слышь, чего говорю. У меня башка кружится.

Но Косой уже никого не слушал и ничего не слышал. Он попер, как танк, выставив вперед свое оружие, намереваясь и за себя и за трусливого Чуму навалять этому паразиту так, что мало не покажется. Косой вышел на аллейку, шагнул к памятнику, и в ту же минуту провалился по пояс в яму. Ударился о какую-то деревяшку, так, что сперва не понял, что хрустнуло, хребет его или же доска. Оглянулся, пошевелился, нет, цел. Быстро выбрался на поверхность, не понимая, как тут образовалась яма, вроде ж могильный ряд. А когда понял, то услышал бормотание прямо перед собой.

Кусты раздвинулись, и человек в строгом черном костюме с темным, почти черным лицом, запавшими глазами, почти не открывавшимися под прикрытыми веками, прошагал мимо него. Странно прошагал, неуверенно подволакивая левую ногу, и словно, не понимая, что с ней не все в порядке, всякий раз с усилием опирался на нее и оттого резко клонился в сторону, словно кланялся вбок. Косой разом замолчал, проглотил сбившееся дыхание и сглотнул комок, подступивший к горлу. Сердце заколотилось бешено, он готов был и его утишить, кабы знал, как.

Человек в черном костюме качнулся вбок, проходя в полуметре от ямы, еще чуть – и он соскользнул бы прямо к Косому, чья дубинка валялась на другом конце воронки. Его рука, нелепо описавшая полукруг, ударилась в лицо, мазнула чем-то, и отпрыгнула, словно резиновая, оставив после себя запах земли, прелой тряпки и… Косой вздрогнул всем телом, не выдержал, вскрикнул. Почуяв запах свежей крови. Запах, от которого тело его вздрогнуло, а мозг затуманился. Он осознал одномоментно, чья была кровь на руке только что прошедшего человека в черном костюме, и, осознав, стал торопливо счищать грязными пальцами налипшую на щеку кровь.

Тем временем, человек в черном костюме остановился, верно, услышав его вскрик. Ноги Косого стали ватными, не заметив как, он снова стал сползать в могилу, тихо, очень тихо, стараясь съежиться, стать совсем незаметным, неразличимым на фоне кусков дерна, травы, песка и досок, – просто еще одна драная тряпка, сваленная в яму за ненадобностью. Человек обернулся всем телом, медленно, всякий раз припадая на ногу и раскланиваясь. Рука прыгала туда-сюда. Летала свободно, точно желая немедленно покинуть своего хозяина.

Косой дернулся в яме, но пошевелиться не смог, песок просыпался на голову, много песка, точно укрывая его от взгляда человека в черном костюме.

А тот сделал шаг вперед. Снова в полупоклоне дернулся, рука неловко мотнулась. И Косой потерял сознание.

4.

В отделе снабжения  мне выделили спецсвязь, трубку неудобную, зато гордость отечественных нанотехнологий, самых больших в мире, Семена Позднякова, шофера высшей категории надежности, возившего прежде самого премьера. И какой-то несолидный «Ниссан Патфайндер», пусть и с мигалкой и номерами гаража администрации. Оставалось только расписаться в получении всего и отправиться за Семеном и внедорожником в гараж.

Поздняков оказался человеком неразговорчивым, но степенным и уверенным в себе – именно такие люди и задерживаются в водителях администрации главы государства или самого премьера. Мы молча тряхнули друг другу руки, я залез на переднее сиденье и еще раз предупредил ярославских службистов о своем скором прибытии – чтоб у кладбища никаких митингов. Семен разводил пары и просматривал систему навигации – к моему раздражению, это был еще один образец изделий нашей оборонки. Не сказать, что совсем корявый, но все равно ГЛОНАСС поймал два спутника только через пятнадцать минут нервного ожидания на палящем солнце.

На небе сегодня впервые появились облачка, пускай мелкие и беззащитные, зато первые. За эти дни небо приобрело цвет застиранной половой тряпки. По радио и телевизору едва не ежечасно предупреждали сколь опасен московский воздух, где бы вы ни находились, сколь полезно приобретение и установка хоть каких-то кондиционеров, из ассортимента торговых центров (доставка и установка бесплатно) и сколь чудовищно непоправимый ущерб своему здоровью вы нанесете, ежели начнете по нынешней погоде открывать на ночь окна.

Однако, за городом дышалось, судя по всему, легче. Окон мы не открывали, пусть на небе и появились первые облачка, и температура в ожидании урагана Константин, немного отползла от сорокоградусной отметки. Я следил через мобильник, как стараниями ФСБ с новостных лент вычищается вся информация об инцидентах на кладбищах в Ярославле и Хабаровске. Через час пути мне позвонили и доложили о ликвидации всех сообщений – оказывается, какой-то местный кабельный канал в Хабаровске успел сделать сюжет о вандализме. Хорошо, службисты успели до эфира. С сотрудниками телестудии сейчас ведется работа.

Я поблагодарил за оперативность и снова бросил взгляд на часы. «Ниссан» шел ходко, под сто пятьдесят, ко времени, обозначенному Денисом Андреевичем, успевали точь-в-точь. Я все же сказал Позднякову, чтоб добавил еще чуть, а сам перезвонил своему заму Сергею Балясину. Попросил его прошерстить за сегодняшний день весь российскую сеть, на предмет выявления любой информации из любого города страны о подозрительных действиях на кладбищах.

– Перезвони через час, – добавил я под конец.

– Я даже быстрее перезвонил, если б ты уточнил, что именно искать.

– Не могу, Серег, пока сам не знаю точно. Вандализм, порча памятников, свежих захоронений. Но ты подключи к этому делу еще кого из управления, только особо не распространяйся.

– Что, вообще знаками изъясняться? Ладно, понял, даже знаками не велишь. Сделаю. Да, насчет секретности, со мной работает Лена Осокина, ты ее знаешь. Она мониторит, я звоню по второй линии. А где ты сам-то сейчас?

– Почти в Ярославле, хотя это тоже секретно.

– Да ладно дурить, – он повесил трубку прежде, чем я успел объясниться.

На самом въезде в город он снова перезвонил: убийство бомжа на кладбище в Ижевске.

– Уточни, – попросил я. Семен меж тем, снова включил  «крякалку», разгоняя возникшую на дороге пробку.

– Точной информации нет. Вроде покусан неизвестным.

– Сергей, только не «вроде». Позвони в прокуратуру, в милицию, уточни, бога ради, – он вздохнул нарочито громко и отключился.

Город встретил нас рытвинами и колдобинами на въезде и удушливым липким гудроном вместо асфальта. Осташинское кладбище располагалось почти в центре, немного пропетляв по магистральным улицам, мы неожиданно выскочили сперва к дачным участкам, а затем добрались до ограды.

Все кладбища похожи друг на друга – бетонные плиты ограды, местами слегка покосившиеся, железные ворота и маленькая калитка для прохода пеших скорбящих. Сейчас же ворота закрывал не только замок, но и УАЗ ДПС, рядом с ним, стояло несколько человек, прячась в тени развесистых дерев, размахавших ветви из-за ограды.

Наше прибытие резко изменило из настрой. Горожане, числом около десятка, доселе сидевшие или стоявшие у стены рядом с единственным торговцем, предлагавшим свой нехитрый набор пластмассовых венков, немедленно вышли к «ниссану», едва только Семен припарковался. Я был встречен недовольно загудевшей толпой. Меня приняли за городского чиновника, поскольку в мой адрес немедленно понеслись требования «все наладить, как было, ведь это же безобразие».

Тем временем, Семен, получивший выучку в частях ФСО, оттер от моего тела нескольких особенно рьяных. Однако, народ неожиданно начал множится, будто материализуясь из расплавленного воздуха. Шум и гам, вкупе с невыносимым смогом, от которого я, защищенный и дома, и на работе, и в машине надежной охраной кондиционеров, давно отвык, произвели пренеприятное действие – мне стало дурно. Голова, и так с утра чугунная, закружилась, я вцепился в кого-то из горожан, он нервно стряхнул меня со своей рубашки и громко брякнул: «Да он же пьяный, кажись». По толпе точно ток прошел – кольцо вокруг меня напряженно сжалось, тут уж спешившие на помощь милиционеры вряд ли бы помогли.

Я достал из нагрудного кармана рубашки корочку, помахал ей. И произнес, пытаясь смотреть в глаза первому встречному, только чтоб не упасть ему под ноги:

– Помощник президента Артем Торопец. Прибыл из Москвы разобраться в текущих делах. Немедленно пропустите.

Толпа пошатнулась, поехала в стороны. Я вздохнул полной грудью, закашлялся с непривычки и продолжил:

– Кладбище сегодня открыто не будет. По техническим причинам. Так что расходитесь, не мешайте работе.

Странно, толпа, увеличившаяся за эти минуты раз в пять, расходиться не спешила, напротив, число туземцев только росло. Среди собравшихся пошел какой-то странный ропот, спустя минуту выразившийся в вопросе:

– А вы по нашим делам приехали или административным?

– Я прибыл по личному указанию Дениса Андреевича. Разобраться в вашей ситуации, и как только разберусь…

Вот тут начался гвалт. Каждый воспринял мой ответ на свой счет и торопился ознакомить меня с делами, касавшимися оного аборигена, его нелегкой долей, и долговременной войной то с коммунальщиками, то с собесом, то с приемной горсовета. Я понял, что, ляпнув лишнее, попал в дурацкую историю. Вот приехал барин. Барин всех рассудит.

– Хорошо, – решительно произнес я оглядываясь нервно. Передо мной уже колыхалось людское море, – я прибыл всего на пару часов. Так что сейчас напишите заявления по форме и сдавайте вот им, – я кивнул на милиционеров. – Я прочту по дороге и передам Денису Андреевичу.

Передо мной уже возник план, связанный с этими заявлениями. Очень неплохой план, учитывая постоянный рост доверия к Денису Андреевичу со стороны потенциального электората, которого погонят на выборы весной следующего года.

Толпа рассредоточилась. Кто-то недовольно забурчал.

– Что, подписываться надо?

– Обязательно.

Какая-то неловкость возникла. Народ в массе своей решил сдавать мне анонимки.

– Вы уедете, а нам здесь еще жить и жить, – донеслось из самых дальних рядов.

– Денис Андреевич прочтет и разберется, кому здесь жить – вам или вашему начальству. Кто у нас ваше начальство выбирает – вы или он?

Подействовало. Народ занялся доносами, а я благополучно прорвался на кладбище. Там меня уже встречали двое из УФСБ по Ярославлю. Молодые парни, моего возраста, в штатском, но почему-то в черных костюмах, будто отстали от какой-то процессии. Прели в них, наверное, невероятно. Я пожал руки, представился еще раз, попросил показать и уточнить, где сторожа и корреспондент. Оба переглянулись.

– Корреспондент у нас, дает показания. Если хотите, можете затем подъехать, переговорить с ним. А сторож, он тут один, как вам сказать… словом, еще в себя не пришел. После ночных видений.

– Так, где он?

– В вытрезвителе под нашим контролем. Как придет в себя, мы дадим вам знать.

Я заглотал еще две таблетки и последовал по темным аллеям кладбища. Вели меня недолго – уже на следующем повороте показалась изувеченная плита некоего Васнецова, умершего два года назад. Вокруг царил порядок, соседние памятники в порядке, но эта плита была сорвана с места, ограда изуродована, а место захоронения – как лучше объяснить? Его как будто взорвали. На месте могильного холмика на метр вглубь уходила воронка, вокруг комья разбросанной земли, куски досок, вероятно, от крышки.

– Как мы вам уже докладывали, очень похоже на взрыв. Что странно, так это выбор могилы, – младший по званию, осторожно перелез через погнувшуюся оградку, и отряхнул брюки.

– Кто он такой, вы не уточняли?

– Минутку, сейчас сделаем запрос. Мы пока других проверяли, с нерусскими фамилиями, – лейтенант достал из кармана мобильный. Через минуту стали поступать данные. – Васнецов, Игорь Васильевич, сорок девятого года рождения, местный житель, работал учителем географии в школе №24, с семьдесят второго года и до момента смерти. Скончался от обширного инфаркта. Антиобщественного поведения за ним не замечено. К уголовной и административной ответственности не привлекался.

– Обычный человек. Сколько ему… шестьдесят было на момент смерти, немного. Пьющий?

– Нет. Я же говорил, в вытрезвитель не забирали, милицию домой не вызывали, – теперь я догадался, что они подразумевали под антиобщественной деятельностью. Мне почему-то показалось, экстремизм. Но это уже сила привычки. Хотя у них должна была сформироваться та же подозрительность, наверняка, сперва прогнали через свою базу. – Мы сейчас восстанавливаем картину происшествия, надо сказать, единственная зацепка – годы смерти. Выбирали только тех, кто похоронен от трех лет до нескольких дней. Даже вчерашние могилы тронули.

– Сколько вчера было захоронено?

– Трое. И всех вскрыли вот таким диким способом. Можете взглянуть, участок будет как раз за поворотом.

– А всего могил вскрыто?

– Девяносто три. Еще не все кладбище осмотрено, ведь есть же подхоронения, а иной раз и они тоже…

– Подозреваете бритоголовых?

– Сперва подозревали. Пока не проверили фамилии захороненных. Девяносто процентов русских, а остальные – любой национальности, из тех, что здесь проживают. Есть даже два вьетнамца. Мы предполагаем возможность заблаговременной подготовки.

– А как вы это себе представляете? Приходить каждую ночь, бурить свежие могилы… или может взрывчатку в течение последних лет прям в гробы закладывали?

Оба переглянулись, не зная, шучу ли я.

– Если вы настаиваете, проверим здешнее бюро ритуальных услуг, с кем работало, на кого, чья крыша, всех работников за последние годы.

– Тоже ищете грузинский след?

Старший пожал плечами.

– Сейчас все его ищут. Грузины они такие – как ни высылай, непременно кто-то останется. Здесь работал один Адамидзе, замдиректора кладбища, но после абхазского конфликта вынужден был уволиться.

– Тогда как объяснить тоже на другом кладбище?

– Да проще некуда – эта фирма монополист в Ярославле и области.

– Но не в Хабаровске.

– А что в Хабаровске?

Оба парня сделали лишний шаг и повернулись ко мне. На лицах сосредоточенность, чувствуется, что они сразу все ухватили и теперь оценивают масштаб.

– Тоже самое, что здесь. Вандализм. И примерно в тех же масштабах, и тоже на новых захоронениях.

– Я понял, – это уже старший. – Мы проверим Адамидзе. Для грузин кумовство настолько естественно, что даже такому удивляться не приходится. Тем более, учитывая, что они всюду пролезть могут. И своих протащить, даром, мы их три года вытряхнуть из России пытаемся.

– Так они двести лет сюда наезжали, – усмехнулся я. И тут только обратил внимание на памятник, стоявший неподалеку. Вернее, на дату смерти, случайно выхваченную глазом из череды других дат, и спустя какое-то время, совсем недолгое, бросившуюся в глаза своей несуразностью.

– Подождите. Ну-ка посмотрите вот сюда. На Киселева.

Оба синхронно повернули головы по направлению моего пальца. Небольшой гранитный памятник, овал эмали с лицом молодого человека. Киселев Олег Георгиевич, девяносто третьего года рождения. Умер год назад. Надпись под датами «Прости нас, сынок». Обычная, ничем не примечательная могила, если б не крупные числа, выбитые в граните, прошел бы мимо, не обратив внимания.

– Его не тронули, – заметил я. – Поищите, кто это.

– Ученик десятого класса, сорок второй спецшколы города Ярославля с углубленным изучением английского языка. Полных шестнадцать лет. Покончил с собой из-за развода родителей. Обычный парень, правда, из благополучной семьи. Отец владеет мастерской шиномонтажа. Мать работала в мэрии. Сейчас уволилась, сразу после смерти. На текущий момент… минуточку, она тоже умерла. Три месяца назад. Покончила с собой, приняв дозу снотворного, откачать не успели. В предсмертной записке сказано, что вся вина на смерти Олега лежит именно на ней.

– Где ее могила?

– Дальше. Я так понимаю, ее не подхоронили не случайно. Видимо, отец паренька… – оба остановились, как вкопанные.

Покосившийся железный крест с датами, написанными кладбищенской службой ритуальных услуг, взрытый холмик, разбросанные комья земли.

– За могилой никто не следил, – медленно произнес я, подходя ближе. – совершено не понимаю, почему она, но не ее сын. Оба ведь покончили с собой. Кстати, как он умер?

– Выбросился из окна десятого этажа. Раскроил череп. Мгновенная смерть.

– А она просто уснула…. Нет, не вижу логики. Может быть, молодых не трогали?

– Нет, – снова старший. – Тут и дети похоронены недавно. И все равно – вскрыты. Вот ведь мерзавцы.

– Затребуйте директора, пускай по книгам пройдется и выяснит, какие захоронения последних двух-трех лет не тронуты, – я прыгнул вниз и позвал остальных последовать примеру. Они оказались расторопны, эти два лейтенанта. Мне даже не пришлось ничего особенно делать. Пяти минут не прошло, как взмокшие как мыши под метлой особисты закончили махать лопатами. Домовина была очищена от земли. Чистая, не тронутая тлением домовина, даже красный креп подгнить не успел. Изнутри она была обита белой тканью, местами порезанной и загрязненной лезвиями лопат. В отличие от нее крышка гроба была выбита этим неведомым взрывом, вырвана вместе с гвоздями, расколота по досточкам.

– Замечательно, – пробормотал, потрясенный увиденным старший лейтенант. – Гроб цел, но крышка разбита в щепы, земля выброшена…. Взрывотехники на глаз установили, нужно минимум килограмм тротила, чтобы устроить подобное.

– Фантастика в другом. Вы где-нибудь видите тело?

Все соседствующие захоронения оказались изуродованы в точности так же, как и могила матери Олега. Три или четыре десятка, затем, ровный крест еще одной позабытой могилы, и дальше, соседние участки, на которых не осталось живого места. Хотя нет, слово «живой» для кладбища как-то мало подходит.

– Как после бомбежки, – пробормотал я. Голова закружилась. – Ребят, воды бы, аспирин запить. Голова просто разваливается.

– Идемте к нашей лаборатории, это через два участка. Заодно у них поспрашиваете, что да как. Вдруг, что еще отметите, что мы не успели.

Я кивнул и поплелся дальше, к «Газели», снаружи украшенной вывеской «Мебель в каждый дом».

Экспресс-экспертиза ничего не обнаружила. Никаких следов, даже эфирных, примененной взрывчатки. Словно гробы рвались сами по себе. Вернее, словно у них само по себе срывало крышку с невероятной силой, уродуя могилу. Взрывотехник ФСБ, приятный мужчина средних лет с щегольской бородкой, показал мне результаты, сопровождая комментариями, в которых было больше черного юмора, чем я мог переварить.

– Знаете, это как будто пробка из бутылки шампанского. Такое впечатление, что в гробу некоторое время под влиянием неестественных причин образовывался некий взрывчатый газ, который и вышиб крышку. Хотя, лучше предположить, что тело само выбило крышку, так проще объяснить отсутствие малейших повреждений домовины.

– И куда делось после этого.

– Куда делось, – он хмыкнул. Сколько ни копали ребята из ФСБ, в экстренном порядке все последующий час с четвертью, но ни одного тела в разрушенных могилах не нашли. Ни фрагмента, ни клочка одежды. Я нервно постучал пальцами о крышку какого-то прибора. Время шло, а Денису Андреевичу я так и не позвонил.

– Не представляю, с чем я в Москву обратно поеду.

– Да ни с чем! – он хлопнул руками по бедрам. – Вот что мы накопали на обеих кладбищах, с тем и вернетесь.

Запиликал мобильный. Я извинился и выкатился из «Газели», вытирая пот, теперь ливший с меня градом.

– Да, Сергей.

– Только что стало известно о похожих случаях в Самаре, Воронеже, Магадане и Архангельске. Президент, видимо, отчаявшись дождаться от тебя каких-то результатов, связался с директором ФСБ и уж не знаю, что ему сказал. Все кладбища, на которых имели места случаи подобного рода, закрываются вплоть до особого распоряжения. УФСБ на местах начало сплошную проверку.

– Серег, что с Ижевском?

– Пока информация скудная. Но две новости сообщу. Кладбище, на котором покусали бомжа, хотя и закрыто, но подхоронения есть. Несколько штук разорены известным нам способом. И второе: покусанный бомж только что скончался в больнице.

– От чего?

– Диагноза до сих пор нет. Но вот что странно: его органы просто перестали работать. Понимаешь, к чему я клоню – тело вот так вот разом прекратило жизненный цикл. Не находишь странным?

– Ты думаешь, одно с другим связано?

– Артем, даже не могу сказать. Лично меня это удивило. А для тебя я констатирую факт, – и гудки на прощание.

Едва разговор закончился, ко мне подошел руководитель группы. Или старшой, как его здесь называли, мужчина около сорока, средней комплекции в чине майора. Тоже в черном костюме, который не желал снимать, несмотря на красное от пота лицо.

– Знаете, кое-что начинает просматриваться, по крайней мере, на первый взгляд, – начал рассказывать он. – Во-первых, пожарники, скончавшиеся во время тушения склада химреактивов, это было три дня назад. От них мало что осталось, хоронили в закрытых гробах. Трое рабочих, сгоревших там же. Два десятка самоубийц, часть повесилась, часть бросилась с крыш домов. Трое из Абхазии, груз номер двести, ну вы понимаете. Тоже не вскрывали. Две девочки десяти и двенадцати лет, жертвы маньяка – там месиво осталось от тел.

Он помолчал, пристально глядя на меня.

– Нечему было выбрасываться, если я правильно понимаю. Значит, только целые тела.

– Именно, только целые. Причин, по которым они покинули свое место обитания, я не вижу.

– Я тоже. Однако, какое-то объяснение обязательно будет. Необходимо взять под контроль всех возможно причастных к действию. Побеседовать со всеми, от рабочего до директора, включая вольнонаемный персонал.

– То есть, вы предлагаете задержать человек пятьдесят гуртом. Больше, если считать и соседнее кладбище. Вид это будет иметь просто потрясающий, в лучших традициях.

– Я настаиваю именно на таких мерах. Кладбище, разумеется, останется закрытым. Могилы, разумеется, следует привести в порядок.

– Простите, и каковы же будут причины задержания? –  лицо майора было непроницаемо, но как же ему хотелось бросить перчатку мне в физиономию!

– А вы будто не понимаете. Первые трое суток без причин, закон вам это позволяет, а тем, кто останется, предъявите обвинения в экстремистской деятельности.

– Мы не прокуратура.

– Вы ее вполне можете и подменить. По вашему обвинению можно держать до полугода и продлевать сроки задержания неограниченно, если следствие забуксует. Вы со мной говорите так, словно, действительно не хотите исполнять свои обязанности.

– Это будут уже не мои обязанности. Мои, видимо, заключаются в том, чтобы привести кладбище в божеский вид и похватать ваших подозреваемых.

– Вы не представляете, сколько может знать человек, который долго здесь работал. Или работал в нужное время и в нужном месте. Который просто махал лопатой в определенный час, и то он вам распишет в деталях такое, чего не найдут и за год все ваши масс-спектрометры. Вам только надо будет вытряхнуть из него все эти данные, просто вытряхнуть, вы меня понимаете? Или вы боитесь запачкаться? Потерять честь, да? – я поперхнулся, закашлялся. Майор все это время смотрел на меня со странным выражением лица, скрестив руки. Я надтреснутым голосом извинился. Майор молча кивнул, принимая извинения.

– Мы соберем всех за сегодня – начало завтра, – быстро произнес он, глотая слова. – О первых результатах известим завтра днем, когда поднакопится материал для предварительного анализа. Но если вы хотите получить весь этот разнобой…

– Нет, оставляю его на вас. Мне нужны выжимки для доклада Денису Андреевичу.

– Я прекрасно понимаю. Со своей стороны заверяю, что сделаю все возможное, – он перешел на казенный тон, давая понять, что дальнейший разговор будет снова неприятен нам обоим.

– Благодарю вас, – буркнул я в ответ. – Всех благ, – и я быстро пошел к выходу из кладбища. По дороге вынул из кармана «кирпич» спутниковой связи, позвонил президенту. В нескольких словах обрисовал довольно бестолковую картину происходящего. Намеченные планы на завтра и возможности разрешения. Денис Андреевич слушал молча, не перебивая. Наконец, он произнес:

– Значит, вы возвращаетесь ни с чем.

– Феномен требует пристального изучения, вы же сами понимаете, с подобным мы сталкиваемся первый раз. Я опасаюсь, что первые результаты будут не так скоро, как того бы хотелось.

– Артем, вы разговаривали с Сергеем? Если нет, сообщаю вам, что подобные, как вы говорите, феномены, случаются чуть не повсеместно. Как вы понимаете, валить все на чьи-то происки уже бесполезно. Судя по охвату, это даже жарой объяснить нельзя. Я отдал распоряжение, во избежание огласки и возможных кривотолков, закрыть все оскверненные кладбища, – я молчал. – Вы понимаете, чем грозит подобная мера? Их число перевалило за полсотни, – шелест листов, – нет, уже подбирается к сотне. К сотне, Артем, вы осознаете масштаб?

– Я понимаю, Денис Андреевич. Уверяю, что сделаю все, что от меня зависит, и может быть даже больше, – в ответ президент лишь хмыкнул, малейшая ирония сейчас неуместна. Я сменил тон: – Я найду вам аргументы завтра же.

– Мне бы вашу уверенность в завтрашнем дне. Я собираюсь переговорить с премьер-министром, понимаю, он будет крайне недоволен ходом дела, и возможно…

Сердце екнуло.

– Так вы с ним еще не общались? И пока он не в курсе?.. Бога ради, Денис Андреевич, повремените беседу. Это же единственный шанс.

– На что шанс, я вас не понимаю, Артем?

– Вы можете подождать до моего прибытия, и я все объясню?

– Хорошо, только я не понимаю.

– Прекрасно, Денис Андреевич. Тогда подождите меня. Через полтора часа я буду в вашем кабинете.

– Не понимаю вас, Артем, но если вы привезете что-то стоящее…

– Разумеется, Денис Андреевич, разумеется, – я выключил «кирпич» и рысью бросился к машине. Врезался в поджидавшую меня толпу, вырвал у постовых увесистую пачку собранных заявлений, поблагодарил всех за участие, пообещал, что Денису Андреевичу будет небезынтересно выяснить об их житье-бытье, и, невзирая на протесты не успевшего еще накляузничать населения, скрылся в прохладной благодати салона внедорожника.

– Есть серьезные результаты? – спросил Семен, выворачивая от кладбища и стараясь не задеть яму прямо перед воротами.

– Не то слово, – согласился я. – Просто бомба. Лишь бы Денис Андреевич не был против.  Лишь бы не был против.

5.

Первым очнулся Бахва. Он обернулся к сестре, та сосредоточенно вслушивалась в череду выстрелов, доносившихся от невидной за холмами деревни. Важа напрягся, как-то странно дернул головой. А через секунду он уже бежал по дороге мимо сожженных автомобилей, воронок от гранатных разрывов, тел погибших, бежал, что было сил, направляясь к охваченной суматошной стрельбой, еще не проснувшейся деревне.

Нодар бросился за ним. Незамедлительно последовал и Михо, но Важа бежал, вкладываясь в каждый прыжок, в каждое отталкивание ног, он парил над дорогой, мчался, что было сил, спешил, как никогда раньше.

И все же его сумели настичь. Важа уже выбежал с территории кладбища, и только тут Нодар ударил его кулаком в спину, набросился, повалил наземь, остановил стремительное продвижение.

Важа ругался, отбивался, пытался хоть не идти, так ползти, но тут подоспел Нодар. Вытащил Важу, поднял его. И что было силы залепил пощечину. Голова мотнулась, Важа всхлипнул и замер.

– Еще раз учудишь такой спектакль…, – дальше можно было не продолжать. Важа потряс головой, обмяк, смирился. Телом, но не духом. Поскольку через минуту, он затараторил, нервно покусывая губы в промежутке меж фразами.

– Вы с ума сошли. Что мы тут будем сидеть? Или вообще домой пойдем? Там же… там же мои родственники. Отари Георгиевич, Нато, Тенгиз, Нино, Цацо…. Мы что вот так просто уйдем. Ведь мы же не знаем, что там происходит. Мы же сюда пришли тоже, чтобы узнать. Ведь надо же и туда значит….

– А ты сдурел, парень, – наконец подал голос Михо. – И только не надо устраивать истерики. Если мы не уберемся через пять минут, десант нас встретит уже здесь. Так что не валяй дурака, утри сопли, и пошел за нами. Не дури, я сказал. Ты меня понял? Понял, я тебя спрашиваю? Важа!

Он тяжело качнул головой. В тот момент она весила не меньше тонны. Отер лицо тыльной стороной ладони. Выдохнул с усилием, стараясь придти в себя, вернуться в прежнего Важу, того самого молодого человека, что с таким восторгом принял предложение Бахвы стать одним из них. Придти на место погибшего Зураба. Тоже молодого паренька, откуда-то из Сванетии, по неосторожности попавшего под огонь снайпера. Говорят, он умер сразу. Две пули – одна в грудь, другая в голову, и обе принесли смерть.

Странно, ему это показалось знаком. Каким-то чуть не посланием свыше. Вот так вот умереть – это ведь просто, достойно, и главное, быстро. Не страдая и не мучаясь. Как другие. Он почему-то посчитал, что именно такая судьба ему и будет уготована. Он почему-то уже тогда, три месяца назад видел свой фатум на несколько лет вперед – и эти несколько лет были исполнены именно партизанской борьбой за освобождение Грузии от русских оккупантов. Почему не быстрее? – на этот вопрос он не ответил бы. Может, сказал что-то про судьбу, про погибших знакомых, добавил несколько слов банальной пропаганды, должной воспламенять сердца, холодить разум и выводить все новых и новых бойцов на бой с извечным врагом.

На протяжении последних двадцати лет. Еще до его рождения. Может, именно поэтому он и считал своей вековечной судьбой борьбу – именно потому, что все эти годы Россия считалась врагом.

– Важа, успокойся. Сделай глубокий вздох и задержи дыхание, – это уже спокойный голос Нодара. – Михо, отстань от него.

Тот отшатнулся по инерции в сторону, его подхватил Нодар. Важа кивнул тому, все в порядке, все позади. Вздохнул, как просили. И затем медленно выдохнул. Нодар стоял рядом, внимательно вглядываясь в его лицо. Важа посмотрел ему в глаза и тут же опустил очи долу. Ему стало не по себе. Немного стыдно за свой поступок. Особенно перед ним. Дело даже не в том, что Нодар старший в отряде. Просто… это трудно объяснить. Но от него исходит такая уверенность, такое незыблемое спокойствие, даже в самой критической ситуации, что…. Даже трудно поверить, что этот человек тоже пришел мстить – за убитую далеко в России семью. Когда-то давным-давно. И с тех пор бродит по Абхазии, Осетии, Сванетии, с одним, другим отрядом – последние два года он в составе группы Бахвы. Никогда не лезет в командиры, но всегда советует – ненавязчиво и осторожно. К нему, именно такому, давно привыкли. С ним считаются, его уважают. И не только за количество убитых русских, но вот за это спокойствие и умение подбодрить, поддержать.

Важа вздохнул и оглянулся. Кажется, он с отрядом всю жизнь бродил по горам северной Грузии. Вспышка прошла, страсти отпустили. Кивком он поблагодарил Нодара, слов не нашлось в этой ситуации.

– Хорошо, идемте, – глухо сказал Важа. – А где Манана?

И в этот же миг одиночный выстрел донесся с кладбища. Все четверо резко обернулись.

– Манана? – изумленно произнес Бахва, сощурившись, пытаясь разглядеть фигурку сестры, зачем-то зашедшую на территорию развороченной обители мертвых и что-то там изучающую. М-16 она держала наизготовку, готовясь стрелять в кого-то лежащего.

Бег обратно дался куда тяжелее. Они запыхались и с трудом переводили дыхание, когда подошли к ней.

Манана взглянула на Важу. Тот молчал.

– Так что случилось, сестра?

– Странное, брат. Видишь этого десантника? – она ткнула винтовкой в простреленную бритую голову. Пуля вышла из затылка, аккуратно раскроив череп – даже капли крови не было видно. – Он вышел из земли.

– Не понимаю тебя.

– Он выбрался из земли. Это как… даже не знаю, с чем сравнить. Я услышала хлопок, слушайте, вы же были в двухстах метрах от меня, неужели ничего не слышали? – Бахва покачал головой. Нодар пожал плечами. – Земля будто расплескалась с этим хлопком, я посмотрела, а он уже стоит. Один. Безоружный. Я даже не поняла, откуда он взялся, видимо, прятался до этих пор, а увидел, что я осталась одна, ну и решил устроить представление. Пошел на меня, неспешно так, я… знаете, я была как загипнотизированная его движением. И все без звука, молча. Его немного пошатывало из стороны в сторону, наверное, от того взрыва, а потом…. Я выстрелила.

– Он действительно безоружен, – произнес Бахва, оглядывая мертвого. – Хотя… может это его винтовка.

Позади убитого лежала снайперская винтовка Драгунова, СВД. До блеска вычищенная, смазанная, словно на парад. Да и сам десантник тоже как на парад приготовился – в новой форме, в блестящих берцах, малиновом крапе ВДВ. Бахва перевалил его на спину – грудь украшали ордена и медали в порядочном количестве.

– Снайпер, – изрек Бахва. – Да еще какой снайпер. Манана, руби еще одну засечку. Михо поищи по карманам, вдруг, документы у этого франта найдешь. Выяснить бы, что это за птица.

Шум боя в деревне внезапно смолк. Все резко подняли голову.

– А ведь он из той же псковской дивизии, – заметил нашивки Нодар. – Интересно, зачем он нацепил на себя столько наград.

– Очень интересно, согласен. Но все потом. Теперь в лес, и уходить, пока телефон не заработает. Вот тоже дали «Моторолу», знай, ищи место для связи.

– Найдешь, – примирительно сказал Нодар. – Помнишь, как в нескольких километрах к югу у тебя неплохо ловилось?

Бахва кивнул. Теперь путь отхода был намечен. Группа медленно двинулась прочь от селения.

6.

В дверь позвонили, когда Стас уже собирался уходить. Мама копошилась на кухне, собирая ему в дорогу; он посмотрел в глазок, вздрогнул, помешкал несколько секунд. Но все же открыл.

На пороге двое в милицейской форме. За спиной одного болтался автомат, второй держал планшетку с завернувшимися, затрепанными листами.

– Белоконь Станислав Борисович, – не то вопросительно, не то утвердительно произнес он. Стас медленно кивнул, и тотчас узнал говорившего.

Подобное забыть трудно. Это был тот самый капитан, что  с таким усердием три или четыре года назад резиновой дубинкой отбивал ему почки в милицейской машине.  По дороге в участок. Тогда на допросе Стас потерял сознание, его пытались откачать, как могли, лили в лицо воду, хлестали по щекам – он это вспоминал как дурной сон. Затем, видя, что из пленника больше ничего не выбьешь, отправили под конвоем в больницу. Все время выздоровления рядом с ним дежурил кто-то из младшего состава, в форме, как будто напоминая, кто он и почему под столь серьезной охраной. Затем, едва он смог ходить, состоялся суд. Долгий, бессмысленный процесс, тоже прошедший, словно бред наркомана, и ныне вспоминавшейся разве что в тяжких снах горячего, обжигающего лета. Сперва ему дали полгода колонии, потом суд второй инстанции обжаловал и смягчил приговор: год условно.  И два года условно тому, кто сейчас стоял перед ним. Прокуратура хотела подать протест, но кто-то надавил, очевидно, очень высокий, и третьего испытания не случилось. Он вернулся в больницу, где и добрался до конца лечения. А теперь вот вернулся на то же место работы. Ему даже увеличили оклад.

Казалось, после суда всё и успокоилось. Год прошел в ожиданиях, второй и третий, поневоле заставляли медленно забывать обо всем минувшем. И вот сегодня, второго августа, день в день….

Словно кошмар, извлеченный бессонницей жаркой ночи из самых темных глубин сознания.

Милиционер повторил его имя-фамилию. Стас медленно, через силу, кивнул. Сердце оборвалось, застучало дробно и словно, остановилось. Услышав голоса, в прихожую вошла мама. И тоже узнала.

Мертвенная тишина разлилась по квартире.

– Нет! – вскрик. – Не пущу!

Она попыталась встать между сыном и вошедшими, но второй милиционер, тоже капитан по званию, немедленно преградил ей дорогу.

– Извините, но это профилактическая работа…

– Знаем мы ваше профилактическое. Что с сыном сделали, уроды, он же год из больницы не вылазил. Сейчас только на лекарствах живет. Вам этого мало? Вовсе хотите угробить?

– Постойте, я же сказал, он…

– Уйдите, ироды, уйдите подобру-поздорову, – она попыталась вырваться из рук милиционера, но ее обхватили, ровно стальными обручами. Дверь квартиры напротив приоткрылась на ладонь, а затем так же тихо снова закрылась.

– Это профилактическая проверка. Мы вынуждены задать вашему сыну, являвшемуся активистом «Движения против нелегальной эмиграции» несколько вопросов.

– Движение давно распущено.

– Официально. Но нам известно, что вы собираетесь временами.

– Это мои друзья. Я прихожу к ним, они ко мне.

– Нам все это придется запротоколировать. Собирайтесь и идемте.

– Я пойду с ним!

Тот капитан хотел покачать головой, но его опередили.

– Если вам так угодно, звоните адвокату. Он имеет право присутствовать при допросе.

Мать как-то разом сникла. Слово «адвокат», чуждое, пришедшее вместе с этими людьми, тогда, три или четыре года назад, для нее до сих пор означало только одно – беду. Какую на сей раз? – кто знает. Да и неважно, ведь просто так не придут. Значит, теперь уже никогда не оставят в покое.

Стасу почти не надо было собираться – только ботинки зашнуровать. Выпил валидол, на всякий случай, сердце теперь в жару пошаливало. И нацепив на голову бейсболку, кивнул своему мучителю, готовый идти.

Мать хотела что-то сказать на прощание, какие-то слова. Не находились, взяла его за руку, поцеловала в щеку, прижала к себе. Милиционеры молча смотрели, застыв у самого порога. Стас сам разжал объятия.

– Не надо, мама, – кажется, он произнес именно те слова, когда первый раз встретился с ней в больнице. Слезы блеснули и тут же исчезли. Мать закрыла лицо рукой, отвернулась. Потом снова обняла.

Милиционеры все так же стояли, словно истуканы. Смотря на прижавшихся друг к другу и точно не видя прощания.

Потом она припомнила про таблетки.

– Через адвоката, – тут же ответил тот капитан. – Все это решается через адвоката. Вы же помните процедуру.

Последние слова он подчеркнул особо. Мать взглянула на него, он медленно отвернулся, а затем бросил беглый взгляд на часы, нежданно сверкнувшие золотом. Прищурив глаза, Стас присмотрелся, благо часы оказались в полуметре от лица. Дорогая модель, с тремя циферблатами и фазами луны. В прошлый раз у капитана были другие, кварцевые «Кью энд Кью». Он их хорошо запомнил, как-никак, капитан разбил похожие часы об его лицо. Эта промашка потом  сказалась на результате процесса. С тех пор обращать внимание на детали стало его привычкой.

Только теперь капитан будет куда осторожнее.

Стас быстро, словно подгоняемый сзади идущим, спустился по лестнице, его мучитель вышел первым. Милицейский «козел» стоял поодаль, у самого въезда во двор, видимо, чтобы не бросаться в глаза из окон его квартиры – уж что-что, а место расположения оной эти двое прекрасно изучили. Но, к его удивлению, оба милиционера направились к частному «Лендроверу». Нет, не частному, судя по буквам Е КХ в номере, автомобиль принадлежал человеку из службы безопасности. В народе, присвоенные ФСБ  буквы расшифровывали «еду, как хочу». И уж это воистину было правдой.

Увидев номера внедорожника, к которому его подпихивали оба мента, Стас похолодел и замер. Ноги отказывались идти в сторону машины. Пока его мучитель не подтолкнул молодого человека к распахнувшейся двери, из которой выбрался мужчина в штатском. Белые рубашка-поло и брюки эфэсбэшника придавали ему странный вид. Особенно на фоне строгого черного внедорожника.

Представитель службы безопасности сам подошел к растерявшемуся Стасу и взял его за руку. Примерно так, как учитель берет расшалившегося ученика, норовя сделать строгое внушение.

– Станислав Борисович, – тихо произнес он. – У меня к вам будет несколько конфиденциальных вопросов. Которые, с вашего разрешения, мы постараемся прояснить. И как можно скорее.

– Вы меня задерживаете? – с трудом произнес Стас, неожиданно резко оглянувшись. В окнах второго этажа качнулась занавеска.

– Прояснить и вернуть домой. К маме, – добавил эфэсбэшник каким-то странным голосом. – Надеюсь, вы будете с нами сотрудничать.

– Я… – в горле пересохло. Он старался, но не мог произнести ни слова. Службист снова пришел ему на помощь:

– Значит, будете. Вот и хорошо. Это, знаете ли, очень облегчит нашу работу. А нам предстоит серьезная работа. Очень серьезная.

Стас обмяк настолько, что службист вынужден был буквально запихнуть молодого человека на заднее сиденье внедорожника. Усевшись сам, он закрыл дверь.

– Все, спасибо, – произнес эфэсбэшник служителям правопорядка. – Я вас больше не задержу. Можете идти на другие адреса.

Тот капитан хотел что-то сказать, но службист его уже не слушал. Наклонившись вперед к водителю, он произнес: «Пора», – и снова откинулся на спинку сиденья. «Лендровер» резко рванул с места, выворачивая на Московский проспект.

7.

В половине первого дня, в двенадцать двадцать шесть, отойдя от деревни километров на пятнадцать, они остановились на привал. Преследования не было. Бахва долго искал, где бы связь работала. Нашел на одном из холмов, среди развалин хижины чабана – вечного скитальца по горам и ущельям, не то вслед за покорным стадом, не то в поисках заблудившихся, отбившихся от него.

А затем все улеглись спать. На часах остался Важа, теперь была его очередь стеречь товарищей.  Винтовку положил подле руки и замер. Рядом с ним лежал телефон, аккумуляторы опять разрядились, приходилось ждать, пока солнце нагреет батареи, зальет в них хоть немного своей энергии. Пока появится первые два деления на шкале зарядки, означающей, что можно будет связаться с Кутаиси. С их далеким штабом, которого они почитали почти за бога – всевидящего и всезнающего. Отправившего их на задание и могущего решить те проблемы, с которыми довелось столкнуться. Объяснить те странности, что видели они в пути. Посоветовать и приказать. Туда, на окраину Кутаиси, в неприметный дом на тихой кипарисовой улочке, по которой редко проедет чужая машина, и стекалась вся информация о боевых действиях диверсионных групп не только в нынешних анклавах России, но и в пределах самого противника – в Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Чечне и Дагестане. А так же других крупных городах страны. За двести лет куда только не расселились грузины по пределам некогда единой, громадной империи, куда ни ехали они, в поисках лучшей доли. Где ни пытались найти. Но все равно принуждены были вернуться обратно.

Важа снова бросил взгляд на телефон. Вроде все, пора будить командира. Пока он рассуждал о прошлом и настоящем – странно, что почти никогда о будущем, – индикатор зарядки уже дорос до третьего деления. Три часа дня. Пора.

Бахва проснулся разом, осмотрел спящих, молча, кивком поблагодарил Важу, и обошел развалины хижины. Тот пошел было следом, но вспомнил о своих обязанностях и снова сел среди лебеды, слившись с бурьяном.

Бахва набрал номер. Через два гудка, как положено, трубку сняли. Он взглянул на часы, запуская таймер. На все про все у него полторы минуты. После этого группе предстоит быстро сниматься и уходить как можно дальше от района переговоров. Шифрованные переговоры по спутниковому прослушать невозможно, но вот отследить беседующего на своей территории и поднять штурмовики – дело пяти минут. Если он не успеет, попадет в «ситуацию Дудаева». Первый президент Чечни, уже будучи в бегах в южных районах своей родины, недоступных русским, слишком увлекся беседой со одним из полевых командиров. Целых десять минут. Русские успели поднять штурмовик и выпустить две ракеты «воздух-земля».

Теперь они наловчились укладываться в пять. Так случилось год назад с группой Гагошидзе. Он говорил четыре минуты – и половина группы полегла под ударами ракет. Не успела выйти из радиуса поражения.

– Батоно Ираклий, – произнес он. – «Топаз-три».

– Слушаю.

– В квадрате двадцать пять карты три сегодня утром произошел бой между колонной русских мотострелковых войск – рота солдат на шести грузовиках «Урал», и БТР сопровождения – и неизвестными. Русские частично истреблены – тридцать убитых, – частично взяты в плен. Бой продолжался с часу десяти до пяти сорока утра. На стороне русских, в качестве приданого сопровождения, принимали участие бойцы псковских ВДВ. Количество неизвестно. Нами найдено три трупа. Один из них, последний из состава колонны, попытался вступить в бой, но Манана Матиашвили убила его. Снайпер при полном параде, без документов. Имеет  множество наград, в том числе Мужества, святого Георгия всех четырех степеней, «За военные заслуги».

– Среди вас есть раненые?

– Пропал без вести Серго Кавтарадзе. Возможно, убит во время минирования дороги в квадрате двадцать пять. Труп не найден, – как он ни старался голос дрогнул. Собственно, ради него, Бахва так рвался на место сражения. С Серго его связывали пять лет, и эти пять лет невозможно вот так вырвать из сердца.

Хотя заставили же они Важу….

– Возможно узнать, кто это был?

– Попробуем. Понадобится время до следующего сеанса. Ваши данные первые о боестолкновении в этом квадрате.

Бахва удивился – даже боги в отделе стратегического планирования операций и те до сих пор не наслышаны о подобной резне. Странно. Очень странно.

– После около шести пятнадцати село Мели квадрат двадцать шесть, подверглось обстрелу. Возможно, тех же частей, что напали на русскую колонну. Бой продолжался минимум час, до того как мы ушли.

Минута прошла, осталось совсем немного.

– Информация – только что в квадраты двадцать пять и двадцать семь высадился десант. Шесть вертолетов «Ми-8». Предположительно, две роты спецназа. Вероятно блокирование села Мели до выяснения обстоятельств. Задача вашей группы меняется. Вам надлежит проследовать в квадрат тридцать два, высота десять-двадцать одна, и вести наблюдение за действиями русских войск у Мели, до шести тридцати, второго восьмого. После вас сменит группа Нугзара Багхатурии. Связь только после прибытия в схрон девять, – секундная пауза, словно отсечка для нового абзаца. – Вопросы?

Пятнадцать секунд. Бахва заколебался. Потом решительно произнес, кашлянув:

– Я вас понял, батоно Ираклий. Группа возвращается.

Связь прервалась. Бахва уже привычно посмотрел на небо и бегом вернулся к своим.  К этому времени группа была на ногах.

– Мы возвращаемся, – кратко произнес он.

8.

Директива номер двадцать один из Генштаба пришла позже планируемого времени – только в восемнадцать часов спецрейсом из Москвы. Размашистая подпись президента датирована четырнадцатью сорока пятью. Четыре часа ушло на доставку фельдъегерской почтой, противоестественно, что так долго. Прошлая директива добиралась значительно быстрее. Он взглянул на последнюю строчку. Номер директивы – пятый. Всего экземпляров – двенадцать, из них четыре останутся навсегда запертыми в сейфах Генштаба.

Начав просматривать директиву с конца, генерал-полковник Корнеев, оглянулся на дверь, за которой только что скрылся фельдъегерь. Странно, но по прибытии пакета, он моментально встал из-за стола, и встречал гостя из Москвы прямо в дверях. Не садясь, расписался в получении. И вот теперь продолжал стоять у окна, нервно курить сигарету, затягиваясь с силой, смотрел за уходившим к машине фельдъегерем, не в силах подготовиться к чтению документа.

Наконец, услышав шум отъезжающей машины, резко опустился в кресло. И, как в омут, погрузился в чтение.

Командующему Северо-Кавказским военным округом надлежит незамедлительно выполнить следующие задачи по развертыванию вверенных ему сухопутных сил на исходных рубежах.  К развернутой девятнадцатой гвардейской мотострелковой дивизии, передислоцировать сорок вторую мотострелковую дивизию пятьдесят восьмой армии, а так же: сто тридцать первую и сто тридцать шестую гвардейские отдельные  мотострелковые бригады и двести пятую отдельную мотострелковую бригаду, и шестьдесят седьмую зенитно-ракетную бригаду в район поселков Ильич, Кучугуры и Сенной. Время развертывания – до двенадцати дня восьмого числа. Корнеев подумал: Генштаб, верно, перестраховывается размазывая войска по Тамани. Слишком уж накалена обстановка между двумя странами. Одно неосторожное движение – и может случиться новая Южная Осетия.

Туда же, в район Тамани восьмого числа с пятнадцати до пятнадцати тридцати прибудут части семьдесят шестой псковской десантно-штурмовой дивизии, для, как сказано в документе, «первого этапа продвижения войск на территорию противника». На развертывание у нее всего полтора дня, впрочем «воздушные пехотинцы» привыкли и не к таким срокам, справятся. при поддержке авиации и артиллерии им предстоит первыми выдвигаться и захватывать важнейший стратегический объект первых часов наступления – косу Тузла. Диверсионные группы, к моменту начала операции, должны будут завершить демонтаж значительной части железнодорожного полотна, между поселками Суворово и Красноперекопск, а так же автомобильных мостов между поселками Чонгар и Медведевка, и переправу на железной дороге Чонгар – Джанкой.

Про дорожное полотно на перегоне Суворово – Медведевка ни слова. Оно и понятно, и с одной и с другой стороны бронетанковые войска перебрасываются исключительно по железной дороге, а данное полотно при всем желании не вместит поток колесных БМП и БТР – уж слишком узко, да и за последние годы износилось, а капитальный ремонт трассы проводится именно сейчас. Иными словами, военная техника просто напорется на дорожную. Генерал хмыкнул: все готовятся к этому конфликту, вот только каждая сторона по разному.

Источники в Крыму сообщают – главные силы противника еще не переброшены на полуостров и по-прежнему остаются в готовности номер один в пределах мест постоянной дислокации – в Очакове, Николаеве и Кировограде. Первый этап переброски, по заверениям разведки, должен начаться никак не раньше двадцать второго числа.

Почему-то украинский Генштаб просчитывает ту же тактику наших войск, что и в отношении Грузии. Несмотря на очевидное беспокойство на границе. Хотя ведь и с Грузией было то же самое. Конфликт тлел долго, очень долго, и лишь когда нервы у президента Грузии сдали, началась долгожданная обеими сторонами война.

Тогда все было закончено за пять дней, как решил президент. Сравнительно малой кровью. И только под селом Мели псковские десантники потеряли почти роту убитыми в кровопролитных боях с местными формированиями, поддерживающими так называемое «правительство Абхазии в изгнании». Фактически это была единственная серьезная стычка во всей войне. В остальных случаях грузины просто бежали с поля боя, бросая бронетехнику и стрелковое оружие. Даже в Южной Осетии, где численность войск с обеих сторон была примерно равной.

Тогда он командовал операцией по освобождению этих республик, провел ее в меру сил, за что его наградили орденом «За заслуги перед отечеством» второй степени – третья у него уже была, а четвертую вручать вроде стыдно. Признаться, к этим побрякушкам на мундире, регулярно выдаваемым президентом по случаю и без случая, он относился без почтения.

– Ладно, вернемся к нашим баранам, – буркнул сам на себя Корнеев, прикурив третью подряд сигарету и продолжив просматривать директиву.

Сама операция под кодовым названием «Перекоп» должна начаться десятого числа ровно в четыре утра московского времени. В три по Киеву. Он снова поморщился. Кадровый военный в третьем поколении, он никак не мог отделаться от странности подобного рода совпадений. Хотя нет, конечно.  Из нынешних начальников Генштаба едва ли кто помнит войну. Он не исключение – родился в пятьдесят втором, в Очакове, – тоже определенный парадокс. Рос у причала, как и отец его и дед. Отец успел дослужиться до капитана второго ранга, но в пятьдесят шестом скончался. Война догнала. Сын же пошел в сухопутные войска. Деду, оставшемуся молодым мичманом, сложившим голову на первой мировой, это отступление от традиции пришлось по душе. Не стыдно за фамилию. Старую русскую фамилию Корнеев, жизни положившую во имя отечества. И для него это не пафосные пропагандистские слова. Это долг и честь, это его жизнь и память его предков. И это его сыновья, один из которых пошел в ВДВ, другой в артиллерию, сюда, в Ростов, и теперь будет сражаться под началом отца. В новой кампании. Оба молодцы, сыны, оба уже капитаны. Вот только никак не дождется пока от них внуков. А поторопиться бы стоило. Так уж получалось, что век Корнеевых не столь долог.

Десятого в четыре утра псковские полки, оккупируют косу Тузла, не давая пограничным войскам уничтожить переправу через Керченский пролив. Затем, при поддержке авиаполков, в четыре тридцать, в бой вступит сорок вторая мотострелковая дивизия. А следом, в полдень по Москве, через пролив переправятся девятнадцатая дивизия и мотострелковые бригады пятьдесят восьмой армии. К исходу дня керченская механизированная бригада, контролирующая город, а так же украинские  и татарские бандформирования должны быть рассеяны, проход на Феодосию открыт, следом, до конца дня, в дело вступает резерв в виде шестьдесят седьмой зенитно-ракетной бригады и огнем по целеуказаниям уничтожающей остатки сопротивления в городских окраинах и предместьях.

Во всех крупных городах Крыма, исключая Ялту, Евпаторию, Феодосию, вышеуказанный Керчь и Судак, там и так действуют дружины народной самообороны, как только войска войдут в город, они постараются организовать беспорядки, стихийные митинги и акции гражданского неповиновения, способствующие продвижению войск и препятствующие действиям противника. Что касается последних городов, с ними придется разбираться отдельно и на полном серьезе – силы украинских и татарских националистов там весьма солидны. Что же до столицы, Симферополя, то в базирующаяся в нем артиллерийская бригада точечно подавляется штурмовым авиаполком, спешно переброшенным в Новороссийск.

Одновременно с атакой на Тузлу, гарнизон Севастополя, усиленный за счет внедрения под видом туристов, диверсионных и штурмовых групп в количестве пятисот человек, блокирует подступы к городу. Черноморский флот выходит к Евпатории на рандеву с украинскими военно-морскими силами.  Хотя эти силы не столь серьезны, фрегат «Гетман Сагайдачный» ныне проходит капитальный ремонт; а все, что осталось и подготовлено к бою так это: четыре корвета, три десантных корабля; два артиллерийских катера; два ракетных катера; и противодиверсионный катер «Феодосия». Против этого будет брошена армада: крейсер «Москва», два больших и шесть малых противолодочных, три сторожевых и семь больших десантных кораблей. В район порта уже вышли три подводные лодки, дожидаясь основных сил, еще пять подойдут вместе с десятью тральщиками и вспомогательными судами. После уничтожения украинской эскадры, начнется захват города силами Черноморского флота при поддержке восьмого и десятого авиаполков.

Вся эта катавасия должна начаться сразу после того, как Севастополь девятого числа в десять утра по Москве, объявит себя независимым от Украины и готовым войти в состав России, а спешно собравшийся парламент Крыма одобрит это решение и обратится к Верховной Раде с требованием признания независимости полуострова. По всему городу пройдут заранее спланированные стихийные митинги, в ходе которых власть перейдет под командование пророссийского правительства города. Украинский гарнизон получит ультиматум, немедленно разоружиться и сдаться.

В полночь президент вызовет к себе посла Украины в России и сообщит ему об объявлении войны. Примерно через час с аэродромов в Энгельсе поднимется стратегическая авиация тридцать седьмой армии, получив задание бомбить военные и военно-транспортные аэродромы на территории противника близ городов Очаков, Николаев, Донецк, Иванофранковск, Харьков, Львов, Запорожье, Мариуполь, Житомир…. «Число бомбардировщиков условное», гласило предупреждение. Удивительное дело, генерал вспомнил последнее совещание у президента, прошедшее как раз накануне, но этот антиквариат, созданные еще в конце шестидесятых, давным-давно исчерпал все мыслимые сроки годности, но оставался основной ударной силой российской авиации дальнего радиуса поражения. Хуже того, поставить на колесо некоторые из бомбардировщиков удалось совсем недавно, только после того, как в ходе многолетних усилий была восстановлена, технология замены отдельных запчастей двигателей.

Хорошо, если большинство из указанных в списке  бомбардировщиков смогут доползти до целей и поразить их. Пока же они доползают –штурмовые авиаполки Курска и Белгорода начнут уничтожение ПВО противника, чтобы дать старичкам возможность спокойного пролета над всей территорией Украины. А за три часа до этого новороссийский флот снимется с якорей и отправился в порты Феодосии, Ялты и Судака. К моменту его прибытия, назначенному на полдень, штурмовые авиагруппы из Анапы и Новороссийска должны уничтожить ПВО и береговую охрану противника в этих городах.

В шесть утра четырьмя самолетами Ил-76 должен быть переброшены части двести тридцать четвертого гвардейского Черноморского десантно-штурмового полка в район Красноперекопска, и шестью «Илами» в район Медведевки, с тем, чтобы занять позиции для круговой обороны до подхода основных сил, при стечении обстоятельств, указанных Генштабом, он обещал быть через пять дней. Благо центральная и северная часть полуострова состоит в подавляющем большинстве из русскоязычных жителей, всегда ратующих за сближение с Россией.

Окончательно боевые действия должны были закончиться, через семнадцать дней после вступления России в войну. Разумеется, официально; позднее неизбежно начнется партизанская война татарских и украинских националистов. Начнется переброска добровольческих частей из восточной и западных областей Украины. И если первые будут отправляться защищать ставший российским Крым, то вторые всячески вредить этому – ну как сейчас грузинские формирования.

В докладной записке, полученной Корнеевым позавчера весь этот план действий излагался пускай схематично, но достаточно подробно, чтобы сделать простой вывод – существование единой Украины после удара России по Крыму с его последующей неизбежной аннексией, станет невозможной. Максимум через два года она расколется на два государства – одно под протекторатом Евросоюза и НАТО, другое со временем – деваться все равно некуда, а буферной зоной быть крайне опасно – отойдет к России.

Во время последней встречи с президентом Корнеев задал ему вопрос о реакции Европы на предполагаемые события в Крыму. Марков тогда ответил не задумавшись. Все решено, сказал он, мы намекнули лидерам Франции, Германии и Польши о такой возможности, в наиболее тактичной форме, намек они поняли. Президент Польши, кажется, был даже доволен. В конце концов, западная Украина попадает именно под его протекторат. Они еще вспомнили историю, поговорили о повторении пройденного. Президент Франции вспомнил, некстати, о наполеоновских войнах и восстановлении целостной Польши, на что канцлер Германии ответила Березиной и «Битвой народов».

Денис Андреевич усмехнулся, вспоминая те исторические баталии.

– Европу исправить невозможно, – сказал он тогда. –  Объединить ее можно только силой или слабостью.

– Что вы имеете в виду под слабостью? – спросил Корнеев.

– Слабость всех стран к разделу одной для всеобщего блага, – и президент снова заулыбался. – Не вам мне пересказывать все полторы тысячи лет подобных слабостей.

Генерал-полковник кивнул. Именно в тот день он понял, что войны за Крым не избежать никакими силами.

Тот разговор состоялся в мае. В Новороссийске, куда президент прибыл на учения Черноморского флота. Последней генеральной репетиции новой маленькой победоносной войны. Ведь это свежая традиция российских войск, заложенная прошлым президентом и успешно продолжаемая нынешним – выигрывать маленькие войны.

Почему-то Корнееву показалось, что президент хочет как можно дольше пробыть в городе. Он остался и на стрельбы, хотя в Москве его ждал премьер, и на показательное десантирование. И даже на праздничный салют, посвященный хорошей погоде и хорошо проведенным учениям. И еще долго разговаривал с ним, откладывая и откладывая свое возвращение. Словно сам Кремль тяготил его.

Корнеев перелистнул документ, добираясь до последней страницы. Короткий столбец с сухой утвержденной статистикой предстоящих боев.

«Всего военнослужащих, задействованных в операции – 55000 чел.

Бронетехники: танков, САУ и гаубиц – 430, БМП и БТР – 1210, установок типа «Град» – 70, ракетных комплексов – 20,

Авиации: включая бортовые вертолеты ГРКР «Москва» – 388 единиц,

Судов, в том числе вспомогательных – 71 единица».

Пустая строка. И далее:

«Допустимые потери:

Безвозвратными военнослужащих – 300 человек.

Безвозвратными добровольцев и волонтеров – 1200 человек.

Санитарными военнослужащих – 1300 человек.

Санитарными добровольцев и волонтеров – 4000 человек».

Следом стояла размашистая подпись президента и время проставления подписи. Он затушил сигарету и снова подумал, как же должно быть медлил президент, прежде чем поставить автограф под этой сухой сводкой.

9.

Всегда хорошо возвращаться домой, когда знаешь, что тебя там кто-то ждет. Тем более приятно вернуться после суматошного, нервного дня, задерганный, только приходящий в себя после нагоняя – и обнаружить, что твоя обычно холостяцкая квартира отнюдь не пуста. В прихожей выразительно на самом проходе, стоят знакомые туфли крокодиловой кожи с серебряной пряжкой. А на столе в гостиной, в полумраке ночника, в ведре стоит запотевшая бутылка брюта, бросая слабые отсветы на стену. А вокруг нее разложена закусь из ресторана на первом этаже.

А на диване сидит та, на приход которой ты не надеялся. Вообще не ожидал увидеть в ближайшие дни.

– Не ожидал, – шепнула она, едва я переступил порог гостиной. Я медленно стянул пиджак, успевший за сегодняшний день мне опротиветь, перемазанный грязью, пропитавшийся потом и запахами тлена. Надо переодеться, а этот «Дольче и Габбана»  отправится в помойку.

– Не ожидал, – прошептал в ответ я, бросая пиджак в коридор. – Как ты… откуда?

– Только приехала. Решила устроить сюрприз. Даже своих еще не оповестила. Ты первый.

Она подошла, обняла меня. И отстранилась.

– Ты грязный, – шутливо заметила моя возлюбленная. –  Я звонила тебе на работу, там сказали, ты в командировке. А твой мобильный не отвечал, абонент недоступен. Где ты был?

– Страшно сказать. В России.

– Шутишь?

– Серьезно. Шеф погнал в Ярославль, а потом за мою инициативу еще и дал нагоняй.

– Бедный, – она поцеловала в щеку. Я потянулся к ней. – Нет, сперва приведи себя в порядок. А то от тебя таким русским духом пахнет…

Я вздохнул как можно более убедительно.

– Все шуточки. А я сегодня за весь день даже не присел за свой стол. То Ярославль, то какой-то беспредел грузин в Абхазии, то совещание с Генштабом – приперлись лампасы в полном составе, ждал под дверью часа полтора. А потом этот нагоняй.

– Хорошего человека обидеть всякий может. Грузины разные, генералы…. Ладно, иди в душ, я тебя буду ждать.

Я думал, она зайдет ко мне, но все время пребывания в душевой слышал только песни Шаде. Музыка проникала под дверь и сливалась с шумом падающей воды. Зато, выбравшись в гостиную, немедленно попал  к ней в объятья. Она молчала, дожидаясь моего полного возвращения. Хотела не только видеть, но и слышать меня.

– Ты чертовски соблазнительна, – отзвучал последний аккорд. – Поставь, пожалуйста, какой-нибудь диск из моих.

Она охотно поднялась. Игриво покачивая бедрами, подошла к музыкальному центру.

– «Герой асфальта» подойдет? – я кивнул, она положила винил пластинки на круг и завозилась с тонармом. – Слушай, я уж забыла как это делается. Почему у тебя такой антиквариат собран?

– Это издание прошлого года. Если ты не в курсе, то сообщаю: есть специальный магазин на Петровке, где для гурманов продают пластинки. А слушать русский рок в формате МП3 это просто кощунство.

– Назад к природе, – улыбнулась она. И тут же добавила: – Садись за стол, все давно остыло.

– Надеюсь кроме нас с вами, – до ее слуха донеслось пение «Санта Лючия» Робертино Лоретти, она удивленно воззрилась на пластинку, я улыбнулся. Предвкушая.

– Странный этот русский рок, – бокалы сошлись, зазвенев глуховато. – За здоровье и долголетие, и, конечно, любовь.

Я присоединился к тосту. Робертино, бедняга, замолчал, убитый хлестко прозвучавшим выстрелом. И по прошествии нескольких секунд тишины началось. Поддержка басов была поднята до упора, так что посуда зазвенела, когда Холстинин и Дубинин ударили по гитарам, Удалов замолотил по барабанам, а Кипелов закричал:

«Твой флаг поднят вверх,

Идет жизнь без помех

Вперед!

Все взял, что хотел,

А то, что не успел,

Не в счет…».

Несколько минут мы просто молча слушали, затем она попросила сделать потише. Я взял пульт.

– Валерия, ты ничего не понимаешь в русском роке. В отличие от нашего президента. Жаль, что он ничего не понимает во мне.

Сидр ударил в голову, тихо так, неприметно. Не сразу сообразишь, что начал хмелеть. От шести-то процентов.

– А что он не понимает? – спросила она.

– Практически все. У меня была такая идея, такая…

Прибыв из Ярославля, я еще долго ждал, когда кабинет освободится. Сперва заседание Генштаба, едва не в полном составе прибывшего к Денису Андреевичу: из переговорной высыпалось  с два десятка лампасов разной ширины и цвета. Наконец, президент их выгнал. Всех, кроме министра обороны, он, плюс его зам – спец по Кавказу, ушли в кабинет еще на полчаса. Судя по беседе – я так и торчал у дверей – президент несколько раз звонил в Абхазию и получал неприятные сводки. Серьезные потери наших войск, более подробно я узнал позже, когда Денис Андреевич, наконец, выпроводил гостей окончательно, а я получил доступ в кабинет.

Мой доклад о ситуации на кладбищах Денис Андреевич выслушал вполуха, вероятно, Сергей опередил новыми подробностями. Заметил только, что положение серьезное, и пока народ безмолвствует, но это только до поры до времени. Немедленно я согласился:

– Даже если вы приказом закроете все кладбища до единого, шум будет, но мы сможем его компенсировать. По этому поводу я вам и звонил.

– То есть, вы мне сейчас хотите изложить ту идею, о которой так восторженно отзывались в дороге?

– Именно. Все просто. Вот в этой папке у меня собраны с полторы сотни образцов vox populi из Ярославля. Все на ваше имя, как на последнюю надежду народа русского.

Денис Андреевич посмотрел на меня пристально, но ничего не сказал. Только жестом пригласил сесть за стол переговоров – тет-а-тет. Признаться, подобной чести я удостаивался впервые.

– Я заведу речь о предстоящих весной выборах, – Денис Андреевич, недовольно посмотрел на меня, непроизвольно дернув скулой. – Вы в них, конечно, не собираетесь участвовать. Я хотел бы вас переубедить.

– С помощью этих листов? Знаете, между мной и Виктором Васильевичем давно уже все обговорено.

– Я об этом прекрасно знаю. И, тем не менее, сделаю отчаянную попытку, которую вы должны будете оценить, – президент от этих слов поморщился.

– У вас четверть часа, – наконец, произнес он глухо.

Я постарался уложиться.

– Вы прекрасно знаете, что действия господина Пашкова на посту премьер-министра, мягко говоря, из рук вон. Трижды он своими словами и действиями обрушивал фондовый рынок, а затем, в прошлом году фактически заставил Центробанк девальвировать рубль еще на двадцать процентов. И это при весьма благоприятной макроэкономической конъюнктуре. Так что в настоящее время, Виктору Васильевичу доверяют рекордно малое количество россиян – всего двадцать пять процентов. Уверяю вас, данные опроса еще завышены, поскольку в последние годы жители России не шибко стремятся афишировать свои взгляды. Вам же тридцать пять процентов. И этот перекос, обнаруженный в конце прошлого года, только растет. Ваш рейтинг… Простите, какой пост вам был обещан с самого начала?

– Спикера Совета Федерации, – после минутного колебания ответил президент. – И заметьте, Артем, я совершенно не против…

– Я понимаю. Сорок два процента россиян считают, что вам, Денис Андреевич, следует баллотироваться на второй срок. И их число растет, начиная с февраля, когда нынешний спикер Совета Федерации озвучил мысль, пригласив вас в свою партию.

– Давайте дальше, или, кроме статистики, у вас нет ничего?

– Два слова. Россияне доверяют вам, потому что вы, на их взгляд, успешнее вашего предшественника. Как ни парадоксально, вы стали значимой фигурой вопреки, а не благодаря. Вас уважают на Западе и на Востоке, хотя первых вы шантажируете топливом, вторых – запретами на ввоз товаров или закрытием предприятий. Американцам так и вовсе обещаете обрушить рынок, в основе которого вложения наших фондов. Вас почти не трогают либералы, хотя именно вы их загнали за Можай.

–  Россия на том и стоит. К несчастью. Не я это придумал, но мне надо это исполнять. А охоты исполнять у меня все меньше и меньше.

– Да, термин «Россия в кольце врагов» придумали до вас. Но при вас в него поверили и с ним сжились. Почему я решил собрать глас народа? – да просто потому, что президент Марков остается последней надеждой россиян. В назначенного вами губернатора они не верят, считая, что вами руководит Пашков, а вот вам, парадокс, доверяют, считая вас самостоятельным. На этом можно сыграть.

– Это какая-то шизофрения выходит, – буркнул президент.

– Парадокс россиянина. Классический случай жизни за царя. Это у народа в крови со времен оседлавшего славян Рюрика.

– А вы будто не из наших мест.

– Я поляк, вообще-то. Условно, человек сторонний, хотя и коренной москвич. Так вот вам реализация моей идеи. – Президент хотел что-то возразить, но промолчал.  – После завоевания Крыма, ваш рейтинг возрастет многажды, как после успешной кампании в Грузии. Поддержать его, это практически все, что вам останется.

– Если помните, ту войну начал не я, хотя многие западные СМИ…

– Но сейчас вы будете на коне от начала и до конца. Вы объявите войну, вы призовете армию на помощь многострадальному народу русскому, уж не знаю, что записано в вашей речи. И вы примете ключи от Севастополя, – судя по реакции Дениса Андреевича, я влез в секреты Генштаба куда глубже, чем следовало. – Что же до Пашкова, вы, как обычно, обяжете его заниматься вопросами размещения беженцев. А потом сделаете пару замечаний по его работе, он страсть как этого не выносит. Знаете, опросы показали, что прошлый ваш удар кулаком по столу в отношении премьера народу понравился. Это когда он рубль обвалил.

– Девальвировал, и сделал очень удачно.

– Наши люди окончательно убедились, что Пашков ни к черту премьер. Да вы и сами это знаете. Так что вам, Денис Андреевич, до полной победы осталось отчитать, как следует, премьера, когда дела в Крыму немного устаканятся, а потом повторить, незадолго до выборов. Повод – вот у меня в папке. Вы сделаете заявление, мол, мне все больше и больше стало приходить заявлений от граждан, недовольных делами правительства, все чаще и чаще тревожные письма ложатся на мой стол. И в этой обстановке я просто обязан разобраться до конца, сделать соответствующие шаги, принять меры… и тут же возглавляете «Справедливую Россию». Как и Пашков, не вступая в ее ряды.

Президент кашлянул, но сдержался. Я продолжил:

– Остальное дело техники. Вам не надо будет сгонять граждан на митинги в поддержку, заставлять их восторженно кричать: «Денис Андреевич, мы с тобой!». Более того, вы удивитесь количеству таких вот самопальных собраний за вас. «Единая Россия», конечно, будет препятствовать им, что есть сил, может даже, не обойдется без насилия, но ведь как же это будет вам на руку. К выборам в Думу рейтинг вашей партии зашкалит, а противника обвалится. Что же до будущих перевыборов, не думаю, что Пашков согласится противопоставить себя вам после такого поражения. Если же попробует – отставьте его. Дабы он не использовал административный ресурс, – я усмехнулся. – Ведь все по правилам, так положено, вы даже можете выйти в отпуск на время кампании. Нет, вы только представьте лицо Пашкова, когда он получает приказ об отставке!

Денис Андреевич долго молчал. Как-то подозрительно долго. А потом спросил, не поднимая головы, глядя на руки, сложенные по привычке, на коленях:

– Скажите, Артем, вы долго размышляли над этим проектом?

– Вчерне, мне виделось это едва не со времени поступления на нынешнюю должность. Но полностью сформулировать все это для себя я смог, только когда, по вашему указанию, побывал в России.

– Простите, где?

– В Ярославле, – президент невесело усмехнулся. Закивал. – Народ, узнав, что я ваш посланник, забросал меня петициями. Он жаждал ответа, и я не мог оставаться в стороне.

– Артем, прекратите этот пафос. Я понял, что вы решили воспользоваться ситуацией.

– Я не понимаю, Денис Андреевич.

– Видите ли, Артем, – он вздохнул. – Я действительно собираюсь сложить полномочия в мае следующего года, а затем принять предложение Виктора Васильевича. Свое в этом кресле я отсидел, и более возвращаться не собираюсь. Вы полагаете, что я возьму вас с собой в другую синекуру, но там и труба пониже, и дым пожиже. А вам, конечно же, требуется иное. Вы и так стремительно взлетели, вам хочется продолжения банкета. А начинать отступление и возвращать позиции ой как не хочется, это я прекрасно понимаю. Я ведь и сам долгое время чувствовал себя не в своей тарелке здесь, – Денис Андреевич хлопнул по подлокотникам. – Я привык сидеть там, где вы, с противоположной стороны переговорного стола. Привык не спрашивать, но отвечать. И больше года переучивался. Больше года. Прекрасно зная, что предложенное мне время истечет, и я снова вернусь по вашу сторону стола. Виктор Васильевич оказался прав, когда предложил меня на роль президента. Да именно на роль.

– Просто потому, что вы собираетесь…

– Артем, давайте так. Вы рассказали мне свою историю, я поведаю вам свою, – я подавленно кивнул, Денис Андреевич неспешно продолжил: – Я никогда не замахивался на высокие посты, меня назначали. Меня вели вверх, можно сказать, мне повезло, что так сложилась судьба, и я стал первым лицом. Я старался, как мог, где-то исправляя ошибки моего предшественника, где-то стремясь не допустить изменения статус-кво. Но оставаться в этой должности… вот смотрите, Артем, что мы наделали. Фактически втянули Россию в международную изоляцию, лишили ее статуса стороннего наблюдателя в разрешении международных споров. Почти сразу после моего вступления в должность, началась война с Грузией. Затем армяно-азербайджанская война, где нам снова не довелось быть миротворцами. Теперь, под занавес, крымская война. Я оказался плохим президентом именно потому, что с самого начала был несвободен. Я сделал слишком много скверного от своего имени, но не по своему хотению. И именно поэтому хочу уйти.

– Денис Андреевич…

– Именно поэтому. Не Пашков учинил войну с Грузией, но он стремился к ней. Не он хочет войны с Крымом, но это в его интересах. Для него нынешнее положение России идеально. Жить в окопах, за железным занавесом, при случае шантажируя остатками нефти и газа, продавая оружие направо и налево очень удобно. Но не для меня.

– Но вы ввязались во все это.

Денис Андреевич вздохнул.

– Да. И это главная моя вина. Именно я ввязался. Но, черт возьми, я побоялся отказаться. Такова ирония, я хотел этой должности, и я страшился ее. Теперь только страшусь. Потому и готовлю себе запасной аэродром, устраиваю все эти перестановки. Пускай приходит Пашков, снова натягивает вожжи и пожинает плоды моей и своей деятельности. Я действительно устал. Уж извините за утраченные перспективы, – неловко улыбнувшись, он развел руками. Я  медленно поднялся, собираясь уходить.

– И последнее, – я повернулся к Дмитрию Андреевичу. – Вечером у меня снова будут, как вы говорите, «лампасы». Пока Диноры Назаровны нет, при необходимости я прибегну к услугам Светланы, а вы можете быть свободны.

– А что с Динорой Назаровной? – неловко переминаясь перед президентом, спросил я.

– Вы не в курсе? Артем, я… признаться, я удивлен. Она никогда не делала тайны из своей болезни. У нее рак, и уже довольно давно. Сейчас Динора Назаровна в больнице, проходит курс лечения. Все же странно, что вы, столько времени общаясь с ней, так и не узнали…

– Прошу прощения, – пробормотал я, двигаясь к выходу. Совершенно раздавленный последними словами Дениса Андреевича. – Завтра я буду как штык.

И попрощавшись, покинул Кремль. Промчался вихрем вечерними улицами старой Москвы, стремясь как можно скорее добраться до дома. Вдыхал запахи тления, исходящие от костюма, и мне казалось, что так пахнет не он, а воздух улиц, по которым я проезжал. Что весь город пропитан этим запахом.

Только сейчас я смог от него, наконец, избавиться. Только сейчас, свершив обряд омовения и уткнувшись лицом в волосы моей любимой. Запах выветрился из памяти, и больше не напоминал о себе.

– Ты ешь, ешь, – вытряхнула меня из нелегких дум Валерия. – Тебе надо привести себя в порядок. Ты и так натерпелся сегодня.

В это время, с каким-то сарказмом, незаметным прежде, Кипелов пел знакомые строки: «Жанна из тех королев, что любит роскошь и ночь. Только царить на земле, ей долго не суждено». Я подошел к музыкальному центру и снял тонарм с дорожки.

10.

Возвращение оказалось трудным. Шли кружным путем, чтобы избежать возможных налетов. Впрочем, на удивление группы, за ними никто не охотился. Штурмовики даже не вылетели отбомбить район выхода спутникового телефона в эфир. Не успели или были заняты чем-то другим – пока оставалось вопросом.

К семи вечера удалось подойти к дороге в деревню. Как и ожидалось, она была блокирована бронетехникой. Военные сидели на броне, курили, неспешно прогуливались вдоль участка меж деревней и кладбищем. Будто чего-то ждали. Какой-то полковник, прибывший на место на «Хаммере», шугал тутошних майоров и разбирался в карте местности. Но вот когда к нему подошел человек в штатском – в модном черном костюме – тот сразу прекратил распекание подчиненных и внимательно стал слушать короткие рубленые фразы службиста.

Бахва обернулся к своим.

– Тут без КГБ опять не обошлось. Ищут грузинский след.

– Вполне логично, что ищут, – заметил Нодар, как-то излишне спокойно, что только раздухарило Бахву.

– Слушай, но ведь ситуация дикая. Сам посуди: некое формирование вдрызг разносит русскую колонну, при этом берет множество пленных и не теряет своих. Манана, ведь ты не видела трупов?

– Брат, но ведь их элементарно могли забрать, – медленно произнесла Манана. И добавила, чтобы закрыть тему: – Я поднимусь на холм напротив кладбища. Оттуда прекрасный вид, после сообщу, что они делают.

– Скорее всего, они ждут сигнала сверху, – заметил Нодар. – После того, что случилось с колонной, вряд ли они пойдут на опрометчивый штурм. Проще не дать партизанам выйти из села, чем самим туда соваться.

– Или вызвать авиацию.

– Михо, это перебор. Там же десятки заложников.

– Важа, для русских ничего не перебор, – словно учитель, объясняющий сложности предмета недалекому ученику, медленно проговорил Нодар. – Как будто не знаешь, как они со своими заложниками расправляются. Вспомни тот же Беслан. Пожгли школу из огнеметов и вошли победителями террористов.

– Там были ингуши.

– Тогда «Норд-Ост». Потравили всех и вошли победителями…

– Прекрати, – устало сказала Манана. – Я пойду, брат.

Она кивнула и молча – так уж поведено, верно,  у всех снайперов, всех стран мира, ушла. Растворилась среди рододендрона и редких пихт и елей, будто ее и не было никогда. Оставив четверых мужчин наедине с собой и своими неспешными думами.

В восемь, когда уже начало понемногу смеркаться, группа обстоятельно расположилась на высоте. Бахва обозрел село, отлично открывавшееся ему с этой позиции, затем перевел бинокль на соседний холм. Манана улыбнулась, и стала знаками объяснять, что ей удалось увидеть за время наблюдения. Трупы, вокруг которых суетились гэбисты, выволочены на обочину, всего убитых оказалось сорок девять. Четверо десантников, пятеро местных жителей, двадцать мотострелков – вид некоторых был просто ужасен, сестра, следуя давней привычке не показывать на себе, утверждала на ближайшем камне, тела буквально распороты очередями. Остальные как раз оказались повстанцами. С теми же жуткими ранениями – некоторых натурально собирали по частям.

Он кивнул и перевел бинокль на село. В нем происходило что-то странное, никак не поддающееся логике. Впрочем, события последних суток вообще не вписывались в привычные рамки. Все – и жители, и пленные мотострелки, и сами повстанцы, кстати, в очень немногочисленном составе, бродили по деревне Мели совершенно безоружные, не обращая внимания ни друг на друга, ни на блокирующих их русских вояк. Да и русские сами вели себя крайне странно. Вместо того, чтобы воспользовавшись каким-то всеобщим похмельем, ворваться в село и начать резню, освобождая пленных и приканчивая на месте ошалевших от удачи повстанцев, внимательно наблюдали за всеми перемещениями, но двигаться в село не спешили. Будто чего-то опасались, словно заразиться вот этой абсолютной безучастностью, нетрезвым бездельем, враз охватившим всех, блокированных в деревушке.

У Бахвы даже пробежала мысль, что жители договорились выдать повстанцев и заложников, и потому все ждут какого-то назначенного часа, чтобы начать операцию по освобождению. Или поддавшись всеобщему безучастью, сдаться в плен. По крайней мере, нечто подобное пытался прочесть на ничего не выражающих лицах повстанцев Бахва. Землистых, почерневших от въевшейся грязи, давно не мытых лицах, лишенных всякого выражения, будто стертого некой высшей силой.

Но то же самое выражение присутствовало и на лицах жителей села, разве что выглядели они свежее, а оттого в них присутствовала хоть какая-то искра человечности.

И еще одно, на что Бахва обратил внимание с самого начала, но, поддавшись магии пустых лиц, не сразу осознал. Многие – в том числе и пленные русские и сами повстанцы, да и жители деревушки, имели ранения, в том числе, довольно серьезные. Но никакой медицинской помощи им оказано не было. Ни повязок, ни шин, ничего. Более того,  никто на это, в том числе и сами пострадавшие, кажется, утратившие всякие человеческие эмоции, не обращали внимания, бродили, то сбиваясь в группы, то снова в беспорядке расходясь, по единственной улочке в селе, в каком-то вроде как полнейшем беспорядке. Однако со временем, после нескольких часов бдения, Бахва стал постигать скрытый от глаз смысл перемещений. Жители заходили в дома, возможно, их собственные, иногда в гости к соседям, иной раз просто собирались на улице. Вроде как говорили о чем-то, тогда к ним подходили и пленные и ополченцы. Но стоило группе стать большей человек двадцати, все немедленно расходились по сторонам. Жители снова шли в дома, ополченцы пытались следовать за ними, но удерживаемые некой неведомой силой, останавливались, не в силах перешагнуть порог. В равной степени и пленные – они лишь бродили бестолково по селу, мыкались у ворот, но ни постучать, ни зайти внутрь, не спешили.

Словно вся деревня разом сошла с ума.

Последние слова Бахва произнес вслух, сам того не заметив. Михо взял свой инфракрасный бинокль. Долго возился с настройками потом столь же долго наблюдал. Когда темень подошедшей ночи окончательно накрыла село, он выругался тихонько, с силой встряхивая прибор.

– Что еще? Не порть, и так все плохо работает.

– Да ни черта не работает. Инфракрасный режим, я имею в виду.

Бахва глянул в бинокль Михо – село предстало ему в зеленоватом свете. Движение в нем не прекращалось, командир отряда замечал его, но бинокль никак не хотел выдавать тех, кто совершал эти перемещения. Словно инфракрасные лучи не могли пройти через одежды собравшихся.

Бахва перевел взгляд на русских солдат на въезде. Их командиры так же смотрели в бинокли, вероятно так же недоуменно трясли и разглядывали свою оптику, и о чем-то совещались меж собой. Русские видны были как на ладони. Каждое действие, каждый шаг или жест.

– Инфракрасный режим в порядке. Только почему-то в селе не работает.

– Тебе не кажется странной такая избирательность?

– Кажется. Возможно, они закрылись мокрыми, только из колодца одеждами.  Как раз на случай чего-то подобного.

– Или все умерли.

– Очень смешно, Михо.

– Взаимно, командир. Я вот что думаю, командир: часа через четыре, максимум пять, когда русские угомонятся и попривыкнут к тому, что ни черта не видят в деревне, горцы просто уйдут. Часть пленных возьмут, а остальных оставят на месте.

Бахва вздохнул. Положив бинокль на камень – так он стабилизировал картинку лучше – принялся внимательно изучать позиции русских вокруг села. Оцепление было не то, чтобы внушительным, но достаточным для того, чтобы не дать даже единственного шанса выбраться. Русские были повсюду, занимали все тропы, все господствующие высоты, чудо еще, что им не пришло в голову чуть отойти и взять под контроль этот холм.

Теперь в бинокль Михо смотрел Важа. Что-то пытался разглядеть в селении, быть может, кого-то из своей дальней родни – но сделать это при том, что каждый житель стал практически неразличим для инфракрасной оптики, не представлялось возможным. Наконец, он оставил бесполезное занятие и подполз к Нодару, о чем-то с ним беседуя. Тот несколько раз пожимал плечами, затем коротко прошептал:

– Видимо, прорываться они будут, используя живой щит. Это единственное, что мне приходит в голову.

– А мне сейчас пришло другое, – Михо отстранил Важу, и наклонился к Нодару. – Есть версия, что это сговор с русскими.

– Не понял, – встрял Бахва.

– Никаких партизан не было. Колонна только сделала вид, что попала в засаду. Это легко – стрелять в никуда, особенно когда на борту твоего грузовика уже есть мертвяки. А затем русские засели в селе. Иначе, почему они так уверены в происходящем, что даже не выставили посты и ходят безоружные. Маются без дела. Да просто им уже действительно нечего делать – все, что могли, весь этот спектакль, они завершили. Осталось объявить, что подлая Грузия послала тучу наемников резать села и убивать мирных русских вояк, защищающих таких же мирных грузин.

И Михо замолчал, переводя дыхание после столь необычно долгой для него речи. Бахва молчал так же. Важа оглянулся на Нодара, но тот упрямо покачал головой, хотел возразить, но невдалеке зашелестели ветви кустов. Бахва обернулся и тотчас опустил ствол автомата Михо.

– Манана, – произнес негромко он. Через минуту она была в окружении своего отряда.

– Вы так оживленно о чем-то спорили, – сказала она, стараясь перевести дыхание в промежутках между фразами, – удивляюсь, как русских не разбудили. У них уже отбой давно, а вы их беспокоите.

– Что ты увидела там, что так радуешься? – довольно холодно спросил брат. Манана пожала плечами

– Русских здесь человек двести. Или больше. Вероятно, основную часть просто десантировали с вертолетов. Между прочим, часть сидит прямо под этим холмом, вам не видно, около дюжины спецназовцев, и чего-то ждет. Огня не разжигают, но оружие наготове.

– Я обратил внимание, что русские чего-то ждут. Но скорее всего, рассвета, поскольку оптика ничего не может поделать с обитателями Мели.

– Вот парадокс: село будто вымерло, и в то же время продолжает жить.

– Скорее уж, село готовится к встрече с русскими войсками. Причем с распростертыми объятиями, – тут же откликнулся Михо.

– Ты думаешь, это очередная подстава? Вот не уверена. С чего бы это русские стали минировать подходы к селу?

Мужчины переглянулись.

– Минировать? Когда?

– Еще до нашего подхода. Я обратила внимание, как осторожно обходят стороной тропы и как далеко расположены позиции русских. Подчас в самых неудобных для атаки местах. Значит, минные поля просто закрывают дорогу партизанам, и они это знают. Потому и шатаются без дела, ожидают глубокой ночи, когда можно будет хотя бы попытаться разминировать проход, – Манана замолчала, озирая сгрудившихся вокруг нее мужчин, – Полагаю, их заперли в селе, и те об этом знают. Брат, а ты что видел?

В двух словах Бахва постарался передать увиденное еще вечером в деревне. Манана слушала, потом вынесла неутешительный вердикт:

– Знаешь, брат, иной раз мне кажется, они уже сдались. И если за сегодняшнюю ночь ничего не произойдет, тогда выходит, что они просто ждут завтрашнего утра, чтобы протянуть вперед руки.

– Но движение не прекращается до сих пор. И это странно. Если внимательно всмотреться, то можно увидеть….

– А ты как бы вел себя, когда назавтра тебя отправят в Сухуми?

При слове «Сухуми» Бахва непроизвольно вздрогнул. Под столицей Абхазии располагался огромный фильтрационный лагерь и тюрьма для военнопленных.

После этих слов наступила томительная пауза. Долго никто не посмел нарушить нависшую тишину, медленно опустившуюся им на плечи, и прижимавшую с силой к земле.

– Так что нам все равно придется подождать до завтра, – тихо  произнесла Манана. Она корила себя за напоминание о Сухуми. Во время войны их двоюродный брат Тенгиз исчез именно там. Стоит ли говорить, что Бахва, ее младший брат, воевавший в тех же местах, но сумевший уйти от пленения, теперь стал тенью возмездия? Стоит ли упоминать, что именно из-за него, брата, Манана отправилась в ополчение и в итоге вошла в одну с ним группу? Что слова, разве они передадут тяжесть мыслей, давящих на мозг при упоминании одного только слова. – Как ночь пройдет, так и будем действовать. А сейчас давайте выбирать, кому предстоит поспать.

Мужчины зашевелились, зашептались, словно слова эти вывели их из гипнотического воздействия тишины. Наломали веточек и стали тянуть. И когда первую короткую вытянул Важа, случилось неожиданное. Внезапно пискнул и зашелся в эпилептическом припадке звонка спутниковый телефон.

Бахва вздрогнул всем телом, вздрогнули и остальные, Манана торопливо взялась за винтовку, Михо за автомат, пытаясь разглядеть реакцию русских на прошедший со спутника сигнал. Темнота, прежде их союзница, стала внезапно предательски опасной.

– Что там? – буркнул он.

– Ответ на мой вопрос, – ответил Бахва. – Я запрашивал Кутаиси информацию об убитым Мананой краповом берете. Я подумал, что так смогу узнать что-то о войсках сопровождения колонны. Мне не ответили, но вот теперь решили… нет, не теперь. СМС было отправлено еще в восемь вечера.

– Так что? – нервничая, она озиралась по сторонам, но никакого заметного движения не видела. И это еще больше ее тревожило.

– Странное дело. Этот самый Оноприенко Федор Тимофеевич, семьдесят восьмого года рождения, оказался единственным полным георгиевским кавалером за всю новейшую историю России. И похоронен три года назад, как раз на этом кладбище. Убит нашим снайпером, кстати.

Манана изумленно уставилась на брата.

– Тут еще указано, что тело похоронили здесь, поскольку родственники не забрали на родину. Возможно, просто никого не было.

В этот момент до их слуха донеслись уже знакомые хлопки. Сразу четыре штуки. И еще три – секундой позднее.

11.

Дверь камеры открылась, внутрь впихнули нового подозреваемого. Белобрысый, с выгоревшими на солнце волосами, молодой человек лет двадцати пяти, в цветастой рубашке-поло, белых в тонкую бежевую полоску брюках, немного попачканных землей и светлых кожаных мокасинах на босу ногу. В серой камере, с темным кафелем пола и потолком в рыжих потеках он казался совершенно неуместным явлением. Стас пристально посмотрел на него. И получил столь же пристальный взгляд в ответ.

Сколько они молчали, играя в гляделки – трудно сказать. Вошедший выиграл, Стас вынужден был отвести взгляд. И едва только отвел, прибывший представился:

– Валентин Тихоновецкий, корреспондент газеты «Ярославский вестник», до выяснения. А… вы Станислав Белоконь, я прав?

– Откуда вы меня знаете?

– Меня вы не помните? Три года назад я брал у вас интервью. Вы тогда еще состояли в движении против нелегальной эмиграции. Были активистом.

– Вас сюда специально ради этого прислали?

Молодой человек усмехнулся.

– Считаете меня подсадной уткой? Да бросьте, Стас, давайте серьезно. Кстати, перейдем на «ты», помните, такое здесь правило.

Стас пожал плечами. В самом деле, в местах заключения, даже пускай это будет изолятор временного содержания, по-старому, КПЗ, все обращаются друг к другу на «ты». Вне зависимости от прежнего звания и места работы. Такая уравниловка – но только до той поры, пока человеку не определилось место в новой жизни.

Интересно, как этот журналист поведет себя, доведись ему и вправду попасть в СИЗО? Повадки он знает, но вот что случится на самом деле с ним в первый раз, когда его лично назовут «пряником» и дадут погоняло?

– Знаете, я ведь действительно, в определенном смысле, по вашей милости здесь. Только несколько иначе, чем вы представляете…. Да, так мы на «ты», я забыл. Ну и парилка же тут, – он вытер мгновенно вспотевший лоб воротом рубашки. Стас искоса смотрел на журналиста. Он уже успел притерпеться к той невыносимой жаре и духоте, что была в камере.

– Ты ведь работаешь на кладбище, – продолжил терзать вопросами Тихоновецкий. Стас не ответил, но Валентин не отступал. – Вчера вечером я отправился лепить репортаж об открытии одного клуба, «джинса», если честно. В смысле, проплаченная статья. Я распинаюсь о достоинствах, а мне за это двести евро в карман. Мероприятие затянулось, честно признаюсь, к выпуску номера я опоздал. Хозяин узнал и немедля выпер. Обратно дорога шла через кладбище…

– Может, хватит трепать? Скажи еще, без машины приперся.

Тихоновецкий пожал плечами.

– Да, без машины, моей «семеркой» только у клубов сверкать. Не баварская же. Короче, иду, а с кладбища мужик выбегает, пьянющий, и ко мне. Говорит, будто начали взрывать что на кладбище. Я от него отмахивался, но без толку. И тут сам взрывы услышал. Глухие такие, будто… петарды вдалеке бухают. Как на Новый год.

– И что нашел?

– Ты там еще не был?

– Откуда, только собирался. Меня за шкирку утром взяли и вот до сих пор торчу. Матери бы как сказать, что я здесь. А то она опять по моргам.

Его собеседник посуровел лицом. Очень профессионально изменилось выражение его физиономии – Стас моргнуть не успел, а на лице у Тихоновецкого отобразилось почтительное сочувствие.

– Да, эти сволочи, что угодно могут…. Ладно, у них тут небось, повсюду жучки понатыканы. Если меня выпустят, я позвоню, телефон только скажи, мобильник, у меня отобрали.

Стас продиктовал. Журналист положил вырванный из записной книжки листок в нагрудный карман цветастой гавайской рубашки, враз прилипшей к телу. Стас только теперь сообразил, почему на Тихоновецком такой нелепый наряд – своеобразный пропуск в тот мир, где он должен был заработать на статью.

– Как только отпустят, звякну. Фу, ну и духота, как тут дышать вообще можно… Да, продолжу. Со сторожем я зашел на кладбище и действительно обнаружил несколько вскрытых могил. Так, точно их взрывали. В темноте не разобрать особо, но я снял на мобильный, а тут этому алкашу позвонил собутыльник с другого кладбища, так что я схватил такси и помчался туда. Там тоже самое. Я немедленно в редакцию. У нас как принято – статья, раз уж номер ушел, выкладывается в Интернете. Так что я буквально на коленках настрочил, присовокупил фото, выложил. Затем решил связаться с теми, кто еще мог знать о происшедшем, вытащил из постели директора, сперва одного, потом другого, потом решил добраться до работников, первым мне на глаза попался ты… но тут статью хакнули, а пока я разбирался, что да как, за мной пришли. Просто как в восьмом, когда меня у твоей постели повязали.

Стас кивнул, смутно припоминая. К нему тогда много кого приходило. Большей частью милицейские чины, следователи, да еще знакомые – и его девушка, конечно. Журналистов несколько действительно брали интервью, потом приходили извиняться. Дескать, прости, друг, отказ вышел. Статья не пошла в печать. Больно серьезные ребята против тебя стоят. Они приходили, даже когда мать была возле него, говорили не стесняясь. Может быть, и вот этот говорил тоже. Доводя мать до бессильных слез.

Это уже после процесса местная пресса неделю носила его на руках. Победитель милицейского произвола – и тут же: милиция очистилась от оборотней. Как будто тот капитан куда-то делся. Нет, он даже пришел за ним на этот раз. Прекрасно зная, чего будет стоить и ему и особенно его матери его визит. Наверное, только так и мог отомстить за прошлое унижение.

– Слушай, а тебя за что менты загребли? За прошлое?

Стас скрежетнул зубами.

– Вроде того. Только сперва гэбист тряс. Спрашивал какую-то чушь несусветную…. Прикинь, ко мне приперся тот капитан, что в кутузке мне печень отбивал – дескать, пройдемте, поговорить надо. Маскарад устроил, жилы решил потянуть еще раз.  А потом выяснилось, что это он не для себя, сука, старается. Для гэбиста. Тот уже в машине сидел, папочкой тряс.

– О чем спрашивал?

– Про какую-то грузинскую мафию – у нас на кладбище одно время директором Адамидзе был. Еще до меня. Решили, что вандализм устроили именно черные, дескать, за отъем территорий отомстить.

– Бред, действительно.

– А меня на полном серьезе трясли. Вот только недавно отпустили. Весь день допрашивали, крошки хлеба не дали. Потом сюда перевезли и оставили.

– А где допрашивали?

– В УФСБ по области. Не знаю, что за здание, где-то на окраине. Недалеко отсюда. Да, – хмыкнул он, – и от кладбища моего тоже.

Тихоновецкий живо потер ладони.

– Отличная статья выйдет. В печать не пойдет, сразу скажу, но вот в сети постараюсь выложить.

– Только они, сволочи, могут удерживать любого до трех суток без предъявления обвинения….

– Э, батенька, – возразил Тихоновецкий, – это ментура. А ты нарвался на что посерьезнее. Кстати, не совсем понятно, чего тебя в КПЗ перевезли, может, все их тайные тюрьмы переполнены.

Стас попытался засмеяться. Не получилось. Шутка слишком уж походила на правду.

– Так что, – продолжил журналист, – держать они по закону об экстремизме, а видимо, именно это тебе и шьют, могут до трех месяцев. Понимаю, новость не из приятных, но и меня сюда притащили по тому же вопросу. Сперва менты трясли по поводу кладбища. А потом уже гэбня понаехала. Эти уже про тебя вспомнили. Тоже собирались отпустить, но кто-то наверху отмашки не дал.  Так что я у них торчу покуда не решится вопрос. Вроде и отпустить надо, и вроде отпустишь, а он, борзописец, начнет строчить. Слушай, наверное, наверное, они меня к тебе посадили не случайно. Если верно предположение, что тут жучков понатыкано, тогда мы должны о чем-то в разговоре  обмолвиться очень, для них, важном. Правда, я не знаю,  о чем.

Стас несколько недоуменно посмотрел на журналиста.

– Ты хочешь с ними сотрудничать?

– Я хочу понять, почему мы здесь торчим, как два графа Монтекристо.

– Очень романтично, – буркнул Стас.

– Это профессиональное. Видишь ли какая штука вырисовывается, судя по всему им, ну не знаю, гэбистам, ментам, нужно от нас что-то, чего они сами еще не понимают. И это как-то связано со случившимся на кладбищах. У меня есть подозрение, что не только в Ярославле такая штука происходит, а значит, дело рассыпается. Ты-то сам что на этот счет думаешь?

Стас пожал плечами.

– Да ничего. У меня до сих пор голова от вопросов гудит. Хорошо ли я знаю Адамидзе, имел ли контакты, когда, где, почему. Да, самое интересное, начали с того, почему это я поперся на кладбище работать.

– Да, в самом деле, почему?

Стас помялся немного, не зная даже, как лучше сказать. И что лучше сказать человеку, с которым он разговаривал второй раз в жизни. Вернее первый – вот так, по душам.

– Из-за девушки. Наверное, глупо звучит, но… она здесь. Ну, ты понимаешь, о чем я. Словом, я как узнал, что есть вакансия, сразу и подрядился. Кем, не имело значения.

Тихоновецкий разом оборвал себя и молча глядел в сторону железной двери с углублением глазка. В камере стояла тишина со двора, куда выходило окно, так же не доносилось ни звука. Город уже спал. И только они, превознемогая сон, еще беседовали друг с другом.

– Главное, быть поближе. Просто быть, ухаживать, подметать, смотреть, чтоб не забросили чего. Ну знаешь, как это часто бывает у дворников – на пустующую могилу непременно наваливается всякий мусор.

– Давно она? – спросил Тихоновецкий.

– Два года как.

– Мои соболезнования.

– Спасибо. Хотя… знаешь, я как-то привык к ней… такой. Не знаю, зачем я это все говорю. Если спросишь, как мне сейчас, скажу, что хорошо. Вот так вот. Наверное, это заболевание, Фрейд чего-нибудь по этому поводу наверняка написал.

– Не думаю. Да что говорить, все мы немного того… по Фрейду. Вот я, к примеру, не доверяю часам мобильного телефона, хотя они показывают абсолютно точное время, поэтому и ношу обычные. Наверное, потому и не доверяю, что кварцевые бегут вперед и их можно отвести назад, подставить.

Стас кивнул.

– Понимаю. А сколько сейчас?

– Без пяти два. Сутки на ногах, а спать почему-то не хочется. А ты как, может я надоел своей трепотней.

– Нет, напротив. Я тоже не хочу спать, – хотя он откровенно клевал носом, несмотря на дикую жару КПЗ. – Лучше поговорить.

– Да лучше. Особенно тут. О чем тебя еще гэбист спрашивал кроме кладбища? Старое вспоминал?

– Ты будто готовишь статью.

Тихоновецкий улыбнулся.

– Я же журналист. Привык уже. Прости, если задаю дурацкие вопросы.

– Да нет, нормально. Интересовался здоровьем даже. Они вообще поначалу очень приветливые, а потом, как начнут трясти – уже не остановишь никакими судьбами … – по телу пробежала предательская дрожь. Стас остановился, несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь.

Теперь  к старым кошмарам добавилось беспокойство за мать. Как там она сейчас? Ведь тоже не спит, звонит в милицию, в больницы, по знакомым. После того суда у них много было знакомых, жаждущих оказать посильную помощь – да что-то дальше этой показной жажды не заходивших. Особенно их много появилось уже после процесса. Наверное, сейчас они и забыли о деле Белоконя. А вот теперь им некстати напомнили. И что дальше – бросали трубку, бормотали извинения, соглашались и снова залезали в теплую постель, чтобы напрочь выкинуть ночной звонок из головы?

– А когда прибыл сюда, хоть что-то спрашивали?

– Нет. В том-то и дело, что нет. Просто посадили в камеру, сержант,  вообще как истукан. Вытряхнул все из карманов, довел, запер и все. Ах, да на прощание велел ждать. Можно подумать, что другое остается.

– Просто Кафка какой-то.  Жаль, здесь лампочка не выключается.

Некоторое время они молчали. Было слышно, как на улице промчалась машина, и отъехав от отделения до самого конца улицы, неожиданно включила сирену. Оба непроизвольно вздрогнули.

– Меня вот так с помпой брали. Две машины в засаде ожидали, – вспомнил Стас, снова пытаясь унять дрожь.

– Меня проще. На митинге стукнули по голове дубинкой – пришел в себя в автозаке. Отказался подписать заявление, что мол претензий не имею, а морду разбили на улице – еще раз по голове. Очнулся в общей камере. Правда, всегда довольно быстро отпускали. Типа, разбирались, что пресса.

– Это помогает.

– Иногда напротив. Если всегда будешь разоблачать и изобличать – просто надоешь. Мне кажется, некоторые газеты только потому и держатся, что изобличают и разоблачают постоянно. Вот та же «Новая» – тираж у нее никакой, а злобы выше крыши. Кто ее читает, не знаю. Но не закрывают, думается, по одной простой причине – слишком уж наглая и… подлая, что ли. И заодно олицетворяет всю оставшуюся оппозицию. Честно, я беседовал с несколькими ребятами оттуда – вроде ничего, но почитаешь, что пишут… точно не в себе. Может, на индейском кладбище редакцию построили?

Стас улыбнулся против воли. Где-то невдалеке открылась дверь. Быстрые шаги по лестнице в их подвал, все ближе, ближе. Оба, не сговариваясь, стали медленно подниматься с места.

В замке повернулся ключ, дверь медленно отворилась. Некто безликий произнес из темноты коридора:

– Тихоновецкий – на выход.

Вздох облегчения; вздох разочарования.

– Держись, – произнес Валентин. – Я все помню.

Он похлопал себя по карману цветастой рубашки – там лежал листок с номером телефона матери Стаса.

– Давай, поторапливайся.

– Совсем на выход?

– Совсем, – хмуро ответил невидимый. Дверь бухнула, закрываясь. Снова повернулся ключ, отрезая Стаса. Его проблемы, его горести, его тревоги и надежды оставляя ему одному.

Тихоновецкого провели коридором к выходу. Разом повеяло прохладой, Валентин даже вздрогнул от ветерка, донесшегося из распахнутой двери и проникшего под рубашку, пропитавшуюся потом. Будто на улице не тридцать. Дежурный выдал ему телефон, память с видеосъемкой кладбища, была вытерта подчистую.

– Со вторым что делать? – спросил, наконец, молодой сержант. – Мне указание всех подозреваемых выпустить.

– Он не подозреваемый, – ответил дежурный, ожидая, когда Валентин распишется в гроссбухе. – На него жалоба поступила от Велесова. При задержании оказывал сопротивление…. А вам, молодой человек, здесь больше делать нечего. Давайте, давайте, – оба поднажали и выпихнули Тихоновецкого на улицу.

Велесов, знакомая фамилия. Валентин покопался в памяти, не нашел, достав мобильник, вгрызся в Интернет. Ах, ну конечно, это тот самый капитан, которому дали два года условно по делу Станислава Белоконя. За избиения. Значит, он снова работает тут. Очень хорошо.

Он сделал звонок в редакцию. Василий Перебейнос, модератор сетевого выпуска «Ярославского вестника», сонно буркнул что-то в трубку.

– Слышь, Вась, у меня бомба.

– Утром бомбить будешь. Лично главному в глазки. Нас одна зараза сверху хакнула, все твое по кладбищу потерли, сколько я не выставлял.

– Но сейчас речь не обо мне. О Станиславе Белоконе, если не помнишь, наша газета его три года назад защищала от милицейского произвола. Его избили до больницы и потом не давали врачам работать. Пост установили, а избившему капитану Велесову Степану Аркадьевичу дали два года условно. Так он не успокоился. И вот сегодня снова отправил Белоконя за решетку. Я с ним сидел, меня только выпустили, его нет, капитан жалобу состряпал о побоях при профилактическом задержании. Ну как тебе?

Модератор помедлил.

– Если без твоей подписи, то пойдет.

– Плевать на подпись. Я сейчас накропаю, и пошлю.

Тихоновецкий вышел на проспект, ловить такси. Город спал сном праведника, только через полчаса ему удалось остановить потрепанный «Жигуль». За это время он успел позвонить матери Стаса, обстоятельно передать все, что ему было известно, и как умел, успокоить.

В «Жигулях» ему позвонили из клуба. Сам хозяин. Валентин дернулся, но деваться было некуда.

– Считай, повезло, – произнес владелец. – На нас менты местные наехали, у кого-то из клубившихся наркоту нашли. Грозятся закрыть.

– Кто грозится?

– Да местные, говорю, из двенадцатого отделения. Как будто нарочно приперлись на открытие, сволочи.

– Из двенадцатого, – Тихоновецкий чуть не взвизгнул, произнося этот номер. – Считайте, вас отмазали. Штука евро, и милиция придет с повинной и будет слезно просить прощения.

– Ты в уме, вообще?

– Еще бы, – Тихоновецкий не стал объяснять, что только что выбрался именно из этого отделения. – Есть у меня одна маза, как их атаку отбить.

– Дам полторы, если отобьешь, – отрезал владелец. – Но быстро. А то сюда еще и наркоконтроль нагрянет, и пойдет веселуха. А мне шум не нужен. Если кто-то из своих кокс нюхал, я его и так придушу.

Связь на этом прервалась. Тихоновецкий раскрыл мобильник и стал быстро строчить статью, сперва одну, а затем другую, в качестве продолжения темы. Обе он подписал фамилией Перебейнос.

12.

Автомобиль «Порше Кайенн Турбо» небесно голубого цвета, пронесся по набережной. Взвизгнули тормоза, задымили покрышки, добавляя в марево бессонной московской ночи порцию гари, когда машина свернула у железнодорожного моста на Хамовнический вал и, виляя из стороны в сторону, двинулась к Новодевичьему монастырю. Прокатилась через две сплошные, вылетела на пустую встречную полосу, и тут же вернулась обратно. Глухой удар потонул в истошном реве тормозов. Чье-то тело грузно шлепнулось об асфальт. Прокатилось, распростав руки в стороны, точно кукла из папье-маше, и замерло. «Порше» остановился.

Некоторое время движения не было. Только взгляд, прикованный к неподвижно лежащему пешеходу, переходившему в неурочный час и в неурочном месте, взгляд, из-за тонированного стекла «порше». Долгий, пристальный, ждущий. Наконец, дверь со стороны пассажира открылась. Девушка, лет двадцати двух самое большее, медленно выбралась в ослепительную неоновую ночь города, ничем не отличавшуюся от дымного, прокопченного дня, и стуча туфельками на металлических шпильках, подошла к недвижимому седому мужчине лет около семидесяти в строгом дорогом костюме. Осторожно коснулась плеча лежащего, вздрогнула – ей показалось, что мужчина пошевелился. Снова впилась взглядом в его затылок, – она все никак не решалась обойти тело и посмотреть в лицо сбитого ей пешехода. Но нет, никакого движения не было. Только едва заметный ветерок пошевелил растрепавшиеся после падения волосы.

Вдоль монастырской стены проехала еще одна машина, тоже внедорожник, на этот раз «Лексус». Чуть притормозил, но затем водитель резко передумал, и помчался к набережной на прежней скорости.

Она снова коснулась плеча. Потрогала, даже решались немножко потрясти. Потом чуть сильнее.

Тело перекатилось на спину, открывая девушке лицо. Она вздрогнула, шарахнулась в сторону. Затем, не веря своим глазам, нагнулась, коротенькая юбочка-волан от Анны Молинари, сильно задралась, обнажая краешек ягодиц. Не обращая внимания, девушка нагнулась еще сильнее. Пальцы скользнули по плечу лежащего, дотронулись до лица. И тут же отдернулись, почувствовав неприятный холод.

– Умер, – прошептала она в отчаянии. – Умер дедушка. Как же так…

Еще одна машина проехала по набережной.

– Я же тихонько. Я же почти выровняла…. Дедушка, ну зачем ты стоял на полосе? Почему не отошел? Я же могла бы и мимо проехать.

Ей снова показалось, что тело дернулось, и она замолчала. Затем выпрямилась, не зная, что предпринять, огляделась по сторонам. И снова присела перед недвижным телом.

– Дедушка, если ты не умер, ответь, ну пожалуйста.

Долгое молчание. По набережной реки Москвы шорох шин. Нет, такие не останавливаются, она знала. Те, кто ездят столь поздно и в таких дорогих авто никогда не останавливаются. Она снова прикоснулась к щеке лежащего, на сей раз ее пальцы, попривыкшие к ледяному холоду тела, скользнули к шее, пытаясь найти пульс. Она смутно представляла, где его точно искать, может быть, потому и не нашла. Поднялась, пытаясь утереть слезы, медленно отступила к «порше». Потом, что-то решив про себя, быстро произнесла:

– Дедушка, ты не волнуйся, я быстро. Я сейчас приеду. Ты не говори, что я сбежала, я сейчас вернусь. Честно. Прости, у меня мобильник сдох, а то я бы позвонила сразу, не сомневайся.

Цокая каблучками, она добежала до раскрытой двери, забралась на пассажирское сиденье, хлопнула дверью. И торопливо прокричав что-то в окно, за ревом двигателя не слышно было, бросила «порше» вдоль железной дороги в сторону Комсомольского проспекта. Затем свернула на Большую Пироговскую улицу.

Возле входа на кладбище стоял передвижной пост ДПС. Белая «ауди» и двое разморенных жарой милиционеров неспешно коротали часы, остававшиеся до конца дежурства. На промчавшийся мимо на недозволительной скорости дорогой «порше» они и обратили внимания, но мимолетное, проводили глазами. Но тут внедорожник развернулся, ослепив патрульных фарами, снова пересек две сплошные, все так же визжа тормозами. Быстро приблизился. Остановился. Свет, как нарочно, продолжал слепить, один из милиционеров быстро склонился над окном «ауди», доставая с заднего сиденья автомат, другой отошел в сторону, пытаясь разглядеть водителя.

Дверь «порше» резко открылась, зацокали каблучки. Оба патрульных вздохнули с некоторым облегчением и поспешили навстречу. Девушка буквально упала в объятия одного, споткнувшись на ровном месте. Тот покачал головой. Пахло от нее, дай боже.

От объятий она освободилась довольно быстро и тут же выпалила:

– Идемте со мной, там дедушка упал….

– Сбили?

– Да не то слово! Он как раз у разделительной был, шатался то туда, то сюда, вот я пыталась его объехать, а он как нарочно прям под машину….  И не пойму дышит, не дышит.

– Вам пить бы поменьше, – но первый постучал пальцем по виску.  Второй скорчил презрительную мину, но ничего не сказал.

– Где случилось происшествие?

– Да тут недалеко, идемте, – она проворно побежала вперед, словно спасалась от погони, но надолго ее прыти не хватило. Снова едва не упала. Патрульные были вынуждены отвести ее в свою машину. Тот, что был менее опытен в делах высшего света, подогнал «порше» следом.

Вот только тела на месте не оказалось. Девушка вздохнула с облегчением.

– Ну слава богу. Значит, Борис Николаич жив. А я-то испугалась. Он нарочно меня так. Дедушка как отлетел от машины, шлепнулся, еще долго так, противно, по мостовой катился, у меня сердце зашлось. А потом затих, и главное, я еще пульса нигде у него не нашла.

– Там искали-то? – с неохотой процедил второй патрульный, оглядывая пустую улицу.

– Еще б не там, я помню. Вот тут и искала, – девушка ткнула себя в шею и охнула, поцарапавшись собственным ногтем с изящной монограммой черным лаком по серебряному.

– Может, вы его где в другом месте сбили?

– Ну конечно! Я хорошо помню – вон фонарь с мешком, вот ремонт на тротуаре, а вот мои следы. Вот, видите. Я тормозила. А Борис Николаич…

– Да какой еще Борис Николаич? – не выдержал второй. – Родственник ваш, что ли?  – и вполголоса своему напарнику: – Посмотри морду «порше», есть ли царапины.

– Да он всем нам дедушка. Первый президент это был, Борис Николаич. Что вы его не знаете, что ли? До него родились? То есть после него…. В смысле….

Оба патрульных переглянулись. И не выдержав, рассмеялись.

– Он же сколько… почти лет пять как вот за этой стенкой лежит. Да здесь, вы что сами не в курсе. Он в седьмом умер.

– Что вы мне мозги компостируете? Я ж его только что сбила. Вот вам крест, – впрочем, креститься не стала, только рукой дернула неопределенно. – Что вы меня за дурочку держите. Да вы права такого не имеете! – взвизгнула она неожиданно. – Вы что не знаете, кто я? Не знаете?

– Знаем, Милена, конечно, мы вас знаем. Как не знать, каждый ваш шаг в каждом телевизоре, – заверил первый.

– А раз знаете, поэтому должны верить! Обязаны. Я к вам не просто так. Я человека сбила и добровольно…. Кто еще к вам бы подбежал?

Второй подошел к коллеге, прошептал, оглянувшись на знаменитость.

– На бампере и радиаторе свежие царапины. Возможно, либо сбила кого-то, либо во что-то въехала. Наверное, на набережной, а подумала, что…

– Да чего вы там шепчетесь. Вот мои следы. Видите? Ну, что я говорила, а вот… вот, я даже вижу, – она снова наклонилась так, что милиционеры немедленно прекратили совещание и вытаращились на длинные загорелые ножки, хорошо освещаемые соседним фонарем. Милена что-то подняла с земли. И резко поднявшись, вытянула руку с зажатой в ней находкой: – Вот! Пуговица. Мужская. Костюмная. Ну был же здесь Борис Николаич, был. Да подойдите вы сюда и посмотрите.

– Простите, госпожа Паупер, – произнес второй, несколько взбудоражено, тотчас, как по приказу, подбегая к ней. – Я был уверен, что Борис Николаевич уже давно как умер, а вы мне можно сказать, глаза открыли. Позвольте пуговичку посмотреть?

Она вложила находку ему в ладонь. И тут же сильно притянула постового к себе, дыша в лицо перегаром.

– Ну, теперь не будешь от меня бегать? Не будешь? Выслушаешь, как было дело, да?

Освободиться он уже не пытался: что-то препятствовало. Наверное, вид ее обнаженных ножек все еще стоял перед глазами. Искушая.

– Конечно. Обязательно выслушаем. Пройдемте в машину. Там удобнее. Составим протокол…

И двинулся было к машине, оставленной как раз на стыке Большой Пироговской и Хамовнического. Затем обернулся. И гламурная девица и его напарник: оба смотрели на постового квадратными глазами.

– Слышь, сержант, ты брось дурить, – зашептал ему в ухо первый, торопливо оттаскивая от Милены. – Какой протокол? Ее мамаша полпред президента на Кавказе. Наш шеф только назначен самим Марковым, а ты тут будешь что-то показательное устраивать, да? Ты это брось. Понял?

– Верно, – Милена снова перехватила милиционера у его товарища. – Мы просто обсудим происшествие. Ведь дедушка Борис Николаич куда-то ушел, значит, что он жив и здоров и сейчас над нами потешается.

Тот в ответ кивнул, медленно проглотив комок в горле.

– А ты, товарищ милиционер, – она обернулась к первому постовому. – Я с усатыми людьми тяжело разговариваю, так что ты уж проверь, что там за стенкой. Вдруг это я с ума сошла, а наш дедушка лежит, как ты говоришь, семь лет, и лежит? – она рассмеялась хрипло. Но патрульный что-то сообразив, внезапно решил  ее послушать. Он решительно зашагал к воротам кладбища, оставшимся в паре сотен метров позади. Оба проводили его долгим взглядом. Когда он все же дозвонился до сторожа, и принялся что-то ему объяснять, они, не скрываясь, рассмеялись. Словно заговорщики.

– Вот дурик, а? действительно решил проверить, не лежит ли он там, когда я его только сбила. Ну, хорош же твой напарник.

Сторож приоткрыл калитку, оба скрылись, растаяли в узком проеме темноты.

Милена отвела назад и впихнула патрульного в свой «порше» на заднее сиденье. Сняла розовый топик, обнажив маленькие груди. И уселась на колени к постовому. Сержант протянул руки, но коснуться нежных грудей дивы не смел.

– Теперь время у нас есть. Ты не думай, я тебя не забыла, это ты меня бросил. Столько времени болтал… и вообще. Мог бы сразу дать понять. Мы же….  Да ты не дергайся, потрогай сперва. Вдруг что-то не так? – и она снова хрипло рассмеялась. И добавила восторженно, когда он залез под юбку: – Не так, да, не так. Ничего там нет, не ищи. Я всегда хожу готовая, никогда не знаешь, где приспичит. Забыл? А тут после такого, конечно, нужна разрядка.

И снова засмеялась  хрипло – когда все кончилось.

В этот момент их уединение было грубейшим образом нарушено – дверь на заднее сиденье открыл второй патрульный. Милена повернулась к нему всем телом.

– А, ты вернулся, быстро. Но все равно опоздал. – И целомудренно стала надевать топик, впрочем, позабыв отвернуться.  Постовой поспешно отстранился, а затем резко произнес товарищу:

– Давай поднимайся. У нас неприятности.

– Из-за меня? – томно спросила Милена, зевая и потягиваясь устало. Вместо ответа патрульный просто вытащил своего коллегу на свежий воздух, стукнул ему по загривку и потянул к воротам, пока тот торопливо приводил себя в порядок.

13.

– История имеет нехорошее свойство повторяться, – изрек Нодар. – Если очередные повстанцы положат очередных русских, считайте меня пророком.

– Поклоняться не будем, – ответил Михо, вглядываясь в бинокль. – Пока не вижу ни одного.

– Если принять один хлопок хотя бы за одного солдата, получается уже взвод. А сколько в прошлый раз таких хлопков было?

– Примерно столько же, – заметила Манана. – Я пойду. Мне оттуда виднее. Тем более, заваруха начнется.

– Нет. Сестра, будет лучше, если ты останешься с нами.

– Повторяю, для командира особенно. Не вижу ни одного. Русских вижу, движение на кладбище вижу, но самих восставших, увы.

– Если в тот раз они оказались невидны для оптики русских, то учинить разор могли и человек пятьдесят. В такой темноте-то. Да если быстро действовать. Бегать, с место на место.

– Снайпер не бегал, брат. Он просто шел на меня, безоружный. Как те, в селе.

А через миг до ушей группы донесся взрыв первой противопехотной мины. Бахва и Михо немедленно перевели бинокли на деревню. Манана взяла русский пост в перекрестье прицела. Лишенные ночного зрения Нодар и Важа ждали результатов осмотра. Последний нетерпеливо мял пальцы и утирал лицо тыльной стороной ладони.

Наконец, Михо произнес одно слово:

– Самоубийцы.

– Смертники, – поправил его Бахва, отведя бинокль в сторону попятившихся русских. Даже его, видавшего виды на двух абхазских войнах, потрясло увиденное. Он отвернулся, но от зрелища так просто было не избавиться.

– Смертники? – повторил Важа, оглядываясь, пытаясь так, одними глазами высмотреть, что же происходит в Мели. – Что там? Ну что?

Из села шла толпа, незримая ни простым взором, ни в инфракрасные бинокли, толпа, различаемая лишь по тому, как она затеняла едва заметные белесые камни да поблескивавшие в свете звезд металлические столбики заборов. Из кого именно она состояла, кто ее гнал – не различить было в кромешной тьме.

Кто-то из русских крикнул идущим навстречу. Пытался предупредить? – с высоты не поняли его торопливых слов. Впрочем, толпа тоже не поняла, продолжая движение. Говоривший, отошел на шаг, стал что-то показывать жестами, потом хлопнул себя в грудь. В его руке уже был автомат, он снова хлопнул по груди и выставил дуло автомата навстречу шедшим.

Никакой реакции. Следом до высоты донеслось резкое передергивание стволов десятка-другого автоматов. Последнее предупреждение – потом одиночный выстрел в воздух.

– Странно, что они не стреляют, – механически произнес Бахва, до боли в глазах вглядываясь в темноту выходивших из села.

– Странно? – Важу колотило. – Мне не странно. Мне кажется, и ты бы не стал бить по своим, – и резко замолчал. Точно почувствовав неладное.

Русские резко отступили, скорее, бросились прочь от выходивших из села. Первый идущий напоролся на мину, установленную в десяти шагах от дома абрека, у самого конца забора из проржавевшей рабицы, символически ограждающей участок заброшенной территории. Ослепительная вспышка – ему оторвало ногу, ведь, противопехотные мины и не должны убивать, только калечить. Человек покачнулся, но не упал, следом за ним, близко, слишком близко, шли другие, подхватившие его тело, восстановив потерянное было равновесие и давшие возможность двинуться дальше. Словно он не чувствовал дикой боли от разорванной плоти.

Человек сделал еще один шаг вперед. Вернее неловкий прыжок. Новый взрыв – ошметки брызнули во все стороны, тело, лишенное ноги по колено, безвольно рухнуло вперед – и в этот момент его снова подбросило – на следующей мине. Его место уже занял следующий. Новый взрыв – на сей раз лишивший идущего сразу обеих ступней. Человек упал, напоровшись на следующую мину, взрыв, грудь разворочена, позвоночник разорван, а по затихшему телу уже проходят следующие в этой колонне самоубийц. А где-то там, в селении, толпа, остановившаяся у самой границы заминированной зоны, ожидала, когда можно будет двинуться дальше.

– Что же это творится? – с трудом выдавил из себя Важа, он получил бинокль об Бахвы, и разок глянул на происходящее. Только раз. И теперь сидел с закрытыми глазами, содрогаясь от каждого нового взрыва.

– Наверное, пленных выбросили, – неуверенно произнес Нодар.

– Выбросили крайних, – пробормотал Важа. Зубы стучали, мешая говорить. – Тех, кто живет в селе. Я могу назвать по именам тех, кого выбросят в первую очередь….

– Помолчи, – Нодар притянул его к себе. – Не наговаривай.

Русские отошли еще дальше. Кто-то торопливо выбрался на броню подбитого БТРа, оглядываясь. Что-то крикнул в сторону своих, позади него завозились несколько человек, передвигая какой-то неуклюжий тяжелый предмет.

Кто-то из выходивших потерял равновесие на останках товарищей – два новых взрыва пробили брешь большей ширины. Толпа забеспокоилась, от нее донесся странный шум, какое-то громкое  не то гудение, не то рев с закрытыми ртами. Словно шедшие на смерть не могли ничего сказать, неведомой силой лишившись дара речи. Еще два новых взрыва – еще один смертник проложил дорогу пошире, теперь толпа выходила колонною по два. И выходя растекалась, двигаясь по всей ширине дороги, направляясь, с той же молчаливой нерешительностью, к медленно пятившимся прочь русским бойцам. Кто-то из них, тот, что первый предупреждал о заложенных минах, снова стал что-то говорить.

Наконец, его оттащили. Русские продолжали упорно отступать перед выходившими из Мели.

Автоматная очередь ударила где-то в районе кладбища. Оттуда же донеслись пистолетные выстрелы – громкие, четкие, должно быть, стреляли из Стечкина. Послышался хлопок подствольного гранатомета – и залегшая на высоте группа увидела яркую вспышку разрыва гранаты, озарившую развороченное кладбище и несколько человек, без оружия, в комбинезонах цвета хаки, подходившие к занявшим дорогу русским спецназовцам. Столь же медленно и неторопливо, как и те, кто выходил из села. Взрыв осветил их – у одного идущего не хватало руки, у другого грудь закрывала полусгнившая перевязь, начавшая осыпаться от удара взрывной волны и при следующем взрыве обнажившая рваную рану, не затянувшуюся, а воспалившуюся, зачервивевшую. Следом шел человек в национальном костюме – старик, седой как лунь, которому явно не место в начинавшейся мясорубке.

– Что это, – пробормотал Михо, разглядывая подходивших к русским. – Это и есть партизаны?

Манану затрясло. Бахва потянулся и прижал сестру к себе. Смотреть на начавшуюся бойню она не могла более. Но чем сильнее прижималась к брату, тем больше ругала себя за эту естественную, в общем-то, слабость. Не только женщины, любого человека, оказавшегося на месте группы. Сколько бы войн он ни прошел, в скольких переделках не поучаствовал.

Манана была старше Бахвы на два года, она всегда считала себя старшей в семье, несмотря на то, что после смерти отца, главным  в семье стал именно он. Несмотря на то, что и сейчас главный он. Для нее Бахва навсегда останется младшим братом, за которым в давно минувшем детстве был нужен глаз да глаз. Не потому ли она всегда ходила за ним? Будучи сильной, куда сильнее всех его сверстников – сказались гены отца, но еще больше собственное упорство, а постоянная работа по дому любого превратит в неслабого физически человека, – именно Манана вызволяла младшего брата из драк и потасовок. Он сопротивлялся, ох как же он сопротивлялся. Пытался доказать обратное, чаще всего неудачно. Но, срывая попытку за попыткой, не утрачивал упорства. И теперь своего добился, став хоть в чем-то опытнее, сильнее старшей сестры. Наконец, показал ей место женщины в обществе. В их маленькой группе. Где она исполняла столь важную роль. Самую важную – если не брать в расчет командира. Став снайпером, она сама хотела доказать ему прежнюю свою роль – даже попросилась, во время всеобщего призыва, в регулярную армию, ей долго отказывали, но потом, когда грузинские части вышибли из Кодори, когда в буферные зоны вошли европейцы, и грузинам оставалось только вот так мстить – ей дали форму и вот эту винтовку. Стрелять она умела, еще в школе выбивая десятки на занятиях по военному делу. Девочки вообще-то не должны были участвовать, но она упросила военрука. Показывала сверстникам, что и она, девочка, может не уступать мужчине в истинно мужском деле. А Бахве… ну с братом все давно было понятно.

Они так и шли по жизни – Бахва ушел на войну, она пыталась догнать его, но тогда, несмотря на всю тяжесть боев и горечь потери части Большой Грузии, ее не взяли. Отказал военком, как выяснилось позже, втайне упросила мать. Тогда Бахва вернулся героем.

И наверстать упущенное старшая сестра смогла только сейчас. Вновь доказав и себе и всем остальным свое место – свое равное положение. Ах, до чего же не принятое в их обществе. Ее даже обвиняли в русизме, в том, что похожа на наглых русских женщин – настолько она показывала себя самостоятельной и равной среди мужчин. Она хотела другого – быть с братом. Где бы он ни был, быть с ним. Помогать ему. Заботиться о нем, пусть даже он против, пусть он возражает. Или, лучше, помогать ему так, чтобы он был если не благодарен ей, то просто не препятствовал – поскольку она выполняла свою работу.

Вот как теперь. В группе Бахвы, да его младшего брата, она выполняла самую важную работу. Ведь в ее обязанности входила, помимо истребления живой силы противника, и защита командира группы. Что может быть более удачной для старшей сестры?

– Тихо, – прошептал Бахва, обнимая ее голову. – Успокойся. Лучше не смотри. Скоро все кончится.

Он говорил, тихо шепча ей в ухо, а она, порывисто вздыхая, все еще вздрагивала при разрывах гранат и автоматных очередях. И лишь когда бой принял ожесточенный характер, когда взрывы и стрельба стала фоном – вот тогда подняла голову.

Теперь стрельба шла по всему фронту – и русские, не то, получив приказ, не то, поняв бессмысленность отступления, отстреливались трассирующими пулями, разрезавшими пространство длинными полосами. Они стреляли, не получая ни одного выстрела в ответ. Они отчаянно сражались с противником, который даже не думал обороняться. Который просто выдавливал их с занимаемых позиций. В темноте не разобрать было, каким образом, но солдаты старались держать дистанцию в десяток метров, обстреливая вышедшую из села колонну, оттеснившую части уже на сотню метров к кладбищу.

А на кладбище шел свой ожесточенный бой. С этой высоты его не было видно, но видимо, и там русских теснили, не применяя к ним ничего из известного оружия. Давили массой толпы, ее молчанием, ее упорством. Ее стремлением дойти до своих противников и… а вот, что будет дальше, можно было только догадываться. Давили уж тем, что толпа за эти растянувшиеся в бесконечность минуты автоматной и пулеметной стрельбы почти никак не уменьшалась. Черной массой продолжала медленно наступать на солдат, отгоняя их к кладбищу.

– Дайте уже свет! Свет! – донеслось с БТРа. Свет долго не давали, за это время стрельба немного поутихла, русские отступили еще на десяток-другой метров, а наступающие черной своей силой все так же беззвучно шли на огонь, не воспринимая автоматные очереди как нечто серьезное. Трассирующие пули входили в соединение с телами из толпы и исчезали. Словно пожранные неумолимо наступающей чернотой.

Наконец, стал свет. Прожектор, спешно установленный на броне БТРа, впился ярким лучом в надвигавшуюся толпу. Бахва выдохнул, Манана вскрикнула. Важа даже не обернулся. Бросив бинокль в самом начале перестрелки, он лежал, закрыв лицо руками. Тело колотила дрожь, унять которую уже невозможно было. Первое время его пытался расшевелить Нодар, но поняв, что это бесполезно, отстал. А затем занялся своим автоматом. Только бы не смотреть самому.

Толпа состояла из самых разных лиц, в ней, словно при вавилонском столпотворении, все смешалось, в одном ряду брели местные жители, пленные русские, и чуть подотстав, но так же подставляя грудь под пули, сами партизаны. А пули не щадили никого из вышедших из окружения. Не щадили, но и не могли остановить. Толпа двигалась уверенно, и те, кто был в ней, переносили попадания свинца стойко, словно их обстреливали бумажными комочками. Вовсе не обращая внимания на поражения, нанесенные собственным телам. Так, будто тела эти принадлежали кому-то другому, а они, люди, оставались лишь ладно сделанными марионетками, безропотно подчинявшимися приказу некоей высшей силы.

Они должны были быть давно уже мертвы. Мертвы несколько раз каждый. Пули попадали в грудь, уродовали руки, отрывали пальцы, распарывали живот, впивались в шею, плечи, разрывая артерии, вены, мышцы и сухожилия. И ущерб, понесенный шедшими из села от трассирующих пуль русских был прекрасно виден – как замершим, словно закоченевшим, в мистическом трансе оккупантам, так и тем, кто смотрел на них с высоты. Но даже в таком состоянии, бесконечно далеком от жизни, люди в толпе находили силы – или что у них оставалось вместо сил? – двигаться дальше. Более того, они открывали рты, пытаясь произносить что-то. Но вместо этого из горла доносился лишь невнятный булькающий шип. Некоторые, у кого руки были не слишком разорваны пулями, протягивали их вперед, благо расстояние до русских сокращалось с каждым шагом этой безумной, но отчего-то бессмертной толпы.

И замершие русские не могли отвести взглядов от плетущихся на них многажды мертвых людей, от их булькающего шипа, и от протянутых к ним рук. Они застыли, подобно изваяниям, стоило только прожектору осветить толпу. Они поняли, что с этой толпой справиться будет не просто очень тяжело – практически невозможно. Есть способ – они видели, как разрываемые противопехотными минами, тела не поднимались более, ибо нечему было подниматься. Но в эти мгновения, растянувшиеся в долгую минуту, они, кажется, забыли о самых первых шагах толпы за околицу – и о самых первых жертвах среди вышедших из кольца осады.

Кто-то из русских отчаянно прокричав несколько почти бессвязных слов, стал стрелять по ногам – один из толпы, все же, упал. Вздох облегчения, сменившийся вздохом отчаяния – ибо упавший, приподнявшись на простреленных локтях, ломая себе кости, стал медленно ползти к русским. А толпа, осторожно обходя его, продолжила, движение. Не заметив потери одного из членов своих. Как до этого не замечала ничего другого – ни мин, ни шквальной стрельбы, ни предупреждающих криков.

Оставшиеся до бронетранспортера несколько метров она преодолела почти без сопротивления – русские спешно откатились назад. Последними с БТРа соскочили солдат и его командир, устанавливавшие прожектор. Они как раз стаскивали с собой с брони тяжелый осветитель и аккумуляторы к нему. И если нагруженный тяжелой ношей успел выпрыгнуть командир, то солдат, закопошился. Тем временем, вскарабкавшиеся на БТР с великим трудом люди из Мели схватили его, сбросили наземь. Жадно приникли к телу, точно надеясь выпить все соки, словно упыри, почуявшие жертву. Русские качнулись вперед, но солдат уже поднялся. Распихав внезапно расступившуюся толпу, он бросился к своим. Кровь текла по плечам и шее, по груди и спине – рубашку с него сорвали; но он не обращал внимания на укусы, что они ему были, когда он, наконец, свободен, наконец, снова среди своих, где ему почти нечего бояться. Почти, и даже, быть может, меньше, чем его друзьям – ведь он был помечен толпой – и помеченного, она отпустила его на все четыре стороны.

Настроение русских немного возросло. Толпа перестала казаться такой уж неумолимо страшной. Ведь, в самом деле, она безоружна. Она почти ничего не может сделать с человеком. А то, что делает… возможно, это всего лишь ритуал, своего рода причащение….

Манана передернула затвор винтовки, загоняя патрон в ствол. Мужчины обернулись на нее. Она покачала головой.

– Не так, – пробормотала она, неясно к кому обращаясь. – Всё совсем не так.

– Ты о чем? – спросил брат. Но она не ответила. Прицелилась, выбирая среди русских спасшегося от толпы водителя. Тот, слегка пошатываясь, стоял за спинами товарищей, безучастно глядя на происходящее.

– Почему они не используют подствольники? – произнес Михо так, словно и сам не верил в способность гранатометов причинить людям из Мели вред, достаточный для их упокоения.

Кто-то из русских разрядил обойму чуть выше предписанного правилами боя – попав двоим в головы. Оба жителя деревни упали и уже не шевелились. Русские стояли и ждали, но ни один из пораженных в голову так и не поднялся.

– Стрелять по головам! Приказ всем – стрелять только в головы! – что было силы закричал командир, стараясь заглушить голосом шум стрельбы, донеся новое, важнейшее известие до подчиненных. Стрельба чуть поутихла – кажется, не все его слышали. Он повторил: – Внимание всем! Стрелять только по головам! Повторяю… – и в этот момент толпа смешалась с русскими.

Кажется, они не особенно сопротивлялись ей. Кажется, пока они не понимали до конца обряд причащения толпой, а потому, отмахиваясь от людей из Мели саперными лопатками, прикладами, штыками, получая в ответ укусы, они лишь входили в больший раж. Теперь они рубились стенка на стенку. И противники падали только с одной стороны. И все шло хорошо, если не считать этих причащающих укусов, которые получили уже несколько десятков человек. Все складывалось удачно – прожектор уже ни к чему, врагов видно и так, и справиться с ними оказалось простой задачей. Все так просто и так ясно, что можно забыть про нелепые укусы, про жалкие жадные руки, так смешно, карикатурно тянущиеся объять живых людей, привлечь их к своему жалкому, ничтожному, такому уязвимому бессмертию.

Манана стукнула по плечу брата. Бахва вздрогнул и посмотрел на нее. Та молча указывала вниз. Командир взял бинокль.

– Куда?

– На первого укушенного. Нет, чуть дальше.

Он недвижно лежал на земле. Прожектор, установленный чуть впереди, слабо освещал пространство вокруг. Кто-то из русских подошел к нему, что-то сказал, затем шутливо пихнул берцем в бок. А затем резко наклонился и стал судорожно щупать пульс. Через мгновение он подскочил, словно ужаленный, и бросился в сторону, ища врача. Чтобы удостоверить, что не все так просто, что дело куда серьезнее, что эта рукопашная битва….

Солдат медленно, с большим трудом поднялся на локтях. К нему подбежал кто-то из солдат, внимательно осматривая, ощупывая. И еще раз куда более пристально проделывая ту же процедуру. Непонимающе повернулся к подозвавшему, затем снова к солдату. Позвавший полкового врача стал горячо убеждать в своей правоте, но врач резко покачал головой.

И в это мгновение рядовой впился врачу в горло. Повалил его наземь, снова куснул. А затем поднялся, резко, будто на шарнирах и ухватился за подбежавшего товарища. Полковому врачу удалось сбить солдата с ног резким ударом ботинка в колено. Тот упал, но мгновение спустя снова начал подниматься. Однако, оба укушенных снова сбили его, положили на лопатки, позвали на помощь.

Помощь так же была покусана взбесившимся солдатом.

– Мертв, мертв, – донеслось до высоты с обочины дороги, из самого разгара схватки с обезумевшим. – Убейте же его!

Слова эти подействовали самым странным образом – врача стали оттаскивать от рядового, того, отчаянно, но довольно слабо, сопротивлявшегося, немедля сумели связать. Заткнули рот кляпом. Врача просто отбросили в сторону, тот выхватил пистолет, трижды выстрелил в водителя, попал в плечо и грудь, прежде чем его самого скрутили, уложив в дорожную пыль лицом. Солдат только дернулся, приняв пули. И снова возжелал подняться. Это ему почти удалось.

Бахва вскрикнул, не веря собственным глазам. Впрочем, за время всей ночи удивительного было слишком много, чтобы не перестать удивляться. Тем не менее, каждый новый случай, все более и более шокирующий, поневоле привлекал внимание, приковывал к себе взоры, – сколько бы ни были утомлены и без того взвинченные до предела человеческих возможностей нервы.

На рядового бросились снова – на сей раз, действуя куда слаженней. Русским удалось уложить наземь своего бывшего товарища без потерь, на сей раз он никого не смог покусать, никому причинить вреда.

Зато разобрать стало возможно его рану – рубашка слетела во время предыдущей схватки, а ныне водителя положили так, что Бахва мог спокойно обозревать места попадания пуль. Две из которых повредили плечо, а одна должна была по всем прикидкам пробить сонную артерию. Вероятно и пробила, но только вместо фонтана крови, долженствующего вырваться из поврежденного горла, Бахва увидел лишь глубокую рану и свернувшуюся черную кровь, больше похожую на слизь. Его передернуло.

– Он мертв, – произнес Бахва. Манана согласно кивнула.

Вот только солдат никак не хотел соглашаться с ними. Он упорно сопротивлялся попыткам обездвижить его, в очередной раз выплюнул кляп и снова попытался встать.

– Как и все, кто вышел из Мели, – хмуро добавила Манана.

– Но это немыслимо, – произнес Важа. – Это… бред, фантастика, дикость. Никакие берсерки не способны идти на автоматы с вываленными кишками.

– Согласен, – ответил Михо. – Это бред.

Четверо русских сошли с дороги на обочину – один из них взял с собой пулемет Калашникова – и залегли там, дожидаясь подхода толпы. Второй прожектор все же установили, и теперь оба они освещали место схватки очень хорошо.

Эти четверо рассчитывали остаться незамеченными, но, странное дело, едва только остановились выбрать позицию, несколько человек отделились от толпы и двинулись по направлению к ним. Через минуту их шло к отделившимся русским уже полторы дюжины. Затем еще и еще. Пулемет заработал незамедлительно. Русский, державший пулемет, даже не стал опускать на землю, схватившись за сошки, он водил дулом по неспешно бредущим к нему людям из Мели, только лента, почему-то лишенная обычной коробки, дергалась, поднимаясь к патроннику, и гильзы рассыпались, звонко стуча по камням. Люди падали, дергаясь, складывались, не доходя до него нескольких заветных метров. Они уже тянули к руки, раскинутые в любовном объятии нежелания смерти,  но русский все стрелял и стрелял. Лента продолжала дергаться, гильзы звонко рассыпаться, люди падать. Русский расхохотался, дико, в каком-то яростном восторге.

И в этот момент ленту перекосило. Пулемет замолчал. Истеричный смех разом прекратился. Русский беспомощно оглядел подходивших к нему мотострелков, затем, открыл пулемет, попытался переложить застрявшую ленту, что-то крикнул своим товарищам, выхватил пистолет, и продолжил стрелять.

Слишком поздно. Один из бредущих, буквально упал к пулеметчику, и таким образом достал его. Укусил, чтобы тут же умереть окончательно от короткой очереди почти в упор из автомата однополчанина, пришедшего на выручку, но чуть запоздавшего с выстрелом. Работать в темноте только при свете звезд, явно несподручно, но чертыхаясь, он все же нашел причину неисправности и сумел переложить ленту. Поднял пулемет сызнова и, сделав шаг вперед, глухо расхохотался. Прицелился, растягивая предвкушаемое удовольствие.

В шуме рукопашной битвы произошло нечто странное. Несколько русских, укушенных прежде людьми из Мели в суматохе и сутолоке боя, разом упали наземь. Затем еще и еще. Несколько десятков человек через пару минут повалились наземь без признаков жизни. Схватка разом прервалась. Обе стороны молча смотрели на упавших, не предпринимая никаких действий. Но только первое мгновение.

Затем застрочили автоматы, защелкали пистолеты, пытаясь оттеснить почти не убывавшую толпу. Всего в ней, как было видно с высоты, по самым скромным прикидкам шло не менее трех сотен человек. Еще около сотни лежало на земле, бесформенными грудами.

И вот теперь к ним прибавились еще несколько десятков русских, недвижно лежавших на утрамбованном грунте старой дороги. Автоматы застрочили яростнее, когда кто-то опустился на колени, проверяя пульс одного, второго. Поднялся, молча покачал головой.

Русские снова отступили, не поворачиваясь спиной к толпе и куда быстрее, чем требовалось. Командир вскарабкался на камни холма и оттуда руководил перестроением. Неожиданно к нему подбежал тот самый врач, первым диагностировавший смерть от укуса человека из толпы. В наступившей тишине, его последние слова отдались эхом по долине:

– … убивайте всех, без исключения!

В тот же миг его оттащили. Командир спрыгнул следом. А укушенные толпой, с остановившимся навеки сердцем, медленно поднимались – и уже вели за собой возросшую толпу. На тех, с кем еще несколько минут назад бок о бок сражались с ней. И тоже – безоружные.

– Ну! – крикнул врач. – Стреляйте же!

Стволы нехотя поднялись против своих же однополчан.

В самый напряженный момент прожектор мигнул и погас. Осталась только тишина. И шорох множества ног, медленно бредущих к своей цели.

14.

Отец Дмитрий пообедать пришел с опозданием, матушка уже начала волноваться. Мобильный телефон он после службы так и не включил, снова позабыв о его существовании. Из храма вышел сразу после окончания службы, и как пропал на два часа. Она собиралась звонить в храм, напоминать, когда муж неожиданно появился в дверях. Весь взъерошенный, с чужим бескровным лицом.

При виде его попадья невольно села.

– Что еще приключилось? – тихо спросила она.

Он сел устало, вынул платок, вытирая лицо: редкие уже волосы упали на взмокший лоб. Отец Дмитрий стригся довольно коротко, да и бородка у него была чеховская, так что не будь на нем рясы и скуфьи, меньше всего его можно было принять за дьякона.

– Маринка хотела поговорить, – наконец, произнес он, снимая легкие беговые кроссовки. – Не исповедаться, как она прежде делала, просто поговорить. Позавчера ее отец преставился, помнишь, я тогда так и не успел…. Хотя что он мне мог сказать – в белой горячке-то. Вчера похоронили, жара, ни души, только она да ее тетка, к которой переедет на первое время. Тетка мне прямо намекнула, что мол, лучше вас, святой отец, ей в родители никто не годится, а у нее самой забот полон рот.

И снова долгое молчание.

– Святой отец, – повторил он, разрывая тишину. – Как в мыльных операх этих. А я ведь даже написал на дверях, обращаться к священнику потребно батюшка, либо отец Дмитрий. Все равно. Некоторые никак не могут в толк взять, как это я вообще женат.

Она улыбнулась слабо. И приготовилась слушать, понимая, мужу надо выговориться, и монолог его перед остывавшим обедом, может быть долгим.

– Знаешь, Глаша, я…. – и закашлялся. Потом заговорил иначе: – Приход у нас небольшой. Сколько жителей в поселке – тысяч пять, вряд ли больше. Епархия зачем-то решила строить новый храм, ну на Поганковых болотах, знаешь, – она кивнула. – А кто туда ходить будет? По переписи они все православные, и на Пасху и Спас тут не протолкнешься, а как Великий пост – видимо, мусульмане.

Матушка подумала, что даже в такие минуты привычное остроумие ему не изменяет. В свое время, двадцать лет назад, так они и познакомились. Молодой семинарист, заканчивающий Академию, но еще не посвященный в сан, часто забегал за холостяцкими полуфабрикатами, перекидываясь с нею словечком. Вот так, слово за слово, они и прилепились друг к другу. Она вспомнила, как, смущаясь гуляла с будущим иереем, ее приветствовали знакомые, она краснела, хотя Дмитрий и был «в штатском» – трепаных джинсах и кепке. Потом было распределение, которого она очень боялась, ведь могут заслать неведомо куда. Выбору оба оказались не готовы, растерянно изучали бумагу: вроде и рядом от места жительства, да что там, рукой подать, да вот церковь уж больно немощная в приходе. Только с баланса государства.

Глафира вспомнила все это и улыбнулась.

Муж не заметил. Когда говорил, он мало что замечал вокруг.

– Странный мы народ. Называемся православными, отмечаем даты, поминаем Господа всуе, и корим друг друга за это поминание; научились, как в армии, на «Христос воскресе!» отвечать правильно. Но все ведь это напускное. Бог всегда таинство, и для каждого это таинство свое. Физики очень точно определили такое состояние Бога в душе человеческой словом «фридмон» – вселенная в микроскопе. По заверениям физиков, фридмон может быть очень разным. Да, и вселенная, и всего лишь одна звездная система. Или того меньше. Пустая комната. Вот видишь, и физика сгодилась для моих речений, – странно улыбаясь, произнес он. И тут же не давая попадье слова вставить, продолжил:

– Вообще, церковь наша женская по сути своей. Кто  к нам ходит: старушки, на которых Церковь все годы коммунизма и держалась, дамы, не сыскавшие себе мужа до сорока лет, и через церковь, надеющиеся на его отыскание. Девочки-поповны. Девушки, обычно не слишком красивые, чтобы найти себе парня по красоте своей, а вынужденные искать только по душе. А мужчин… их почти нет. Ему ой как должно припечь, чтобы все-таки придти в храм, послушать, выговориться. Хоть сегодня: трое мужчин и два десятка женщин, и это из пяти тысяч человек. А ведь сегодня праздник, Илья Пророк. И все равно.

Они помолчали немного. Отец Дмитрий подошел к жене, сел рядом на старый диванчик.

– Знаешь, я вот что думаю. Наверное, я возьму Маринку к себе, – попадья охотно кивнула, ей и самой нравилась эта девчушка, до чего же скверные родители ей достались, прости Господи. Она мелко перекрестилась и спросила, пока муж снова не погрузился в гнетущие воспоминания:

– Она быстро привыкнет, ведь часто дома-то у нас была, а сколько ночевала, пока отец в запое был. Она-то сама что говорит об этом?

– Ты знаешь, она только счастлива будет. Ведь, все время говорила, что она у нас отдыхает душой и телом. Отец ее часто бивал, а разговаривать с ним как об стенку горох, напьется и не вспомнит, – он вздохнул. – Я о другом сказать хотел. Что-то заговорился, задумался, прости, сама знаешь, бывает со мной. Но дикий же случай, даже не знаю, как описать. Вчера только похоронили его, а сегодня с утра могила оказалась вскрыта. Странным способом, будто тело выкопали, и увезли куда. Да, кстати, я, когда сообщил об этом в милицию, мне через полчаса перезвонили…. Прости, я совсем забыл тебе обо всем этом рассказать.

– Так сейчас рассказываешь, я не в обиде.

– Да, спаси тебя Бог.  Маринка, как про то прознала, немедленно ко мне примчалась. В разговоре… знаешь, она маленькая, одиннадцать лет, но вбила себе в голову, что именно она во всем виновата.

– Так в чем же она может быть виновата? – удивленно спросила матушка.

– Мол, она столько молилась, чтобы он умер, столько молилась, прости Господи, даже свечки ставила, – попадья побледнела. – Все это ее вина, что могила вскрыта. Он решил выйти, и ее наказать. Иногда кажется, что ей не одиннадцать лет, а пять. А иногда…. Позавчера, когда он умер, Маринка сказала мне, что теперь понимает: никакой дьявол Господу не нужен. Незачем…. Да, вот так и сказала, незачем. Будто ей сокровенные тайны мироздания открылись в тот день…. И прости, что я тебе скажу это…. мне кажется, наша церковь ей скоро покажется мала. Если уже не показалась.

Попадья не знала, как ответить на эти странные слова мужа. А он и не просил ответа. Посидев немного, он встряхнулся и поднялся с продавленного диванчика.

– Надо обедать, – и войдя на кухню, сев за стол, за давно уже остывшие щи, добавил: – Почему я задержался-то. Конечно, из-за слов Маринки. По дороге думал, ну и лишние версты три отмахал. Тут еще кое-что было: позвонили из службы безопасности, какой-то ответственный майор и попросил закрыть кладбище. Представляешь, закрыть кладбище. А у меня на вечер треба: причастить одну бабушку, пусть третий раз за месяц, но все же –попросить подождать неопределенный срок? Пока органы не уяснят для себя, что тут происходит.

Он помрачнел и добавил ошарашенной, притихшей попадье:

– Вечером службы тоже не будет. Служба безопасности к нам надолго припожалует. Как к отцу Роману из элитных «Соловьиных трелей»

– Тебя… допрашивать?

– Боюсь, дело нешуточное. Видишь ли,  Глаша, у него в точности тоже случилось. Да не одна могила, как у нас, а десятка два. И это на совсем молодом кладбище. Он говорил, с первого у него началось. А вот теперь продолжилось. И тоже ФСБ приехало и тоже кладбище закрыло. Его с самого утра трясли. Теперь, стало, моя очередь.

Он снова вздохнул. Матушка подошла к столу.

– Может, тебе разогреть. Холодные совсем.

– Не надо. Меня просили подойти, – он взглянул на мобильный телефон, спохватился, включил его, и пока тот включался, бросил взгляд на настенные часы с кукушкой, – через час в отделение милиции.

– Что происходит, – пробормотала матушка, садясь с ним за стол, и разглядывала мужа, пока отец Дмитрий бормотал молитву и вооружался ложкой. Потом быстро произнесла, едва он поднес ложку ко рту: – Ангела за трапезой.

– Невидимо предстоит, – ответил он столь же машинально и стал быстро хлебать щи. Затем оторвался на миг, их взгляды соединились – и тут же расстались – батюшка начал обедать.

15.

Ночь прошла в неге и забвении, сон оборвался телефонным звонком. Неприятным тарахтением мобильного, поставленного в режим вибрации. Валерия зашевелилась, но не подняла головы, когда я стащил трубку с тумбочки. Она перевернулась на другой бок, и снова задышала размерено.

Звонили из Администрации. Я поспешил выйти из спальни. Со сна мысли путались, в первые секунды мне показалось самое неприятное.

– Что случилось? – пробормотал я, пытаясь собраться с мыслями. Получалось плохо – с трудом верилось, что кто-то мог прибыть к месту работы в такую ранищу. Тем более, президент.

– Не по телефону. Денис Андреевич требует вашего личного присутствия на Новодевичьем кладбище. Нам только что стало известно, что осквернена могила первого президента.

Кажется, сам Семен Борисович, замглавы, тоже только что встал, разбуженный этой несуразной, невероятной новостью. Моя же голова прояснилась, я спросил, много ли еще оскверненных могил.

– Там все гораздо хуже…, вообще, там работает ФСБ, у них все подробности. Президенту докладывать лично, через аппарат секретаря. Всё.

И связь прервалась. Я медленно прошлепал в кухню, включил кофеварку, затем в ванную, под душ. Долго отмокал, приходя в себя. Выпил капучино с аспирином, все это заел вчерашним салатиком, и поспешил спуститься, поспешив расстаться. На полдороге вспомнил, что Валерия осталась одна, но возвращаться писать записку времени уже не было.

Серебристый «Фольксваген Фаэтон» снова понесся по городу, но уже в обратном направлении. Несмотря на ранний час, у входа на Новодевичье кладбище машин собралось немало. Все, как на подбор, принадлежащие ФСБ «тойоты», и только две «ауди» ДПС. Патрульные охраняли вход так, будто здесь только что ограбили банк, а они выставлены в оцепление, чтобы не растащили остатки.

В сторонке притулился знакомый «Порше Кайенн» небесно-голубого цвета. Кажется, внутри кто-то был, я подошел поближе.

За рулем сидел службист с видом человека, которому пребывание в этой машине доставляет немыслимые страдания. Впрочем, запашок тут и в правду стоял, хоть топор вешай. На заднем сиденье прикорнула моя Милена.

– Ну, здравствуй, красотка, – произнес я, заглядывая в приоткрытое окно. Милена даже головы не подняла. Службист резко выпрямился на сиденьи, посмотрел на подошедшего к «порше», я молча протянул удостоверение. Он кивнул и выбрался наружу.

– Ваша знакомая? – я кивнул. Службист нервно куснул губы, обильно покрытые потом, видимо, кондиционер в «порше» работал так себе. Да и был он в неизменном черном костюме «Боско ди Чильеджи», а жара уже начала наваливаться неумолимо. – Понимаете, какая тут история. Она, ну как вам сказать, сильно под газом.

– Думаю, мы с вами не больно удивляемся этому факту.

– Вы правы. К тому же сегодня ночью она сбила человека. Утверждает, что первого президента.

– Здорово шарахнула ночью. Мне сказали, что осквернена могила.

– В том и дело, что одно к другому. В могиле действительно никого нет, такое впечатление, что ее разнесло взрывом…

– Да, я понял, в курсе, давайте покороче.

Лицо его уже покрылось бисеринками пота. Видимо, дрянь костюмы делает «Боско», сплошная синтетика. А службистов обязали носить униформу от нового спонсора – как прежде наших спортсменов.

– Глупость несусветная, но ведь даже в ней своя логика. Могила пуста, а эта… гм, как бы помягче… утверждает, что сбила Бориса Николаевича, когда он переходил Хамовнический вал в районе ремонта трубопровода под стеной Новодевичьего кладбища. На месте происшествия милиционерами дорожно-постовой службы были найдены пуговица и остатки одежды. Лаборатория проверила их, – он сделал мхатовскую паузу. – Это действительно вещи из гардероба покойного первого президента. Пришлось снова допрашивать Милену, но вы же видите, в каком она состоянии.

– О, господи, без этого она не может… вы же ее знаете… – не понимаю, почему я отчитывался перед ним за свою бывшую любовницу.

– … и при том лезла ко всем безо всякой стыдливости. Особенно к встретившим ее сотрудникам ДПС…. Вот сейчас угомонилась и спит. Допрос придется провести позднее.

– Вы правы. Если вы не против, первые показания могу снять я. Да, вот что, мне не совсем понятна одна деталь в вашей экспертизе. Откуда вы взяли образцы, с которыми сравнивали?

Службист смутился.

– История тоже весьма неприятная. Видите ли, на радиаторе «Порше Кайенна» нашими специалистами найдены несколько седых волос. Версия сами понимаете, какая кривая, но после того, как выяснилось, что могила осквернена, нам пришлось потревожить родных…. Наина Иосифовна, к несчастью, в курсе. Она недавно уехала. «Скорая», сердце…

Мы оба помолчали немного. Службист пристально разглядывал свои ботинки. Я нервно барабанил пальцами по багажнику.

– Хорошо, – от моего голоса службист встряхнулся. – Я займусь Миленой, а вы…

– У меня отчет. Вам диктофон дать, или вы, как лицо официальное…

– Запишу на телефон, потом скопируете необходимое. Не уверен, что много пользы это принесет, но хоть что-то.

Он поблагодарил, вошел на кладбище, по дороге сказав что-то патрульным. Один из них дернулся и заметно побледнел. Судя по всему, мне и с ним придется побеседовать на ту же тему.

Я заглянул в «порше», включил кондиционер на полную мощность, и пока спящая красавица пробуждалась, позвонил домой.

К телефону никто не подходил, Валерия, верно, еще спала, досматривая последние сны. Вот странно, с ней я познакомился только благодаря исключительному, патологическому распутству ее младшей сестры. Полгода назад, всего-навсего полгода. А до этого полтора года терпел Милену. Никак не могу понять, что же я в ней нашел тогда. Разглядывая сейчас ее детское личико, с припухлыми губками и золотистыми локонами, спадавшими на грудь, я все пытался разглядеть ту, ради которой хотел свернуть горы и достать с неба звезду. Смотрел, но никак не мог увидеть. Словно передо мной была копия той девушки. Подделка.

На что я мог купиться в ней – на пустые разговоры бархатным голоском, о тряпках, красивых безделушках и новых фильмах? На девчоночьи формы? На ее секс, любовью это назвать трудно, больше напоминавший обычное спаривание – торопливое и мимолетное, до следующего приступа влечения? На ее измены, кажется, естественные для нее, без которых не обходилось с самого первого дня нашего знакомства? На ее положение молоденькой светской львицы в обществе? На ее деньги, наконец, ведь она дочь полпреда президента.

Наверное, я сильно изменился, за прошедшие со дня знакомства два года. Получил должность и закрепился в ней. Научился распоряжаться чужими деньгами, и чужими же биографиями. Выучил тот приказной тон, которым двигал, если не горы, то тела достаточно влиятельных людей, не желавших вступать в трения с Самим, ради его нагловатого помощника.

Во мне мало, что осталось от журналиста-международника и неплохого аналитика, как говаривал главный редактор моего журнала, пошедший на повышение в дебри управления информации Администрации; позже по его протекции совершил подобный рывок и я. А до той поры, как раз два года назад, сразу после ухода главного, был  спешно переброшен на светскую хронику. И однажды вынужден был отправиться на беседу с новоиспеченной звездой. Слушая диктофон на следующий день, я смеялся ответам Милены. А вот редакция хранила молчание. Интервью вышло на другой день на второй странице, что при прежнем главном, явилось бы нонсенсом.

А тем же вечером был звонок от самой звезды, прочитав интервью, она чем-то осталась недовольна и пригласила меня к себе. И по ее собственным словам, предложила сделать по-быстрому то, ради чего я и пришел.

Так что через день уже я мог попасть на вторую полосу собственной газеты.

Как раз в то время мой бывший начальник, уже в ранге главы управления пресс-службы и информации, был вызван президентом в Сочи и по прошествии четырех дней пригласил уже меня в Бочаров ручей. Предложил как своего заместителя президенту, помянув о цикле статей о российско-польских отношениях. После которых меня и спихнули в отдел звездных сплетен, от греха подальше. А вот Денису Андреевичу статьи понравились, хотя тон их был резковат. Он долго со мной беседовал о пустяках и о важном, и я буквально грыз ногти от невозможности предоставить на его суд свежий материал по заинтересовавшей его теме. О чем и обмолвился собеседнику. И вероятно, вследствие этой обмолвки сменил и профессию, и сферу деятельности. Перебравшись в управление под крыло своего начальника, а год назад, когда того отправили в отставку, занял его должность, к тому же став еще и помощником Дениса Андреевича.

Тем временем, Милена, наконец, открыла глаза, и потянулась. Затем увидела меня. Улыбнулась, знакомой детской улыбкой. А ведь когда-то я обожал ее такую – еще не успевшую проснуться. Она зажигала во мне неведомую прежде страсть – этот угловатый ребенок, никак не становящийся женщиной.

– Привет, красотка, – повторил я. Милена недовольно взглянула, очевидно, ожидая каких-то моих действий. Кофе, сигареты, тосты с джемом. Совершенно так же, как и год назад. Осталось дождаться нетерпеливых ее указаний, сделанных писклявым, чуть хриплым со сна голоском

– Я жду, – и потрясла головой, приходя в себя окончательно. Заметила, что находится в машине. – Мы разве с тобой вчера катались? Я не помню. Вроде одна была. Ты что же – бросил Вальку?

Следующие четверть часа я, теряя время и терпение, объяснял ей, что именно произошло нынешней ночью. Она только пожимала плечами, барабанила по банке джин-тоника, крепко зажатой в мелко трясущихся руках. Наконец, что-то прояснилось в ее затуманившейся головке, она произнесла:

– Да, Борис Николаевич. Конечно. Дедушку я сбила. Но он обманул, прикинулся мертвым. А потом ушел. Представляешь? Я патрульных разыскала, чтоб ему, типа, помочь. А он, блин, взял и ушел. Прикинь, какое гадство. Никак от него  не ожидала.

И тут же:

– А значит и ночью я не с тобой тогда. Мне почему-то показалось, что с тобой. Я еще удивилась потом, чего это ты такой робкий стал. Ну и ладно, – добавила она после паузы, разглядывая свой топик с символикой «Блюмарин». – Хорошо, они мне поверили тогда, дорогу обыскивали, особенно тот… ну с которым… он еще без усов был и на тебя похож…. Да, мы же пуговицу нашли. И они еще чего-то наковыряли с моего бампера. А еще банки не найдется? – она протянула мне пустую. Я покачал головой. – Обидно. А знаешь, почему я так рано из «Голицына двора» смылась? Жуткая история, но я тебе расскажу. Мы все-таки вместе были.

– Послушай, ты не могла бы…

– Потом, все потом. Прикинь какая вышла история. Я встретилась с Леночкой Домбаевой, ну с «Муз-ТВ», ты ее знаешь.

– Откуда?

– Она там ведущая, так что должен. Как будто телевизор не смотришь. Я хорошо помню, как по ночам таращился, когда это в Армении… как его Эчмиадзин… да? Когда его бомбили. Не отрывался до утра, вместо того, чтобы на меня…. А ты меня этим Эчмиадзином просто задолбал тогда.

Она была права. Телевизор и тогда, и теперь я смотрел практически в обязательном порядке, но в основном новостные каналы. Нет, еще мы вместе смотрели тогда ночные каналы и занимались сексом под фильмы нужного содержания. Она это очень любила. Сравнивать, как у них и как у нас. Находить недостатки. А потом требовать исправить.

– Давай вернемся к сбитому.

– Да, к дедушке. Знаешь, я вчера с Леночкой попробовала. Первый раз. Нам номерок дали в «Голицыном дворе». Леночка знает такие приемы. Голова кружится. Мы еще нюхнули ромашки потом, она поехала на эфир… кажется, или после него,… а я…домой, наверное. Я ведь домой ехала?

– Домой, – снятый ей пентхауз находился на набережной. Против воли я спросил, сам не понимая зачем. –  Чего это на тебя нашло?

– Что я дедушку сбила? Так он сам представляешь, по разделительной шатался. Я пыталась его дважды объехать, а он как неродной, все под машину норовил. А потом отлетел и так странно руками начал размахивать, когда катился к обочине. Я думала, все. У меня сердце в пятки, кажется…

– Я о Леночке.

– Ну в жизни же все надо попробовать. Разве нет? тем более внезапный секс, это же тренд сезона…. И, надо думать, и тебе было интересно с нами двоими тогда… тем более, сестрами.

Я пожалел, что вообще включил диктофон. Подобного ни ФСБ, ни кому бы то ни было вообще нельзя давать послушать.

– Он просто стоял посреди улицы или же шел откуда-то?

– Шел… стоял… Наверное, шел. Только странно, у него что-то с головой было, потому как… а знаешь, я только сейчас вспомнила, я же еще со Светкой Шульгиной, ты ее не знаешь, год назад хотела, а она меня развела тогда. Мы поцеловались, а она влепила пощечину. Прикинь?

– Я спрашиваю, что дедушка, шел откуда-то или нет.

– Не бесись. Я дойду до твоего дедушки. А Светка потом с Ритой Ноймайер трахнулась в «Обломове», публично, на спор, да мне еще докладывала, как это было интересно и весело…

– Мила, давай про дедушку, ты говорила…

– Да мне показалось, что он шел. Сперва шел, а потом остановился. Как меня увидел. Или еще раньше.

– С кладбища?

Она вытаращилась на меня.

– Какое кладбище? Там же стена.

Я понял, что большего от нее все равно не добиться, себе дороже. Потому предупредил Милену, чтобы она ждала меня здесь, никуда не выходила, ну хорошо, если по-маленькому, то быстро, а потом покинул ее, отправившись за угол. По пути позвонил Валерии, она наконец сняла трубку. При этом удивление в голосе звучало неподдельное.

– Артем? Я думала, ты в душе, как обычно.

– Я уже на кладбище. Кстати, вместе с твоей сестрой. Эта нимфоманка проторчав всю ночь в каком-то клубе, и по дороге ненароком сбила покойного первого президента. Теперь ее допрашивают сотрудники ФСБ.

Пауза. Валерия пыталась придти в себя.

– Я только проснулась. Слушай, ты вообще в порядке? И, кстати, что там с Миленой?

Пришлось объяснять поподробнее. Тем временем, я добрался до места, где Милена сбила президента – там все еще стоял сотрудник ДПС, а на асфальте мелком были отмечены два кружка. Сейчас уже пустые. Их он охранял, что ли. Позади него стоял заборчик из рабицы с трафаретной надписью «Прокладочные работы ведет СУ-42». Я подошел, молча махнул удостоверением и заглянул вниз.

– Ты не могла бы подъехать за сестрой? А то к ней ФСБ пристает с допросами. Толку никакого, но все же.

– Ну конечно, – фыркнула она. – С чего ради я попрусь туда. Или ты тоже во что-то вляпался?

– Нет, но…

– Тем более, не поеду. Лишний раз видеть эту… – дальнейшее мне было известно. Я особенно не и рассчитывал, что неприязнь сойдет на нет.

Я заглянул в раскоп.

– Валя, извини, я на минутку прервусь. Тут очень интересная идея возникла, насчет президента.

– Да уж, – немедленно отозвалась моя возлюбленная, – ты лучше прервись. Мне кажется, вы на пару косячок забили, перед тем, как позвонить.

На месте раскопа широкая труба, непонятного мне назначения, делала небольшой поворот градусов на двадцать и уходила в сторону Лужников. Врез, который сделало СУ, пришелся как раз на угол трубы. Спуститься туда было делом несложным – благо деревянная лесенка, позаброшенная строителями, оставалась на месте.

Я пробрался в трубу, чертыхаясь, по поводу выброшенного вчера костюма – если б знать наперед, он бы мне сейчас еще раз пригодился, а так пришлось портить совсем новый. И тут же столкнулся с охранением – двое в «Боско ди Чильеджи» немедленно тыкнули в меня «Макаровыми». Я развернул удостоверение. Через минуту пристального изучения изгвазданного меня – они таки успели приложить спиной к трубе, пока забирали документы, – я был принят за своего и доставлен к главному. Спецы в синих халатах что-то сковыривали со стенок трубы и лестницы.

– Здесь прошло, по крайней мере, человек сорок, – произнес неторопливо один, что постарше, лет эдак сорока; у него во лбу горела светодиодная лампочка, слепя всех вокруг. – А то и больше. Наследили порядком. И вот что любопытно, прошли именно с кладбища, и очень неаккуратно спускались в трубу. Как будто по принуждению. Порвали одежду, стряхивали ржавчину. Да и все дружно пошли в Лужники.

– Кроме одного.

– Именно. Вы, собственно, как узнали? – я объяснил. – Ну, напившаяся девка, конечно, не бог весть какой свидетель, но то, что она кого-то сбила – неоспоримый факт. Видимо, один…

– Борис Николаевич, – хмуро заметил я.

– Да, условно назовем его так…

– Не условно, а так, черт возьми. Эксперт сообщил мне результат.

– Я это и сообщил, – столь же неторопливо произнес спец, – Вероятность девяносто восемь процентов, – и в ответ на мои возражения неумолимо добавил. – Вам хорошо бритвой Оккама махать. А мы пока свой пласт не отработаем, будем считать удивительным стечением обстоятельств.

– Где они вышли?

– В другом врезе – сразу за Новолужнецким проездом. Уже на территории спорткомплекса. Их там искать – что иголку  в стоге сена.

– Послушайте, у меня доклад президенту и чем скорее, тем лучше. Видимо, его тоже разбудили, так что, сами понимаете.

– Понимаю. А вы сами сейчас куда решили отправиться в поисках фактов для доклада – туда или обратно?

– На кладбище.

– Рановато, конечно, – улыбнулся эксперт. – Но что с вами, молодыми, сделаешь. Идите.

Я поднялся по точно такой же лестнице, обогнул сложенный штабелем заборчик и двинулся искать первую же распотрошенную могилу.

Продолжалось мое блуждание в тиши и покое недолго, до второго поворота. Где я незамедлительно наткнулся на группу лиц, энергично копающихся в разоренном захоронении. Если в Ярославле этим занимались всего-то капитаны, то здесь, побросав пиджаки, вглубь пошли уже подполковники. Различить звание службиста по внешним приметам можно было и в штатской униформе. Неприметный значок на лацкане, форма узла галстука, его цветовая гамма и ворот сорочки – все это говорило многое о носителе костюма. Да и сам фасон творения итальянских дизайнеров тоже чин от чина немного видоизменялся.

У тех, кто ковырялся в могиле первого президента, было по три пуговицы на снятых пиджаках. Высший офицерский состав. К сорочкам, для уточнения числа звездочек, я еще не приглядывался.

Наверху их ожидал сам генерал-лейтенант ФСБ Нефедов Владислав Георгиевич, один из заместителей директора. Уже не в штатском. Рядом суетилась его камарилья, в том числе и оператор. Нефедов увидел меня первым и поздоровался вопросом:

– Торопец, вы что раскопали?

– К сожалению, никаких подробностей Милена сообщить не смогла.

Генерал поморщился.

– Вот девка. А вроде из приличной семьи. Отец у нее был человеком очень порядочным. А она… что значит, нет мужской руки. Мать теперь одна хозяйничает, не до дочек. А ведь я ее с самого детства знаю…. Да, вы сейчас к Денису Андреевичу?

– Так точно. Только мне сперва надо разобраться в деталях, что именно произошло здесь и…

– И где? – стрельнув в меня взглядом, спросил Нефедов.

– На других кладбищах.

– Пойдемте в сторонку, пока наши фиксируют.

Мы отошли примерно на полсотни метров от основной группы копавшихся в могиле службистов. Только тогда Нефедов остановился и обернувшись, словно за ним должны были непременно подглядывать, произнес.

– Дело дрянь, скажу вам откровенно. То, что наши эксперты ковыряются в ниточках, так просто по незнанию общей картины.

– Мне уже говорили о слишком густой завесе секретности.

– Вы были в Ярославле, мне докладывали. Как там?

– Картина в целом схожая. Особенно могилы – все словно вскрыты изнутри. И что касается их количества, оно только растет.

– Вот именно, что постоянно растет. Особенно в ночное время. Хотя… страна у нас необъятная, новости не сразу доходят. Да, что говорить, мы и так по самые уши вляпались в эту историю.

– Владислав Георгиевич, я не совсем понимаю.

– Вы совсем не понимаете, но, к сожалению, мне придется вас посвятить. Сразу предупреждаю, что услышанное вам не понравится. Уж извиняйте старика.

В кармане пиджака затрезвонил телефон. Я не хотел брать, думая, что это Валерия – надо было конечно, на каждого абонента ставить свою мелодию звонка, но вот поленился в свое время. После четвертого аккорда Нефедов категорически приказал ответить.

Звонил Сергей.

– Ты где пропадаешь, тут все на ушах стоят.

– На Новодевичьем. Из-за него стоите?

– Нет, хуже. Из-за Ижевска. Помнишь, я тебе рассказывал о покусанным неизвестным, а затем умершем и воскресшем бомже.

– Да прекрасно. Я тогда посоветовал…

– Неважно. Ситуация вышла из-под контроля. Покусанный бомж сбежал из бокса. Сейчас отрядили на его поиски половину личного состава. Он ведь кусается. Хуже того, так, как он кусается, люди умирают.

– От укусов?

– Именно от них. Ни от чего более. Все, кто был с ним, все скончались. Врач, медсестра, двое санитаров. Еще вчера. А сегодня…

– Ожили?

– Да. Их пока поместили в стационар, связали, и начали обследование. Обрадовать новостью не могу, но признаков жизни у них нет.

– Ты сказал, ожили.

Сергей посопел недовольно. Я включил динамик, чтобы и Нефедов слышал, о чем идет разговор.

– В том-то вся и закавыка. Формально они мертвы. Хотя мертвыми быть вроде не с чего. Но жизнедеятельность в их организмах полностью прекратилась, частично функционирует только головной мозг, знаешь., как будто в летаргическом сне. Просто поддерживая в себе некое подобие жизни. А затем отключился и он, и с этого момента формально они стали проявлять признаки жизнедеятельности. Тоже пытались укусить персонал, хорошо, санитары были наготове и не допустили подобного. Теперь дожидаются экспертов из Москвы. Крыло, где они находятся, на всякий случай изолировали полностью, сейчас решается вопрос об их переброске в столицу для полного обследования.

Я молчал, подавленный новостью. Затем, механически, влез в карман пиджака и достал баночку с аспирином. Выбросил таблетку на ладонь, проглотил, жаль, запить нечем.

– Самолет уже в пути. Через час будет на месте, полагаю, к середине дня их доставят либо в центр медицины катастроф, либо в исследовательский центр вирусологии и иммунологии при ФСБ. Пока вопрос решается…. Ты меня слушаешь?

– Да слушаю. Рядом со мной стоит Владислав Георгиевич. Он тоже внимательно тебя слушает.

– Все это я прекрасно знаю. Поскольку именно я отдавал приказ отправить «Як-40», так что живые мертвые отправятся в наш институт. Вы слышите меня, Сергей?

– Да, Владислав Георгиевич. Спасибо за информацию, – Сергей отключился. Я убрал мобильный, вытер с лица капли пота. Снова посмотрел на генерала. Тот опять оглядывался, но теперь я понял, что его интересует не предполагаемая слежка, а совсем другое. Он разглядывал соседние могилы, проверяя даты на них. Как я в свое время.

Разглядывание затянулось. Генерал не торопился излагать данные. А я… я почему-то не торопил его. Вслушивался в тишину Новодевичьего. Мне сказали, это как взрыв, значит, и ожидать следовало некоего грохота разверзаемой могилы. Именно его мы с генералом и поджидали в эти минуты, стоя друг к другу спиной и разглядывая даты.

– Я слышал, ваш отец умер три года назад, – неожиданно произнес Нефедов. Я кивнул. – Он где похоронен?

– Не похоронен. Он завещал кремировать себя. Прах находится у мамы дома.

– Считайте, вам повезло. Потому как если наши выкладки верны… в ином случае вам пришлось бы в ближайшие дни или недели несладко.

– О чем вы, Владислав Георгиевич?

– Я хотел бы вас ввести в курс дела. Начал как видите, издалека, но нельзя же вечно….  Это произошло в Абхазии, в Кодороском ущелье. Подробнейшая информация поступила сегодня утром. Полтора часа назад.

– Вы о нападении на колонну. Я вчера слышал от президента.

– О нападении, – генерал неохотно кивнул. – С продолжением, увы. Вот послушайте, что там произошло в последние сутки, и делайте обобщения с Ижевском.

16.

Телефон по-прежнему молчал. Корнеев прошелся по кабинету, подошел к окну, вгляделся сквозь пыльное стекло во двор. Вслушивался в тишину, разморенного городка, а сам, краем уха, все ожидал услышать звонок. Что же там случилось на этот раз? Неужели он просчитался, послав туда батальон. Мало? Неужто, снова мало? Нет, не может быть.

То сообщение о пленении колонны, как оплеуха. Второй быть не должно. Он не станет подставлять щеку, не из тех, другого пошива. Конечно, надо было собрать абхазских ополченцев, здоровых матерых мужиков, не вылезавших из окопов полжизни, ведь просились в помощь, даже не зная, о чем речь. Ведь это их земля, их конфликт, их не разрешенный и поныне гордиев узел противоречий. Нет, он снова бросает мальчишек. Этим профессионалам, как он по забывчивости называет их, всего-то по двадцать три – двадцать пять лет. Эти контрактники… смешно, после обучения в обычной армии, где и можно лишь узнать, как разбирается автомат и чистится сортир, подписывать контракт и после этого считать себя настоящим воином.

Жаль, он не имеет права распоряжаться судьбами тех, кто провел все эти долгие годы, полжизни, а то и жизнь, в состоянии готовности номер один. Кто воевал, крепко, серьезно, отчаянно, а потом еще долго прятал автомат за спинкой кровати, готовый когда угодно защитить свою маленькую родину от новой агрессии южного соседа. От которого никогда не знаешь, чего ожидать. Ведь теперь Грузия окончательно закрылась от мира, что там происходит – только ГРУ да ФСБ ведомо. Скупые вести приходят только от тех, кто сам переходит границу. Их свозят в Сухум, а там разбираются, отсеивают заведомую ложь от плевел правды, пытаясь воссоздать единую картинку. Получается плохо, если вообще получается. Нападение на колонну – лишний тому пример.

Но целое село вряд ли могло перейти на сторону Грузии. Тем более, в нем искони жили сваны. Тем более, именно под ним разгорелось самое ожесточенное сражение последней войны.

Телефон затрезвонил с удвоенной силой. Генерал-полковник вздрогнул, и быстро подошел к столу. Селектор щелкнул.

– Владимир Алексеевич, полковник Петренко на линии.

Он схватился за трубку, резко срывая ее с рычагов. Поднес к уху, сердце колотилось, секунду или две он восстанавливал дыхание, слыша, как нервно дышит и сам его собеседник.

– Корнеев на проводе, я слушаю, что у вас там? Почему задержка?

Слава богу, жив, неожиданно подумалось ему. Корнеев ужаснулся этой мысли, стараясь как можно скорее отогнать ее.

– Товарищ генерал-полковник, простите за опоздание, засевшие в Мели этой ночью совершили вылазку. Атака отбита. Есть потери.

– Подробнее, что случилось.

Петренко начал рассказывать. Быстро, но четко, хотя сам едва справлялся с охватившим при первых же словах волнением. Корнеев слушал молча, ни разу не перебив. Странные мысли бродили в голове, он старался не думать, вслушиваться в голос говорившего, но мысли никак не оставляли в покое, нашептывали, теребили, тревожили беспрестанно.

– Сообщите о ваших потерях, – не выдержал все же.

Петренко закашлялся, но быстро взял себя в руки.

– Тридцать восемь погибших, четверо раненых. Слава богу, своими.

Итого сто сорок девять за сутки. Это не кошмар. Это катастрофа.

К несчастью, не верить полковнику Корнеев не мог. Слишком хорошо знал. Слишком долго вместе работал. Да и головы Петренко не терял, чтобы ни происходило. Даже в этой дикой, совершенно фантастичной ситуации, подобной этой. Он трезво оценил неудачные первоначальные действия своих подчиненных, подробно рассказал, что представляют собой вышедшие из Мели. Он объяснил, как выяснилось, что вышедших из Мели можно отправить обратно на тот свет. Второй раз. И как после этого действовал его батальон, вместе с которым он отправился на место недавнего боя.

– Нам удалось, – продолжал Петренко, – уничтожить всех вышедших из Мели и снова перекрыть выход из села. Поэтому я прошу вас, товарищ генерал-полковник, распорядиться нанести ракетно-бомбовый удар по селу. Сейчас в Мели остаются еще около трехсот – трехсот пятидесяти… неживых. Я не могу рисковать жизнями своих солдат, посылая их штурмовать село, только ликвидация села предотвратит распространение всего этого…. – он хотел сказать, кошмара, но слово произнесено не было.

– Вы совершенно в этом уверены? – тем не менее, переспросил Корнеев. Он не привык сомневаться в словах полковника, но речь шла о приказе, отдать который стоило слишком дорого.

– В точности, товарищ генерал-полковник. И потому я еще раз прошу вас, отдайте приказ об уничтожении села Мели с воздуха. Повторяю, это единственный выход.

Корнеев по-прежнему молчал. Молчал и Петренко. Пауза продолжала тянуться, натягиваться, и уже позванивала в тревожном беспокойстве – еще немного и она разорвется.

– Я прежде переговорил с вами насчет пленных, – неожиданно произнес Корнеев. – Как я понимаю, взять их вам не удалось.

– Отчего же. Именно удалось. Семерых. Думаю, этого достаточно. Шестеро из Мели: местный житель, грузинский ополченец и четверо мотострелков. И еще один из тех, кто брал их в плен, к сожалению, – и неожиданно, совсем другим голосом. – Полагаю, проведение опытов поможет найти другие, более удобные, способы их уничтожения.

– Полковник….

Петренко ответил резко:

– Я сожалею, что вынужден вам напомнить, но все они мертвы. А на мертвых женевская конвенция не распространяется.

Корнеев встал, держа трубку правой рукой. Левой он уперся в крышку стола. Вытер липкое от холодного пота лицо ладонью.

– Хорошо, я отдам приказ. Через полчаса вертолеты будут над вами. Перегруппируйтесь, дождитесь конца бомбардировки и убедитесь, что ни одного человека… ни одного неживого, больше нет. Дождитесь прибытия бригады по уничтожению. Полагаю, их всех придется сжечь, – устало произнес он. – На всякий случай. А после сами с подробным докладом ко мне. И прошу вас, будьте осторожны. Очень прошу, – добавил он, медленно садясь, оседая в кресло.

– Так точно, товарищ генерал-полковник, – четко ответил Петренко, заканчивая разговор. Корнеев без сил положил трубку на рычаги. И несколько минут сидел, пустыми глазами глядя прямо перед собой. Но затем собрался, встряхнулся. Щелкнув кнопкой селектора, произнес:

– Василенко, мне нужен мониторинг по Абхазии. Любая информация о разрушениях на кладбищах республики. Подчеркиваю, любая.

– Так точно, Владимир Алексеевич.

Связь оборвалась. Корнеев снова остался один. Наедине с подступившими, обложившими со всех сторон, мыслями. От которых теперь уже точно некуда было бежать.

17.

Косой прятался до самой середины этого бесконечного дня. Сперва в том самом склепе, где они с Чумой заночевали, потом переменил диспозицию, когда человек в черном костюме ушел куда-то, а его место заняли другие люди – тоже в черном. Но не праздные гуляки, как этот чудик, а специалисты своего дела. Изучавшие могилы, в том числе и ту, куда провалился сам Косой, записывающие, докладывающие начальству. Косой поначалу принял их за милиционеров в штатском,  но потом убедился – нет, скорее всего служба безопасности. Только она умеет так безнаказанно совать нос куда угодно, даже в те места, где живому делать явно нечего. Уж что-что, а страх перед нежитью у них отсутствовал. В отличие от Косого, теперь в его воображении укусивший Чуму человек и представлял ту самую нежить. Где-то в глубине помутившегося рассудка, некая мысль подсказывала, что иначе быть не может, и он, лишенный прошлого и будущего, соглашался, ибо привык доверять тем мыслям, что навещали его опустошенную голову в минуты редких просветлений.

В этот раз мысли, прорвавшие завесу, советовали на время покинуть кладбище. Пока федералы не уйдут. Если, не дай бог, конечно, не сыщут его убежище, а следом, и его самого, ведь тогда можно будет загреметь за осквернение. Повесить на жалкого бомжа осквернение могил, даже таким нечеловеческим способом – проще не придумаешь. Правоохранительные органы никогда не церемонились с их племенем.

Службисты уходить никак не собирались пока, видимо, все же нашли – не то шмотки, не то Чуму – вот странно, он совсем забыл о своем товарище. Только сейчас дырявая память возвернула воспоминания о человеке, обучившим его новой жизни. Косой забеспокоился было, вылез из склепа. И в самый последний момент увидел, как совсем рядом прошел службист, волоча тряпки Чумы. Он забился в глубь склепа и заставил все мысли замолчать. Это единственное, что он мог сделать для собственной безопасности. Раз уж Чуму поймали, и раз все так скверно выходит, оставалось только надеяться, что он не сразу расколется и не выдаст своего товарища. Хотя надежда эта и была маленькой, и душу грела слабо, Чума боялся любой угрозы, так что Косому оставалось только тихонечко лежать в склепе, ходить под себя и вслушиваться в тишину.

Склеп, где он прятался от федералов, располагался всего в сотне метров от входа, он услышал как машина, шурша шинами, выехала с территории, а следом за ней, еще одна. Самих машин он не видел, только их шум слышал. Да еще скрип петель закрываемых ворот. Более чем странная прихоть службистов. А в том, что именно они закрыли кладбище, Косой никак не сомневался. Как и в том, что Чумы на кладбище он не найдет.

Косой подождал еще какое-то время. И только когда нетерпение стало невыносимым, выбрался из загаженного склепа. Извиняясь перед неизвестным, вернее, неизвестной четой, за свою несдержанность. Несколько раз поклонился им, прося прощения, а потом побежал к воротам.

Да, кладбище оказалось закрытым. Значит, выбраться можно через ту дыру, что в противоположной его части, у парка, Косой отправился туда. И, достигнув цели своего путешествия, отпрянул: за стеной находились люди. Четверо мужчин попивали пивцо, с таким удовольствием, что у Косого в глазах помутилось, и в горле ком застрял. Косой отошел от стены, невольно вспомнив о совместных с Чумой припасах. Нашел старый заброшенный склеп, заглянул внутрь – и едва не вскричал от радости.  Все пожитки, все припасы, оказались на месте. Ничего не тронуто. Он потер руки, влез внутрь и перепроверил. Но радость была недолгой, снова вспомнил о Чуме, – мало ли о чем его будут допрашивать, и как он себя поведет… да нет, как поведет, это понятно, стоит только начать допрашивать. Значит, надо перепрятывать.

Когда Косой нашел подходящий склеп, новенький, но тоже заросший травой, и перетащил туда нехитрую снедь и одежду, потихоньку начало вечереть. Он снова прошел к дыре в кладбищенской стене –  на его счастье «туристы» оставили свой пост. На земле виднелась только газета и, о, удача! – целых шесть, нет, даже семь, пустых пивных бутылок. Значит, ни стрелять, ни собирать, отбиваясь от себе подобных, ему не придется. И среди огрызков нашлась даже закатившаяся банка сардин, просроченная всего на неделю. Побрезговали, ну да он брезговать не привык.

Косой выбрался в город, освежился пивцом, погулял по парку, понежился на теплой скамеечке, подремал даже, пока его не прогнал милиционер. Настроение было прекрасным, радужным, он сызнова забыл обо всем, обо всех, он брел по парку с блаженной улыбкой на лице, и прохожие шарахались от него больше, чем обычно. Не привыкли видеть бомжей с улыбками.

Когда начало смеркаться, он заметил первые группы «сборщиков податей», оставшихся от посетителей парка, первых собратьев по кочевой жизни, ковырявшихся в урнах и контейнерах, палками ворохобивших траву в поисках незамеченных бутылок, и поспешил уйти. С этими типами у него тоже были стычки, еще до Чумы, когда он только осознал себя одним из их числа, и попытался прилепиться к ним, но был жестоко бит. Ведь эти, парковые, были своеобразной элитой их мира, в чей мир просто так проникнуть было невозможно, только по протекции. Они имели жилье, а некоторые, так вообще его снимали, они клянчили на остановках у площадей и торговых центров, они работали под чьим-то началом, и тот, давая место работы, не позволяя милиции, трогать их даже пальцем, обеспечивал, тем самым, их доходом – таким, что средняя зарплата ижевцев, которых они обирали, казалась им смешной. Это не изгои со свалки, это была целая структура. Со своими классами, с заведенным порядком, с установленным рабочим днем.

Косой поглядел на закатывающееся в перистые облачка солнце, и поспешил в убежище. В новом склепе, куда большем и удобном, нежели предыдущий, он почувствовал себя, в кои-то веки, в безопасности. Кладбище закрыто, и надежно охранялось – на входе стоял пост ДПС. Так что его уже не потревожат, может, даже несколько дней. Кладбище ведь старое, сюда уже давно не разрешают хоронить. В кои-то веки Косой почувствовал странное – он находится под защитой милиции. Он устроился поудобнее на матрасике меж двумя гробами, не очень приятное соседство, но Чума еще и потому и привел его сюда, чтобы развеять все, как он называл «детские бзики» своего товарища. А сейчас Косому, вымотанному прогулкой в парке, хмельной свободой и беспокойством утренних часов, как никогда раньше хотелось выбросить все естественные для человека страхи куда подальше и продрыхать как можно дольше. Он попрощался с Чумой на расстоянии, пожелав тому спокойной ночи, и немедленно заснул.

А проснулся глубокой ночью от громогласного хлопка, буквально сотрясшего склеп, и подбросившего Косого на ноги. Он откатился, сам не понимая еще, что произошло, к дальней стене склепа, пытаясь в мертвенном свете звезд, утыкавших небо – луна еще не взошла – разглядеть, что же произошло. Его била крупная дрожь, он пытался понять, откуда пришел этот звук, что предпринять, и стоит ли делать чего-то. С бьющимся сердцем ощупывал стену за собой, массивные каменные плиты с высеченными надписями. Минутами позже вспомнил о свече. Торопливо вытащил ее из кармана лежащей на полу куртки, зажег.

И увидел то, чего до него не суждено было видеть ни одному живущему.

Крышка нового, две тысячи шестого года  изготовления, гроба была откинута, лакированная поверхность, кое-где потрескавшаяся, бликовала, отражая огонь парафиновой свечки. Блики метались по стенам, потолку, слепили самого Косого, смешивались с тенями, разбегались по сторонам, и снова собирались воедино. Увидев отверзшуюся домовину, он невольно присел, свеча затряслась в руке, пламя тревожно заколебалось. Тени неистово заплясали по стенам, придавая внутренним покоям склепа еще большую мрачную таинственность.

Он попытался отползти от отверзшегося гроба как можно дальше. Сердце колотилось неистово, казалось, еще шорох, и оно разорвется, не выдержав нервного напряжения.

Шорох не замедлил с появлением. И происходил он из гроба, с коего только что с шумом слетела крышка и валялась теперь меж ним и стеной, изнутри обшитая белым бархатом.

Но сердце оказалось прочнее и выдержало. Косого трясло, дважды он едва не выронил свечу. Но продолжал смотреть. В этот момент за край домовины ухватилась рука. Почерневшая, словно обуглившаяся. Того, умершего в две тысячи шестом, который, уцепившись за края домовины, сейчас медленно восставал из гроба. Склеп позволил ему приподняться и сесть. Недвижные глаза, постоянно открытые, смотрели в никуда, взгляд упирался в стену, на зрачках бликовал огонь свечи, но мертвец даже не думал поворачивать голову.

Косой непроизвольно кашлянул, подавившись воздухом, все это время он сидел, затаив дыхание, и только сейчас легкие, готовые разорваться от нехватки кислорода, дали приказ мозгу вздохнуть.

Мертвец ловко перекинул ноги через домовину и, нагнувшись, словно, прыгая в воду, поднялся на ноги. Голова стукнулась о низкий потолок, с хрустом стукнулась, казалось, он проломил череп. Но нет, мертвец лишь нагнул голову, черные, вьющиеся волосы откинулись, обнажив за левым ухом давно заживший шрам, ныне ставший почерневший рубцом. В лицо Косому ударила тяжкая вонь разлагающейся человечины.

И тут только мертвец обратил на него внимание. Голова медленно повернулась к человеку, пустые глаза вперились в сжавшегося Косого. Лицо, прежде недвижное, теперь обезобразила улыбка, будто кто-то незримый дернул за веревочки, приводящие в движение уголки рта, улыбка расплывалась все шире и шире. Покуда не лопнула мягкая, податливая плоть, разрывая улыбку все дальше, дальше, до самых мочек ушей.

Косой подавился вскриком. Уткнувшись в стену, забился и закричал, неистово суча ногами, пытаясь хоть так отбиться от восставшего из мертвых. Но мертвец поднял руку, и Косой разом захлебнулся в крике, не зажмурился – все ждал окончательного и бесповоротного удара, присоединяющего его к восставшему. Но удара не было. Свеча капала на пальцы, обжигая парафином, глаза заслезились, сердце билось отчаянно, но каждым его ударом Косой видел лишь кровь, пробивавшуюся по сети капилляров в зрачках. И мутный силуэт мертвеца в черном парадном костюме. Даже когда мертвец повернулся к нему спиной и начал неловко, неуверенно, согнувшись так, что снова треснула плоть, выбираться из склепа. Заскрипела отодвигаемая решетка, мертвец снова булькнул, засипел. И вышел на аллею.

И только после того, как глаза окончательно перестали видеть что-либо кроме сетки капилляров в ореоле неяркого пламени, после того, как слух потерял шорох шагов, исчезнувший в ночи, а запах тления стал медленно улетучиваться вслед за своим владельцем, Косой понял, что на сей раз его отпустили. Ему повезло, и он остался в живых. Долго ли, коротко ли, не имеет значения. Он остался в живых – и это главное.

18.

Бой окончательно стих, когда начало светать. Последние выстрелы прозвучали в половине шестого, за час до появления группы, идущей им на смену. Пост возле деревни был восстановлен – в Мели еще находилось несколько сотен бывших человек. Их движение, не видное в глухой ночи, стало снова заметно с рассветом. Оно не прекращалось ни на минуту, видимо, все это время. Важа не отрываясь, смотрел на единственную улочку деревни, и все ждал, когда из дома абрека выйдет девушка, медленно забредшая туда несколько минут назад. Когда это произошло, Важа вздрогнул всем телом и отбросил бинокль.

– Это Цацо, – тихо пробормотал он. – Я уверен. Это Цацо.

И закрыл лицо ладонями. Когда Бахва тронул его, глаза Важи были полны слез.

– Они все… все…, – бормотал он тщетно пытаясь скрыть слезы и поворачиваясь в стороны но всякий раз взглядом натыкаясь на своих товарищей. Смотреть на деревню он не мог, а более взглянуть оказалось некуда. Он беспомощно махнул рукой, в этот момент на помощь пришла Манана. Прижала голову к груди, что-то тихо зашептала, словно баюкая. Бахва отвернулся, склонив голову, стал разбирать и собирать свой карабин М-4. Автоматическое действие, заменявшее бойцу перебирание четок. Важа всхлипнул негромко и замолчал. Манана отстранилась, он пробормотал: «спасибо», – неловко, несмело. Она осторожно потрепала молодого человека по жестким, кучерявым волосам.

Нодар осторожно коснулся ее плеча. Кивнул вниз – она присмотрелась. Да, он был прав, прямо под горой среди убитых лежал Отари Георгиевич. Иссеченное пулями тело старика лежало среди мертвых мотострелков. Словно и теперь, в другой жизни, он был с ними, представителями действующей власти, лишний раз доказывая тщетность похода группы в их село, пустоту дней, проведенных в Мели.

Нодар показал на Важу, Манана кивнула. Русские выносили трупы на дорогу, укладывали рядком, бросая, словно мешки картошки. Важа хотел посмотреть на происходящее, но Манана не дала, загородила собой обзор. В тишине прошел час, другой, но ни в обещанное время, ни позже Нугзар Бакхатурия, или кто-то из его группы, так и не появился. Они решили прождать еще полчаса, для разрешения всех сомнений, и затем уже сниматься, возвращаясь домой, в Кутаиси. На этом их задачи в тылу врага были завершены.

Через четверть часа Манана заметила нечто странное в действиях русских. Прежде они неторопливо перетаскивали убитых мертвых на дорогу, теперь же, спешно свертывались, оставляя даже посты на тропах из деревушки; солдаты грузились в «Уралы» и, не скрываясь, бежали.

В группе воцарилось тревожное недоумение. В самой деревне все по-прежнему: по дороге от дома к дому бродили неторопливо умершие. А русские уже покинули и территорию кладбища, кто не попал на броню, бежал за колонной. Последними отошли минеры – они вновь восстановили защиту от поползновений из села, наглухо перекрыв единственную дорогу, и теперь россыпью метнулись на ближайшие холмы, так стремительно, словно от этого зависела их жизнь. Михо поднял указательный палец вверх и произнес вполголоса одно-единственное, все объясняющее слово:

– Воздух, – прошептал он, осторожно подбирая автомат. Бахва снял с предохранителя карабин и, вместе с Важей, спешно стал спускаться с холма. Идти приходилось в обход, чтобы не заметили русские, находящиеся по ту сторону холма.

Тропа сделала резкий извив, поворачивая последний раз, и устремлялась вниз к реке, выводя их к месту рандеву с минерами. Шум над головой, вначале едва слышавшийся, подобный сонному шмелиному гудению, сейчас резко усилился, волной накрыл их, ударил по ушам. Бахва приказал немедленно скрыться под завесой рододендрона. Сам он, высовываясь из-за кустов, наблюдал за деревней. И уже не видел, что сестра, спрыгнув с тропы, под шум приближающихся вертолетов, стала заходить к русским с тыла, еще несколько шагов, и она, преодолев последние метры до речушки, оказалась на расстоянии крика до минеров. Которые, ничего не подозревая о засевшей грузинской группе диверсантов, сами торопливо переходили брод и начинали энергично размахивать белыми тряпками, подпрыгивать и что-то кричать, чтобы пилоты вдруг не приняли их за разбежавшихся мертвецов.

Бахва усмехнулся про себя. И вдруг увидел вертолеты. Два, четыре, пять «Ми-восьмых» неторопливо, с одной им присущей неловкой грацией раскормленных грузовиков смерти, подлетали к селу. Первый пролет – группа нервно попряталась в ближайшие кусты, Манана укрылась за листьями чертополоха, выцеливая русского, стоявшего по колено в воде и жадно пившего из речушки. Второй, помоложе и оттого беспокойней, по прежнему энергично махал платком, глядя на пролетавшие над ним вертолеты, и показывал на своего товарища, лишь раз вяло показавшего кулак с поднятым вверх пальцем и затем приникшего к кристально чистой воде речушки. Она взяла на прицел опытного, но в этот момент вертолеты, прогромыхав над головой, скрылись за холмами, оставив в воздухе звенящую тишину, напоенную знакомым шмелиным гудением. Пилоты пошли на широкий круг, выявляя все мертвые цели и всех, рассыпавшихся подальше от села, живых. А затем вернулись.

Первый залп – ракеты с шипом, с ревом сорвались с узлов подвесок и, окутав машину, мгновенно растворившимся за кормой вертолета облачком, ушли вниз. Грохот сотряс горы. Важа попытался броситься к краю тропы, чтобы увидеть уничтожение знакомого села, но Нодар и Михо не дали ему этой возможности, придавили к земле и долго держали. И когда следующий удар накрыл деревню, Важа попросил отпустить его голосом, в котором не было ничего, кроме полного опустошения.

Бахва смотрел, не отрываясь, как машины смерти, даровали смерть тем, кто внезапно потерял ее, завороженный тем, с какой легкостью можно превратить в пыль все то, что создавалось десятилетиями, и, быть может, веками пребывало в неизменности – и теперь несколько минут, и от прежнего Мели не останется ничего. И только слабая человеческая память еще будет какое-то время хранить воспоминания о селе.

Вертолеты, словно обожравшиеся падали стервятники, медленно кружили над селом. Ракеты у них закончились, над Мели теперь бухали пушки, разнося в щепы, в куски то, что еще сохранилось от села. От жителей его – от тех, кого по привычке еще можно было поименовать его жителями. Изредка строчила скорострельная двадцатимиллиметровая пушка с турели, ей вторили пулеметы. Над селом повисли тяжелые клубы дыма: что-то горело, смрад тянулся от села в сторону речушки, развеивался легким ветерком над кладбищем. Вертолеты кружили в небе, их винты разгоняли чад, поднимавшийся от развалин, их пушки, ухая, поднимали все новые клубы дыма, несшего в себе запахи земли, бетона, камней. Клубы долетали до холма, за котором скрывалась группа, и медленно оседали на листьях, покрывая их светло серым налетом вечности. Тонкой коростой, словно призванной защитить их, ныне прячущихся, хотя бы на время от той, что танцевала над Мели в сопровождении своих механических слуг.

И вдруг наступила тишина. Вертолеты поднялись над селом, и ушли на север.

Бахва поднял голову, пристально вглядываясь в небо. Непонятно было, что это – новый приказ, отменяющий старый или выполненное задание. Он посмотрел на часы – прошло всего пятнадцать минут  с момента прибытия вертолетов и до окончания их работы, и то, что он видел сейчас на месте села, казалось миражом. Странным наслоением чужеродной реальности, внезапно вторгшейся в обыденность Верхнего Кодори. Груды развалин, еще дымящиеся, развороченные сады; изничтоженные до основания, дома, вскрытые погреба, – ракеты целенаправленно пускались в фундаменты домов, чтобы уничтожить и тех, кто был в доме, и тех, кто пытался спрятаться в обычно прочном, надежном подвале, построенным специально на случай бомбардировки. Сейчас Бахва видел лишь дыры в земле, множество дыр, из которых исходил пар, и поднимались клубы дыма, уже не белесого, но черного, невыносимо зловонного. Такой запах может быть только на потревоженном старом могильнике.

Он снял бинокль и стал всматриваться в уничтоженное село. Вздохнул тяжело. Поднялся, и приказал своим выбираться из зарослей.

– Все кончилось, – чуть дрогнувшим голосом произнес он. – Пошли.

Группа медленно поднималась, выбиралась из зарослей. Мананы в первые несколько мгновений он не увидел, растерянно покрутил головой. И наконец, заметил – она продолжала смотреть в оптический прицел винтовки, хотя цель скрылась из виду. Лишь когда подошел Бахва она опустила ствол М-16 и повернулась к мужчинам.

– Русские отошли, – сказала она. – Я наблюдала за теми двоими, они пошли вниз по реке.

Договорить не дали. Знакомый, едва слышный полет шмеля. Группа неспешно спускалась к речушке, заросли кончились, теперь они находились на открытом пространстве.

– В стороны! – рявкнул Бахва.

Важа прыгнул метров с трех в реку, фонтаны брызг окутали его, на мгновение скрыв от глаз. Вертолет возвращался, стремительно пожирая разделявшее их расстояние. Бахва поднялся чуть выше по холму, Манана спрыгнула вслед за Важей. Нодар и Михо разбежались по тропе. Но и только – им обоим прятаться некогда.

Жужжание немедленно переросло в рев – и в то же мгновение вертолет пронесся над их головами.

Нодар сориентировался первым – он выхватил платок и немедленно замахал им. Не помогло, в просвете меж двумя ближайшими по течению реки холмами было видно, как «Ми-8» разворачивается, заходя на цель.

Михо повезло немногим больше, он успел, до подлета машины, скрыться за вылезший из земли камень, съежиться за ним, став недоступной мишенью. Нодару же осталось только бежать, быть быстрым и ловким, чтобы уйти в тень, стать невидным стрелку.

Крупнокалиберный пулемет саданул по речке, вздымая фонтаны брызг, затем по камням, по чертополоху, рубая листы в мелкие клочки, разрывая почву, разбрасывая ее по сторонам. Снова по камням. И затем по оступившемуся, отползавшему с полосы огня Нодару.

А через миг пулемет замолчал. Вертолет залетел за холм и перестал быть виден. И снова пулемет его заработал. На сей раз глухо, холм поглотил грохот. Удар снова пришелся по Мели.

– Манана, Важа, давайте по течению! – выкрикнул командир. Вертолет должен был выйти на второй круг. Михо выглянул из-за камня, вслушиваясь в далекий шмелиный гул.

Бухнула пушка, еще раз, затем, помолчав, еще. Тот маневр вертолетов был отсрочкой для мертвых, которые за это время должны были подняться и выползти из своих убежищ. Те, кто еще мог подняться и выползти, чтобы продолжить неустанное свое блуждание среди уничтоженной до камня деревушки.

Бахва успел переползти в кусты чертополоха, Манана и Важа, кажется, растворились среди камней, меж которыми прокладывала вода свой нелегкий путь к Черному морю. «Ми-восьмой» вынырнул, откуда никто не ожидал, прямо из-за их холма, обогнув тот по реке. На скорости, едва превышающей скорость пешехода, и на предельно низкой высоте, какая только возможна в горах. Видимо, он хотел вращением винтов сбить растительность на склоне, и таким образом попытаться найти других диверсантов.

Но вид одного только поверженного Нодара почему-то успокоил пулеметчика. Кровь и полная неподвижность заставили вертолет подняться. Через некоторое время «Ми-восьмой» ушел окончательно.

Бахва стремительно выскочил из своего жалкого убежища, бросился вверх по тропе, к Нодару. Его опередил Михо.

– Плохо дело. В бок вошло и голову, возможно, что-то серьезное задето, – сообщал Михо, осматривая и самого командира. – Ты-то сам как? Тоже покровавили?

Бахва только сейчас заметил, что с рукава течет кровь. Он разодрал рубашку, нет, всего лишь царапина – промыть да перевязать. Снизу послышался плеск – Важа и Манана возвращались. Пока они карабкались по склону к неподвижно лежащему Нодару, Михо быстро рубил саперной лопаткой ветви пихт, сооружая из них подобие носилок. Манана шла последней, по привычке глядя в оптику в сторону убегавшей реки.

– Подвел я тебя, – прохрипел Нодар, выплыв из тумана боли. – Извиняй уж, командир.

– Помолчи, – и, обернувшись, – Сестра, морфий, пенициллин и бинты.

Прозвучало, как в операционной. Хотя никто не заметил подобного каламбура. Пуля прошла насквозь, хоть это хорошо, но кажется, не без серьезных последствий. Он осторожно повернул Нодара – выходное отверстие, вернее, вырванный кусок плоти, находился так, что либо почка, либо селезенка вполне могли быть задеты. Да и состояние Нодара не вызывало оптимизма. Двигался он с трудом.

Михо подтащил сымпровизированные носилки, когда перевязка заканчивалась. Рану удалось зашить на пару с сестрой, Бахва уже имел опыт подобного, Манана постигала теорию на практике. Важа все это время стоял рядом, готовый помочь, но от одного вида проделываемых на Нодаре операций его мутило. Только когда пришло время перетаскивать Нодара на носилки, он с радостью вызвался нести товарища, вместе с Михо. Бахва, после недолгой размолвки с сестрой, согласился, что Манана пойдет первой, а он замкнет группу.

Солнце быстро карабкалось в зенит, жара наваливалась удушающая. Вроде как парило, видимо, менялась погода. Нодар попросил пить, Манана, обернувшись, лишь приказала смочить ему губы водой.

– Потерпи, сейчас нельзя.

Нодар медленно кивнул, подчиняясь. И замолчал, скривившись от внезапной боли – морфий, хоть и действовал, но не спасал.

Они перешли речушку и устремились в ивовые заросли. Спускаясь все ниже и ниже по течению, они не сбавляли шаг, хотя и понимали, что в любую минуту могут столкнуться с русскими, хотя бы с теми минерами, что прошли несколькими часами ранее по их маршруту. Солнце вышло в зенит, и начало опускаться, а они все шли. Нодар впал в беспамятство и лишь изредка кривился от боли, стараясь не вскрикивать. Тишину не нарушало ничего. Только шум речушки невдалеке от звериной тропы, которой они шли, да шорох листьев, разбуженных легким ветерком.

Нодар что-то сказал, пробормотал в полузабытьи несколько слов, Михо приостановился, узнать, что случилось. Идущая первой Манана внезапно дернула винтовкой, вскинула на уровень плеч. И произнесла отчетливо, на русском:

– Брось автомат. Руки!

19.

Денис Андреевич находился у себя и тотчас пригласил, едва только ему доложили о моем визите. Я еще раз бросил взгляд на часы, и вошел в кабинет, как в омут нырнул.

Перед тем, как примчаться в приемную, я заскочил в управление информации – узнать, что нового накопал Сергей и его команда. Приятного оказалось мало: за ночь число разоренных кладбищ увеличилось непотребно, перевалив тысячный рубеж. Хуже того, остановить поток самопальной информации, несмотря на подключение отдела «К» службы безопасности никак не удавалось. На сайтах обмена видео каждые четверть часа кто-то непременно размещал снимки сделанные камерой мобильного телефона, где, среди черноты и мрака отчетливо виделись, подсвеченные вспышкой, изуродованные могилы. Или панорамный обзор кладбищ, видимо, через дыру в заборе, с удивленно-восторженными или апокалипсически-мрачными комментариями.

В сети стали появляться и словесные описания безобразий на кладбищах. Их тоже терли, старательно, но они возникали снова и снова –интернетчики поняли, что имеют дело с системой, и начали бузить.

– Пока это только цветочки, – «утешил» Сергей. – Если не будет никакой информации, она будет размножаться в сети как угодно, где угодно и в неограниченных количествах. А люди склонны верить всякому. Помнишь, прошлогоднюю панику с сахаром? Отличная рекламная кампания, а ведь сработало тоже на контрасте. Дескать, страшный неурожай, правительство все вывезло за рубеж. И начинается истерика, взлетают цены, начинаются стихийные беспорядки. А потом оказывается, что «единственные уцелевшие пачки и даже почти по цене рыночных можно купить» – и далее название сети магазинов. Готовых к массовому натиску потребителей.

Да, это я прекрасно помнил. Сработано было безукоризненно, даже посадить тогда рекламщиков не смогли. Сам бы купился, коли оставался при газете. А то и присовокупил бы статейку.

– Что с ижевскими мертвыми?

– Скоро будут здесь. Палаты уже готовы к приему и обследованию.

– А в городе?

– А что в городе. Шум пока только в сети. Нам бы его там и сдержать, глядишь, полегче будет.

Я согласно кивнул. И отправился к Денису Андреевичу. Вид у президента был так себе – беспокойная ночь давала о себе знать. Он потирал всклокоченные волосы, создавая на голове еще больший беспорядок, и поднял покрасневшие от бессонницы глаза, только когда я остановился у стола.

– Что у вас, Артем?

Вкратце я изложил суть дела, картина получалась совсем безрадостная. Денис Андреевич потер ладонями глаза.

– В четыре встречался с директором ФСБ, мы с ним говорили о возможности закрытия всех кладбищ. Он мне напомнил о Константине. Будут еще жертвы и еще мертвые. Так что вся надежда на отловленных в Ижевске мертвецов, и на пленных в Верхнем Кодоре.

– Там боевые действия были, мне сообщали.

– Вот именно, – президент потемнел. – Почти полтораста убитых, больше, чем за все время противостояния с Грузией. И это ведь война не с живыми – с мертвыми.

Я вздохнул тяжело. Информация усваиваться не желала. Самые потаенные человеческие страхи становились наглой реальностью.

События последних двух дней наложили свой отпечаток – я стал меньше говорить и больше слушать. Начал понимать, что не стоит делать далеко идущих выводов. Бесполезно, все их рано или поздно перечеркивало новое сообщение. Еще неприятней, еще фантастичней предыдущих. Утреннее солнце било в окна, отражаясь от крышки стола. Мы сидели друг напротив друга и впитывали эту внезапно наступившую тишину, пили ее, точно бальзам, долженствующий пролить исцеление, взбодрить нас и немного утешить.

– Знаете, Денис Андреевич, мне все кажется, что я не проснулся. А вы и ваш рассказ, да и вообще все, что произошло, просто снится.

Он усмехнулся горько.

– Поверить в невероятное – казалось бы, как просто. И в то же время, поистине нереально. А ведь вот что странно, Артем. Вот вы верите в НЛО, внеземные цивилизации?

Я пожал плечами.

– Как-то не задумывался над этим. Наверное, до определенной степени. Ну что мы не одни во вселенной – пожалуй, сформулирую так.

– А почему?

Я снова пожал плечами, и тут же спохватился.

– Даже не знаю. Как-то само собой разумеющееся. Вселенная слишком велика, чтобы в ней мог зародиться единственный разум. Это, пожалуй, самый веский довод, из тех, что мне сейчас приходят в голову. Тем более, в последнее время ученые утверждают, что жизнь на Земле привнесена откуда-то извне. А теория панспермии как раз предполагает именно такой исход.

– И вы ей доверяете?

Я молча кивнул. Денис Андреевич помолчал.

– Знаете, я тоже в определенном смысле согласен – вселенная не может быть пустой. Но если представить бесконечное множество вселенных или многомерность, где каждое новое измерение вложенные одно в один как матрешки, без возможности пересечения, или теорию фридмонов, вселенных во вселенных, где внешний размер вселенной не зависит от внутреннего…. – он замолчал и неожиданно перевел разговор: – Я действительно говорю какую-то чушь. И уже забыл, что именно хотел сказать. Странная ночь…. Страшная ночь. И еще предстоит….

– Денис Андреевич, вам следует отключиться хотя бы на пару часиков. Невозможно все время быть в боевой готовности и ждать самого худшего. А ведь вы именно этого ждете, я вижу.

– Да, жду…. Вспомнил, я говорил об НЛО. Человек может верить во всякую глупость, хоть в зеленых человечков, хоть в снежных  – но ровно до той поры, пока напрямую не столкнется. А вот когда столкнется, тут все доводы разума восстанут. Нет, такого не может быть. Никаких других людей. Вспомнит про Христа, наверное. Если христианин. Ведь Он умер за нас, а не за них, так что…. Железный аргумент, конечно. А вот теперь мы столкнулись с тем, о чем каждый год снимается десяток фильмов, выходят книги, комиксы. Чуть не раскраски для детей дошкольного возраста. Фактически мы столкнулись с явлением зомби. И что же – вы можете поверить в зомби?

Я хмыкнул. Посмотрел на крышку стола, освещаемую отраженным светом восходящего солнца. Окна кабинета выходили на запад, но тень давно отступила, ушла.

– Зомби и инопланетяне это разные категории ужасов, Денис Андреевич, – ответил я. – Во вторжение НЛО на Землю легче поверить, поскольку мы, люди, всегда считали себя уязвимыми. Даже назвавшись человечеством, мы все еще верим, что нас кто-то способен сбросить с пьедестала, кто-то чужой, я хочу сказать. Вера в чужого, который нам отомстит за Землю или просто придет и вгонит за пять минут в каменный век, по крайней мере, имеет историческую основу. Верить в зомби любому светскому европейски образованному человеку смешно.

– А культ Вуду? Все эти сморщенные головы и булавки?

– Нет. Вуду это для нас Голливуд и прежде всего Голливуд. То есть сказка, пусть страшная, но сказка. От которой можно очнуться, выключив телевизор. Собственно зомби – те, которые созданы в двадцатом веке – есть не что иное, как наши фобии в отношении грудных младенцев. По Фрейду, кстати. Это как чудище обло, огромно, стозевно, илайяй.

– Вообще-то Тредьяковский писал про другое, про Цербера в «Телемахиде»… – Денис Андреевич был несколько ошеломлен. Я продолжил.

– Младенец – кстати, прекрасный ужастик про них есть у Бредбери, – грудничок и есть то чудище, что сосет соки из своей матери, что постоянно требует внимания, пребывает в бессмысленном движении, издает какие-то непонятные звуки и прочее и прочее. И за ним нужен непрерывный надзор, как бы что ни случилось. Особенно, когда он научится ползать. Особенно, если слишком рано.

Денис Андреевич покачал головой.

– Право, Артем, вы меня удивили. О такой трактовке я не слышал. А уж от Бредбери никак не ожидал.

– Да с этой точки зрения зомби не более чем та наша фобия, с коей мы сами способны справиться. А что касается поверить… как раз для веры она не предусмотрена.

Он кивнул.

– Да, коли так. Хотя под зомби сами же создатели подразумевают просто безмозглую толпу человеков, одурманенную телевизором, Интернетом, да чем угодно, хоть травкой. В разные годы ей придавали разные смыслы. То так пытались высмеивать коммунистов, то хиппи, ныне общество потребления. Да и сами зрители – они как бы должны были противопоставить себя толпе, ужаснуться ей. Понять, что они не часть ее, а некая особенность, та же вселенная, фридмон. Ну и так далее…. Артем, я достаточно аргументировано говорю? – я кивнул, президент продолжил: – Но в нашем случае все иначе. С одной стороны факты. Но с другой стороны, как можно поверить в зомби в такой жаркий, солнечный день? Немыслимо, просто немыслимо, – продолжал президент, стряхивая налипшие пряди со лба. – Вот придет ночь, да не просто полночь, а час волка, когда темень кажется непробиваемо черной, а рассвет – невообразимо далеким – и в этой бессонной ночи, в это время ожидания прихода солнца, когда умирает большая часть больных, так и не дождавшись утра, именно тогда в бессонном безумии можно представить себе все, что угодно. Все, что угодно, – повторил он, разом обессилев от неожиданно длинного сложного предложения – в которое, казалось, Денис Андреевич вложил всего себя.

– Ведь они и приходят ночью. Вернее, восстают, – осторожно заметил я, не глядя на Дениса Андреевича.

Президент молчал, а затем стянул галстук и бросил его на стол. Дернувшись как-то неестественно, словно, от враз пронизавшей его боли, он поднялся, и подошел к окну, закрыв шторы. Пришла полутьма, и какое-то облегчение – нет, не от перенасыщенного светом кабинета, скорее, оттого, что в этой слабой темноте, пронизанной спасительными фотонами, воображение человека, может победить его излишне твердые, крепкие как камень, доводы рассудка.

Денис Андреевич глубоко вздохнул и вернулся в кресло. И снова облегченно вздохнул. В полутьме комнаты его рубашка будто светилась белым, а вот лицо, казалось погруженным в тень.

– Так легче, вы не находите? – я немедленно согласился. – Я с вами хочу посоветоваться, Артем. Что же нам остается? Признаться в неизбежном или же придумать оправдание?

– Рассуждая логично…

– Артем, давайте хоть на минуту забудем о логике. Ну не стало ее сейчас, не стало. С начала нового месяца логика отменилась.

– Но ведь, согласитесь, Денис Андреевич, в появлениях мертвых есть и логика и закономерность. Они восстают, как и положено жителям темной стороны – ночью. Днем они отсиживаются где-то, а ночью совершают свои нападения. Все по законам жанра. Я вот, правда, припоминаю, что по тем законам, они должны были питаться человечиной и, собственно, именно поэтому охотиться за людьми… но что-то не слышал об этом от наших восставших.

Денис Андреевич посмотрел на меня.

– Вы так легко об этом говорите.

– Ничего подобного. Я просто убеждаю вас, что мертвые тоже имеют свои законы, и по ним действуют…. Хотя, со стороны это кажется глупым.

– Артем, ответьте мне на вопрос – вы верите в то, что вот в эти дни мы действительно стали свидетелями появления живых мертвецов?

Я покусал губы.

– Проще всего сказать «да».

– Проще? – удивленно произнес он.

– Да. Не так сложно. Другое дело поверить. Я полагаю, на это требуется время и… новые и новые подтверждения.

Президент отодвинулся к стене.

– Полагаю за этим дело не станет. Но если вы не верите, подтверждения могут не помочь, а если верите сразу, то они просто ни к чему.

– Денис Андреевич, вы о чем?

– Все дело в вере. Простой человеческой вере, – он встряхнул головой.

Президент замолчал, но я внезапно понял о чем, вернее, о ком, он говорит – о погибшей в автокатастрофе дочери. Нелепейшая авария на пустом шоссе. Тогда ей было всего шестнадцать.  Эксперты говорили о легкой водяной пленке, из-за недавно прошедшего дождя, о запоздалой реакции. А я вглядывался в его лицо, мертвое, безжизненное лицо, маску скорбного величия, и все ждал проявления хоть какого-то чувства. Но на публике он был непробиваем. И лишь однажды, когда через неделю, кто-то на пресс-конференции спросил его о случившемся – тогда как раз стали известны результаты деятельности экспертов и окончательно установлены и так понятные причины, – он неловко схватился за галстук. И срывая его на ходу, вышел, этим оборвав журналиста на полуслове.

– Если позволите, Денис Андреевич, я поверю потом. Когда увижу все своими глазами.

– Вам так действительно будет легче поверить? И вы поверите – немедленно, и не кривя душой?

– Да, поверю. Немедленно и не кривя душой.

– Хорошо. Спасибо, – Денис Андреевич хотел что-то сказать, но, вдруг решительно перебив себя, поднялся и снова раздвинул шторы. Застоявшийся свет потоком хлынул в кабинет. – Спасибо, Артем, – повторил он. – Я вас больше не держу.

Я растерянно поднялся.

– А что же насчет действий? Вы об этом хотели поговорить.

– Немного позже, Артем, сейчас вы можете быть свободны.

Растерянный, я вышел из кабинета. Но не успел закрыть двери, как Денис Андреевич позвал меня. Я обернулся – президент вытянул ко мне руку, пытаясь задержать. Но выглядело это так, словно стол придавил его и он просит о помощи, вытащить, выдернуть его из-за стола, освободить из мучающих тисков.

Мне внезапно стало понятно, почему Денис Андреевич никогда больше не станет главой государства, передав, как и положено, в мае будущего года свой пост Пашкову. Я вернулся.

– Артем, простите, совершенно вылетело из головы. С самого начала хотел спросить. Как там за рубежом – есть какие-то данные, схожие с нашими?

Я развел руками искренне досадуя – вот ведь не посмотрел. Даже странно, что мысль, о необходимости заглянуть на страницы зарубежных газет пришла в голову только через сутки – и то не в мою.

– Американцы придумали этот продукт, значит, надо обратиться к ним.

Денис Андреевич тут же включил ноутбук, открыл окошко поисковика.

– Проще всего посмотреть на Арлингтонском кладбище, там постоянно хоронят всех павших в Ираке и Афганистане. Graveyard, я не ошибаюсь.

– Cemetery, Arlington National Cemetery. Позвольте….

Денис Андреевич протянул ноутбук. Я набрал в поисковой строке название кладбища, добавив «осквернение могил» и тут же получил ответ. Причем сразу на два вопроса.

Во-первых, под первым номером появилась ссылка на «Вашингтон Пост», где эти словосочетания встречались очень удачно. А во-вторых, с сайта самой газеты статья была удалена. Но поисковик успел сохранить страницу в кэше и теперь я смог полюбопытствовать. В сущности, заметка ничем не отличалась от той, что оказалась вчера еще на сайте «Ярославского вестника». Только пафоса побольше – все же кладбище героев.

Я зашел на сайт Арлингтонского национального… да так и есть. С сегодняшнего дня временно прекращен доступ на территорию по техническим причинам. Администрация приносит извинения за временные неудобства. Все запросы направлять по адресу….

– Маленький камушек, а все же с души упал, – произнес президент, вздыхая. – Значит, не мы одни. Знаете, Артем, в ночь, когда я узнал о Новодевичьем, я как раз и подумал – неужто только на нас все это свалилось. Знаете, какого было – перед рассветом да с такой мыслью.

– Могу себе только представить, – выбравшись из США, я отправился в Великобританию. Странно, но с президентского компьютера попасть ни в «Таймс», ни в «Би-Би-Си» не удавалось, доступ перекрывался немедленно. Пришлось воспользоваться программой-маской. И вот, пожалуйста – на сайте «Саутгемптон Крониклз» забавная заметка. Денис Андреевич попросил прочесть, я подал ноутбук. Президент рассмеялся. И вернул компьютер.

Он перевел заметку электронным толмачом. Получилось еще забавнее. «Несколько десятков могил быть перевернуты, словно их раскопали много раз нетрезвые гробокопатели. Что им искать в юных захоронениях – оставаться неясно, но в раскопе тела не обнаружить нигде. Если это не последователь культа, то, возможно, чья-то жестокая шутка. Жители Нокервилля недоуменны – вандалы среди них не обнаружены. Жители предполагают, это люди, которые приезжать намеренно для проведения своих непристойных действий. Власть кладбища считает разрушение причиной быть Константин, несмотря на то, что он шел мимо как сорок миль от этих мест».

– Власть кладбища – очень точно выражено переводчиком, – заметил я, возвращая ноутбук.

– Вот именно, – согласился Денис Андреевич, не обращая внимание на протянутую книжицу, – вот именно. Сейчас Европа занята ураганом, а вот, когда они разберутся что к чему, им тоже будет не до веселья.

Надо сказать, заметка на сайте шла в колонке «Странные и забавные происшествия». У нас тоже вроде как начиналось именно с этого – странного и забавного. Покусанный бомж, ни с того, ни с чего скончавшийся. взорванные могилы – нечто необъяснимое. Если б не внимание Дениса Андреевича, вряд ли бы тогда следовало ожидать какой-то оперативности в прояснении этого вопроса. Но президенту известие виделось иначе. И этот случай в Ярославле – как разбередившаяся рана. Узнав о случившемся там, он не мог оставаться в бездействии. Словно еще раз доказывая что-то, ведомое только им двоим. Отцу и дочери. Ушедшей навсегда.

Как тогда казалось.

Я посмотрел на президента. Тот вынул платок, стер с лица крупные капли пота.

– Я планирую закрыть все кладбища, включая сельские и заброшенные, – глухо сказал он. – Сейчас переговорю с министром внутренних дел. А вечером придется созвать Совет Безопасности. Позвонить премьеру.

– То есть, вы ему еще не сообщали ничего? – президент качнул головой. – Где у нас самое серьезное положение?

– В ближайшем Подмосковье. В районе где расположены крупнейшие московские кладбища: Домодедовское, Хованское…. Там уже зафиксировано несколько случаев нападений.  Несколько десятков, – уточнил я. – Но это судя по записям в блогах и на сайтах. Управление «К» пока борется, но скоро информации придется дать ход. Volens-nolens.

– Придется. Завтра министр внутренних дел сообщит о принятых решениях. Это если ничего экстраординарного не случится. Иначе придется подключать внутренние войска.

– Возможно, – тихо произнес я. И снова связался со своим компьютером. Сергей сбросил последние данные: тысяча шестьсот пятьдесят три кладбища, семьдесят пять случаев нападений, половина в московском регионе. Есть обратившиеся. Три больницы частично закрыты, пациенты переведены в другие госпиталя. В Домодедове, Химках и Южном Бутове. – Пока надо доводить до сведения рядовых сотрудников милиции, с кем им придется иметь дело. Ну и конечно, персонал поликлиник и больниц.

Я снова протянул ноутбук президенту. Денис Андреевич взял его, осторожно, словно боялся раньше времени взглянуть на экран. А буквально впился взглядом.

– Что это? – спросил он. Перед ним была карта Подмосковья, где красными флажками обозначались города с разоренными кладбищами, синими – со случаями нападений, черными – с уже известными случаями перехода в стан мертвых. Москва на ней оказалась в плотном кольце красного, начинавшейся от МКАД и заканчивавшейся двадцатым – двадцать пятым километром.

– Осада, – медленно произнес я.

Денис Андреевич закрыл ноутбук и, что есть силы, сжал голову руками.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

20.

– Брось автомат, – произнесла Манана, качнув винтовкой в сторону реки. Русский медленно распрямился. Неловко сделанная повязка на голове успела пропитаться кровью.

– В реку? И не жалко? – спокойно спросил он, ни взглядом, ни жестом не выдавая своего волнения. Ствол винтовки уперся ему в грудь, русский отступил на шаг и медленно отбросил автомат. Чистая вода речушки приняла его, было видно, как Калашников ложится на дно.

– Пистолет и гранаты. И нож. И другой, в правом ботинке.

Оружие поплюхалось следом. Вперед вышел Бахва, он решил допросить русского сам.

– Кто еще с тобой здесь?

– Никого уже. Ушли, – просто ответил русский, кажется, такое объяснение должно было расставить все точки над i.

– Куда?

– Операция закончена. Вы разве не видели? Вы же те самые наблюдатели, за которыми наши устроили охоту.

– Я жду ответа, – недовольно произнес Бахва. Кивнул сестре. Та подняла винтовку, нацелив ее на бедро русского.

– Сказать, что после вашего выстрела сюда прибегут толпы, значит, ничего не сказать. Река прочесывается. Вертолеты ушли на дозаправку. Не понимаю, на что вы еще надеетесь?

– Не твое дело. Отвечай.

– В места постоянной дислокации, в Абхазию. Осталась только моя рота и еще одна, для вашего поиска и уничтожения, – он произнес эти слова с тем издевательским спокойствием, которое пуще других выводит собеседника из себя.  Бахва не сдержался, и ткнул его дулом в солнечное сплетение. Русский отшатнулся, он, кажется, был готов к удару.

– Почему ты здесь?

– Я же сказал, моя рота…

– Я не верю….

– А как я тебе докажу?

Разговор немедленно зашел в тупик. Манана подошла к брату. Хотела что-то сказать, но неожиданно сама обратилась к русскому.

– Я верю, – четко произнесла она. Бахва хотел возразить, но передумал: не хватало еще внутренних склок при русском. – Почему ты остался здесь?

– Потому что наш стрелок с борта принял меня за мертвяка. Да, поскользнулся на камнях, пока поднимался…. Вот он и решил на всякий случай, – он взглянул на бледного, впавшего в забытье, Нодара – по лицу его медленно наливаясь, ползли капли пота. – И вас он простил. Кроме него.

– Хочешь сказать, тебя искать не будут?

– В такой неразберихе даже не знаю. Но вас-то они точно искать будут и ищут. Благо путь один. – Бахва вышел вперед, но Манана удержала брата.

– Очень хорошо, – произнесла она, убирая винтовку за спину. – Теперь повернись спиной. Руки за голову, – он выполнял все приказания спокойно, будто уверившись, что ничего серьезного с ним не будет. Бахва вышел вперед и обыскал русского. Из кармана рубашки вынул воинский билет.

– Куренной Иван Сергеевич, капитан Вооруженных Сил Российской Федерации, заместитель командира девятой роты сто пятого мотострелкового полка пятьдесят восьмой армии, – прочитал он, чему-то странно улыбнувшись.

– Ну, теперь я официально военнопленный, – усмехнулся русский, улыбнувшись в ответ. Словно играя с малыми детьми: вот сейчас они пошалят немного, а, когда им надоест, пойдут дальше. Он же займется своим делом, от которого эти малые дети его отвлекли ненадолго.

Бахва нервно дернул карабином, но с плеча не снял. Стоявший перед ним русский действительно являл тот тип человека, про которых прежде писали военные повести, а еще раньше – складывали былины. Широкоплечий, высокорослый, плотно сбитый, немногим за сорок, – русский выделялся среди подошедших к нему диверсантов столь разительно, что это отличие немедленно бросалось в глаза всякому – и уж тем более самим взявшим его в полон. И ростом, и косой саженью в плечах, уж на что не щуплые были и Бахва, и Михо, но в сравнении с Куренным казались недомерками.

– Манана, стереги его, а ты давай руки за спину.

– Ты хочешь взять его с собой? – неожиданно влез, до сей поры молчавший, Михо. Бахва молча кивнул. – Зачем, можешь объяснить?

– Ребят, а по-русски можно? – поинтересовался капитан. Он все еще улыбался. Михо покачал головой и снова повернулся к Бахве.

– Чем ты его вязать собрался, скажи на милость, у нас ведь ни одной веревки уже не осталось.

Бахва не растерялся.

– Он понесет носилки. Эй, Иван, давай вставай, и пошли! – крикнул он усевшемуся на землю русскому, начавшему перебинтовывать голову.

Последние слова Бахвы произвели неожиданный эффект. Едва он произнес их, все, как один, включая самого пленника, вздрогнули. Неожиданно, на каком-то генетическом уровне всем этим людям пришла на память другая война, всколыхнутая одной-единственной фразой из туманного прошлого, казалось, навсегда преданного забвению. Бахва неловко усмехнулся, подергал ремень карабина и добавил чуть тише, но тоже в тоне приказа:

– Вставай, капитан, пошли. Важа, отойди от носилок, теперь наш дорогой гость понесет раненого. Михо, ты пойдешь после Ивана, а Манана будет замыкать группу.

Привал был окончен. Русский впрягся в носилки и легко поднял Нодара. Куренной был на голову выше Важи, так что, поднимая носилки, они едва не опрокинули их. Бахва чертыхнулся, подбежал к ним. Осмотрел раненого. Нодар был очень плох, действие морфия заканчивалось, он начинал бредить.

– Михо, смени Важу.  Ты пойдешь рядом с носилками.

– Понял, – они поменялись довольно быстро, даже не опуская Нодара. И пошли через заросли ивняка. Иван шел первым, грудью пробивая себе дорогу, длинные хлесткие ветви, отогнутые его мощным торсом, возвращались стремительно, ударяя Михо по плечам, изредка по лицу. Он морщился, но терпел. Важа занял место после Михо. Следом шел Бахва, а шагах в десяти, поминутно оглядываясь и держа винтовку у груди, замыкающей брела Манана. Прошел еще час, прежде чем они достигли ложбины меж холмами, достаточно глубокой и пологой, чтобы можно было безопасно перетащить раненого на ту сторону и добраться, таким образом до схрона, сократив путь и, возможно, оторвавшись хоть немного от преследователей.

– Сворачивай, – приказал Бахва, едва только впереди замаячила ложбина. – Нам туда.

Иван обернулся. Покачал головой.

– Не самое удачное предложение. По ту сторону три дня как секрет стоит. Не пройдем.

Михо осторожно дернул носилки, тем самым приказывая остановиться.

– Не понял, – произнес он, – с чего ты о нас так озаботился.

– Скорее, о себе. Я иду первым, и еще неизвестно, за кого меня абхазы примут. Если им передали о вашей группе, будут стрелять, не разбирая.

– Значит, дорого вам аннексия далась, – злорадно произнес Важа. – Тяжело, небось, к Олимпиаде готовиться.

– До нее еще палкой не добросишь. А здесь был наш пост. Стал теперь их. Под шумок, когда заварушка с группой Данилидзе началась. Сегодня они еще одну группу выловили, так что их число там увеличилось точно.

Русский, сам того не сознавая, открыл им небольшую тайну, тщательно скрываемую Кутаиси. Ведь тамошние боги наверняка уже знают, что группа Нугзара Багхатурии попала в передрягу. Но так и не предупредили их о неприбытии товарищей на смену под Мели.

К ним присоединилась Манана, последние слова она слышала. И не останавливаясь, произнесла:

– Идем ниже, ничего не поделаешь, – и посмотрела на Нодара. Как-то странно. Затем проверила пульс. Долго проверяла.

Когда отняла руку, оставшимся в живых и так было все понятно.

Недолгая пауза, очень хотелось остановиться, с тем, хотя бы, что в суете и спешке они совсем забыли про своего товарища, не заметили его тихого ухода, ничего не заметили. Попросить прощения у него – пускай он и не услышит их. Так что больше у своей совести. Вот только останавливаться никак нельзя было. Глядя на Нодара, Манана сжала губы в тонкую бескровную полоску. Бахва закрыл глаза ладонью, Важа несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, но не смог удержаться и вытер лицо грязным рукавом. Казалось бы украдкой, но его жеста трудно было не заметить. И только Михо казалось, не отреагировал никак. Его жесткое лицо не изменилось, только затвердело, обожженное солнцем, еще больше, став похожим на гранитное изображение. Иван встретился взглядом с ним, русский хотел что-то сказать, но, увидев выражение лица диверсанта, не посмел тревожить вопросом.

– Идем, – тихо сказал командир. – Надо спешить.

И они снова двинулись в путь, продираясь через ивняк. Примерно через час Манана увидела позади какое-то движение, далеко, примерно в километре, на извиве реки. Теперь им надо было пересекать цепь холмов, подниматься из спасительных зарослей на лысые склоны, так что группа остановилась на недолгий привал. Хотя они и старались идти как можно быстрее, носилки все равно тормозили движение. Важа, сменивший Михо на середине пути, запыхался довольно быстро, голова кружилась от жары, лицо заливал пот, мышцы налились свинцовой тяжестью, руки, постоянно согнутые в локтях, готовы были опуститься и, что хуже, разжаться, еще раз причинив неприятности мертвому товарищу. А Иван тащил на себе ношу, кажется, не замечая ни ее, ни зноя. И лишь изредка оглядывался назад, когда носилки дергались – Важа пытался перехватить их немеющими руками, не желая сдаваться русскому и подводить своих в этом негласном сражении.

Через три четверти часа молочная кислота заполнила мышцы настолько, что Важа уже не смог выдержать темпа, и уронил носилки. Нодар вывалился, его спешно прибинтовали к носилкам снова, Михо опять сменил Важу на месте второго носильщика, и молодой человек, немедленно возглавил группу. И хотя в руках его была привычная винтовка, руки все равно дрожали, он старался не показывать виду, особенно командиру, потому и оторвался метров на десять от Бахвы.

Манана негромко свистнула, группа моментально остановилась.

– Шевеление у реки, – сказала она, винтовкой показывая на дальний извив. – Стоит чуть выждать, прежде чем пересекать холмы.

Иван что-то прикинул в уме.

– Вертолеты должны быть здесь с минуты на минуту, – неожиданно произнес он так, словно сам участвовал в операции грузинских диверсантов.

– Ты что-то предлагаешь? – спросил Бахва.

– Если вы не хотите сдаваться, тогда надо пересекать гряду сейчас.

– Я перевяжу Нодара, снова развязался, – произнесла, подходя, Манана.

– Оставьте чуть мне, – встрял Иван. – У меня снова кровь пошла. Лицо заливает. Да и голова кружится.

Странно слышать от него, какую бы то ни было, жалобу. Манана поднялась и кинув винтовку брату, подошла к пленнику, разбинтовала рану. Чистого бинта не сыскалось, она перевязала тем, что был, предварительно смочив спиртом глубокую колею, оставленную пулей. Кожа разошлась, хорошо бы заштопать рану, но времени нет. Она поймала себя на этой мысли, постаралась выбросить ее из головы. И все же.

– Ах, черт, Нодар! – Михо вскрикнул, больше от изумления, нежели от боли, отдергивая укушенную руку. Все немедленно повернулись к носилкам.

Нодар поднимался, медленно выпутываясь из бинтов. Кровь уже не текла, он принялся вставать с носилок. Важа судорожно сглотнул ком, застрявший в горле и шарахнулся в сторону.

– Нодар, как ты? – тихо спросил Бахва, приближаясь. Он обернулся к сестре, та замерла, не закончив бинтовать, Иван послушно держал свободный конец, ожидая конца перевязки. – Мы думали, ты уже… тебе лучше?

Тихое бульканье в ответ. Бахва склонился над Нодаром, и в этот момент Иван рванулся вперед и с силой сбил Бахву. Михо и Важа автоматически взяли на прицел пленника.

– Он мертв, идиоты! – рявкнул русский. – Они оба мертвы.

Стволы, направленные ему в голову, дернулись.

– Но его же ранили, а не… – Важа оглянулся. Перевел взгляд на Нодара. Снова на Ивана, в замешательстве перемещая прицел от одного к другому. И тут раздался сухой щелчок.

На лбу Нодара возникла аккуратная черная дырочка, он дернулся всем телом, и так и не выпутавшись из бинтов, грузно рухнул на носилки. Еще раз дернулся, видимо, сработал остаточный мышечный рефлекс, и замер окончательно. А винтовка Мананы, утяжеленная только что навинченным глушителем, повернулась к Михо.

– Манана? – изумленно произнес тот. И прибавил чуть слышно: – Подожди…

Снова сухой щелчок, и Михо, вздрогнув всем телом, неловко плюхнулся на Нодара.

Минутная пауза. Бахва медленно поднялся на ноги первым, следом за ним Иван. Командир не отрывал взгляда от лежащих, только в этот момент осознав, насколько, с уходом  старших, он остался один. Без помощи и совета, столь необходимого в долгом пути домой. Без  верной руки. Наедине с сестрою, молодым человеком и пленником. И теперь вся ответственность за каждый поступок группы возляжет на его плечи. Теперь только ему одному придется принимать любые решения и одному нести ответственность за них. И никто не мог ни подсказать, ни подбодрить.

До ушей донеслось странное царапанье. Он обернулся на Манану.

Та вынула из пояса нож и теперь аккуратно вырезала на прикладе М-16 зарубку. Несколько длиннее всех прочих и чуть в стороне.

– Манана? – спросил брат. Она не ответила, только яростно ткнула ножом в дерево, нож соскользнул, едва не пропоров ей руку. Брат подошел и отобрал опасное лезвие. Вгляделся в ее лицо. Глаза Мананы были сухи, лицо же страшно исказилось. Она пыталась плакать, но не могла. Точно всю свою боль, все слезы, вложила в эту последнюю, семнадцатую, зарубку.

21.

Сотрудник ФСБ, молодой человек лет двадцати с небольшим, нервно помялся и продолжил объяснять. Отец Дмитрий пристально смотрел на него, ему все еще казалось, что происходящее – несуразно затянувшийся розыгрыш, что-то вроде скрытой камеры. Он снова обернулся, и тут же услышал знакомое:

– Святой отец, ну послушайте же внимательно.

– Отец Дмитрий, – механически поправил батюшка, не в силах отделаться от назойливого ощущения невозможности происходящего.. – Я слушаю вас, внимательно слушаю.

– Тогда еще раз. На кладбище после вы уже не заходили?

– Нет. Я же сказал, стоило мне увидеть могилу, в которую вчера только положили отца Маринки…

– И никто ничего вам не сообщал?

– Нет, некогда было. Я сразу пошел на утреню, потом были требы, после поговорил с Маринкой, и затем в смятении, отправился домой.

– Да, мне все это сообщили. Значит, о других могилах вам ничего не было известно.

– Вплоть до того момента, как вы мне рассказали…. И потом я не пойму, как вы кладбище закроете? Что мне делать-то, как в последний путь проводить. У меня треба на сегодняшний вечер…

– Это не гарантия, вы уже говорили. А крематорий далеко?

– В Москве ближайший, – отец Дмитрий уже начал сердиться. – И потом нас учили предавать тело земле, а не огню. Мы не буддисты все же.

– Да, а у буддистов и бога-то нет, – быстро отчеканил лейтенант. – Но тут ничего не поделаешь, придется вам либо обождать…

– Обождать? Вы смеетесь? – лейтенант молчал. Зазвонил мобильный телефон. Проиграл первые такты «Оды к радости» Бетховена. Молодой человек немедленно схватился за карман, извинившись, отошел на шаг. Батюшка остался один.  Нет, не один, к нему уже подходила Алла Ивановна – Маринкина тетка. По написанному на лице раздражению можно легко догадаться, о чем пойдет разговор.

– Святой отец, – начала она безапелляционно, игнорируя слова батюшки. – Меня срочно вызывают в Москву. Марине придется остаться, с собой взять я не могу, говорила уже, а вот вы – вам и карты в руки. Если хотите, можете хоть сейчас готовить документы на удочерение, или опеку, я приеду, подпишу. Мой номер мобильного вы знаете.

Отец Дмитрий не понял – то был вопрос или утверждение. На всякий же случай достал телефон из кармана.

– Записан, – коротко проговорил он. Вместо привычных ФИО стояла надпись «мымра Алла Ивановна».

– Хорошо, Марине не надо будет вам передавать. Вот только не могу дождаться ее. Или она у вас уже?

– Нет. А где вы с ней…

– И не у меня, – «мымра» бросила взгляд на золотые часы: кварцевые, но явно не из дешевых. Да она и не привыкла одеваться в стоке. Один запах, отметил батюшка про себя, чего стоил. Алла Ивановна несколько раз приезжала в поселок – не то навестить Маринку, не то по своим делам. Но в доме родителей Марины ни разу не ночевала, разумно останавливаясь в гостинице. Всякий раз, встречаясь с ней, отец Дмитрий испытывал странные ощущения. Тяжелый запах ее духов вызывал странную реакцию – после встречи он всегда долго мыл руки, хотя и говорил себе – мол, грех вот так. Но ничего не мог поделать.

– Я так и подумала, что Марина к вам пошла, – продолжила она. – Хотя по идее должна была зайти в дом… она мне говорила, что страсть как боится оставаться там ночевать одна, с той поры как Алексей сдох.

– Да что вы говорите такое?

– А что думаю, то и говорю. Сволочью был, сволочью умер. Как и мамаша ее, оба теперь на одной сковородке жарятся.

Отец Дмитрий занес руку для крестного знамения, механически. Но был немедленно прерван.

– Вот только давайте без меня все это выделывайте. Терпеть не могу все эти поповские штучки. И в рясы наряжаетесь, и на каждый купол креститесь. Просто неприятно смотреть. И что дети потом подумают.

– Полагаю, нечто душеспасительное, – отрезал батюшка, начиная раздражаться.

– Вам и так уже все отдали, даже детей несмышленых. Вроде Марины. Ну, так вы ее с детства обхаживали, я тут уж ничего поделать не смогу.

– И на том спасибо.

– Вы всем малолеткам мозги и промываете. И что Земля на четырех апостолах держится, и что создана на той неделе. Они вам в рот смотрят да верят с охотою. А потом удивляются, почему другие не так говорят. И еще обижаются, когда правду слышат, а не вашу ахинею двухтысячелетней давности.

А она с пунктиком, заметил про себя отец Дмитрий. Может быть, не просто так сейчас выливает на него эти помои, может, что-то с ее собственной дочерью не так. Он не знал об Алле Ивановне ровным счетом ничего, Маринка не рассказывала, видно, тоже ее не жаловала. Да и то сказать, свидеться во время редких приездов не пыталась. Хотя одно время, когда Маринке стукнуло семь, и она пошла в школу, ее тетка старалась привлечь племянницу на свою сторону, как могла. Задаривала всячествами, куда-то возила. Отец бесился, едва встречал их вместе, вот только физически тетка была сильнее и давала отпор. Потом, когда мать Маринки умерла, Алла Ивановна сделала еще одну попытку. Хотела устроить племянницу, перешедшую во второй класс, в пансион – и снова получила отказ.

Несмотря на отца, пьяницу и дегенерата, не хочет Марина нормальную жизнь видеть, – кричала она батюшке в лицо. – Я не хочу измышлений, но это явно ваша пропаганда. Ваша и ничья иная.

А то, что отец Дмитрий хотел взять над ней опекунство, ибо отец Марины, кроме побоев, ничего не давал дочери, Алла Ивановна считала не меньшим злом для ребенка. О чем, не сдержавшись, вылила полным ушатом на него. И добавила сейчас.

Нет, подумалось, отцу Дмитрию, едва ли у нее есть дочь. Алла Ивановна была немолода, чуть за сорок, но то старание, с коим она пыталась вырвать Маринку из поселка, те чувства, что пыталась испытывать к ней тремя годами ранее, пытаясь заменить ей мать, живую или умершую, неважно, – все это говорило о глубоком душевном одиночестве «мымры».

– Последнее дело, когда попы в школу лезут, – резко продолжила она, никак не успокаиваясь. Уже и сотрудник ФСБ смотрел на нее с явным раздражением; закончив говорить, он хотел подойти к батюшке, да монолог Аллы Ивановны не давал. – Последнее. Хорошо, наш пансион частный, мы от программы нашего сдвинутого на религии государства не зависим. А то бы ведь ввели нам эти «Основы православия», эту пятиминутку ненависти, понесли бы грязь в чистые души. Вы ведь только тому и рады.

– Да, мы только тому и рады, – четко ответил отец Дмитрий. – Помимо вашего мнения ученикам небезынтересно и мнение Церкви. А час в неделю, это не так много.

Только тут он заметил странное в ее словах. «Наш пансион» – так вот, значит, с кем он имел дело все это время. Он усмехнулся даже. Менее всего Алла Ивановна походила на учительницу. Может она директор или завуч этого пансиона. У него в школе была такая завуч – тоже злая, как невесть кто, и жутко несдержанная, он только и запомнил ее фамилию – Петянкина. И ор в коридоре школы на еще одного ученика, попавшегося на беготне по коридору, на позабытом дома пионерском галстуке, – «голову бы ты лучше забыл дома, а не символ, идиот», – на отсутствие значка с юным дедушкой Лениным…. Последнее как раз про него. Он был во времена Петянкиной октябренком, сейчас даже странно это представить. Такой резкий переход из верования в веру. Или закономерно? Наверное, психологи составив подробный портрет отца Дмитрия, пришли к мысли, что быть может, именно завуч сыграла не последнюю роль в его перемене.

– С первого же класса? И для детей татар, евреев, калмыков тоже? Они чем перед вами провинились?

– Вы же вроде против религии вообще. Или для детей этих народов вы решили сделать исключение? – он никак не мог сдержать себя и продолжал этот разговор.

– Основы своей культуры – вот что обязан знать ребенок всякой национальности. И это прививать должны не попы, а родители, среда, общество. Да, учителя, в том числе. Но никак не духовная армия патриарха Кирилла со страхом божьим.

– Видимо, православие это уже не культура. И Андрей Рублев для вас пустой звук и Феофан Грек. А то, что вы творите с историей, уму непостижимо. Ваш «эффективный менеджер» Сталин это уже из ряда вон. Как и вся эта советская ностальгия.

– Будь моя воля, я запретила бы ходить в церковь по религиозной нужде всем, не достигшим совершеннолетия. Вот получил паспорт, вроде как стал самостоятельным человеком, даже голосовать с того дня можешь – тогда сам и решай. Что для тебя бог и где он.

Хвала Всеблагому, вмешался лейтенант. Он вежливо, но настойчиво покашлял за спиной разошедшейся тетки, а потом, когда это не возымело никакого действа, осторожно положил ей руку на плечо. Алла Ивановна вздрогнула, резко обернулась.

Лейтенант представился и попросил разрешения поговорить с батюшкой наедине. Алла Ивановна нервно дернула уголком рта.

– Говорите. Вы же одним миром мазаны. Скажите только, где моя племянница, я с ней так и не попрощалась.

Отец Дмитрий пожал плечами. Проглотил вставший комок в горле, но произнес относительно вежливо:

– Могу лишь предположить, что она пошла собирать вещи к себе домой. Чтобы после отправиться ко мне.

– Два часа как ушла из гостиницы, а все, что ей надо было собрать – узелок на память. Слушайте, если вы так спокойны… ну да, ваш бог же все видит. А мне, извините, пора, – и она резко развернувшись, пошла с холма, в направлении поселка.

До Маринкиного дома рукой было подать, десять минут хода. И пять минут до дома отца Дмитрия. Матушка сейчас на работе, значит, Маринка, потоптавшись у закрытой двери, должна была пойти в церковь, куда же еще…. Вряд ли она вернулась бы в гостиницу. Раз «мымра» говорит об обратном, значит…

– Постойте! – крикнул ей вслед батюшка, но Алла Ивановна не обернулась даже. Странно, отец Дмитрий давно не видел ее такой. И этот гнев… верно, больше всего страх за племянницу. Неужели сейчас она вдруг испытала то, чего не могла постичь прежние годы? О чем же они говорили с Маринкой вчера и сегодня? Что меж ними произошло? Ведь точно произошло, иначе и быть не может.

– Я должен вам рассказать кое-что, – произнес лейтенант.

– Хорошо, давайте по дороге. Алла Ивановна! – снова крикнул батюшка и снова не получил ответа. Женщина спускалась с холма стремительно, будто обретшая крылья.

– Это конфиденциальная информация, я не уполномочен разглашать ее кому бы то ни было, кроме вас.

Отец Дмитрий приостановился. Но потом решительно покачал головой.

– Знаете, если донесение столь секретно, давайте поговорим в церкви. Там нам никто не помешает. А сейчас, простите, я должен догнать.

– Время не терпит, – пробормотал лейтенант, догоняя батюшку.

– Послушайте, молодой человек, подождите пять минут, это ваш приказ выдержит?

Лейтенант серьезно кивнул. Отец Дмитрий поднажал, но догнать Аллу Ивановну, женщину спортивную, так и не смог. Догнал, лишь когда она поднялась по гнилым ступенькам крыльца, открыла незапертую дверь, вошла на грязную терраску, заставленную грязной посудой и бутылками. И охнув, замерла на месте, на входе в комнату. Схватилась руками за косяк.

Отец Дмитрий, тяжело дыша, вбежал на терраску, едва не столкнувшись с Маринкиной теткой. Следом, так и не запыхавшись, вошел лейтенант. И, разом оценив обстановку, отодвинул отца Дмитрия.

– Что… что это? – прохрипела Алла Ивановна, отодвигаясь ближе к двери, сталкиваясь с лейтенантом и шарахнувшись уже от него.

В комнате находилось трое. Людей? – вот этот вопрос и не мог постичь разум батюшки. На продавленных пружинных кроватях, с грязными простынями, сидели отец и мать Маринки. Уперевши пустые взгляды в распахнутую дверь, они безучастно наблюдали за происходящим на терраске. Казалось, никого не замечая, никем и ничем не интересуясь. Отец девочки, столь ненавистный Алле Ивановне, Алексей, которого похоронили только вчера, был в том самом сером костюме и несуразном красном галстуке – единственном, нашедшемся в его вещах. Яркое пятно галстука, не контрастировало, но сочеталось с пятном его губ, по которым медленно сочилась кровь, стекая на серый до синюшности подбородок, капая на ворот пиджака, на полосатую рубашку.

Мать, ушедшая в мир иной тремя годами ранее, сохранилась куда хуже. Гроб тогда выбрали самый дешевый, трухлявый, так что за время проведенное в глинистой тугой земле, она успела зачервиветь. И сейчас с почерневшим, провалившимся лицом, повернутым к двери, бессмысленно смотрела на ворвавшихся в ее дом, засохшими глазницами, веки которых, не сомкнувшиеся и при смерти, ныне окончательно лишились способности к движению.

Она сидела и медленно покачивалась из стороны в сторону. Хрипела что-то: сродни не то детской песенки, не то кабацкой. И  по ее подбородку текла медленно запекаясь, неправдоподобно алая кровь. Пятнала подол короткого темно-вишневого платья в мелкий цветочек, капала на пол, к лежавшей подле нее Маринке. Совсем рядом, у самых ног.

Отец Дмитрий сделал еще один шаг. Маринка, казалось, спала, – но на шее и плечах ее виднелись многочисленные укусы, оставленные теми, кого она именовала папой и мамой – а в том, что именно они кусали свою дочь, пока она не упала, бесчувственная, обессилев от боли, отец Дмитрий ни секунды не сомневался. Вот и сейчас, несмотря на дикость обстановки, несмотря на полный сумбур, царивший в голове, он решил вынести Маринку, отобрать ее у тех, кто даже после смерти не приносил ей покоя и как можно скорее показать врачу.

Ему показалось, или его трясли за плечо. Он обернулся. Лейтенант. К изумлению отца Дмитрия в руке у него вороненой сталью посверкивал пистолет Макарова с удлиненным магазином.

– Немедленно отойдите, – хрипло произнес молодой человек, стараясь отпихнуть батюшку. – Я вам пытался сказать, вы же не хотели слушать. Ну так: посмотрели и вон из комнаты.

– Я не понимаю… они же.

– Мертвы, – холодно бросил лейтенант, спуская предохранитель и передергивая затвор. – А теперь все живо вон из дома. Все, я сказал!

Его голос разом окреп, обретя непривычную прежде четкость и резкость, зазвенел металлом, Отец Дмитрий неожиданно для себя стал бормотать отходную молитву, словно надеясь, что эти слова, обращенные к Вседержителю, немедленно возымеют действие – он очнется от морока и увидит, нечто иное. Настоящее.

Алла Ивановна не стала дожидаться второго раза, выбежала на крыльцо. Но спускаться не стала.

Едва встал с кровати Алексей, как и его жена немедленно прекратила качаться и тоже поднялась – не с первой попытки, но все же поднялась. И тоже пошла на стоявших в дверях священника и службиста. Она, словно, будучи более сведуща в делах потусторонних, нежели молчаливый супруг ее, радостно зашипела, и пыталась изобразить на лице улыбку, вот только недвижные мускулы порвались от напряжения. Отца Дмитрия передернуло.

Лейтенант тщательно прицелился, придерживая пистолет левой рукой для надежности, направил дуло в голову Маринкиного отца.

– Что же вы… – точно в забытьи бормотал отец Дмитрий. Он попытался сбить прицел, указательный палец, лежащий на спусковом крючке дернулся, и первая пуля вошла в грудь Алексея.

Лейтенант резко развернулся.

– Я сказал… пшел вон отсюда! – рявкнул он, для наглядности сопровождая свои слова действием – схватил батюшку за ворот рясы и рванул назад. Отец Дмитрий здорово хрястнулся спиной о раму. Стекла зазвенели по всей террасе, но, как ни странно, ни одно не разбилось.

У батюшки перехватило дыхание. Не смотреть он был не в силах, словно в том была его епитимья – не пропустить ни единого мгновения из развернувшейся перед глазами невыносимой сцены.

Лейтенант снова нацелился, но в это время на него набросилась мать Маринки, как-то в одно мгновение собравшись, и пружиной преодолев разделяющие их два-три шага. Молодой человек отшвырнул ее в угол, она споткнулась о Маринкино тело и рухнула на кровать, стукнувшись головой о металл спинки. Кость черепа хрустнула, однако, это не помешало ей немедленно подняться – словно ничего и не случилось.

Лейтенант поднял пистолет – Алексей замешкался, неловко поднял руки, точно пытаясь обнять молодого человека – и в это же мгновение, когда до службиста оставался последний шаг, пуля, вошедшая в голову, остановила его продвижение. И только затем, запоздав на секунду-другую, отец Дмитрий услышал резко бухнувший в шоркающей тишине комнаты выстрел, заставивший его содрогнуться всем телом.

Лейтенант посторонился – тело отца грузно упало на пол лицом вниз. Он перевел оружие на поднявшуюся мать Маринки. Новый выстрел, батюшку снова пронзило током, три года как мертвая женщина в темном платье в цветочек медленно сложилась у кровати, рядом с Маринкой.

Которая неожиданно стала подниматься – с знакомым уже булькающим звуком. Отца Дмитрия заколотило – он понял, что свершилось непоправимое, что невозможное оказалось возможным, что сейчас это невозможное будет исправлено лейтенантом, как кажется, раз и навсегда. Он закричал истово: «Марина!», закричал так, как не кричал никогда в жизни. Лейтенант невольно обернулся на его крик. Марина поднялась – ее ничего уже не выражавшее лицо растянулось в знакомой улыбке, она ощерилась, словно дикая кошка – и бросилась на молодого человека. Вцепилась ему в руку, он уронил пистолет. Что есть силы, ударил ее ногой в пах, затем еще раз в живот, еще – в грудь. Выругавшись матерно, он с перекошенным от злости, охваченным невыразимым отчаянием лицом, поднял пистолет, переложил в левую руку и выстрелил.

Пуля прошла мимо. Он прицелился, нагнулся, почти приставив к лицу Маринки пистолет, и выстелил снова. Девочка упала на пол. Лейтенант еще раз поднес Макаров и снова нажал на крючок. И еще раз, никак не в силах успокоиться. А затем бросил пистолет на пол и обернулся.

– Довольны, святой отец?! – вскрикнул он, в голосе слышалось такое отчаяние, что  отец Дмитрий стал медленно подниматься, пытаясь подойти к молодому человеку и что-то сказать… что, он и сам не знал, но сказать, объяснить….

Лейтенант медленно опустился, осел на кровать – пружины противно взвизгнули. И долго сидел без движения. Наконец, когда отец Дмитрий решился подойти к нему, молодой человек пошевелился, нехотя согнулся и поднял с пола пистолет рукой, залитой кровью.

– Позвольте, – пробормотал батюшка, но лейтенант лишь вяло отмахнулся от него, послав отца Дмитрия по матушке. После дрожащими руками вынул из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон, неловко тыкая пальцами в кнопки, набрал номер, стал дожидаться ответа.

– Лейтенант Голобородов, третий отдел, – глухо произнес он, когда произошло соединение. – Найдены и уничтожены трое мертвяков, двое восставших, один обратившийся, девочка десяти лет, – он помолчал, прежде чем продолжить. – К сожалению, я покусан. Да…. Разумеется. Спасибо. Извините. Да, конечно… Прощайте.

И передал трубку батюшке. На террасе послышались шаги: в дом вошла Алла Ивановна. Тихо, стараясь быть незаметной. К удивлению отца Дмитрия, связь еще работала. Лейтенант поднял на него глаза.

– Я вам должен был объяснить раньше, – пустым голосом произнес он. – Теперь…. Вы все видели.

– Она была мертва? – спросил отец Дмитрий, хотя и так уже знал ответ.

– Я тоже мертв, как видите, – продолжил лейтенант, снова впадая в апатию. – По вашей вине мертв, – но прозвучало это, при всем его старании, лишь как констатация факта – Я не закончил. Возьмите обойму, – батюшка безропотно взял, не зная, что с ней делать. – И кобуру. И без нее не ходите. Это приказ.

Лейтенант принялся медленно стаскивать с себя кобуру. Передал ее отцу Дмитрию. Тот несмело взял. И под пристальным взглядом лейтенанта стал надевать на себя.

– Не так, через плечо. Пистолет получите, когда я умру.

– Телефон… – неуместно напомнил батюшка.

– Телефон тоже ваш. Этот номер – горячая линия… звоните в случае необходимости в любое время суток. Если что. А мне… извините. Вы не могли бы отойти. И отвернуться. Пожалуйста.

Отец Дмитрий механически отшатнулся, сделал два шага назад, к терраске. Увидел, что лицо Аллы Ивановны исказилось, глаза заполнились слезами, он немедленно обернулся, пытаясь предотвратить… сам понимая преступную ненужность своего деянии, но… нравственный закон был сильнее нового закона жизни. К счастью не успел. Лейтенант вставил пистолет в рот и нажал на крючок быстрее, чем отец Дмитрий повернулся к нему. Молодой человек рухнул на кровать, пружины снова взвизгнули в наступившей тишине. Пистолет упал на пол, скатившись с колена.

Отец Дмитрий смотрел на него, покуда Алла Ивановна не подошла к телу, не взяла телефон в руки. В нем бился голос, кажется, единственное напоминание о еще существующем вне этих стен мире. Она сказала несколько слов, затем отключила связь и передала мобильный батюшке. Так же мимодумно отец Дмитрий положил его в карман подрясника – глаза его по-прежнему неотрывно смотрели на мертвого лейтенанта. Он очнулся только, когда Алла Ивановна  велела поднять оружие.

– На предохранитель надо поставить, – напомнила она. Но переключатель не хотел подниматься, а почему, оба не знали. Отец Дмитрий неловко запихнул пистолет в кобуру и, отступая, вышел на террасу. Там только смог повернуться. И побежать.

Путь до церкви занял, казалось, мгновения. Он взлетел на пустой холм, со стороны кладбища поросший вязами, и раскрыв дверь, бросился к алтарю. Остановился перед образами. В глазах прыгало, он с трудом нашел лик Спасителя, потускневший, увядший. Казалось, на старой трехсотлетней иконе Он сам превратился в ожившего мертвого.

Батюшка опустился на колени. Сердце трепетало, мысли путались. Образы, виденное совсем недавно смешивалось с образами иконостаса. Смешивались, покуда он уже не мог отыскать различия.

– За что, скажи мне? – через силу произнес отец Дмитрий. – Прошу, ответь, за что?

22.

– Ну что, ты ко мне или я к тебе? – вот примерно с этих слов все и началось. Оперман переоделся, сменив домашнюю рубашку на футболку и отправился в путь. До главного здания МГУ, где, в крыле общежития, обитал его приятель, Борис Лисицын, было не так далеко, полчаса на тридцать девятом трамвае, если подойдет быстро.

Они с Борисом были знакомы уже лет десять. Люди разные, тем не менее, быстро сошлись еще в самом начале века, и каким-то неведомым образом прилепившись друг к другу, продолжали держаться. Трудно сказать, что именно их связывало, больше разъединяло, однако, они умудрялись находить, и общие темы, и то, что их товарищество по-прежнему интересно обоим. Они различались даже внешне – Леонид высокий, стройный, с льняными, изрядно поредевшими волосами, удивительно смотрелся на фоне низкорослого крепыша Бориса, жаркого бронзовокожего брюнета. Хотя согласно их фамилиям, все должно быть наоборот.

Быть может, это тоже вносило определенную гармонию?

Трамвай ждать долго не пришлось. Минут через пять он подъехал, пышущий жаром вагон, чьи окна и люки были распахнуты настежь; подергавшись на стыках, рванулся вперед. А через минуту столь же резко остановился перед новым светофором, не решаясь проехать на желтый свет. Оперман с самого детства ездил на этом чуде транспорта, должен был привыкнуть, к его поспешной неторопливости, но так и не смог.

Он занимал старую квартиру в сталинском доме, оставшуюся от родителей, ныне упокоенных на Хованском кладбище. Невыразительная однушка с вечно текущими трубами, в ней все осталось с времен оных. Странное дело, старые вещи он старался не выбрасывать, даже если не мог измыслить им ровно никакого предназначения, просто оставлял «на крайний случай», складировал по антресолям, сам стараясь втиснуться в постоянно  сужающееся пространство; противоположность ему Борис, ну да, вечная противоположность, обладал только тем, в чем нуждался. А потому аскетическая, почти монастырская его обитель – комнатка на пятнадцатом этаже общежития, – выглядела почти нежилой.

Если бы не вымпел со свастикой в углу над рабочим столом. Он сразу бросался в глаза вошедшему, заставляя того неприятно поежится. Не был исключением и Оперман, впервые переступивший порог комнаты Бориса. Но  с тех пор столько воды утекло – он вроде бы притерпелся к более чем странному увлечению своего приятеля символикой времен Третьего Рейха. До сих пор не понимал, почему не разорвал отношения в тот же день, когда увидел свастику. У них случился не слишком приятный разговор о концлагерях, Леонид поспешил распрощаться, а потом неделю не переписывался с Лисицыным. И только, когда Борис позвонил сам, попросил прощения…. Словом, на следующий день пришел еще раз.

Как будто издевка над родней деда, сгоревшей в Треблинке.

Трамвай прибыл на конечную, площадь Джавахарлала Неру, до МГУ рукой подать. Но пересекши перекресток Оперман мимо остановки не пошел, там было невообразимое столпотворение студентов, Леонид, терпеть не могший каких бы то ни было сборищ, решил обогнуть толпу стороной. В памяти сразу всплыли кадры, как некий пацан, нанюхавшийся «кокса», влетел на своем «ниссане» именно в эту остановку, пусть и случилось это больше года назад. Суд шел вяло, долго, нудно студенты не выдержали, вышли на улицу протестовать, их митинг подавили немедля и с обычным остервенением. Если и сейчас назревает что-то подобное, лезть в петлю явно нежелательно. Мало что у него в паспорте могут найти малахольные менты. Они и так набраны из всех концов страны и мира, точно Иностранный легион. А потому зубами будут цепляться за свою должность, дающую безусловное смирение граждан и возможность почти полной безнаказанности во время несения службы и в свободное время. Что милиция коррумпирована и не предназначена к несению своих обязанностей, а московская особенно – об этом не говорил только ленивый. Да только где сейчас эти ленивцы – за оскорбление при исполнении мотают свои срока.

Лучше помолчать да пройти мимо. Целее будешь.

Он пошел аллейкой, свернул путаными проходами к главному зданию, и наконец, добрался до пятнадцатого этажа. Борис встретил его в коридоре, как обычно. Света на площадке лифта не было, приходилось встречать гостей, чтобы те не угодили в груды разваленного повсюду преподавательского барахла, не помещавшегося в комнатах.

– Народ от жары как с ума посходил, – заметил Леонид, садясь в кухоньке на предложенный табурет и отпивая глоток прохладного зеленого чая. Сразу полегчало.

– Я прочитал одно интересное сообщение на форуме, вернее, на нескольких форумах. Модераторы старательно удаляли их, но те все появлялись. В двух словах – это беженцы с кладбищ.

– Не понял? – Оперман потряс головой, сбрасывая налипшие на лоб волосы.

– У тебя знакомый есть в Ярославле, ты бы ему позвонил по этому поводу. А так, что я прочитал, вроде бы сказка, вот только фотографии… – Борис включил ноутбук, выискивая сохраненные материалы. Показал Оперману. Тот покачал головой и решил позвонить Тихоновецкому. Но телефон упорно отказывался отвечать, сообщая, будто абонент недоступен.

– Похоже, его уже загребли, – мрачно подытожил Борис. – Он часто в милиции оказывается?

– Постоянно. Раз в пару месяцев это точно. Настырный парень, вечно лезет не в свое дело. Одним словом, настоящий журналист.

– Сейчас таких наперечет, – Борис хмыкнул. – Всех давно почистили.

И замолчал резко. Тишина обуяла комнату.

В стране происходило что-то непонятное, непостижимое, происходило, похоже, не первый день, но что именно, оба узнать не имели ни малейшей возможности. И от незнания этого могли лишь строить невнятные предположения и размышлять за кухонным столом, выдвигая гипотезы самые невероятные. А когда это надоело, перешли к делам более привычным. Поговорили о кино, Борис занимался переводами немецких фильмов, язык он знал в совершенстве, когда к нему попадала копия, погружался в работу полностью, забывая о своих непосредственных обязанностях математика. В этот раз ему переслали фильм «Барон Мюнхгаузен» сорок второго года выпуска, к которому он со слуха писал субтитры.

– А первым я переводил документальный фильм «Вечный жид», – неожиданно вспомнил Лисицын. – Помнишь,  показывал.

– Да уж, конечно, помню…. А я еще критиковал Геббельса за тупость, – нежданно для себя разгорячаясь, отвечал Оперман. – На редкость убогая пропаганда. А ведь достаточно было сказать правду. И про закрытость еврейских общин, и про глухую ненависть ко всякому нееврею; ведь это единственная религия в мире, которая различает своих и чужих по национальности. Вон в Израиле до сих пор нет светских браков. То есть либо вы муж и жена по местным законам, либо вообще никто. Хотя нет, вроде бы есть соглашение с Кипром, но так это ж тот еще оффшор. А, вообще, если вспомнить правоверного датишника, который, дабы избегнуть всякого контакта с погаными гоями, в миру ездит только в перчатках, чтобы не осквернить руки прикосновением к тому месту, где прикасались нечестивые. Кстати, в Израиле они и живут на халяву.

– Не понял? – ожил Борис.

– Нигде не работают, ничего не делают, только Тору читают и лбом об Стену Плача стучатся. С гоями не разговаривают, сидят в своих кибуцах, им туда завозят все необходимое, чтобы не дай бог, не нарушить чего. Они, как опора нации, на полном пансионе у правительства, в Израиле специальный налог введен для всех остальных на содержание правоверных, – он ухмыльнулся, глядя на остекленевшие от удивления глаза Бориса. – Ну да Израиль-то религиозное государство, вообще, странно, что его хотя бы по спортивной части причисляют к Европе. Если вспомнить, что в субботу у них вообще ничего не работает, а уж по праздникам я просто молчу. Так что все эти экскурсы в жизнь правоверных евреев, которые там суть власть, двадцать раз перечеркнут все их полнощные стенания. Плюс еврейская энциклопедия, еврейские олимпийские игры и все прочее, чтобы только выделиться среди других и доказать собственную значимость. И ведь доказывают, стоит только появиться жалостному фильму о судьбе еврея, он в момент отхватывает гору наград. Я еще молчу про холокост. Фабрики дымили будь здоров, но теперь выясняется, что сжигали ну сплошь евреев, остальные вроде бы ни в счет.

– По мне так количество уничтоженных явно завышено победителями. По понятным причинам.

– Неважно. Стоит вспомнить, что нет такой страны, которая бы не устраивала еврейские погромы за последние две тысячи лет, все одним миром оказываются мазаны. Так что поддерживают, скрипя зубами. Вводят, что уж просто смешно и глупо, наказание за отрицание холокоста. Как за распространение свастики. Можно подумать свастику Гитлер изобрел. И у нас в церквах ее нет. Или в той же Европе. Или на керенках.

– Вот именно, – подхватил Борис. – На Гитлера модно сваливать все, что сами устраивали. Нашли козла отпущения. Ну как же, победителей не судят, только побежденных. И будто сами свои хрустальные ночи не устраивали. Да в то же время. Одну Францию вспомнить. Хотя вот парадокс, после его смерти, до девяносто второго года во  многих землях Германии правили именно нацисты и никто их не трогал. Те, кто работал в лагерях смерти, тоже остались при своем. А вот действительно неординарную личность предпочли сжечь во славу грядущего Хама. Так что теперь евреи считаются высшей расой, и попробуй их тронь. Задавят в момент, как палестинцев, которых за людей вообще никогда не признавали.

– А если вспомнить, что главный, после Пасхи, праздник у евреев – Пурим, праздник жребия, когда евреям персидский царь разрешили геноцид амаликитян.  Во время тех гуляний евреи уничтожили, это из книги Есфирь, до семидесяти пяти тысяч человек. Они до сих пор проводят гуляния с песнями и плясками по поводу этого геноцида, – он помолчал чуть и добавил: – А вот геноцид армян Израиль в жизни не признает. Ведь тогда придется делиться правами высших существ, а им это надо?

Оба помолчали, выдохшись. Затем попили чайку с пирожными.

Наступившее молчание прервал Борис:

– Вчера звонил отцу. Хотел съездить в отпуск в Самару, навестить. Не получилось, опять поругались.

– Из-за этого? – Оперман осторожно кивнул в сторону комнаты со свастикой.

– Не только. Он всегда терпеть не мог, когда я поступаю против его воли. Ну как же, поперся на матфак, когда надо было на юридический. В его фирму очередным консультантом или правоведом, или не знаю, на что он тогда рассчитывал, пятнадцать лет назад. Все равно его сожрали оба кризиса, не один, так другой. И теперь его бесит, когда я перевожу семье деньги. И еще больше, если вдруг запаздываю с переводом. А свастика… так предлог.

– Моя мама считала себя православной еврейкой. Даже выкопала какую-то организацию «Евреи за Иисуса». Очень молилась, особенно, когда совсем тяжко стало, отец продавал газеты в электричках, а я торговал книгами в спорткомплексе «Олимпийский». Это в девяносто третьем было. Отца избили за то, что влез не на свою территорию. Я разрывался между институтом и этой чертовой работой: книг до фига, а вот деньги мгновенно превращались в труху. Год такой, инфляция безумная. Не знаю, как мы это выдержали. Наверное, потому только, что мама раз сварила библию вместо супа. Уверяла, очень поможет в бизнесе, – он помолчал и продолжил, не поднимая головы. – В дурке она и года не протянула. А потом отец. Он ее очень любил. Не смог…. Да и мои взгляды его всегда пугали. Особенно, когда мама….

– Оба мы с тобой отщепенцы, – мягко, почти нежно, заметил Борис. Леонид кивнул неохотно, не пытаясь возразить. – Ты давно воюешь?

– С развала, наверное.

– Почти двадцать лет. Я гораздо меньше. Да, это срок.

– Это проклятье.

Он не ответил. С течением времени на город лениво наползали сумерки, обволакивая ненасытную утробу столицы, успокаивая бег транспорта и заставляя пешеходов расходиться по домам. В воздухе чуть посвежело, столбик термометра отлип от тридцатипятиградусной отметки и потихоньку пополз вниз.

– Сейчас в горах хорошо, – сказал Оперман. – Днем жарко, зато ночь прохладная. Когда я последний раз был в Сухуми, еще до всех этих войн….

Он не договорил, и стал прощаться. Борис проводил приятеля до лифта, они тряхнули последний раз друг другу руку и разошлись. Когда Леонид сел в трамвай, запад озолотился последними лучами светила.

Тридцать девятый привычно трясся, отматывая остановку за остановкой. Народу было уже немного, человек двадцать, час пик давно миновал. Когда он пересекал Профсоюзную, запад окончательно погрузился в темноту. Леонид не оглядывался, чтобы смотреть на закатившееся за дома светило, его мысли блуждали где-то далеко. Пока шум у турникета не заставил его вздрогнуть и оторвать взгляд от стекла. Какой-то пьяненький, плохо соображающий мужичонка пытался пролезть под рога турникета, водитель шумел на него, но мужчина в трепаном костюме не обращал ни на кого внимания. Пока не пролез окончательно, водитель попытался вытащить его назад, но тот, не долго думая, куснул его в руку. Шофер шарахнулся, крикнул матерно, а мужичонка бросился к ближайшим пассажирам и, словно контролер, принялся кусать всех по очереди.

Минута или больше была проведена в молчании. Никто не понимал, что происходит. Оперман сидел, как обычно, в самом конце салона, еще когда до него доберется мужичок. Внутренне он сжался, готовясь дать отпор. Представляя, как ударяет ногой по лицу мужичонки, внутренне содрогаясь от этого удара.

Наконец, неловкость, вызванная появлением безумца, оказалась преодоленной. Женщины, уже покусанные, набросились на него, кто-то подбежал к водителю, потребовал немедля открыть двери.  Или вмешаться, ведь буйный. Бешеный.

Трудно сказать, кто первым произнес это слово «бешеный», но только оно электрическим разрядом прокатилось по вагону, заставляя немедля всех подняться на ноги. Пассажиры повскакивали с мест, бросились прочь от мужичонки, стараясь не попасться под его злые зубы. А мужичок в ответ еще и царапался отчаянно, наконец, водитель остановил трамвай – как раз на следующей остановке. Открыл двери, народ в спешке покидал салон, но те, кто находились еще на остановке, не зная о происходящем, втискивались внутрь. Им кричали разбегавшиеся, водитель хотел было закрыть входную дверь, но неожиданно рухнул навзничь, как подкошенный, ударившись головой о стекло. Мужичонка преодолел половину салона и подходил к Оперману, Леонид обернулся, он оказался последним, кто еще оставался внутри. Кто никак не мог заставить себя подвергнуться общей панике уронить собственное бессмысленное, никчемное достоинство перед враз сошедшей с ума толпой. Наконец, он выскочил, когда мужичонка метнулся к нему. Выскочил, в этот момент задняя дверь захлопнулась, кажется, водитель, пошевелившись, задел кнопку. Он сейчас вставал, мало обращая внимание на потеки крови на лице, и медленно выбирался из вагона, направляясь к собравшимся на остановке. Непонятно, чего они ждали – следующего трамвая? Или маршрутки, если те вообще ходят в такой глухомани?

Оперман решил пройти остановку, как раз доберется до кольца, а там может его уже ждет другой трамвай. Но и на кольце творилось что-то странное, и там помимо нескольких обезумевших людей, и воющей толпы, уже находилась милиция, совершенно не представляющая что делать, кажется, просто потому, что не разумела по-русски. Наконец, раздался выстрел в воздух, бесполезно, это испугало только жильцов окрестных домов да выгуливавшихся перед сном прохожих. Он не выдержал и побежал прочь. Вскорости, он вынужден был перейти на шаг, затем остановиться. Но услышав новые выстрелы и крики, заставил себя побежать. И так всю дорогу до дома. Он вошел черным ходом, у подъезда тоже собралась какая-то толпа, лучше не рисковать, он и так натерпелся. С трудом поднялся на этаж, вызвал лифт и доехал, чувствуя как с непривычки дрожат колени. В квартиру он ввалился, видя перед глазами огненные круги и едва переводя дыхание.

С порога услышал звонок телефона. Не сразу сообразил, что это его мобильник. Еле продышавшись, поднял трубку.

Звонил Тихоновецкий. Извинился, что не мог перезвонить, сообщения о пропущенных звонках до него дошли, но тут такое дело было.

– Город с ума сошел. Люди друг на друга кидаются, – едва дыша, говорил Оперман, привалившись к стенке.

– Так ты не в курсе? – удивился Валентин. Странно, но голос его был спокоен. Оперман поинтересовался, в чем дело, неужто ему уже известны все ответы на вопросы. – Не все, но часть есть. Да это с первого числа началось, а может и раньше. Нет, наверное, с первого. Меня, за изучение феномена, ФСБ привлекло, так что дело серьезное.

– Да что за дело-то? – вспыхнул Оперман.

– А послушай, – и Тихоновецкий принялся рассказывать. Леонид, забыв про одышку, слушал, затаив дыхание, и про разоренные кладбища, и про исчезнувших мертвецов, нежданно объявившихся в городах и весях с намерениями весьма недвусмысленными.

– Так они знают и молчат? И будут молчать? – рявкнул Леонид, перебивая приятеля.

– Именно. Вроде как собирается спецоперация на кладбищах. Не точно, но очень вероятно, у нас в мэрии, я звонил, такие слухи ходят. Внутренние войска прибыли, сам видел. Вот тогда, может и доложат. Сперва об успехах, потом об угрозах.

– И сколько ж времени им еще разбираться во всем этом?

– А я-то откуда знаю? День, два, может несколько дней. И мой тебе совет, не высовывайся из дому, – оборвал Тихоновецкий вопли Опермана.

– А работа что? Псу под хвост?!

– Смотря что тебе дороже – работа или жизнь. И передай всем своим, чтоб держались от кладбищ подальше. И в темное время суток не выходили. Или только группой. Или… ну ты понял. Все, мне пора. Тираж подверстывается. Звони, если что.

И отключился, оставив Опермана созерцать в тупом недоумении трубку мобильного телефона, что он по-прежнему держал перед собой на вытянутой руке. Словно старался отгородиться таким образом от разом обрушившихся новостей. Объясняющих и запутывающих виденное.

23.

Без пяти восемь вечера Корнеева позвали в конференц-зал. К сеансу связи все было готово. Секретарь положил заготовленный доклад, генерал-полковник еще раз мельком просмотрел его. И добавил в самый низ написанное от руки – еще один листок всего с несколькими строчками. Шпаргалка, на тот случай, если он не решился сказать своими словами.

Ровно в восемь его соединили. На камере мигнул и загорелся красный огонек, большой монитор, стоявший в углу конференц-зала, ожил, показывая собравшихся в Зале заседаний Совета Безопасности. Камера, установленная, вероятно, на таком же жидкокристаллическом экране находилась в углу и показывала собравшихся в непривычном ракурсе – главные места занимал отнюдь не президент (он располагался сбоку, и Корнееву был виден его профиль) а министры обороны и внутренних дел. Все остальные расположились по бокам от них, приглашенные занимали одну сторону длинного стола, поскольку премьер-министр совещался с остальными так же в режиме телеконференции. Его кабинет на Селигере обнаружился через несколько секунд – небольшим квадратом в низу экрана. Пашков сидел за просторным столом, в тот момент, когда началась трансляция, председатель правительства говорил, лицо его шло пятнами, и, говоря, искал нужные листы, среди разбросанных по столу бумаг.

– … до сих пор не было доложено, – резко заметил премьер, обретая голос. – И ничего не сделали, сопли пожевали и размазываете ровным слоем….

Не было понятно, кого именно он распекал. Президент молчал, не глядя на экран, министры сжались. Корнееву показалось странным вот такое собрание – если все действительно так серьезно, то почему бы премьеру не появиться в Кремле лично, если же ничего существенного, зачем было вообще устраивать это заседание Совбеза.

– В конце-концов, это краеугольный камень нашей безопасности. А мы сидим, будто ничего не случилось и ждем. Снова милости от Запада?

– У них в точности та же ситуация, Виктор Васильевич, – наконец, президент позволил себя ответить.

– В таком случае, прекрасно. Если до каждого гражданина дойдет простой факт, что мы, как и все остальные, остались наедине со своими мертвыми, он не станет тратить время попусту на разные акции протеста. Теперь каждому надо стать стойким и  решительным. И слушать только тех, кто уполномочен давать разъяснения. Только их, поскольку больше никто не советчик, – последние слова премьер произнес, ритмично выстукивая при каждым указательным пальцем по столу. И закончив, снова пристально вгляделся в сидящих за длинным столом.

– Вы, вероятно, хотите… – начал президент, но Пашков его перебил:

– Денис Андреевич, я хочу одного – ответственности каждого. Ситуация очень сложная и развиваться может непредсказуемо. В этой связи чрезвычайная ситуация, о которой вы говорили в телефонном разговоре, уже не блажь, а единственный реальный способ спасения страны.

– Вы все же торопитесь, Виктор Васильевич, – мягко заметил президент. – Пока, конечно, нам мало что известно, но, как мне кажется, необходимо сначала выслушать людей, знающих о происшедшем не понаслышке.

– Вы имеете в виду командующего СКВО? Хорошо. Владимир Алексеевич, мы вас слушаем.

Корнеев не ожидал столь быстрого переключения на его персону, потому нервно заерзал в кресле, затем поднялся. Камера дернулась следом, пытаясь удержать в кадре его лицо.

– Я могу отчитаться за ситуацию в подведомственном мне регионе. Прежде всего, в Абхазии, – начал он. – Но, полагаю, по стране в целом ситуация сходна.

– Итак, Абхазия, – перебил его Пашков, немедля спутав мысли Корнееву. – Мне доложили об уничтожении в Кодорском ущелье села, пожалуйста, на этом остановитесь поподробнее.

– Село Мели, – произнес генерал-полковник, – этнически грузинское, состоит преимущественно из репатриантов из Сванетии. Население триста двадцать человек зарегистрированных, полагаю, еще можно добавить сотню или больше тех, кто незаконно перешел границу и оставался там на нелегальном положении – родственники, друзья и так далее. Жители Мели в целом лояльно относились к действиям военных. Однако, именно там первого августа произошел еще один трагический инцидент, который, по прошествии суток, можно рассматривать как… – он замялся

– Вылазку живых мертвецов, Владимир Алексеевич, давайте называть вещи своими именами.

– Хорошо, – про себя Корнеев так и не подобрал нужного слова, называя восставших простым местоимением «они». Этого «они» для генерала было вполне достаточно. Имена ни к чему, когда перед тобой появился враг, который не берет в плен, не соглашается на переговоры, не предлагает перемирий, не идет на уступки и не берет контрибуции. Эдакий давно лелеемый в мечтах и стратегических планах абсолютный враг.

Корнеев в деталях изложил ситуацию последних суток, сопроводив доклад полковника Петренко первыми выводами полевых экспертов, совсем недавно приступивших к работе на кладбище у разрушенного селения.

– Таким образом, – суммировал он изыскания своего подчиненного и исследования экспертов, – мы приходим к следующим неприятным выводам. Во-первых, еще какое-то время восстания будут продолжаться, все зависит от состояния конкретного захороненного тела. Если оно удовлетворительно, то несмотря даже на долгий срок, проведенный под землей, велика вероятность появления нового живого мертвеца.

– До какого же года хотя бы примерно могут восставать из мертвых? – спросил Пашков.

– За первые сутки восстали из захоронений трехлетней давности и моложе, за вторые – восьмилетней. Полагаю, далее пятнадцати лет если и продвинется, то число восставших будет исчисляться единицами. Именно поэтому мы и прогнозируем спад активности через трое суток.

– Как раз Константин пройдет, – недовольно произнес Пашков, – будет повод пересчитать жертвы и жертвы жертв. Кстати, Владислав Георгиевич, раз уж вашего шефа нет на месте, вы можете сообщить, что на сейчас выяснили ваши эксперты с телами?

– Разумеется, – Нефедов машинально поднялся, и заговорил, глядя прямо перед собой. Видимо, он не привык отчитываться перед камерой и потому не смотрел в нее, а немного выше и в сторону, словно бы представляя Пашкова во плоти. – Эксперты не установили какой-либо химической деятельности головного мозга, за исключением активности биополя. Оно, как ни странно, много выше, чем даже у живого человека. Однако, состояние мышц, сухожилий, принятых на опыты бывших врачей ижевской больницы и военных, взятых в плен под Мели, таково, что не позволяет им самостоятельно передвигаться, больше того, в одном случае мертвец ходил с оторванными от костей мышцами левой ноги, лишь немного ее подволакивая. Пока объяснений этому нет, надеюсь, что в самое ближайшее время будет.

– Пока вы проводите только подобные эксперименты? Мне бы хотелось знать, каким образом мертвецы определяют живых людей.

– В точности не известно. Скорее всего, реагируют на биополе. А поскольку у живых и мертвых структура его кардинально различна, то сами на себя они не нападают.

– Хорошо, – Пашков повернулся на стуле и нажал кнопку пульта дистанционного управления монитором. – Владимир Алексеевич, продолжайте ваши неприятные выводы.

– Во-вторых, – немного замешкавшись, произнес Корнеев, он не любил манеру премьера держать всех всегда наготове. – Да…, всякий умерший, не зависимо от причин и времени смерти, через час-два обращается в живого мертвеца. Исключение составляют только груднички до года-полутора.

– Подождите, – снова перебил его Пашков. Корнеев нервно дернулся, но снова выпрямился во фрунт перед камерой, точно пытаясь этим что-то доказать премьеру. – Об этом у вас будет разговор с Владиславом Георгиевичем. У вас еще есть неприятные новости?

– Да. Еще одна. Она составлена из рассказов очевидцев, и тщательно проверить ее пока не смогли. Живые мертвецы после смерти своей хотя и неразумны, но способны механически повторять действия из своего недавнего прошлого. Они помнят свои места жительства, отдыха, развлечений, адреса родных и близких. Пока наши эксперты не могут установить, в состоянии ли зомби общаться между собой.

Пашков недовольно постучал пальцами по крышке стола.

– Полагаю, это проверится само собой. Однако, не лучше ли не допускать такой возможности. Сейчас, как нам сообщил Андриан Николаевич, – министр внутренних дел кивнул, поднимаясь, – мертвецы проявляют активность пока только по ночам, с рассветом они стараются быть неприметными. Часть из них по-прежнему скрывается по кладбищам. Поэтому я еще раз предлагаю провести полномасштабную силовую акцию.

Вмешался Нефедов.

– Виктор Васильевич, мне кажется это неразумным. Мы подавим лишь частично очаги будущей опасности, но при этом можем потерять значительную часть личного состава. И кроме того, паника от проведения подобной акции может перечеркнуть…

– А вы что хотите, ждать? Мне кажется, мы и так довольно ждали.

– Но вот как раз об этом я и говорю – мы будем еще несколько ночей прочесывать кладбища, в поисках новых восставших, в то время как они, оставаясь невидимыми, будут сами охотиться на милицию и внутренние войска. Ночью подобные операции проводить смерти подобно.

– А вы предлагаете днем? При стечении народа? И что он вам скажет, если попадет под перекрестный огонь? Тем более, коли причины операции ему неизвестны.

– Именно. Вы же настаиваете на сокрытии.

– И это очевидно. Не раздавать же народу оружие, в самом деле. Вот это будет действительно смерти подобно.

Они помолчали, глядя друг на друга. Президент пока не вмешивался. Зато Пашков решил привлечь на свою сторону командующего.

– Владимир Алексеевич, вам кажется, есть что добавить.

Корнеев кашлянул. Выложил из папки свою шпаргалку.

– К сожалению, не по существу. Я бы хотел обратиться к Денису Андреевичу, – президент выглядел несколько удивленным. На время беседы Пашкова с генералами он словно бы выключился из беседы, уплыл в свои думы, и теперь был вырван из них самым неожиданным образом.

– Я вас слушаю, – тихо произнес он.

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – слишком торжественно, но таков уж порядок обращения, ничего не поделаешь. – Принимая во внимание мои действия во время операции в Мели, приведшие к смерти почти ста пятидесяти человек из состава вверенных мне частей вооруженных сил, а так же гибель ни в чем не повинных жителей самого села, я хотел бы передать вам прошение об отставке, – президент замер. Подавшись к монитору, он смотрел на Корнеева, не отрываясь. Тот продолжал: – Я допустил непростительную ошибку, если не сказать больше, и, как офицер, после этого просто не имею права занимать столь высокую должность и прошу вашего разрешения покинуть пост.

Пауза, продолжавшаяся слишком долго. Все это время президент сидел, не шелохнувшись.

– Ни в коем случае! – почти выкрикнул Пашков, позабыв о протоколе. – Вы нужны нам здесь и сейчас. Вы забыли о своем долге. И о том, – немедленно добавил премьер, – скольких вы потеряли в Чечне. При штурме села Комсомольское. Да в той же Абхазии, под теми же Мели… или для вас порог в сто человек является принципиальным?

Корнеев не шелохнулся. Повисла неприятная пауза. Председатель правительства умел находить больные места и бить по ним со всей силой.

Президент, наконец, спохватился. Оторвался от камеры и поднялся. Следом, задвигав стульями, поднялись и остальные члены Совбеза.

– Владимир Алексеевич, – произнес он. – Я не принимаю вашего прошения. Более того, – чуть повысив тон, продолжил президент, – как Верховный главнокомандующий, я требую, чтобы вы остались.

Корнеев склонил голову. Внутри что-то оборвалось. Он вспомнил директиву по Крыму и медленно произнес:

– Да, Денис Андреевич. Я вас понял, я подчиняюсь вашему приказу.

– Денис Андреевич, – напомнил о себе премьер не дав появиться паузе. – Слово за вами. Что вы скажете о проведении силовой операции одновременно на всех кладбищах страны?

Связь зарябила и погасла. Корнеев встал и молча вышел из конференц-зала, по дороге разрывая шпаргалку на все более мелкие клочки.

24.

В церковь отец Дмитрий пришел как обычно, за час до утрени, с дурной головой, после бесконечных ночных кошмаров, смешавшихся с вечерней явью; одно плавно перетекло в другое.

Потихоньку стал подтягиваться народ, к семи часам в храме оказалось более сотни человек, а люди все подходили и подходили. Матушка оказалась права: послушать сегодняшнюю проповедь придут все, кто считает себя воцерковленным человеком, да еще и сверх того, кто специально поднялся узнать новости из первых уст. Единственным источником информации, волей-неволей, оказался отец Дмитрий. Отсутствие новостей в газетах и по телевизору только нагнетало и без того нервозную обстановку.

А обстановка, и в самом деле, была тревожная. Незадолго до утрени, отец Дмитрий, сколько ни искал, не мог найти милиционера, дежурившего в эту ночь вместе со сторожем у кладбищенских ворот. Сам сторож, заспанный и всклокоченный, заявил только, что «ночью опять пацанье гуляло», что до отсутствия приданного ему в усиление милиционера, то он заметил оное, когда его растолкал батюшка.

Меж тем, пора было начинать, но отец Дмитрий вынужден был еще раз обойти кладбище в поисках пропавшего. Не нашел, но обнаружил куда более неприятное – вскрытые могилы. Еще семнадцать штук.

Он хотел снять в ризнице кобуру, с которой матушка отправила его – строго обязательно – в церковь. Надев стихарь, он уже хотел расстегнуть ремни, но неожиданно передумал. Наглядная агитация, жутковатая, но от этого только более действенная. И вот в таком виде, при полном облачении, в парчовом ораре, расшитым золотом, в багровеющих поручах – и с кобурой, в которой матово поблескивал вороненой сталью Макаров, отец Дмитрий вышел на амвон.

Народ взволновался, многие перекрестились. Батюшка, казалось, не обращал внимания на шепоты среди собравшихся. Откашлявшись, как обычно, он набрал в легкие воздух и произнес трижды: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение», призывая собравшихся к тишине. И затем еще дважды: «Господи! устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою», – и только после этого обыденного вступления, в храме наконец, так что отец Дмитрий мог спокойно начинать шестопсалмие.

И только, холодный, несмотря на душное, как в парной, утро, пистолет подмышкой тревожил его, поминутно напоминая о событиях вчерашнего вечера. Наконец, он не выдержал этого холода, сразу после молений, медленно достал из кобуры пистолет и поднял его вверх. Лучи жаркого солнца отразились от матовой поверхности стали, но не забликовали, сталь будто поглощала их, заряженный смертью Макаров оказался самым темным предметом во всем церковном убранстве.

– Я хочу говорить с вами о случившемся вчера происшествии, которому стал свидетелем, – сами слова, произнесенные священником, были не столько непривычны по содержанию своему, сколько по форме. Кто-то поднял мобильный телефон и стал снимать священника с пистолетом в руке. Рядом зашикали, но рука не опускалась.

– Это оружие, пистолет Макарова о двенадцати патронах, мне дал вчера один молодой человек, лейтенант федеральной службы безопасности. Перед печальной своей кончиной, о коей вам, вне сомнения, уже хорошо известно. Вчерашние события… – он сглотнул слюну, неожиданно поняв, как сильно хочет есть. Вот такая банальность, он должен говорить важнейшие слова, а в желудке бурчит и клокочет голод. Утром священнику не полагается завтракать, только после утрени и утренних треб, вчера же он едва прикоснулся к ужину. И теперь против него восстало собственное тело.

Отец Дмитрий постарался кратко, но достаточно выразительно описать события, в коих был не последним участником. К его изумлению, прихожане слушали, не перебивая, с вниманием. Ему казалось, сейчас будет шушуканье и смешки, но ничего подобного не случились. Народ безмолвствовал, будто бы ждал чего-то. Слов, не столько убеждающих, сколько успокаивающих.

И, поразмыслив об этом, отец Дмитрий, все так же держа пистолет над головой, заговорил о способах возвращений умерших в землю. Подводя итог сказанному, он вспомнил про сегодняшние взрытые могилы. Оглядел прихожан. Лучше бы вовсе не пускать их на кладбище, подумалось ему, ведь после службы многие пойдут уверяться.

Батюшка прогнал неприятную мысль и продолжил говорить, под недовольное бурчание собственного желудка. Дверь снова хлопнула, сколько раз во время его речи, в церковь попытались проникнуть еще кто-то, но теснота не позволила. Кажется, батюшка увидел мельком милицейскую форму. На душе полегчало. Значит, пора заканчивать, и подойти к милиционеру, выяснить, что же случилось на кладбище этой ночью и по какой причине милиционер вынужден был исчезнуть с поста.

Следом за милиционером – теперь его потрепанная мятая фуражка явственно виделась отцу Дмитрию, – вошли еще несколько человек, присоединяясь к толпе в притворе. Народ недовольно задвигался, кто-то возмущенно произнес несколько слов, на него зашикали, потом кто-то кашлянул. Ойкнул. Потребовал объяснений.

– Да что же это вы делаете? – вскрикнула женщина.

По толпе будто разом прошел разряд. Вся масса отшатнулась от притвора, но деваться ей некуда было, а посему, находившиеся в притворе двинулись следом за остальными, прокладывая себе дорогу к алтарю.

Нет, со смятением в душе, с колотьем в сердце, понял отец Дмитрий, не к алтарю, но к другим людям, к его прихожанам, ко всем, кто вошел, кто оказался в церкви. Будто в ловушке, специально и тщательно подготовленной для чудовищного действа.

В глазах помутилось. Он видел сейчас то самое, что вчера вечером. Вне всякого сомнения, кошмар повторялся. Многократно усиленный, и от повторения своего в таких масштабах и в таком месте, он заставлял тело отца Дмитрия сжиматься в ужасе, трепетать и тщетно пытаться обернуться к знакомой иконе – чтобы вот сейчас вопросить Его, нет, вытребовать ответа.

Неужели придется стрелять? – подумалось ему в этот миг. Туда, в толпу, в тех, кто пришел в дом Господа, чтобы превращать живых в себе подобных. Творения Божии в насмешку над оными.

Он отступил на два шага и резко повернулся к иконостасу. Отыскал лик Спасителя. Темнота лежала на лике, весь иконостас был залит светом, но по старой иконе наискось прошла тень. Отец Дмитрий вздрогнул, подошел еще ближе. И тень вздрогнула вослед – только сейчас он понял, что тень эта исходит от него.

Из толпы донеслись крики ужаса, он обернулся. И замер.

Люди кружили по пространству церкви, спеша укрыться друг за другом, но по причине страшной толчеи и суматохи были настигаемы и с упоением кусаемыми восставшими из могил. Их ворвалось осквернить святую обитель, совсем немного – шестеро. Патронов в Макарове должно хватить.

Вот только они уже покусали еще человек двадцать. А это значит…

Но как же стрелять по ним? В отце Дмитрии все противилось самой мысли о поднятии оружия на всякого человека, тем более в святом месте. Он был типичным непротивленцем, мятущимся и нерешительным. Когда его лет семь назад как ограбили, он не сопротивлялся налетчику, послушно выворачивал карманы подрясника, хотя тот не угрожал ему ничем, кроме собственных крепких кулаков. Однако же, самая мысль сцепиться с ним, привлечь внимание к своей персоне и своей проблеме, отчего-то казалась батюшке вовсе немыслимой, и неизвестно какая больше – первая или вторая. Он не мог даже поднять руки, чтобы ударить мерзавца, силы разом покинули отца Дмитрия, и лишь, когда грабитель отвалил, не особо торопясь уйти, батюшка кинулся в церковь замаливать сковавшую его нерешительность и безотчетные страхи перед грубой силой с наглым прокуренным голосом.

Тогда ему помогли, нашлись свидетели, более того, преступник сам вернул ему деньги и телефон. На следующий же день, а до того, батюшка пребывал в тихой прострации от случившегося, и уподобившись заведенной игрушке, исполнял свои обязанности – спасение его добра состоялось лишь благодаря усилиям попадьи, пошедшей на переговоры с грабителем.

Они встретились на тихой поселковой улочке, как было обговорено заранее, молодой детина вернул добытое и попросил прощения, вряд ли искренние, но батюшка механически произнес заветное «ступай с миром». Будто и в самом деле освободил от тяжкого греха и направил на путь истинный.

Батюшка дернулся от пришедших воспоминаний, но переживать сейчас времени не было – толпа из наоса устремилась к алтарю. Всякие законы мирские преодолены оказались и порушены во имя собственного спасения, все условности отброшены, толпа, боясь уйти через заблокированные зомби двери храма, метнулась в алтарные помещения, ища иной выход, сквернословя и топча друг друга. Вот только выход из церкви проектировался один, и то, что многим показалось сокрытой от глаз возможностью спасения, на деле вышло гибельным тупиком. Мертвецы последовали за обезумевшими людьми, ринувшимися через царские ворота, кто в ризницу, кто в жертвенник, кто-то попытался найти убежище за святым престолом, в кивории. Иные искали выходы через узкие стрельчатые окна – храм был выстроен в византийском стиле. Вот только дотянуться до них, даже с алтарного возвышения, даже ступив на преграду, составляло большой труд, а неуправляемая, утратившая всякий разум толпа, шарахаясь по запретной территории, препятствовала самой себе уйти от неизбежного.

Отца Дмитрия стерли с пути, смяли и отбросили в сторону, он сильно ударился об иконостас, зашатавшийся от удара и топота множества ног. Ему подумалось, не стоило так бояться троих, стоявших на страже у дверей, если рвануться всем миром, наверное, можно выбраться на свободу. Только как странно мыслить о возможности выйти из церкви, как обрести свободу.

С этой мыслью, батюшка поспешил в алтарь. В ризнице к узкому окошку примыкал шкаф с священническими одеяниями, его сдвинули поближе крепкие мужские руки, подставили стул, а другим стулом пытались высадить витраж в металлической оправе. Мягкий металл поддался, окно отворилось. В него едва удавалось протиснуться, но это был выход. Тем более, что мертвые были рядом, все время, пока двигали шкаф, выбивали витраж, и карабкались, они находились поблизости, они наступали на пятки бежавшим, они кусали и царапали всех, кто оказывался в пределах досягаемости. Их били стульями, тяжелыми образами, кто-то в отчаянии пытался размозжить голову своему противнику семисвечником, не найдя выхода за престолом. И он сумел сделать это, череп с хрустом треснул, мертвый рухнул замертво сызнова, а бивший, изрядно уже покусанный, восторжествовал, узрев недолгую свою победу.

Отец Дмитрий попытался остановить, как мог, своих прихожан. Он убеждал, он возопиял, наконец, он кричал на них. Но ответа не добился, на батюшку не обращали внимания ни живые, ни мертвые. Тогда он выскочил на амвон – и там люди все кружили в неистовом хороводе.

Только сейчас он вспомнил о пистолете, по-прежнему сжимаемом в руке.  Только сейчас смог направить в сторону стоявших недвижно фигур у притвора – ни одна из них не шелохнулась, будто не верила в самую возможность выстрела. Отец Дмитрий стрелял и раньше, в школе, из пневматической и мелкокалиберной винтовки и на сборах – из автомата и пистолета. С тех пор он все забыл. Как казалось ему.

Но только, когда рука поднялась, выведя мушку на уровень глаз, а подушечка указательного пальца мягко легла на спусковой крючок, бережно нажала, батюшка вспомнил все. И выстрелил.

Отдача рванула пистолет вверх, пуля прошла над головой мертвого. Он медленно пошевелился. И отделившись от стены, пошел к отцу Дмитрию. Батюшка выстрелил вторично, снова мимо. Волнуясь, торопясь, он прицелился в третий раз, шепча молитвы, призывая Всевышнего ниспослать ему твердость и спокойствие, и ничего больше, патронов ему хватит. И, едва пробормотал «аминь» и нажал на крючок третий раз, на улице заработал пулемет.

Пули зло впились в двери храма, в кирпичи кладки. Завизжали, отскакивая от четырехсотлетних стен. Толпа рванулась прочь от притвора, пулемет молотил все отчаянней, неотвратимей. Все больше пуль влетало через распоротые двери в предел храма, вот уже и один из стоявших у входа дернулся дважды и, странно кивнув головой, рухнул на пол.

Остатки толпы бросились из наоса в алтарь, танец окончился. Пуля, выпущенная из Макарова, нашла свою цель, мертвец пошатнулся, сделал неловкий шаг вперед и медленно осел. А через мгновение батюшка оказался и вовсе один – последнего мертвеца разрубила надвое очередь грохотавшего подле церкви пулемета. В тот же миг и замолчавшего.

Отец Дмитрий, не понимая, что делает, выскочил в притвор, и отчаянно голося, выскочил на ступени.

Перед ним стоял милицейский уазик, на заднем сиденьи которого был установлен пулемет Калашникова; удобно устроившись за ним, в открытую дверь стрелял еще несколько секунд назад один из милиционеров. Рядом с ним, за капотом уазика с автоматами в руках стояли еще двое сотрудников. А подле батюшки, на крыльце, лежало семь трупов. Давно уже мертвых, как понял отец Дмитрий, едва взглянул себе под ноги.

– Вы целы? – не перестав целиться, спросил его пулеметчик. Отец Дмитрий кивнул. – Уверены? Подойдите, вас осмотрят.

Он покорно подошел. Беглый взгляд, старший лейтенант, забросив автомат за спину, осмотрел его руки, шею, затылок и отпустил.

– Сколько там народу?

– Около сотни, может больше. И шестеро мертвецов… было. Осталось три. Боюсь, много покусанных.

Старший лейтенант кивнул, дернув щекой.

– Скверно. Я как чуял. Скажите им, чтоб выходили по одному. Нас на осмотр всех не хватит, Бужор, вызывайте подмогу. А пока пусть выходят, руки за голову и строятся у стены. Будем ждать.

– Чего? – не понял отец Дмитрий.

– Сами знаете, чего, – ответствовал лейтенант и крикнул в мегафон: – Господа прихожане, немедленно покиньте храм. Стрельба закончена.

Последняя фраза резанула слух отца Дмитрия. Он хотел что-то сказать, но младший лейтенант Бужор, вышел из-за уазика и направился к церкви сказать то же самое простым человеческим языком. И тут увидел вылезавших в окно людей.

– Назад! – крикнул он. – Выбирайтесь через дверь, – ему стали кричать о мертвецах, бродящих в алтаре, но лейтенант оставался непреклонен. Направив дуло автомата, он потребовал еще раз спускаться и выходить через дверь. С неохотой ему подчинились, в этот момент с противоположной стороны церкви послышался глухой удар и крик. Бужор бросился туда, мимо восточной стены, проверяя нет ли где еще разбитых окон. Нет, только со стороны ризницы, один из прихожан неудачно прыгнул и, видимо, сломал себе ногу. Бужор подошел поближе, приказал людям немедленно забираться обратно. Он нагнулся к пострадавшему, хотел помочь, но тут же отшатнулся, увидев на руках длинные царапины. И не раздумывая, выстрелил в истошно кричавшего человека.

Это убедило вылезавших лучше всяких других доводов. Они немедленно попрятались внутри, и только продолжавшаяся возня убедила лейтенанта, что схватка не закончена, и что необходимо как можно быстрее вмешаться, упреждая новые жертвы.

Старший спросил его о причине выстрела, Бужор доложил, заметив, что в церковь войти придется как можно скорее.

– Царапины могли быть и от стекла, – медленно, как бы про себя, произнес старший лейтенант, оглядывая церковь, и не замечая посеревшего лица Бужора. – А могли и от…. Да, надо входить. Нестеров, будь наготове, – пулеметчик кивнул. Старлей снова крикнул в мегафон: – Мы сейчас войдем, прошу не паниковать, выйти из алтаря и рассредоточиться по стенам. Попытки выбраться через окна будут пресекаться. В ваших же интересах успокоиться и выполнить приказание. Повторяю…

Он отнял от губ мегафон, только когда вошел в притвор – акустика в церкви позволяла, не напрягая голоса, командовать толпой,. Отца Дмитрия неведомая сила втянула в церковь следом за милиционерами. Он хотел напомнить молодым людям, что негоже находиться в храме Божьем в головных уборах, но передернутые затворы заглушили мысли.

Милиционеры стояли в притворе, разглядывая убитых мертвецов и стоящих по стенам людей, в основном, женщин и стариков, которые неохотно, но все же покинули алтарь. Мужчины остались внутри, возня в алтаре еще продолжалась, старлей крикнул еще раз, наконец, на амвон стали выбегать молодые люди. Всякий резко останавливался на ступеньках солея, увидев дула автоматов, направленные в грудь. И затем нерешительно спускался на наос, опустив голову и выбирая себе место у стены.

– Церковь не покидать. Сейчас сюда подъедет ОМОН, так что волноваться больше нет причин. Мертвецы еще там?

Никто не отвечал, и так было понятно.

– Магомедов, – скомандовал старлей. Третий вошедший решительно двинулся по солею в пределы алтаря. Однако перед царскими вратами остановился. Помялся и только затем проник в алтарные пределы. Схватил кого-то за шиворот, и выдворил наружу.

– Святое место, – буркнул он негромко. – Чего стоять, был же приказ.

Мужчина растерянно выбежал на амвон, и снова замер. Рубашка его была разорвана, пропиталась кровью. Милиционеры навели автоматы, но тут же опустили их – стрелять в церкви они не решались. Батюшка немедленно схватил мужчину за рукав и провел в наос. Многие шарахнулись в стороны. Но многие, не понявшие еще толком проблемы, приняли его в свои ряды.

Магомедов исчез из виду. Еще несколько человек тем же способом были выдворены в пределы наоса. Затем донеслось чертыханье, звуки ударов, и, короткая очередь.

– Аскер?

– Порядок, Борис. Свои кидаются.

Кто-то в наосе вскрикнул испуганно. Отец Дмитрий обернулся: сперва один, а затем еще несколько человек, стоявших у стены, попадали, как подрубленные колосья, на узорчатый гранитный пол.

– Аскер? У тебя много? – нервничая крикнул старший. Ответа долго не было. За это время еще двое упали. Толпа шарахалась от каждого в стороны, ее смирение, да и терпение самих милиционеров было уже на исходе.

–  Секунду, здесь непонятно. Кажется, прячется кто-то.

– Нестеров! – крикнул старлей. – Сюда. Ион, тела оттаскивай к алтарю. Сергей, помогай. Аскер, быстрее. У нас проблемы.

– Догадываюсь, – еще трое выбежали на амвон, да там и замерли,  увидев десяток трупов, собравшихся кучками людей, пытающихся сторониться друг друга, да в тесноте не могущих этого сделать.  Спускаться не решались ни в какую, несмотря на уговоры батюшки, на угрозы Бужора. Еще несколько стоявших у стен упали, в разных местах. Сторониться было уже негде и некуда, толпа запаниковала, люди снова заметались по сторонам.

– Всем оставаться на местах во избежание неприятностей! – крикнул он. Но толпа ревела, шумела, заводилась. И рванулась на одинокого лейтенанта. Тот не задумываясь, поднял автомат и полоснул очередью поверх голов.

Изнутри алтаря, в унисон, донеслась очередь. Еще одна. Прихожане в ужасе шарахнулись обратно, упавшие спешно поднимались и отбегали. В царских вратах показался мертвец. Толпа ахнула и вздохнула с некоторым облегчением: пройдя шаг, тот упал замертво. Следом вышел Магомедов.

– Там десять трупов, – произнес негромко он старлею, вернее, пытался произнести негромко, но каждое слово в церкви отдавалось громогласным эхом, разносясь и умножаясь под сводами. – Я их проверил. Все чисто.

Бужор и Нестеров торопливо стаскивали упавших и укладывали их рядком у амвона. Старлей махнул рукой.

– Батюшка, остановите своих, пока мы займемся.

Отец Дмитрий покорно сошел в наос и попросил выйти на середину всех, кто получил укус или какое иное повреждение от мертвецов.

– О чем я говорил сегодня на утрени, – добавил он. Несколько человек повиновались, вышли на середину. – Еще, пожалуйста, – попросил батюшка, – выходите все. От вас зависят жизни ваших близких.

– Выходите, – добавил старлей. – Все равно мы ничем вам уже не поможем. А вы навредите еще о-го-го как.

Один из стоявших упал, остальные попытались метнуться к стенам, но батюшка словом, и старлей автоматом удержали их на месте.

– Выходите. Ничего уже не поделаешь. Ничего, – повторил он, вложив в голос столько металла, сколько смог. И повернулся к батюшке.

Один из лежащих у алтаря начал подниматься.

– Вам достаточно одного примера или нам подождать? – спросил старлей у замершей в диком, парализующем ужасе толпы. Ответа не было.

Нестеров и Бужор прикладывали дуло ко лбу или затылку упавших и стреляли, затем к ним присоединился Магомедов, оглядывающий черным глазом толпу. Убивали ритмично, споро, словно давно привыкли к такой процедуре. Убитых поворачивали головой на север, для отличия.

Батюшка подошел поближе и принялся читать на исход души. Хотя на душе скребли кошки. Что считать временем смерти, когда человек только был укушен мертвецом или же неизбежно скончался от укуса, а может, еще и в то время, пока он пребывает между смертью и восстанием еще разрешено читать канон на разлучение души и тела – только непонятно, разлучается ли вообще душа человека отныне. И если разлучается, то когда? Неужто лишь насильственно. И это значит, что все восставшие обретают свои души сызнова – в негодные подгнившие тела, пожранные червями, иссушенные временем?

Но с течением времени, моление отца Дмитрия, успокоило и его самого и собравшихся. Он читал псалтырь и понемногу забывался за произнесением канона, и не прерывался даже, когда новые и новые тела падали на пол. А лишь начинал заупокойную молитву по окончании каждого псалма. И это размеренное «Помяни, Господи Боже наш…» гипнотизировало и самого батюшку и всех, находившихся в храме.

– Работает ОМОН! – рявкнули снаружи. Батюшка прервался на миг, когда внутрь ворвалось с десяток автоматчиков, но, поворотив голову, он снова принялся за недоконченный псалом, и стоявшие вслушивались в голос отца Дмитрия, а убивавшие старались делать свою работу в промежутках между чтением.

Краем глаза он заметил, что старлей вышел и теперь совещается с кем-то из прибывшего начальства. Наконец, среди собравшихся уже не осталось пострадавших от действий живых мертвецов, люди больше не рушились замертво на пол, и довольно долго.

Отец Дмитрий завершил чтение по усопшим, оглянулся. Ряды стоявших у стен заметно уменьшились, вряд ли половина осталась от прежнего числа. Он перевел дыхание, подошел к старшему лейтенанту, – прибыли грузовики, омоновцы начали выносить трупы.

– Пора отпускать.

– Да, конечно, – но прибывшее начальство перестраховалось и прождало еще час, пока не убедилось в том, что подобное не повторится. За это время были две тревоги, но обе ложные – старушки, уставшие стоять столько времени в духоте, упали в обморок. Последнее обстоятельство, кажется, сыграло свою роль: оставшихся в живых, стали отпускать по домам.

– И будьте осторожны, – произнес старлей, когда последний прихожанин покинул церковь. – В поселке неспокойно. Сами понимаете.

– Там тоже?

– Да, там тоже. Везде тоже. Надо слушать телевизор, наверное, будет какое-то обращение. А церковь придется закрыть.

Отец Дмитрий мелко закивал. Бросил взгляд на Спаса. Икона снова показалась ему темнее прочих. Или устали глаза. Или он сам – батюшка только сейчас понял, что едва держится на ногах. Он оглянулся. Разгромленная церковь показалась ему изнасилованной. Сорванные иконы, разбросанная повсюду утварь, лужи крови на полу, следы от пуль. И он, стоявший прямо под барабаном в полном облачении, рядом с омоновцами, тоже в полном облачении – в касках, бронежилетах, с автоматами наизготовку. Все это казалось дурным сном, от которого нет и не будет освобождения.

Церкви сделали аборт, выбросив из лона ее Святое Присутствие. И теперь она, лишенная сути своей, казалась пустой и ненужной.

– Вас подбросить? – спросил незаметно вошедший старлей. Он кивнул, пытаясь закрыть обломки дверей. Оставил это занятие и прошел в уазик. Возле церкви остался дежурить Магомедов. Посмотрев на молодого человека, цепко державшего автомат, батюшка отвернулся. Закрыл глаза и тут же открыл их. И зашарил в поисках валидола. Хотя это вряд ли поможет. Но хоть немного.

25.

Сразу после первого заседания Совбеза Пашков вылетел в Москву. В десять утра следующего дня те же собрались там же. Словно и не расходились никуда. Совещание началось с доклада Нефедова. Он сообщил последние данные по событиям в поселковой церкви, подвергшейся нападению живых мертвецов. Семьдесят два убитых и двое раненых. Живых мертвецов уничтожено одиннадцать. Церковь закрыта на неопределенное время, с тамошним священником ведется беседа.

– Теперь по стране в целом, – продолжил он. – Данные сейчас будут показаны. Артем, пожалуйста, сообщите о потерях и покажите карту.

Торопец, отвечавший за информационную подпитку, запустил программу. Члены Совбеза молча смотрели на экраны стоявших перед ними жидкокристаллических мониторов, как специально, черной пластмассы. Артем вывел список жертв на одиннадцать десять по Москве, затем, подождав минуту, показал карту России, на которой красными оспинами отмечались места нападений живых мертвецов, каждый миллиметр диаметра круга обозначал число жертв.

– Увеличьте карту Подмосковья, – потребовал Пашков.

Оспин вокруг Москвы было множество. И наиболее крупные из всех. Торопец перевел карту в режим реального времени – кружки задергались, обновляясь. Число жертв, отмечаемое на счетчике в верхнем правом углу, немедленно поползло вверх. В Балашихе вспыхнул новый огонек – сразу семнадцать погибших. Неподалеку зажегся еще один. Монино.

– Денис Андреевич, мы получаем данные с задержкой. В некоторых поселках еще продолжаются бои. В том числе в поселке, где вспыхнуло сражение в церкви, сейчас найду на карте…

– Бои? – переспросил Пашков, нервно кашлянув. – И что там?

– Милиция перегруппировывается, ожидая подхода свежих сил.

– Вы имеете в виду операцию «Смерч»? – тут же уточнил Нефедов.

– Совершенно верно. Зачистка кладбищ, о которой мы говорили еще вчера вечером, была бы только на пользу.

– Сама идея посылать отряды едва не на верную гибель, в стан врага, это просто преступление. Тем более, милиция у вас укомплектована все больше молодежью из стран ближнего зарубежья да уклонистами от армии. И стрелковые занятия проводятся раз в год и из рук вон плохо. Вчера вы слышали Корнеева – мотострелки, при всем их вооружении едва справились с мертвецами под Мели. Почему же вы хотите бросить пацанов в пекло?

– Потому что мне распоряжаться больше некем, кроме как этими пацанами. И если вы имеете в виду внутренние войска, то уверяю вас, там служат не только молодежь, но и опытные, проверенные….

– Где проверенные? В схватках с бабульками? – Нефедов начал закипать.

– С экстремистами, – холодно отрезал Пахомов.

– Это вы рассказывайте журналистам. И потом ЧОПы, составленные из ваших бойцов, вели себя нынешней ночью просто отвратительно, большей частью просто ретировались.

– Мне все ясно, – премьер не дал министру внутренних дел слова сказать. – Теперь предупреждать придется абсолютно всех. По телевидению, радио. По сети в том числе. Сегодняшняя ночь показала какой мы храним секрет полишинеля.

– Виктор Васильевич, если вы спросите моего мнения, я буду против возможной раздачи оружия населению.

– Валерий Григорьевич, до такой глупости еще надо додуматься, – и вернулся к Нефедову. С преувеличенной вежливостью попросил продолжить.

Нефедов кашлянул, вставая. Проще перечислить кладбища, на которых не случалось восстаний из мертвых. По стране их около тысячи, все давно заброшены. Кстати, одно из них Катынь, и, на наше счастье, оттуда не поднимется ни один поляк.

– А как Борис Николаевич? Найден? – снова встрял Пашков.

– К сожалению, нет. Вот Солженицын уничтожен еще вчера вечером, я докладывал. К сожалению, нам неизвестно, что происходит в самом монастыре, после рейда монахи заперлись в Донском намертво, не выдают тела, не сообщают о других жертвах или восставших. К слову сказать, есть несколько мест в Москве, куда нам так же отказано в доступе. Это в том числе и Елоховский собор, где, как вам известно, в восьмом похоронен Алексий Второй. Что произошло с ним, а так же с прочими недавними захоронениями, нам неизвестно. Возможно, оставшиеся в живых монахи попросту их прячут.

– Где еще проблемы?

– В вотчине сектантов-перерожденцев на Алтае, а так же среди последователей Грабового. То есть по всему Пермскому краю, частью, в Мордовии. Многие из сектантов считают восставших мертвецов перерождающимися в новую жизнь, о которой писал их безумный наставник. Посему приносят себя в жертву, дабы вкусить новой жизни. Поскольку они ушли в села и катакомбы, вот даже археологов выгнали из раскопа в Саранской горе, и ни в какую не общаются ни с властями, ни с прессой, количество жертв у них не определено.

– Считайте, все, – заметил Пашков. – Что еще?

– РПЦ собирает Собор. Первое заседание намечено на понедельник. На нем будет определяться отношение самой Церкви к происходящему, ну и возможно, изменения в канонах.

– А что значит «изменения в канонах»?

– Это с моей подачи. Я беседовал с епископом Всеволодом, возглавляющим отдел внешних сношений, рассказал об интересном феномене, обнаруженном в лаборатории этим вечером. Мы установили, что сразу после укуса, потенциал биополя человека начинает стремительно уменьшаться, возможно, вследствие этого, жизненные процессы останавливаются. А затем потенциал биополя возрастает внезапно и в среднем на полтораста – двести процентов против обычного, и становится одинаковым для всех живых мертвецов. Сразу же после вторичной смерти исчезает столь резко, точно его выключили. В связи с этим моим рассказом у отца Всеволода возник ряд сомнений касательно читаемых канонов во время заупокойного богослужения. Вопрос жизни и смерти ему кажется открытым в данном случае. Вполне возможно, выяснится, что душа не покидает тела как принято считать. Или, более того, нисходит в восставших.

– Вы проводили опыты с электромагнитными полями? – прервал президент, поморщившись.

– Да проводили, но результат отрицательный. Остановить или истребить с его помощью мертвецов не получается. Возможно, просто не удается подобрать нужные характеристики….

Некоторое время разговор крутился вокруг проводимых опытов, потом вернулся в плоскость принятия экстренных мер. Словно собравшиеся разом вспомнили, ради чего и оказались в зале заседаний Совбеза.

– Я отдал распоряжение начать освещение в СМИ нависшей угрозы. Отмечая в первую очередь, тот факт, что эта проблема общая, и нас она коснулась в той же степени, что и остальные страны.

– Кроме Индии. Извините, Денис Андреевич, но Индии это не грозит. У них сожжение мертвецов обязательно уже три тысячи лет. Я сверялся, это единственная страна, которая страдать будет в минимальной степени. Конечно, у них мусульманское и буддистское население присутствует, но в той мере, что справиться с ним не составит труда.

Недовольное молчание было ответом замдиректору ФСБ.

– С населением? – уточнил Марков.

– Даже если и так, – не отступил Нефедов. – Вы же знаете, что иноверцев, особенно мусульман, в Индии ненавидят, достаточно повода. И вот он, пожалуйста.

– В прессу это не пойдет, – пообещал доселе молчавший министр информации.

–  Можно подумать, этот факт вы сумеете вычеркнуть из справочников. Индия, в отличие от прочих, не закрыла свои сетевые пространства. Ей все происходящее едва ли не на руку. Она может остаться единственной сверхдержавой.

Снова долгая неприятная пауза. Нефедов будто нарочно раз за разом говорил на больную тему. В прошлом году Индия разорвала несколько выгодных военных контрактов с Россией, слово за слово, обе стороны разругались вдрызг. А потому министр обороны постарался взять инициативу в свои руки и прекратить неприятный разговор.

– Мое мнение – немедленное введение ЧП, – сухо сказал Грудень, поднимаясь и недовольно поглядывая на Нефедова. – Мои помощники подготовили доклад, но, читать я его не буду, слишком долго, а мы и так уже сидим больше часа. Я согласен с Виктором Васильевичем, надо было начинать еще вчера, жаль что не сложилось, – президент был явно шокирован, что его протеже вдруг принял сторону председателя правительства. – Но время еще есть. Привести войска в готовность номер один, подтянуть к крупным городам и административным центрам, органы МВД начнут зачистку кладбищ. Плюс к этому усиленное патрулирование улиц в ночное время и группами не менее трех человек. Кроме того, закрыть церкви, торговые центры, рынки, развлекательные учреждения, усилить охрану стратегических объектов и сопровождать городской транспорт, кроме метро, нарядами сотрудников в штатском и….

– Валерий Григорьевич, вы уж, пожалуйста, не в свои сани не садитесь, – воскликнул Пахомов. – С церквями, дико, но ладно, я согласен. А насчет торговых центров, извините. Вы что же думаете, народ все это время будет святым духом питаться? Мне кажется, тут лучше проявить мягкость. Ведь надо же что-то оставить людям духовное, какой-то, не тронутый кошмаром уголок. Хоть театры и кино.

– Насчет торговых центров, согласен, погорячился. А как вы думаете охранять театры и кино? Из каких средств изыскивать людей – когда вступит в силу режим чрезвычайного положения? Ведь вся милиция будет выгнана на улицу.

– Я согласен с Андрианом Николаевичем, – быстро произнес президент. – Закрытие объектов ничего нам не даст, кроме волны народного недовольства.

– А милиции элементарно не хватит, чтобы все и повсюду охранять, – тут же возразил Грудень. – Вы и так, Андриан Николаевич, привлекаете в свои ряды всех подряд, чтобы только дыры заткнуть.

Пахомов неожиданно не нашелся, чем крыть, наступила неловкая пауза, которую замял председатель правительства:

– Вам непременно надо выступить, Денис Андреевич, и сегодня же. Дальше тянуть нельзя.

Марков замялся. Неожиданно вспомнил, что не прошло и ста дней его президентства, как на Россию наползла война за Южную Осетию и Абхазию. Тогда для него это было ударом под дых. Пашков буквально вынудил его выступить перед населением – через восемнадцать часов после начала грузинской агрессии. Время до этого выступления Денис Андреевич провел в каком-то полузабытьи. Вот и сейчас – три ночи прошло, а он снова медлит с принятием решения. Снова ждет слов премьера. Снова оттягивает неизбежный момент. И втайне ужасается его последствиям.

Он вздохнул. В сущности, все слова, что он должен произнести, уже подготовлены и лежат в папке, прямо перед ним. Надо только воспользоваться трудами референтов. Этого от него ждут. Он огляделся, перевел взгляд на премьера.

Пашков смотрел на него, не отрываясь. Ладонь поднята над столешницей, готовая снова стукнуть по столу. Ему как-то проще, для него естественней находится в критических ситуациях. Тогда зачем же он поставил в самый критический момент именно его, а не другого своего премьера, более жесткого, более прагматичного. Способного к подобным действиям – сразу же и без колебаний. Что он хотел показать? Ведь и так всем понятно, кто царствует в этой стране, а кто правит.

И никак Голиаф не может спрятаться за спиной Давида.

Президент медленно поднялся. Следом сделали это и остальные.

– Завтра с ноля часов московского времени на территории России вводится режим чрезвычайного положения, – произнес он, ни на кого не глядя, уткнувши взгляд в нераскрытую папку. – Запрещаются массовые акции, отменяются развлекательные мероприятия, приостанавливается на неопределенный срок работа летних кафе, закусочных и палаток, закрываются все стройки и мероприятия по реконструкции. Кинотеатры, театры, концертные залы и прочие места досуга так же приостанавливают свою работу. Милиция берет на себя контроль на входе и выходе в местах массового скопления народа: в торговых комплексах и на рынках. Патрулирование окраинных и спальных районов крупных городов берут на себя внутренние войска, особенно в ночное время. И самое главное – защита медицинских и учебных учреждений, особенно дошкольных. И разумеется, усиленное, патрулирование мест массового скопления людей, особенно близ вокзалов и станций метро. Прежде всего, это касается обеих столиц. Для воинских частей, расквартированных в городах, усиленная охрана территорий. Для прочих частей, в сельских районах и поселковых – гарантированная с их стороны безопасность ближайших населенных пунктов. Кроме того, я пришел к выводу о необходимости проведения операции «Смерч». Андриан Николаевич, озаботьтесь.

– Сделаю все возможное, Денис Андреевич.

– На одну ночь преступность может почувствовать себя спокойнее, – все же произнес негромко Нефедов. И смолк под взглядом президента.

– После зачистки кладбищ, вся информация сразу ко мне. И главное, Глеб Олегович, – министр информации вытянулся. – Донесите до всякого жителя мысль, что государство никуда не делось, и оно позаботится обо всем. Уже начало.

– Понял, непременно, Денис Андреевич.

– Далее, – Марков нервно кашлянул перед тем, как продолжить. – Моим указом с ноля часов сегодняшнего дня вводится план «Зима».

Пашков оторвался от монитора, число установленных жертв в правом верхнем углу перевалило за семь тысяч. Повернулся к президенту.

– Передайте вашему помощнику, чтобы вывел план на экран.

Марков немного замялся.

– К сожалению, он не оцифрован. Я могу выдать вам копию позже. У меня всего одна…

– Тогда в двух словах.

– План разработан еще в конце восьмидесятых, во времена «звездных войн» для подготовки возможной ядерной войны с США и предполагает перед возможным нанесением удара, превентивные действия. А именно: быструю распродажу имеющихся на рынке активов через подставные фирмы, ликвидацию фирм-посредников и совместных предприятий, или продажу долей в них, а так же, продажу всего недвижимого имущества, с целью перевода освободившихся средств в драгоценные металлы и камни, товары первой необходимости, разумеется, оружие.

– Это то, о чем вы вчера говорили.

– Совершенно верно. Мазовецкий мне еще не докладывал, что сделано с прошлого заседания.

Марков сел, следом за ним, сели и остальные, грохнув стульями. Щелкнул селектором, набрал номер телефона. Министра экономики на месте не оказалось, секретарь сообщил, что он на встрече с председателем Российского союза промышленников и предпринимателей.

– Полагаю, крупнейшие биржи еще будут работать несколько дней, а то и недель, – премьер почесал бровь и взглянул на президента. Тот по-прежнему не отводил взгляда от экрана. – Торопец, что у нас?

– Вот только что поступила информация – за вчера-сегодня выведено активов на пятьсот четырнадцать миллиардов рублей. Золота и платины и прочих драгметаллов из них куплено на сто двадцать миллиардов, в том числе сделан заказ на десять миллиардов рублей осмия. Драгоценных и поделочных камней на восемьдесят. Остальное пока в пассиве. Я вижу, у Мазовецкого есть планы приобретать продукты питания…. Простите, я влез в его компьютер.  Он не отключен.

Нефедов хотел что-то сказать, но решился только после долгой паузы.

– Денис Андреевич, полагаю, теперь уже нет необходимости в разработке наших планов по Крыму?

– Полагаю, что именно теперь и есть, – немедленно возразил Пашков. Но Нефедов упорно смотрел на президента. Наконец, дождался ответа от главы государства.

– К сожалению, Владислав Георгиевич, все планы остаются в силе. Еще какие-то вопросы, – после полуминутной паузы, Марков произнес: – Все, тогда заседание окончено. Всем спасибо.

Марков сел в кресло. Собравшиеся начали медленно расходиться, переговариваясь вполголоса. Нефедов задержался в дверях, неловко потоптавшись на месте. Президент кивнул, он вернулся.

– Влад, прошу тебя, пусть твои ребята прочешут весь Питер, но найдут ее. Понимаешь, найдут. И успокоят. И сделают все, как было. Чтобы даже намека не было, понимаешь?

Нефедов медленно кивнул. Присел за стул напротив стола своего однокашника.

– Я тебе обещаю. Не думаю, чтобы она…

– Она может пойти домой. Понимаешь, скорее всего, пойдет домой. Влад, прошу, там же Маша, – Марков едва сдерживался. И вздрогнул, когда ладонь Нефедова накрыла его ладонь.

– Не переживай, Денис. Я дал слово.

– Спасибо.

– Не раскисай, держись. Никому мучиться больше не придется. Я обо всем сообщу в конце дня.

Президент кивнул. Нефедов поднялся. Медленно вышел и закрыл за собой дверь. Марков уронил голову на сложенные на столе руки и закрыл глаза.

26.

Город разом затаился, замер, насторожился. Словно уже был готов к чему-то подобному.

Оперману на работу было выходить поздно, весь день он просидел у компьютера, одновременно слушая радио. Ничего, пока совсем ничего. Только вести с полей да сообщения о делах президента. Ближе к вечеру собрался Совет безопасности. Но что на нем обсуждалось, какие были приняты решения, да что вообще происходило в его зале – оставалось тайной за семью печатями. На всякий случай Леонид связался с Борисом, тот как раз вернулся с лекций.

– Полный ноль. Студенты стоят на головах, говорят, в общежитии, которое на улице Кравченко, было что-то похожее. Как говорил твой Тихоновецкий, не то живые мертвецы пробрались, не то… слушай, я в толк не возьму, неужели все это так серьезно?

– В том и дело, видимо, очень серьезно, – мрачно изрек Оперман. – Раз и ФСБ трет всю информацию, и по городу бродит невесть что.

– По городам, – уточнил Лисицын. – В Ярославле, сам говорил, та же картина. Бред, разве нормальный человек может в это поверить.

– Когда-то люди верили и в Страшный суд и в конец света и ангелов видели…. Почему бы не поверить в восставших из ада?

– Да просто потому, что это…. Знаешь, – совершенно другим голосом произнес он. – Нам сейчас невозможно во что-то поверить. Всем нам. Мы в принципе изверились.

– Ты говоришь о нас, имея в виду…

– Да не только страну, если на то пошло. Если в мать Терезу еще можно было поверить, то во все остальное…. Все остальное было опошлено и… и просто перестало существовать. Было выжрано изнутри. А на вырученные деньги снято продолжение, – Борис помолчал. – Сейчас веруют только в прибыль. А что до бога…

– Никогда не замечал за тобой особой веры в бога, если честно.

– Я и сам за собой не замечал. Просто обидно, наверное. Да и… когда не во что верить, человек верит в первое попавшееся. В нашем случае, в златого тельца, в общество потребления, в… вот странно, действительно, становлюсь протестантом каким-то. Знаешь, у меня отец верил в бога, не так, чтобы очень, но в церковь обязательно ходил. Потом, когда занялся бизнесом, и получил первые миллионы, ну да в те времена все были миллионерами, инфляция, он начал жертвовать храму. Храм, правда, не построили, но он был так горд этим, так доволен, что дает богу, а тот, взамен, обеспечивает его материально. Кажется, он едва ли не вслух говорил о такого рода сделке. Мне это всегда казалось дикостью, мы спорили, ссорились, и, в конце концов, вовсе перестали слушать и понимать друг друга. Тем более, я был в Москве, он остался в Самаре, так что достучаться шансов становилось все меньше. Я сегодня ему звонил, – неожиданно добавил Борис. – Бесполезно. Он не стал со мной разговаривать. А я просто хотел предупредить насчет восставших.

– Я так и понял. И все же, мне всегда было интересно, во что же ты веруешь? – но Борис только покачал головой – разговор шел по видеосвязи.

– Я и сам не могу сказать. Просто по Есенину: «Стыдно мне, что я в бога верил, горько мне, что не верю теперь». Если и верю, то в абстрактную мировую справедливость, до которой человек вряд ли когда дорастет.

– Я раньше верил в бога. Что ты, лет в четырнадцать или пятнадцать, еще при Союзе, очень хотел стать священником. Пока не понял, что это на самом деле. Пока они не полезли из всех щелей и не начали свой крестовый поход. Сейчас все только и кричат, что православие спасет Россию, что только ему она обязана своим поднятием с колен…. В первую голову, патриарху, конечно, кенару нашему певчему.

– Да, его «десятиминутки ненависти» каждое воскресенье очень возбуждают народ. Рейтинг, я слышал, не падает уж лет десять.

– Мне кажется, дело не в православии вообще. Народу все равно, православный он или буддист. Он в царя больше верует. В правильного и праведного начальника, который все сделает и разрешит за него, – Оперман вздохнул. – На самом деле, я точно такой же. Раз живу здесь и все жалею, что Советский Союз прекратил свое существование.

– Наверное, и я такой же. Раз жалею, что Третий Рейх, о котором знаю только то, что сам себе придумал, рассыпался, превратился в труху. А ведь это была мощнейшая держава, которая обеспечивала безработных делом, строила дороги, по которым немцам до сих пор стыдно кататься, столь они хороши, производила технику, которой пользуются и поныне. И за милую душу захватывала земли, поначалу вовсе без войн, крови и насилия. Недаром Гитлер оказался человеком года по версии журнала «Тайм».

– Как и Сталин.

– Да. Каждый строил великую империю. А народ с замиранием сердца смотрел на это строительство и верил, что будет жить долго и счастливо.

– Пока интересы не сошлись на Польше, которую пришлось поделить. А дальше была война.

– Да, война, – кажется, Борис хотел еще что-то добавить, Леониду показалось, что он произнес слово «Треблинка», но, может, это всего лишь его разыгравшаяся фантазия и приглушенные тона комнаты, маскировавшие произнесенные вполголоса фразы. Лисицын повернул камеру ближе к окну и сидел боком за столом, так, что свастики не было видно.

Они помолчали. Война, необъявленная, непризнанная, началась двумя днями ранее и продолжалась поныне, но об этой войне власти старались не говорить вслух, старались стереть всякую информацию, удалить все слухи и домыслы – будто одним этим они способны одержать победу. Борис расспросил Леонида о вчерашнем происшествии, поинтересовался, пойдет ли он сегодня в ночное дежурство. Придется, ответил тот, деньги надо зарабатывать, а на случай я возьму такси.

Но такси не ловилось, а тот частник, что решился остановиться подле Опермана, убедившись, что разговаривает с живым человеком, а не с выбравшимся с кладбища, заломил такую цену, что Леониду волей-неволей пришлось идти на трамвайную остановку. Работа располагалась недалеко, возле «Серпуховской», на улице Щипок – склады одной крупной компании, занимавшейся торговлей электроники и бытовой техники и обслуживающей несколько десятков магазинов по всему городу. Вечером надо было получить товар, задекларированный как одно, а ранним утром, повысив разряд его ценности, разложить по прибывающим грузовикам. И уже тогда свершалось главное превращение – скрепки, карандаши, бумага превращались на складе в телевизоры, магнитофоны, компьютеры и отправлялись в магазины радовать ассортиментом и новизной покупателей, охотно сметавших их с прилавков. Особенно сейчас, в период распродаж.

Вечерело, он вышел заранее, без четверти восемь, а народу на улице осталось уж совсем немного. Да и тот был пуганым вчерашним днем. Лишь немногие бодрились, прочие старались держаться поодиночке, провожая всякого встречного, поперечного долгим взглядом. Когда неясно, кто может оказаться врагом, всякий человек оказывается под подозрением. Страх завис над городом. Как тогда в сентябре девяносто девятого, когда в столице каждую третью ночь взрывали одну из многоэтажек. Время с двенадцати ночи до пяти утра было особенно трудным, но коли пережил его, значит, еще жив. Можно не опасаться взрыва – вплоть до следующей ночи. А тогда, забравшись под одеяло, в полудреме, нервно подергиваясь от всякого шума или шороха, спохватываясь, когда полуночник выбросит помои в мусоропровод, ждать и ждать спасительного рассвета. Воистину спасительного, ибо только он – какая тут милиция, внутренние войска, армия, прочесывавшие город в поисках неуловимых террористов, – только рассвет освобождал от мучительного, невыносимого ожидания безвестности. А когда взрывался новый дом, люди, выжившие, пережившие ночь, даже вздыхали облегченно – пронесло. В этот раз не их. Значит можно надеяться, что следующей ночью ничего не будет. Обычно ведь взрывают только через две на третью. Страшно не ждать, но так хочется надеяться, что у них кончится запасенный гексаген, и они уйдут из Москвы. Или просто уйдут – в России много городов, и всех их надо пугать тоже.

И когда взорвали дом в Волгодонске, Москва вздохнула с облегчением. Значит ушли. Значит, теперь по всей России, а не только в столице. И скорее не в столице, почти наверняка.

Он все это пережил, перечувствовал. Сам отправлялся на дежурство хороводить вокруг дома, вместе с другими жильцами, они, незнаемые или знаемые плохо, казались друг другу пособниками, если не взрывателями. И водя хороводы, они следили друг за другом. Проверяя подвалы, проверяли и соседей – а не оставили ли что, не подложили ли. Нет ли где мешков с гексагеном, не пронесли ли детонатор.

Тем временем, черные ходы заколачивались или ставились на магнитные замки, в подъездах появлялись консьержи, обычно, студенты или сами жильцы, покрепче. Случались скандалы, о том, кто куда и когда пошел. Доходило и до мордобоя.

Сколько продлилась эта истерия – он уже не помнил. Месяц, если не больше. Покуда не прекратились взрывы, окончательно и бесповоротно. Не изъяли тонну или больше найденного по подвалам гексагена, это сколько ж еще можно было взрывать, покуда успокоительными речами и докладами не ввели в привычный транс москвичей, уверив их, что все хорошо, что больше взрывов не будет.

Тихоновецкий рассказывал, что активность восставших повышалась именно ночью, в самом деле, день не время для мертвых. И хотя доказательства только устные, со слов очевидцев, этого вполне хватало. Да и сам Оперман убедился, что ночь принадлежит не москвичам. Вернее, другим москвичам, о которых все забыли и поминают лишь на их дни смерти, не чокаясь. Теперь они пришли напомнить о себе.

Машины не останавливались перед голосующими, более того, одна попыталась совершить наезд на старика, слишком медленно переходившего дорогу. Да восставшие вообще ходят медленно, от них можно легко убежать. Но они не прекращают движения никогда, они не знают усталости. И, кажется, от них невозможно спрятаться. Перед выходом Леонид еще раз просмотрел Интернет – ничего. Всякая информация по-прежнему усердно затиралась. Ее становилось все больше, сохраненной в кэше поисковика, самой безумной, самой невероятной, но и управление «К» тоже не дремало.

И уже неизвестно было, кому и чему верить.

Леонид пришел на остановку, трое мужчин, ожидавших трамвая, отодвинулись, стараясь приглядываться к каждому стоявшему. Интересно, подумалось ему, как же они будут входить в трамвай. Невдалеке послышался знакомый перезвон – вот это сейчас и выяснится.

Входили один за одним, с интервалами, постоянно оглядываясь и разглядывая пассажиров вагона, получая в точности такие же взгляды в ответ. Нетрезвая женщина, заплетаясь в ногах, попыталась успеть на трамвай – народ среагировал немедля. Водитель так же не стал рисковать – Оперман уже читал, сегодня утром были нападения на водителей, нападения не только мертвых, но и живых, просто потому, что те пытались пропустить «не тех» пассажиров. В метро тоже творилось невесть что. Оно и понятно: подземка перевозила в день восемь миллионов человек, и отсортировать живых от мертвых не представлялось возможным. Пускай даже ввели усиленные сверх всякой меры патрули, теперь милиционеры ходили по четыре человека, едва не спиной к спине, защищая не окружающих, но больше друг друга. Как и в девяносто девятом, полагаться можно было только на себя. Пока власть молчала, на нее или ее слуг рассчитывать не стоило.

В вагоне Леонид попытался сесть на заднее сиденье, ему немедля уступили место две девицы, прошедшие чуть вперед. Обстановка была напряженная. Все молча глядели друг за другом. Выискивая подозрительных. Даже когда уже стало понятным, что подозрительных вроде бы и нет. Но это въелось, вошло в привычку. Иначе в Москве не выжить.

Когда объявили улицу Щипок, Леонид сошел, за его спиной вздохнули с некоторым облегчением. Он подумал, а какого же ехать в час пик, но не стал развивать эту мысль. Поспешил к складу, позвонил, ему немедля открыли. Шеф с ходу сообщил, что «до выяснения обстановки» половина машин сегодня не придет. Придется выкручиваться, чем есть.

– За прошедшие дни и так продажи упали, в магазины не ходят, несмотря на скидки, – подвел итог он. – Как понимаете, от этого зависит не только репутация магазина, но и зарплата сотрудников.

– Но ведь есть охрана, – произнес кто-то из грузчиков.

– А есть и эти… не пойми кто. Восставшие. И они страшнее любой охраны. Кстати, кто у нас на дежурстве сегодня? Передайте, чтоб проверили оружие и держали наготове. Мне тут только не хватало… – продолжать он не стал, все и так поняли. И с приходом первой фуры, принялись за работу.

В эту ночь фур пришло всего девять. Даже меньше, чем грозились. Полночи народ маялся без дела, когда прибыли грузовики, до Опермана донеслись истерические смешки. Шеф немедля примчался к водителям.

– Это что, все? А где остальные?

– Частью не вышли на работу. А еще у них самих все забито. Да и кому сейчас нужны ваши плазменные панели, когда…. – шеф резким ударом кулака по металлической колонне прервал водителей.

– Значит так. У нас план. Будете возить, сколько привезли, на складе это оставаться не должно. И так проверки чуть не каждую неделю. Так что руки в ноги и без разговоров. И я вас жду через час.

Но через час никто не приехал. Шеф звонил по магазинам, звонил начальству, но «серый» товар остался на складе, как он тому не противился. В девять он вынужден был распустить ночную смену.

Утром столица немного преобразилась, возвращаясь в привычный ритм суматошного нервического мегаполиса. И взглядов было немногим меньше и шарахались чуть реже. Может, просто устали за ночь, как и он. Леонид почувствовал легкое головокружение от постоянной тревоги, сопровождавшей его всю прошедшую ночь и ныне не оставлявшую в покое. Он сошел на остановке, спохватился, что не доехал одну, но вернуться назад ему не дали – едва он обернулся, трамвай немедля закрыл перед его носом двери. Усталый, он доплелся до дома, еле волоча ноги. Сердце непривычно колотилось. Да, так он долго не протянет, надо как следует отдохнуть, ведь завтра ему снова на работу, снова в то же время. Дети, игравшие во дворе, заметив его, подняли вой – ну да, теперь он и сам походил на восставшего. И даже слова протеста не убедили мамаш. Он снова вошел черным ходом.

И как вошел, не раздеваясь, завалился спать. Проснулся от телефонного звонка, тяжелые занавески остались спущены с вечера, солнечный свет в комнату не проникал, потому о времени можно было только догадываться. Звонил Лисицын.

– Ну как жив? Смотрел телевизор?

– Я сплю, – устало произнес Оперман.

– Извини, но все равно, только послушай. Наконец-то спохватились и сообщают. Что и как. Любой канал включай, там передают выступление президента. Он уже обещал изгнать мертвецов с кладбищ. И еще много чего. Послушай, не забудь.

– Вот приехал барин, – но на душе, в самом деле, полегчало. Оперман вздохнул с видимым облегчением.

– Да приехал, – настойчиво продолжал Борис. – Но ты послушай. Это по всей стране происходит, масштабы такие, что войска подключаются. Спецоперация будет, так что скоро страхам нашим конец. Меня правда, менты побили, заразы, не знаю, за кого приняли, но хоть хорошо, что их заставили делом заниматься. У вас стреляют? У нас, в МГУ, вовсю  территорию зачищают. Эта пальба, просто музыка.

– Да, все же мы, на самом деле, очень русские люди, – Леонид попрощался, отключил телефон и с легким сердцем лег досыпать. Теперь он мог себе это позволить.

27.

Я уже собирался уходить, когда аппарат правительственной связи неожиданно ожил. Признаться, я редко им пользуюсь, а меня по нему беспокоят еще реже. Но мир перевернулся, так что удивляться не приходилось.

– Артем, это Юлия Марковна, – чеканный женский голос, оповестил, что мне звонит мать моей любимой. – Будь добр, объясни, что за петрушка у вас там творится.

– Извините, если вы имеете в виду Милену, то она не у меня, – госпожа Паупер прежде звонила мне, когда мы с Миленой были еще вместе и когда ее младшая дочь, выключив мобильник, снова пропадала невесть где. Она считала меня присматривающим, хоть в какой-то мере, за младшей, ведь официально я считался ее любовником.

Интересно, года два назад ее спросили, что она может сказать по поводу очередной выходки своей младшей, сейчас не упомню какой именно – может, когда она, напившись, устроила стриптиз на сцене клуба. Или была выужена спасателями из развороченного супермаркета, в чью витрину въехала на полной скорости. Или устроила матерную перебранку в эфире радиостанции. Госпожа Паупер помолчала недолго. А затем ответила: как мать, она конечно, против всего того, что вытворяет ее дочь. Но как представитель власти, она не может позволить себе позволить какие бы то ни было запреты в отношении Милены, ибо свобода волеизъявления всякого человека в нашей стране охраняется конституцией, пусть даже это и дочь представителя президента.

Больше вопросов ей задавать не стали.

– Я не имею в виду Милену, хотя…нет, это позже. Ты лучше скажи, что это решил устроить наш премьер. Я встречаюсь с представителем французского банка, все уже готово к заключению контракта, а тут мне звонит Шохин и требует, чтобы я немедленно прекратила переговоры. Это миллиардные вливания, беспроцентный кредит на строительство четырех пятизвездочных гостиниц и всей инфраструктуры, и я это должна бросить, согласно какому-то плану «Зима». Вы что успели и с Францией переругаться, пока я в Сочи вам олимпиаду делаю?

– Юлия Марковна, каюсь, план «Зима» выкопал я, и представил на рассмотрение президента. Он согласился.

– А Пашков?

– И Виктор Васильевич одобрил. Тут дело не во Франции. Мы выводим и натурализуем активы и пассивы во всех странах мира. Еще с ночи. Постойте, разве вам не сообщили?

– Шохин мне сообщил только, что я должна сорвать сделку. Как президент нашего Союза промышленников и предпринимателей, а так же именем президента и правительства. Нес какую-то чушь, я не поняла и половины. А смотреть телевизор – это, прошу прощения, для бедных. Мне даже потом перезвонили – кто-то из твоих подчиненных, сообщил, что полная информация стекается к тебе. Предупредил об осторожности, о том, что на трассах минимальная скорость передвижения не ниже восьмидесяти, и ни в коем случае не опускать стекла, не останавливаться, особенно, в случае наезда на пешеходов – так, можно подумать, кто-то делает иначе.

– Юлия Марковна, это действительно для всех. Я сам побывал в Ярославле, поэтому уверяю вас – такое творится по всему миру. В том числе и у вас, – на минутку я призадумался. – Вы сейчас откуда мне звоните?

– Из Сочи, я же говорю, у меня сделка сорвалась.

– Точнее, из новой олимпийской резиденции, я прав? – она буркнула что-то невнятное. – Там вы еще кладбище разворошили.

– Два кладбища, местный стадион, колхоз, четыре деревни… не понимаю, зачем тебе все это?

Я вспомнил, что «Фигаро» тогда назвала госпожу Паупер «олимпийской принцессой на костях».

В трубке отчетливо раздался выстрел. Затем автоматная очередь.

– Юлия Марковна…

– Артем, подожди, – скрипнул стул, она встала, видимо, подошла к окну. Шоркнула отодвигаемая занавеска. Стрельба не прекращалась.

– Юлия Марковна, немедленно отойдите от окна! – прокричал я. – И предупредите охрану, если она не знает, стрелять надо в голову. В голову, вы слышите?

Она молчала. Но связь не прерывалась. Как не прерывалась и стрельба.

И вдруг все разом затихло.

– Юлия Марковна! – еще раз крикнул я. Сердце нехорошо екнуло.

– Что кричать, я слышу. Какие-то отморозки напали на охрану. Стекла здесь пуленепробиваемые, да и как иначе – Кавказ. Сколько терактов было.

Ее голос даже не думал дрогнуть хотя бы раз за все последние минуты. Нет, она говорила настолько спокойно, что меня самого пробрала дрожь.

– Утройте охрану, или лучше, уезжайте немедленно. Хотя бы в Бочаров ручей. Те, кто к вам прорывается, читать не умеют. Предупреждений не слышат. Пуль не боятся. Они мертвые, вы понимаете меня, мертвые.

– Артем, уж от тебя истерики я никак не ожидала, – как ушатом ледяной воды на голову. – Охрана и так надежная, здесь их двадцать человек, куда уж больше. Лучше скажи, с чего бы это Кремлю так беспокоиться из-за мертвецов. Да пускай и восставших. Или есть причина посерьезней?

– Серьезней нет.

– На самом деле насколько «больше тысячи летальных исходов», о которых дозволено говорить?

Я быстро взглянул на экран. Цифра в левом верхнем углу снова дернулась, изменившись.

– На десять.

Многозначительная пауза. Госпожа Паупер прочистила горло и коротко произнесла:

– Тогда не стоит впадать в панику. Я понимаю, Пашкову неймется, опять надо себя показать. Но ведь всему есть предел. – она взяла себя в руки и продолжила уже более спокойным тоном. – А за меня волноваться нечего. Вот этих только что постреляли, четверо их было, сейчас охрана оттаскивает трупы. В эту крепость они не проберутся. С таким расчетом и строили, чтоб никто не пробрался, а уж тем паче безоружный и мертвый.

– Вы слишком легкомысленно относитесь к угрозе, – и снова пауза.

– Эта угроза для населения, а не для нас. Сам посуди, Артем, чего ты испугался: кучки безмозглых трупов? У тебя дом принадлежит Администрации и охраняется не какой-то шушерой с Казанского вокзала, а внутренними войсками. Простой гость только под конвоем попасть может. Или может, в  Кремль они проберутся? – даже не смешно. А больше ты нигде не бываешь. И по городу носишься с мигалкой и на указанной скорости, нигде не останавливаясь. Так с чего эта истерика?

Я молчал. После смерти мужа госпоже Паупер в наследство досталась только его известность демократа первой волны и кристально честного предпринимателя, его огромные долги после дефолта, двое детей и отвернувшиеся знакомые. Она все вернула сама. Кроме Милены. Наверное, это и есть цена за несгибаемый путь к успеху. За попытку забраться в такие выси, о которых и не мечтал ее покойный супруг, мэр Новгорода Великого и организатор «Демократического единства». Это цена, которую она выплачивает ежедневно – что-то сродни бесконечного выкупа. Или, говоря языком бульварной литературы, долга за проданную душу.

– Ну, всё, теперь порядок? – голос немного оттаял. Задумавшись, я даже не заметил, что госпожа Паупер дала мне минутную передышку. – Давай теперь оставим мертвецов и вернемся к плану «Зима». Поясни мне его суть. Раз уж ты явился автором.

– Не я, Юлия Марковна, это советский план на случай ядерной зимы, – я постарался покороче рассказать его суть и сообщить, что президент взял из него. Она слушала, изредка задавая вопросы. Наконец, произнесла:

– Спасибо, Артем, я поняла. Буду считать, что это действительно серьезно. Нет, для населения, а раз мы от него все-таки зависим…. – короткая пауза, шутки так и не получилось. – Давай поговорим о Милене. Раз уж ты с нее начал разговор. Вы опять сошлись?

– Нет, – я не знал, как лучше ответить на этот простой вопрос, и потому ограничился односложным отрицанием.

– Понимаешь, – помедлив, произнесла она. – Я не могу ей дозвониться. Второй день автоответчик бормочет про «аппарат выключен или находится вне зоны доступа». Возможно, она сменила номер или, что хуже, внесла меня в черный список. Ты знаешь, где она может находиться?

– Наверное, в «Обломове». Сегодня у них короткий день, вернее, вечер. До полуночи. Попробуйте позвонить туда.

– Позвонить… – недоуменно протянула она. Точно мысль звонить в ночной клуб, представляться и попросить поискать среди тусующихся свою дочь, казалась чем-то невероятным. Из-за необходимости представиться. – Да, хорошо. Я попробую. У тебя есть их телефон?

Я продиктовал. Вроде бы настала пора прощаться, но госпожа Паупер все медлила. И, наконец:

– Мне сообщали, с ней было неприятное приключение на Новодевичьем. Ты там был…. Это так?

– Да. Она… – я даже не представлял, что сказать. И, главное, как. – У нее там ночью встреча была… неприятная. Возможно, поэтому…

– Я слышала. Мне сообщали. Если ты думаешь, что Милена от этого вдруг станет тихоней, запрется в четырех стенах и перестанет подходить к телефону – уволь. Значит, за два года ты так ее и не узнал. Хорошо, я позвоню по телефону, узнаю, может она действительно там и просто дуется на меня, что я мешаю ей жить. До свидания.

– Возможно, – пробормотал я зачастившим гудкам. И медленно повесил трубку.

28.

Только вечером Тихоновецкий смог попасть на прием к редактору. Тот словно нарочно весь день избегал его, уехав по неизвестным делам, и пригласил поговорить лишь под конец рабочего дня.

Редакция же бурлила, подобно гейзеру. Когда появились первые сообщения с информационных лент, всех как прорвало. Наконец, власти разрешили писать на злободневную тему, заметки о которой были заготовлены многими журналистами, и лишь дожидались нужного часа. В двенадцать пополудни, отмашка была дана, и редакция заработала в авральном режиме. Телевизор не выключался ни на минуту, сообщения о восставших из ада транслировались в режиме реального времени без перерыва по всем каналам, включая даже музыкальные и анимационные. Ничего удивительного, репортеры с ТВ тоже засиделись – за столько-то лет застоя им едва ли не впервые выдали карт-бланш на освещение ситуации в стране. Конечно, не в полном объеме, и с сознательно заниженными цифрами как количества восставших, так и потерь со стороны населения, но зато с полным доступом к любому чиновнику самого высокого ранга. О свидании с коим многие и думать забыли. Выступившего в полдень министра внутренних дел буквально затерзали вопросами – он просидел в пресс-центре до четырех часов. И то едва ли смог утолить информационный голод бесчисленного количества изданий, получивших аккредитацию – в большом зале буквально яблоку негде было упасть, стулья вынесли, чтобы могли поместиться все желающие.

Ничего удивительного, что завтрашний номер «Ярославского вестника» целиком был отдан на откуп живым мертвецам. Тихоновецкий тоже успел приготовить заметку, касательно разоров двух кладбищ первого числа, деятельности ФСБ и своего заключения под стражу по этому поводу, но заместитель отложил ее до приезда главного. Валентин вынужден был томиться, в ожидании появления шефа. Около пяти тот прибыл, вызвал к себе зама, и только затем вызвал Тихоновецкого к себе в кабинет.

– Как ты понимаешь, – произнес главный, указуя на стул и закуривая. – Твои статьи, хоть и подписаны модератором, в номер не пошли. И не потому, что ты подумал, – главный встал, и прошелся по комнате. – Дело куда серьезнее.

– А куда серьезнее? – нерешительно спросил он.

–  Голосок задрожал? – усмехнулся главред. – У меня тоже, когда позвонили из прокуратуры и потребовали тебя. Это хорошо, ты на работе не появился. Съездил к ним сам. Сунулся в логово, – главред пытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, будто приклеенная к лицу.

– Из двенадцатого отделения?

– Разумеется. Кому ты еще на хвост наступил? Имел долгий разговор со следователем, милый молодой человек сообщил мне, что на тебя поступило заявление от капитана… ну, обойдемся без фамилий. Он утверждает, что ты  препятствовал ходу дела против одного из экстремистски настроенных молодых людей, в том числе сделал ряд попыток напасть на капитана и своей немыслимой физической силой уничтожить важные улики. По всей видимости, сообщил мне приятный молодой человек, ты и этот парень находитесь в сговоре. Именно по этой статье он и хочет дать делу ход. Коли журналист не исправится, и не уберет статьи, дав им опровержение.

– Я понял, – буркнул Тихоновецкий, ерзая на стуле. – Илья Ефимович, извините, что из-за меня вы…

– Да брось ты это. Извиняться и хорохориться будешь, когда гроза пройдет. Прокуратура пока ждет твоих опровержений, у тебя сутки на раздумье.

– Они ведь Белоконя так и не выпустили.

– Ясно дело, не выпустили, я и гадать не стал. А милому молодому человеку я сообщил, что Тихоновецкий к ним на прием ни сегодня, ни завтра попасть не сможет. Он отправился в командировку в Москву. Если желают, пусть связываются с тамошними коллегами и отыскивают его. Я нашел спасительную работку.  Поедешь на первое служение в храм Ктулху.

– Илья Ефимович, спасибо вам большое за предложение, но мне очень неловко, что вы ради меня подставляетесь в очередной раз.

– Стерплю. И еще раз, спасибо будешь говорить, когда все утрясется. И если… тьфу-тьфу, как бы не сглазить, конечно. А делаю я это из соображений меркантильных, ты же знаешь. Ты парень пронырливый, глазастый и сообразительный, а у нас таких наперечет осталось. Особенно после чистки.

– Вы тогда меня тоже вытащили, – тихо произнес он.

– Вытащил, это мягко сказано, – ответствовал редактор. – Так что не дури, катай опровержение и дуй в Москву. И чтоб к ночи тебя уже тут не было. Или ты тоже не в теме?

– Слышал, но… признаться, краем уха. Его ж вроде освятили или что-то вроде того.

– Просто открыли. Я сам не здорово понимаю, что это и для кого, но всех, кто чего-то понимал, у нас вычистили в том году, когда дочка губернатора под коксом въехала в автобусную остановку. Ей ничего, а три гроба заготовили, два митинга разогнали, и нашу газету едва не прикрыли. Так вот, если ты там тоже вляпаешься в похожую историю, я защищать не буду. Я с трудом выбил приглашение.

– Илья Ефимович…

– Собирай манатки и катись отсюда на всех парах. Чтоб духу твоего не было. Все, свободен. Прибудешь, отзвонись, что все нормально, а то ведь по дороге живые мертвецы бродят, не забывай. Да и где ты остановишься, опять у знакомого? Потому как место в отеле я тебе забронировать уже не могу.

– Понимаю. Попробую уломать как-нибудь.

– Деньги… да в бухгалтерии я провел тебя вчерашним днем, так что получи и распишись, – Илья Ефимович достал из кармана перевязанные резинкой пятидесятирублевые банкноты и вручил Валентину. – И давай, давай, двигайся.

Поблагодарив главреда, Тихоновецкий пулей вылетел из редакции. Прикинув, что на своей «семерке» город покинуть ему будет, возможно, тяжеловато, если прокуратура взялась за его дело, он из дома позвонил знакомому, попросил одолжить «Хонду Аккорд».

– Нужно немного гламура, – объяснил Валентин. – У тебя тачка прокачана здорово, с картинками, а я на освящение храма Ктулху еду.

– Вот блин, – донеслось в ответ, – слюной захлебнешься, пока тебя дослушаешь. Я давно мечтал туда попасть, сам знаешь, как Лавкрафта уважаю. Подфартило, смотри, не облажайся. Ты когда будешь?

– Уже через час. Только перекушу.

– Перекусывай, что угодно, но только поторопись. Мне ребенку сказку читать на ночь. С выражением, иначе не уснет.

Через десять минут он приехал к знакомому, сменил машину. «Хонда» шла ходко, легко. Выехав на Угличскую улицу, он свернул на проспект Толбухина, в это время суток уже освободившийся от пробок. У площади Свободы, он остановился в кафе, перекусить. Разговоров только и было о живых мертвецах. Телевизор не выключался. Народ пристально смотрел Первый канал, шептался и косился по сторонам. Наверное, из-за этого на улицах и было так мало народа. Вот только в магазин спорттоваров выстраивались очереди.

Валентин взглянул на часы. Максимум к одиннадцати, даже если будет еле ползти, он успеет добраться до своего московского приятеля, Лени Опермана, у коего обычно и останавливался во время своих московских вояжей. «На ночь ты мне не помешаешь, – сказал он бодро. – Я сегодня работаю в темное время суток». Тихоновецкий отнесся к этому как к многозначительной шутке, они поболтали еще немного, приятель перед выходом пообещал оставить ключи у соседки.

Пробыв недолго в кафе, – часть проглотил на месте, часть взял с собой, – он продолжил путь. И неожиданно остановился у поворота на улицу Салтыкова-Щедрина. Странное движение привлекло натренированный глаз. Припарковавшись, он увидел группу из семи-восьми человек, дружно топающих по безлюдной улице в направлении того самого злосчастного двенадцатого отделения. Именно топающих – столь нескладно, как только выучившиеся ходить дети, они передвигались по проезжей части, перегородив всю встречную полосу. Освещение на улице было слабым, странная группа скрылась в темноте. Тихоновецкий, недолго думая, развернулся через две сплошные и проехал за ними.

Группа успела разрастись до дюжины человек. Все они, сплошь мужчины в потрепанных одеяниях, изрядно пошатываясь, доплелись до входа в отделение и вошли внутрь, действуя словно единый, правда, очень расшатанный механизм. Тихоновецкий припарковался невдалеке. Благо, время пока позволяло. По сообщениям из Интернета, из рассказов собратьев по перу, успевших опросить свидетелей, он мог составить дальнейшую картину происходящего. Но слухи одно, а виденное своими глазами, совершенно другое. Валентин решил дождаться, когда все и начнется. А потому заготовил телефон, и стерев все лишнее на карте памяти, снял вход группы живых мертвецов в здание РОВД. И теперь ждал их возвращения.

Его размышления прервал пистолетный выстрел, какой-то бесконтрольный неясный шум, доносящийся сразу из нескольких окон отделения, даже в этот час распахнутых настежь и прикрытых лишь плотными жалюзи, сквозь пластины которых едва проникал неоновый свет. Звуки отчаянной борьбы, звон стекла и новый выстрел. Его заглушила автоматная очередь. Пули шарахнули по жалюзи, разрывая пластины, и ударили по забору, что находился на противоположной стороне улицы – об этой бесконечной стройке новой школы Валентин писал уже не раз. Тихоновецкий машинально пригнулся, а затем, решил откатить машину на безопасное расстояние, поближе к перекрестку. Но сил опустить телефон, оторваться от съемки, не было. Как не было и помощи.

Вот машина, что свернула было на улицу Салтыкова-Щедрина, спешно вырулила обратно и помчалась дальше по магистрали. Редкие прохожие, двигавшиеся по проспекту Толбухина, лишь ускоряли шаг, не поднимая головы, спешили по своим делам дальше. За все это время по улице никто не решался проехать или пройти. Милиция так же не подъезжала – Тихоновецкий не мог понять, что же происходит, не может быть, чтобы никто не пошел на помощь, чтобы никто не вызвал эту самую помощь.

Три четверти часа минуло, он не поверил, пока не взглянул на часы дважды. Ни одного патруля. А мертвые уже стали выходить из отделения. Всей знакомой группой, к которой только прибавилось еще несколько милиционеров в форме и штатском. Сойдя с крыльца, толпа неожиданно рассеялась. Часть разошлась по дворам, часть двинулась дальше по улице, а остальные, в том числе милиционеры, пошли к проспекту Толбухина. Один остановился и, недолго думая, приблизился.

Тихоновецкий поднял стекла и заблокировал двери. Мертвец в милицейской форме подошел к машине, Валентин не выдержал. Всхлипнув, сдал назад, одной рукой все еще продолжая снимать. Только потом схватился за руль, когда колеса стали тереться о тротуар. И закричав, бросил машину вперед. «Хонда» ударила мертвеца точно по бедрам, он сломался, перелетел через капот и рухнул наземь. Тихоновецкий немедленно сдал назад, сотрясаясь вместе с машиной, когда тело лежавшего оказалось под колесами. Затем вперед. И еще раз назад. И еще раз вперед.

И только когда «Хонда» стукнулась о тротуар прямо перед распахнутой настежь дверью РОВД, Тихоновецкий остановился. Тяжело дыша, сквозь пелену, затуманившую глаза и разум, старался рассмотреть, что же происходит позади него, старался увидеть распростертое на тротуаре тело, которое он так старательно давил последние пару минут. Мертвец не шевелился. Он боялся выйти из машины, чтобы проверить. Боялся других мертвецов, могущих подойти в любую минуту, затаившихся где-то и только ждущих этого мгновения, чтобы отомстить за гибель.

Прошло минут десять. Милиция все не появлялась. Мертвецы тоже. Тихоновецкий  понемногу успокоился. Сообразил, что ему бы не помешало оружие. В отделении ведь шел бой, значит, сейфы вскрыты. Он тут же рванулся наружу и  с минуту не мог понять, почему не открывается дверь. И только затем отключил блокировку.

Стас. Это вторая мысль, пришедшая ему в голову, когда он уже выбрался наружу, взяв с собою мобильник. И вошел в отделение на плохо гнущихся ногах.

Прошествовал мимо пустой кабинки дежурного, оглядываясь по сторонам. В отделении все было разгромлено,  раскурочено, словно не тихие мертвецы пришли, а банда отморозков. Кругом валялась бумага, разбитые доски, стулья, столы, упавшие стеллажи. Пистолет.

Валентин спешно поднял его, вытащил магазин – пустой. Где-то у них должен быть сейф. И ключи от камер.

– Стас! – крикнул он. – Станислав, ты здесь? Это я, Валентин Тихоновецкий, журналист, и я еще жив.

Тут только ему пришло в голову что Белоконь сидит в отделении с первого числа и понятия не имеет, что произошло в мире за прошедшие дни.

– Стас, все в порядке, все ушли! – снова крикнул он, уже начиная сомневаться, что опальный молодой человек еще в отделении.

Но нет, Стас отозвался. Из той самой камеры, куда бросили и его после короткой беседы с дежурным следователем.

– Я тут. Менты… как ты сюда попал?

– Я сейчас открою, – ключи, похожие на те, что он видел на дежурном, проводившим его в камеру, валялись в коридоре, неподалеку от дверей в камеры. Возможно, кому-то из оборонявшихся пришло в голову завербовать новых бойцов. Вот только он опоздал.

А вот и открытая оружейная – пистолетов тут не было, только автоматы. И рожки и цинки с патронами. Некоторые вскрыты. Валентин не сразу сообразил, какой цинк ему нужен.

Стас снова окликнул его, спросил, что происходит. В другой камере тоже зашевелились, поинтересовавшись, «чем этот шухер закончился» и крикнув еще: «давай освобождай, журналист, из застенков гестапо». Последние слова сопровождались истеричным смехом, он понял, что в камерах находятся не только мужики, но и девицы, последний улов отделения.

Двенадцать патронов вошло в обойму, он собрал Макаров и пошел освобождать Стаса, желая, чтобы тот оказался в камере один. На его счастье, так и случилось. Когда он открыл дверь, то нашел Белоконя сидящим едва ли не в той же самой позе, что и при первой встрече – будто Валентин только вошел и вышел.

– Приветствую, – он крепко пожал руку пленнику. Стас не выдержал, поднялся и обнял Валентина. На глаза навернулись слезы. – Ну ладно, потом, все потом,  нам пора.

– Э, про нас, про нас-то забыл, – женские голоса из камеры напротив.

– Начальник девочками не интересуется, – хохот из соседней камеры. – И услышав удаляющиеся шаги, – Мужик, не дури, открывай двери. Чего за избирательность устроил. Вызволяй так всех, а не только своего дружка.

– Не мешай влюбленным, – хихикнули из женской камеры.

Валентин остановился.

– Вы сегодняшние новости слушали? Вам лучше оставаться здесь. Безопасней. Этот налет ведь не банда устроила. Вам повезло, что до вас у них сил не хватило добраться. Так что ждите, я сейчас кого-нибудь вызову.

– Мужик! – в ужасе воскликнули из мужской камеры, – не дури, блин. Ты чего творишь? Мужик, стой!

Валентин остановился. Развернулся и пошел открывать оставшиеся  камеры. Мимо Стаса пронеслись две девицы, одна успела потрепать ему волосы и заметить походя «какой красавчик», затем прошествовал краснолицый мужичок средних лет, весь в наколках и немного поддатый.

Выходя, Тихоновецкий позвонил в ОВД. Долго не подходили к телефону. Тихоновецкий кратко сообщил о нападении банды живых мертвецов, об уничтожении отделения, отказался представиться и прервал связь. Стас слушал его с нескрываемым изумлением. Он уже не решался даже спросить, что же происходит.

– Пойдем быстрее, – передернув затвор, Тихоновецкий оглядел пространство вокруг «Хонды», заметил раздавленного в приступе неконтролируемой ярости и страха мертвеца, признаков жизни тот не подавал. Спустился и запихал Стаса на пассажирское сиденье. – По дороге все объясню.

– Куда мы хоть едем? – спросил Белоконь.

– К тебе домой, разумеется. Мать, небось, с ума сходит.

Стас впервые за долгое время нашел в себе силы улыбнуться. Хоть одна весть оказалась хорошей.

29.

Менее всего я ожидал этого визита.

– Здравствуй, красавица, – произнес я, разглядывая пришедшую. Милена сильно изменилась с того дня, когда я последний раз ее видел, у стен Новодевичьего. Осунулась, побледнела. Под глазами появились круги.

– Не рад? Я тебя не задержу долго, если не хочешь, – сказала она, проходя. – Не могу быть одной, а в компании получается того хуже.

Только сейчас я понял, что вижу светскую львицу без косметики. Даже не светскую львицу, просто усталую девушку, затюканную последними событиями. Такую, которую я увидел первый раз – когда она пригласила меня к себе, еще в качестве сосланного в колонку звездных сплетен, журналиста. Милена предстала предо мной как есть – возможно, в тот момент она обнажилась куда больше, чем скинув легкий халатик, под которым ничего не было. Она проверяла меня… почему до этой простой мысли я додумался только сейчас? Она хотела видеть меня тем, как я представился ей – ведь перед этим мы говорили о моей работе, я честно признался, откуда я свалился на ее голову, что задаю столь странные вопросы. Но в тот день я исправился, принял привычное для нее обличье. И тем не менее, был радушно принят в ее объятия, ни к чему не обязывающие обе стороны. Потому ли, что не оправдал ожиданий, или потому, что я стал таким, каким и должен быть. Или она понадеялась, что еще увидит меня в истинном обличье? И долго, очень долго ждала, когда я сниму маску. Пока не поняла, что я лишь сменил ее на другую. Куда более серьезную.

И тогда с легкостью душевной отдала меня своей сестре.

Милена сняла туфли, выискивая взглядом свои пушистые тапочки с помпошками. Заглянула в шкафчик для обуви, короткая юбочка соблазнительно потянулась вверх. Она обернулась.

– Ты мне не ответил, – напомнила она. Я встрепенулся.

– Да, рад, конечно. Тапочки в левом отделении, наверху.

Сейчас, в эти минуты, я тоже был без маски, и тоже усталый, подавленный. Вот мы и встретились такими, какими и должны были предстать друг пред другом два года назад. Неужели столько лет и столько событий понадобилось, чтобы обе маски были сброшены одновременно.

Милена прошла в гостиную, я последовал за ней.

– У тебя бедно как-то, – произнесла она, оглядываясь. – Я уж забыла. Нет, сабли на месте висят, их я помню, – Милена заглянула в мельком в спальню. – Все занимаешься? И как?

– Пока мой учитель меня больше тыкает, чем я его. К тому же сегодня занятие пропустил, – она вошла в гостиную и снова огляделась.

– Уж очень все просто. Не свойственно твоему положению…. – Я пожал плечами, она продолжила. – Это мне квартиру подарили в конце восьмого, битком набитую антиком. Мать решила вложиться. Наверное, не зря. Он вроде как снова в цене.

– Он всегда в цене, – я вспомнил, как был поражен, когда впервые попал к ней. Словно в музей. А Милена водила меня по бесчисленным комнатам, покуда я окончательно не заплутал. И только тогда вывела в гостиную, где я и взял интервью. А на следующий день взял и саму хозяйку.

– Поставь музыку, только попроще, – попросила она. – Не твой антикварный металл. И, пожалуйста, не слова о мутантах.

– Ты хотела сказать, о мертвецах.

Она скривилась.

– Поставь романсы какие-нибудь. «Я ехала домой» в исполнении Чайки у тебя есть?

В их среде жуткой популярностью вот уже почти год пользовались русские песни и романсы конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Естественно в современной обработке, их ускоряли, ломали до четырех четвертей – чтобы можно было танцевать, обрабатывали электронной музыкой. Пели в стиле хип-хоп, техно-панк, ар-эн-би, иногда наговаривали рэпом. Этот Чайка был самым известным из всех – сладкоголосой птицей гламура неопределенного пола и возраста.

– Знаешь, Чайки у меня нет. А вот песня нашлась, – в моей коллекции были и диски с довольно редкими записями. Романсы я не то, чтобы любил… просто, когда сбрасывал маску сам, становилось потребным послушать что-то тихое и умиротворяющее. – Как тебе Агриппина Гранская?

– Не слышала. А ты все-таки в курсе последних трендов.

Я улыбнулся.

– Стараюсь. Садись на диван, располагайся поудобнее.

Первые круги слышалось только тихое шипение старой записи, которую любезно отреставрировали в студии. Наконец донеслись первые гитарные аккорды.

– Моно? – поразилась Милена, оборачиваясь. Я присел рядом.

– Извини, тогда стерео еще не было.

«Я ехала домой, душа была полна

Неясным для самой, каким-то новым счастьем.

Казалось мне, что все с таким участьем,

С такою ласкою глядели на меня…».

Она затихла. Пошевелилась и стала вслушиваться. Голос Гранской не был сильным, эта воронежская певица начала прошлого века брала другим, неуловимым. Обычно это называется вкладывать в песню душу, но я бы не хотел говорить затертые слова в минуты звучания ее голоса.

Я оглянулся на Милену. Она смотрела на музыкальный центр, не отрываясь. Потом, по прошествии какого-то времени, оборотилась ко мне. Глаза блеснули. Она положила голову на мое плечо и спросила, что будет дальше. Когда я сказал, что ничего, запись кончилась, надо перевернуть пластинку, на другой стороне «В лунном сияньи…» – и хотел встать, но она удержала.

– Пусть останется на другой стороне. Не надо. Потом.

Какое-то время мы просто сидели, слушая тишину. На улице зажглись огни, освещая оранжевым светом тротуары и стены соседних домов.

– Спасибо, – наконец, сказала она. Я только плечами пожал. – А ты, наверное, часто ее слушаешь?

– Время от времени. Под настроение.

– Значит, у тебя тоже бывает такое настроение. Ты никогда… – и неожиданно сменив тему, продолжила: – Под гитару я еще ни разу не слышала. И так медленно. Знаешь, я хотела поехать в «Обломов», но он сегодня до одиннадцати работает, из-за комендантского часа. Там как раз Чайка должен был выступать.

И замолчала на полуслове. Молчал и я. Говорить было не о чем, но как ни странно, в этот раз наступившая тишина нисколько нам не мешала. Милена смотрела в окно на огни большого города, потом перевела взгляд на музыкальный центр, слабо светившийся призрачным голубоватым светом. Неожиданно произнесла.

– Переверни пластинку. Я хочу дослушать.

Я поднялся. Исполнил ее просьбу, и вернулся на диван. Милена склонила голову на мое плечо. Спросила едва слышно:

– А какой это год?

– Четырнадцатый. Тысячу девятьсот.

– Я поняла. Наверное, люди тогда были другие. Странно смотреть сейчас на них. Вроде бы и предки, и вроде бы… как другая цивилизация…. У тебя есть ее фото?

– К сожалению, нет.

– Я о ней никогда не слышала. А в сети?

– Почти ничего, только что она обладала нежнейшим сопрано и скончалась в двадцать пятом, в воронежских коммуналках. Чудом сохранившиеся записи мне удалось найти в Воронеже. Их пришлось отреставрировать. У меня есть еще «Ямщик, не гони лошадей», написанный ее мужем, Яковом Фельдманом, на стихи приятеля Николая фон Риттера. Это был хит пятнадцатого года, а в следующем даже сняли фильму…

Гранская запела негромко: «В лунном сияньи снег серебрится…». Милена порывисто вздохнула и прижалась ко мне. Ком сдавил горло. Как же я мечтал о таких минутах – два года назад. Как ждал их. И как обманывался всякий раз, встречаясь с Миленой тихими августовскими вечерами, когда неугомонная столица, наконец, затихала, а она приходила ко мне – перед тем, как отправиться на очередную тусовку.

Или я сам обманывал себя – или, обманув раз Милену, не мог ждать от нее повторного снисхождения. Мы встречались на пороге, торопливо целовались, спешили в постель – и вскоре, не проходило и часа, она оставляла меня. Спеша к другому или другой. Для нее это не имело значения. Удивительно, я всякий раз надеялся, что мимолетность наших свиданий будет, когда-нибудь прервана. Что Милена останется, не только до утра, просто однажды вечером придя в мой дом, останется. Зарубкой на сердце. Щемящей болью утраты. Хоть чем-то.

Наверное, лишь когда Милена привела с собой сестру, тогда и появилась первая робкая зарубка. Не знаю, почему согласилась Валерия на этот маленький эксперимент с младшей, ведь она и тогда не слишком с ней ладила. Может, тоже пыталась снять свою маску.

И так вот, столкнувшись втроем в постели, нам суждено было разойтись совсем иным составом. Милена снова осталась одна – не представляю и сейчас, что она подумала, когда уходила, оставляя меня и сестру. Или под маской это не так чувствуется? Или из-под маски это не так заметно? – другим маскам, лишенным всякого выражения.

В тот день мне показалось, что моя встреча состоялась. И я поспешил забыть об устроившей эту встречу, избавиться от надсадного желания видеть, слышать, чувствовать. Она не ответила, только вычеркнула себя из моей телефонной книжки, и меня из своей. Как бы ставя точку.

Которая сегодня оказалась многоточием.

Тонарм плавно поднялся над пластинкой и величаво вернулся на исходную позицию. Милена повернулась ко мне. Лицо ее, залитое синеватым сиянием, исходившим от музыкального центра, казалось призрачным. Словно ее на самом деле здесь нет, а есть лишь видение усталого мозга, возжелавшего таким способом утишить мои тревоги.

Какое-то время мы просто сидели вместе. Затем Милена поднялась.

– Давай, я разогрею. Если у тебя есть чего.

– Должна быть запеканка вчерашняя. И лечо. Твоему избалованному вкусу подойдет вместо ананасов с шампанским?

Она рассмеялась.

– Я думала, ты ужинаешь в ресторане. Нет, только не туда, я не хочу сегодня от тебя уходить. Ты позволишь? Совсем, до утра, позволишь?

Она спрашивала разрешения. Она, Милена Паупер, просила остаться на ночь. Я грустно улыбнулся и кивнул в ответ. Мы перебрались в кухню.

– Надеюсь, твоя домработница нам не помешает.

– Вообще-то горничная или официантка, но я никого не заказывал.

– Тем хуже для них. И все же удивляюсь я на тебя. Сам не то поляк, не то литовец, а говоришь, как москвич. Горнишная.

– Я и есть поляк. Просто предки перебрались в Москву при Лжедмитрии, – она только рукой махнула.

– Доставай пищу. После таких песен я проголодалась. И… холодно у тебя.

В самом деле, Милена подрагивала. Точно скаковая лошадь перед стартом. Я внимательно вгляделся в ее зрачки. Немного расширены, но может, это с темноты.

Она все же заметила.

– Тоже подозреваешь. Да ничего со мной сегодня еще не было. Не нюхала, не пила. Ты прям как моя мать. Не хочется с ней даже говорить из-за этого. Хотя и так с ней говорить не о чем….

– Твоя мать сегодня мне звонила.

– Твою мать! – зло произнесла она и тут же смолкла. – Ну ее к черту, – тихо добавила Милена. И села за стол напротив меня. – Не хочу сейчас ругаться  из-за нее. И ты зря напомнил, лучше бы завтра рассказал.

– Она беспокоилась. Хотела тебе позвонить.

– Все, я для нее умерла. Забудь.

Я вздохнул и пожал плечами. Поставил запеканку в микроволновую печь, стал раскладывать приборы. Милена поднялась, решив мне помощь, но, едва не грохнув вазу с фруктами, снова села, поняв, что в холостяцкой квартире суетиться должен только ее хозяин. И молча смотрела, как я сервирую стол. Изредка вздрагивала, но старалась себя сдерживать. Чтобы не было снова никаких разговоров. Как тогда, в прошлой жизни, когда я спрашивал, сколько времени она употребляет кокаин. И требовал немедленно перестать валять дурака и нюхать всякую дрянь, пускай модную и стоящую бешеных денег. Мы, конечно, ругались, – а что еще могли сделать в такой ситуации. А потом, поругавшись и помирившись, Милена не любила долгие ссоры, пили коньяк. Мне почему-то казалось, что изысканный виноградный алкоголь лучше, нежели «золотая пыль».

– Из выпивки у меня только початый брют, – я вынул из холодильника бутылку темного сидра. Милена покачала головой.

– С Валькой пили? Нет, не надо. Сок найдется? Или минералка какая.

Минералка нашлась. Я налил бокал, но Милена так к нему и не прикоснулась.

После ужина мы еще недолго посидели перед телевизором. Перед самым началом комендантского часа я уже начал зевать. Милена свернувшись калачиком и укрывшись половиной покрывала, подремывала, сидя рядом со мной на диване. После ужина я уговорил ее принять аспирин, и теперь, осторожно ощупывая руки, убедился, что они потеплели.

Наконец, я не выдержал. Сославшись на усталость, попросил изволения отправиться на боковую. Она странно улыбнулась, но согласилась:

– Надо же, первый раз ложусь такую рань.

– А мне еще и вставать ранищу. Я тебе разберу в гостевой, ничего?

– Конечно. Разумеется. Как скажешь, – она сама клевала носом и ничему не возражала. Стояла в уголке гостевой комнаты и уперевшись в дверной косяк, смотрела, как я достаю отглаженные простыни и неловко стелю кровать. Иногда мне казалось, она хочет сказать что-то, но всякий раз встречаясь с ней взглядом, я натыкался на смежающиеся веки.

Я отправился к себе. Когда веки уже смыкались, под тяжестью первых сновидений, Милена пришла. Белый силуэт на фоне темных обоев. Обогнула кровать и легла с другой стороны. Подушку притащила с собой.

– Знаешь, я так не могу. Прости, конечно. Но я в одной комнате, а ты в другой…. Мне холодно там. Очень. И еще… – не закончив мысли, она забралась под пододеяльник и, съежившись, приткнулась ко мне. Я повернулся, чтобы ей было удобнее. – Будем сегодня как брат и сестра. Если так можно. Только ты Вальке не говори. Если поймет, что ты изменил…

– Но мы же….

– Мы именно изменяем, именно… – пробормотала она и, не закончив фразы, тихонько засопела.

Я осторожно повернулся на спину, оглядывая тонкую полуобнаженную фигурку. Снова улыбнулся тихонько. Усталость взяла верх – я больше не помнил ничего, последовавшего за этой улыбкой, провалился в небытие, из которого меня вывел запах нарезанного ананаса.

Я осторожно поднялся, Милена тоже проснулась – японский будильник пробуждал безболезненно, беззвучно, но и безотказно. Если только не заложен нос. Она принюхалась, открыла глаза, недовольно взглянула на меня, на время.

– Боже, какая ранища. А чем это пахнет, ты успел приготовить завтрак в постель? Или это твоя горничная постаралась? – она нарочито произнесла «горничная» через «ша».

– Это будильник. Чтоб мозги прочищались запахом, а не диким звоном.

– О, господи! – неожиданно воскликнула Милена. – Я сон видела. Совсем забыла сказать. Плохой сон.

Я одевался, торопливо застегивал рубашку, бреясь по дороге в ванную.

– Мне последнее время тоже дурные сны снятся.

– А мне нет. Это первый с тех пор, как мы…. Словом, нехороший сон. Раз приснился, значит, есть к чему.

– Мила, ложись и досыпай, чего тебе ершиться. Может следующий будет куда симпатичнее.

– Ты со своим говором нарочно, да.

– Ты просто забыла уже, как я говорю.

– Нет, – она резко села в постели, упавший на колена пододеяльник обнажил маленькие груди. – Ничего я не забыла. Мне ты приснился. До этого никогда не снился, слышишь, никогда.

– Ты мне говорила…

– Мало что говорила. Я не сплю, включи кондишн и выветри этот ананас, дышать нечем. Ты мне приснился, совсем один. В каких-то горах, в комбинезоне, с автоматом. И совсем один. Только горы, какая-то река, пустая дорога из конца в конец – и ты. Все, больше никого не было. Это ужасно, я хотела проснуться, но не могла, я чувствовала, что нужна тебе, но была бессильна сделать хоть что-то. Я… была нужна тебе, а ты был совсем один.

Она молчала, молчал и я, не зная, чем ответить. Потом, не видя моей реакции, Милена продолжила совсем иным голосом:

– Ты думаешь, это просто так? Думаешь, я, еще до того как придти к тебе, обнюхалась вчера. Или чушь несу, потому что не проснулась?

– Последнее вернее. Мила, успокойся и ложись. Ничего со мной не случится. Я в Кремль и сразу обратно. Вечером буду.

Она помолчала.

– Вечером меня не будет. Я ведь тоже работаю.

Я сперва не понял, о чем она. Потом догадался. Сел рядом, выключив медленно жужжавшую бритву, в которой начал садиться аккумулятор.

– Моя жизнь – работа. Моя роль – работа. Я вся сама по себе работа. И я сама это выбрала, это мой крест, и не надо меня за это жалеть или проклинать, – зло говорила Милена, не повышая голоса. Но от этого ее полушепота меня пробрала дрожь.

– Куда ты сегодня? – тихо спросил я.

– В храм Ктулху. Буду проводить церемонию освящения на пару с попиком-расстригой. Он оформился священником при этом храме. Я… не знаю, вроде как тоже жрица…. Как будто из другой жизни….

– Наверное, действительно из другой. Мила, может, ты не будешь…

– Может, ты не будешь? – вопросом на вопрос ответила она.

– Прости.

– Нет, это ты меня прости, – немедленно ответила она. – Это сон. Это все дурной сон. Просто… знаешь, я очень беспокоюсь за тебя. Я… даже не знаю, как сказать, я… – и, не договорив, закончила совсем по-другому: – Уходи. Пожалуйста, не мучь, уходи. Только… будь осторожен.

Она зарылась в подушки, закрылась ими, прикрыв свое худенькое тело. Оставляя меня наедине с завязыванием галстука. Я медленно вышел из спальни. Вспомнил, что так и не почистил зубы, вот парадокс, совсем забыл, вернулся в ванную. Когда шнуровал ботинки, услышал шорох, донесшийся из спальни.

Милена вышла, закутавшись в пододеяльник с головой. Посмотрела на меня заспанными глазами. И произнесла едва слышно:

– Хочешь, я сама повинюсь перед Валькой?

– Ты о чем?

– О вчерашнем.

– Но ведь вчера не было того, за что ты могла бы повиниться.

– Ты тоже так думаешь? – я не ответил. Она кивнула: – Хорошо, я ничего ей не скажу. Или скажешь ты. Она ведь не поймет.

Помолчав недолго, и снова не дождавшись ответа, она пожелала мне удачи, и вернулась в спальню. Я вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

30.

Голова кружилась. Мысли путались. Образы прошлого и настоящего менялись перед глазами, подобно огням пролетавших фонарей.

Стас сбился, смешался. Казалось, он все еще находится там, в КПЗ, и в то же время, едет – куда? – ах, да, домой, наконец, домой. Как странно, как же всё странно. Точно дурной сон, начавшийся с нападения неизвестных на отделение и все продолжавшийся. Или томительное многосуточное ожидание в камере перед этим было всего лишь сном, из которого его вывел бой в РОВД и прибывший Тихоновецкий? Или сон сменился другим сном, когда он, на краткое время проснувшись, перевернулся на другой бок? Или во время сна он заснул еще раз?

Стас и верил и не верил Валентину. Не мог не верить, но и поверить был не в состоянии. Молча слушал, потом пытался возражать. И замолчал, когда Тихоновецкий включил телевизор в «Хонде» и очередной новостной выпуск – они шли по всем каналам практически беспрерывно, в основном, передавая речь президента, данные о погибших за последние дни, а так же напоминая о бдительности и осторожности на улицах. Будь то Москва или самое дальнее село – неважно. Угроза для всех одна – настойчиво вбивали ведущие новостей эту нехитрую мысль. Стас, привыкший не доверять ведущим новостей, повернулся к Тихоновецкому.

– Насколько же это все серьезно? – спросил он.

Валентин хмыкнул.

– Сейчас покажу, – они свернули на проспект Ленина, теперь до дома Стаса оставалось всего ничего.

Когда они пересекали площадь Карла Маркса, мимо пронеслась милицейская «ауди», следом за ней еще одна, а после четыре грузовика солдат в полном вооружении. Стас механически дернулся, пытаясь спрятаться за Валентином. Колонна проскочила мимо, не снижая скорости, сзади ее сопровождали еще два сине-белых «уазика» и еще одна «ауди». Ехали в направлении Угличской улицы, судя по всему, на Леонтьевское кладбище.

Проводив колонну взглядом, Тихоновецкий посуровел.

– Видишь, куда менты бросили все свои силы. Сейчас по кладбищам ударят. Поздновато, но хоть что-то сделают. Теперь я понимаю, почему они на вызов так неохотно отвечали. У нас в городе и окрестностях действующих кладбищ сколько? Четыре, по-моему. Да, четыре. Плюс еще закрытые, но на которые подхоранивают. Если посчитать, сколько умерло за последние пять лет, и хотя бы половина из них поднялось – это целая армия будет. А ты говоришь.

– Я просто спрашиваю. Мне вообще непонятно всё. Начиная с допроса и кончая заточением.

– Да я понимаю. Можно подумать, кому-то сейчас легко воспринять все это всерьез и не считать себя потом сумасшедшим. Кстати, если не возражаешь, я все же зайду к тебе. На всякий журналистский случай.

– Господи, да конечно. Наоборот, буду только рад. Да и мама подавно, – Стас догадался для чего Валентину визит в его квартиру, значит, новое интервью, но все равно кивнул. После чего хлопнул себя по лбу, только сейчас вспомнив:

– Слушай, мы же мои вещи там забыли. Вот ведь зараза!

– А мудрая мысля приходит опосля, – хмыкнул Тихоновецкий. – Что-то ценное оставил?

– Нет, – он стал припоминать, шарить по карманам. Ключи нашлись сразу. – Только ценные вещи. Бумажник, мобильник. Все, кажется.

– Ну, бумажник ты только пустой бы получил. С полтинником на развод. А мобильник… если что, я тебе новый куплю.

– Ты же говорил, что никто за мной больше охотиться не будет.

– Если соваться не будешь. Тебя просто признают живым мертвецом.

– Я не совсем понимаю, с чего это вдруг?

– Да с того, что все остальные тоже присоединились к этому мертвому воинству. Так что и ты не будешь исключением.

– А свидетели?

– Какие свидетели? Где они их найдут? Все, приехали.

Машина вывернула в проезд меж домами, припарковалась у подъезда. Стас выскочил первым, Валентин завозился. Странно, но «Хонда» отказывалась вставать на сигнализацию. Брелок испортился, или в самой машине находилась некая тайная кнопка, случайно нажав которую, он отключил механизм. Приятель говорил о чем-то подобном, тогда, у «ракушки», отдавая ключи, но сейчас, после всех происшествий, у Тихоновецкого все его напоминания вылетели из головы. Он тыкал пальцем в большую красную кнопку, «Хонда» попискивала в ответ, но не более того. Батарейка села? Совершено непонятно.

Стас не стал дожидаться, потоптавшись немного и видя, что дело у Валентина не клеится, он поспешил к подъезду. Лифт снова не работал, но разве это могло задержать? Не помня себя от радости, он взлетел на этаж.

И замер, достав ключи.

Снизу виднелась косая полоска света. Дверь не была закрыта. Стас похолодел. Самые черные мысли промелькнули в голове. Как же так, неужто вот так вот? И теперь снова обратно?

Он остановился, ключ замер в десяти сантиметрах от двери. Его слышали, его топот разнесся по всему дому. Значит, бежать бесполезно, его ждут внизу. Если уж устроили засаду, как в прошлый раз, три года назад, то из нее просто так не уйдешь. Они будут всюду. Достанут. Найдут.

Сердце заколотилось бешено. Но ведь он только что от них, только что, наверное, четверти часа не прошло. Он взглянул на руку, но часы показывали время, а не промежуток, прошедший с момента его освобождения. Он потряс головой. Валентин сказал, отделение разгромлено. Все умерли. И ушли. Бред, ушли и умерли, но ведь, он там никого из ментов не увидел. Только поддатого мужика, освобожденного Тихоновецким, и двух воровок. Вряд ли они донесли на «политического». Хотя пропаганда по ящику и призывала всех граждан стучать на «экстремистов», подобных Стасу. Телефон доверия ФСБ украшал самые видные места любого города.

Он осторожно начал отворять дверь. Полоска света расширилась. Стало понятно, что это горит настольная лампа на кухне. Обычно там, за кроссвордами, сидит мама. У них был условный сигнал, выработанный сразу по его освобождении – если что не так – включать верхний свет и никогда настольную лампу. Мама не могла забыть.

Дверь предательски заскрипела. Он замер на мгновение, а потом распахнул ее. Быстро вошел в крохотную прихожую, держа дверь открытой. А почему она вообще оказалась открытой? Он огляделся по сторонам, нет, в самой прихожей никто скрываться не мог, тут два человека помещались с большим трудом, пережидая друг друга, чтоб дотянуться до вешалки.

Из комнаты донесся шорох. Скрип давно рассохшегося паркета – кажется, от окна.

Он не выдержал и негромко крикнул в темноту:

– Мама?

Ответа не было. Вернее, был, но странный. Шорох шагов и непонятный всхлип. Будто кто-то пытается говорить, сквозь подступавшие к горлу рыдания. Стас ворвался в комнату. Ошеломленный, замер на пороге.

У окна стояла Надежда. В том самом темно-синем платье, которое он так любил.

И это уже был не сон. Стас смотрел на нее, не отводя взгляда, она в точности так же смотрела на него. Оба молчали.

– Надя? – наконец, решился он. Она не ответила. Только шагнула вперед. И осторожно, медленно, как-то неуверенно развела руки, как тогда, в прежние годы, готовая обнять, готовая принять его к себе.

И Стас, не понимающий ничего и разом понявший все, шагнул к ней в объятия. Не задумываясь больше, отбросив пустые прежние сомнения, страхи, беспокойства. Отбросив все и позабыв обо всем. Ведь теперь ничего не имело значения. Надежда, Надя, Наденька, была здесь, она пришла, странно, но все время, все последние годы, все последние ночи в КПЗ, он думал об этом, он видел это во снах, он мечтал. Глупо было надеяться, глупо мечтать, грезить – и столь же глупо было не поверить теперь в происходящее. Да, это уже не сон. Это именно та явь, о которой ему с такой настойчивостью талдычил Тихоновецкий. Только теперь Стас поверил ему. Поверил безоговорочно, без оглядки. И столь же безоговорочно, и так же без оглядки шагнул навстречу Надежде, распростершей свои бессмертные объятия. Прижался к ней, пахшей землей и прахом. Обнял с силой, так что ветхое темно-синее платье порвалось под его ладонями.

– Надя, – снова прошептал он. – Ты пришла за мной, Надюшенька. Ты пришла.

Он боялся посмотреть ей в лицо, боялся увидеть искаженные тлением черты. Объятия девушки сомкнулись. Он почувствовал прикосновение мертвых губ на шее. Слабый укус. Он даже засмеялся, когда ощутил его. Значит, теперь они снова вместе. И ничто не разлучит их. Только выстрел в голову. Впрочем, это для них обоих не будет иметь уже никакого значения. Она приняла его в свое царство. Он, кажется, столько лет дожидавшийся именно этого, с охотой вошел в это царство. Теперь осталось совсем немного. Чуть-чуть подождать, когда тело умрет и воскреснет. И она примет его, обессмертив их и любовь их навечно. Пока выстрел в голову не разлучит их. Если будет кому разлучать их выстрелом в голову.

Тихоновецкий поднялся, тяжело дыша, на этаж, остановился перед распахнутой настежь дверью.

– Стас? – осторожно спросил он.

– Не входи, – донесся ответ. – Прошу, не входи. Все кончено.

– Что кончено?

– За мной пришли.

– Кто? – он ворвался в прихожую, взгляд немедленно остановился на лежащем в коридорчике, теле матери Стаса. Тихоновецкий вздрогнул, тоже разом все поняв. Заглянул в комнату.

– Она, – Стас обернулся, улыбаясь. По шее текла кровь, медленно застывая, впитываясь в распахнутый ворот грязной рубашки. На лице застыло странное выражение покоя. Казалось, он не мертвый еще, только укушенный, уже умер. Обрел, наконец, вечный покой, и с лицом навечно успокоившегося, смотрел сейчас на журналиста.

Тихоновецкий взвизгнул что-то непонятное самому, хлопнул ладонью по макушке, провел рукой по волосам. Дыхание вырывалось из груди с трудом, он хватал воздух ртом, с силой проталкивая его в легкие. Он заковырялся и вынул из-за ремня Макаров. Стас только покачал головой. И повернулся так, чтобы телом своим защитить Надежду. Единственное, что у него осталось.

Тихоновецкий отступил из комнаты. Шаг за шагом добравшись до двери, он оступился, задев за порожек, выскочил наружу и бегом помчался вниз. Бросился в машину, снова недовольно пискнувшей так и не включенной сигнализацией, и, дернув рычаг коробки скоростей, с места в карьер выбросил «Хонду» подальше от мертвого дома.

Стас услышал визг покрышек сорвавшейся с места «Хонды» и улыбнулся. Слабость наваливалась неотвратимо.

– Не бойся, – прошептал он. – Теперь мы останемся вместе.

И его Надежда булькнула что-то неясное в ответ, что-то, понятное лишь им двоим, и поддержала, когда он, умерев, начал падать на пол. И подняла, когда он снова ожил – став таким же мертвым, как и она.

31.

Косой проснулся от странного шороха. За прошествующие несколько суток, он успел отвыкнуть, от человеческих шагов, и разговоров вполголоса. Он выполз из склепа, осторожно приотворив скрипучую ржавую решетку и стал вглядываться в ночную темень. Небо было по-прежнему ясным и чистым, вбирая в себя зной разогревшейся за день земли. Яркий месяц, набравший рост до полукруга, медленно сходил за горизонт, освещая кладбище тепло и мягко, как солнце сквозь пелену облаков. Ветви деревьев еле колыхались, легкий, едва заметный ветерок, гулял по аллеям, далеко разнося шумы и шорохи, заставившего Косого проснуться и насторожиться. Невдалеке он снова услышал негромкую команду. И топот ног. Быстрый стремительный, принадлежащий обычным людям. А отнюдь не тем, с кем в последнее время довелось ему сосуществовать бок о бок.

Что они забыли на кладбище, закрытом еще три дня назад? Пришли намеренно, нет не может быть, чтоб устраивали на него облаву, он слишком осторожно себя вел, с той поры, как закрыли кладбище, вообще не покидал его пределов.

Косой встряхнулся, снова вгляделся в мелькнувшие на дальней аллее тени. Не разглядеть, бельмо мешает. Только команда, довольно резко прозвучавшая: «рассеяться!», заставила его вздрогнуть. Значит, милиция. Но все же, чтобы именно за ним устроена облава? – бред какой-то. А, если не за ним, то для чего же?

Ответ ему был дан незамедлительно. Невдалеке прошуршали знакомые шаги, никуда уже не спешащие.  Один из его знакомых, если позволено так выразиться. Их тут несколько, его знакомых. Товарищей по затвору, никуда не выходящих, словно сторожащих кладбище изнутри – от посягательств подобного рода пришельцев. Его они не трогали. Бродили мимо, всегда останавливаясь перед ним, что-то булькая бессвязно. Иногда пытались коснуться волос, рук, ног. Косой боялся этих прикосновений, старался не даваться. Но иногда приходилось и он вынужден был, замерев внутренне, сжавшись, казалось, до размеров трепещущего кролика, проглатывая подступающее отвращение, терпеть эти прикосновения – мягкие, неловкие, но всегда осторожные и, по счастью, безболезненные.

Словно мертвецы играли с ним. Или пытались вспомнить какого это – все еще быть живым. Любопытствовали. Присматривались.

Вчера, как раз перед тем, как он вроде бы увидел Чуму, с ним приключилась странная история. Он брел по аллее, вообще, он редко совершал прогулки – этим занимались живые покойники, караулившие кладбище. Косой предпочитал уединение склепов. Точно поменялся местами с мертвыми – теперь он находился взаперти, а они бродили мимо него, изредка останавливаясь перед решеткой. Затем уходили снова и снова останавливались. Возможно, они пытались привыкнуть к нему.

Вчера под вечер, он брел по кладбищу и внезапно натолкнулся на перекрестке на очередного живого приятеля. Следом за ним, метрах в двадцати, маячил еще один – именно он одеянием своим, намотанным на тело всевозможным тряпьем имел сходство с Чумой. Разглядеть поближе Косой не мог, на всякий случай окликнул бывшего своего товарища, хотя и ответа ожидать не стал – знал уже, что мертвые не отвечают. Вроде как поздоровался. И прошел дальше, вдоль аллейки. Краем глаза заметив, что мертвец устремился за ним – чего раньше никогда не делал. Обычно днем, при свете солнца, они ходили по строго определенному маршруту, вот тот, с кем он встретился, предпочитал совсем старую часть кладбища, заросшую надежными раскидистыми елями, чей лапник скрывал почти полностью солнечный свет – Косой давно обратил внимание, что свет для мертвых не слишком приятен. Сейчас он изменил своему обычному маршруту, неожиданно отправившись на солнцепек.

Он оглядывался до тех пор, пока не наткнулся на еще одного мертвого. Пытался обойти, мертвец не дал, он повернул назад, продрался через кусты и заброшенную могилу, вышел на новую аллейку, споткнулся о корень сосны, поднялся. И побежал. Мертвые неторопливо следовали за ним. Кажется, именно они хорошо понимали, что делают, – в отличие от самого Косого, который бестолково петлял по кладбищу, до тех пор пока не уперся в глухую стену. И не обнаружил за спиной десяток неспешно бредущих живых трупов.

Вот тогда он действительно испугался. Как в тот раз, когда, устроившись поудобнее в склепе, он обнаружил внезапно, что его хозяин решил восстать из мертвых и присоединиться к остальным. И заметив пришельца в своем вечном убежище, решил полюбопытствовать – тогда впервые – что это за существо такое – живой человек. Косой отделался изгаженными штанами. А после еще долго приходил в себя. И лишь следующая встреча с хозяином склепа, а затем и с его хозяйкой, очнувшейся на другой день, немного успокоила его. Он понял, что смерть к нему пока не придет.

Усомнился в том вчерашним вечером. Тогда, прижавшись к стене, он не знал, что делать – не то пытаться прорвать шаткий строй, не то перелезть через бетонную ограду. Выбрал последнее – но смог лишь дотянуться, подпрыгнув, до края забора. На большее не хватило сил. Он свалился вниз, тут как раз подоспели мертвецы. Окружили, обступили. Он не стал подниматься, сжался, ожидая, чем закончится дело.

Несколько мертвецов нагнулись над ним, чуть теплые, нагретые зноем, руки ощупывали его. Осторожно касались одежды. Затем лица. Он зажмурился, плотно-плотно закрыл веки – как, должно быть, делал  в детстве, норовя сбежать от своих страхов. Чьи-то длинные волосы коснулись его носа, губ, он почувствовал резкий запах тления и закричал. Попытался подняться. Но его удержали.

Мертвая женщина, та самая, супруга хозяина склепа, склонилась над ним, водя костлявыми пальцами, с полопавшейся кожей, по щеке. Длинные волосы расплелись, распутались, и теперь склонившись, она касалась ими его лица. Косой открыл глаза и смотрел за ее движениями. Затем перевел взгляд на женщину. Пустые глазницы ничего не сказали ему, самый вид их был неприятен, он поспешил отвести взор. И лежал, не зная, что она ему уготовила. Что-то необъяснимо мерзкое грезилось ему.

Она медленно легла с ним рядом. Косой отстранился резко, но тут же спина уперлась в ноги стоявших вокруг мертвецов. Женщина приблизилась. Руки обвили его шею. Он снова закрыл глаза – тлетворный запах вызывал безумный животный страх. Тот самый страх живого перед мертвыми, от которого не было ни спасения, ни убежища.

Мертвецы, все сплошь мужчины, стояли вокруг плотным кольцом и безмолвно наблюдали. Впрочем, они никогда не произносили ни единого слова, но при этом прекрасно понимали друг друга. Вот теперь они ждали окончания действа, не глядя друг на друга, но лишь на него и обнявшую его женщину.

Мертвая крепко прижалась к нему. Вбирая его тепло, его дыхание, биение его сердца. Пожирая его лицо пустыми глазницами. Так, как обнимает в порыве страсти только любовница – пускай она и мертва вот уже лет десять.

Что-то хрустнуло – и в тот же миг объятья разжались. Мертвецы помогли ей подняться. И разошлись, оставив его одного – с трепещущим сердцем, с замершим дыханием, со следами ее платья на одежде. Растерянного, жалкого, ничтожного, скрючившегося подобно младенцу, выброшенному из утробы. Все еще ждущего нового кошмарного действа со стороны мертвых. Но так и не дождавшегося.

Косой медленно поднялся. Огляделся. Мертвые вернулись к своим мертвым делам. Он немного успокоился, узрев привычный порядок вещей в ставшем привычном для него мирке кладбища. Через несколько часов, когда начало темнеть, он нашел и нагнал ту самую женщину, что обнимала его, подобно любовнице. Но на этот раз ничто не смогло остановить ее, свернуть с пути. Косой вынужден был ретироваться. Снова забиться в свой склеп и сидеть в нем, ожидая невесть чего. Мимо проходили другие мертвые, жизнь, с уходом солнца, становилась активней, насколько это можно было сказать о неживых. Мертвые привычно разглядывали его, недвижными никогда не моргающими глазами, касались решетки и отходили. Покуда он не забылся беспокойным сном. Из которого его и вырвали прибывшие на кладбище живые. Около десятка, а то и больше милиционеров, устроивших облаву.

Не на него. На мертвых.

В кладбищенской тиши послышалась автоматная очередь. И мертвец, шагавший по аллейке, резко дернувшись, рухнул недвижно. Мимо него пробежали две тени, затем еще две. Милиция была в касках, бронежилетах, – вооруженная так, словно собралась штурмовать хорошо укрепленную крепость, а никак не старое городское кладбище.  Тени мелькали повсюду. И из разных углов кладбища стали доноситься автоматные очереди.

Одновременно с первым выстрелом, на кладбище зажглись мощные прожектора, ослепляя, кажется, и самих наступавших и превращая знакомый вид кладбища в неведомые готические пейзажи – в мертвенно белом, но немыслимо ярком полыхании света. На некоторое время автоматная стрельба затихла, но потом возобновилась – правда, не столь интенсивно. Судя по всему, противник успел попрятаться. Прожектора скользили по аллеям, останавливаясь вблизи склепов, – и тогда по ним прицельно велся шквальный огонь.  Мертвецы старательно избегали лучей. Прятались за деревьями, укрывались меж надгробий. Но прожектора, установленные на тележки, двигались куда быстрее обитателей кладбища, а потому, долго скрываться удавалось немногим. Театр военных действий медленно перемещался к дальним участкам кладбища. К тому месту, где прятался Косой.

И, тем не менее, они пытались отвечать. Надежно укрытая группа живых мертвецов, дождавшись прохода тележки, напала на омоновцев. Совсем недалеко от того склепа, где прятался Косой, если бы он высунулся сильнее, смог бы увидеть весь бой от начала до конца. Вернее, короткую схватку – мертвецы набросились сзади, милиционеры смешались, затем начали отвечать. Однако, часть из них была уже укушена или поцарапана. Возникла минутная пауза – когда милиция осознала, что среди них есть не просто потери, но потенциальные враги. И тогда огонь начал вестись уже друг по другу, на некоторое время стрелявшие позабыли про мертвецов, а когда вспомнили, те нанесли новый выпад.

Стрельба уже шла отчаянная, прожекторы полыхали, освещая картину боя урывками, лучи метались из стороны в сторону, пытаясь отыскать сразу всех нападавших, пытаясь понять, кто же из товарищей станет следующим нападавшим. И поняв, высветить его, заставить замереть на месте. И тогда стрелять, стрелять до тех пор, пока голова не превратится в кровавое месиво.

Именно в тот момент, когда бой достиг своего накала, решетка склепа отворилась. Тихий скрип и знакомый, очень знакомый запах, отличаемый им даже среди прочих мертвецов.

В склеп, склонившись, заглянула та женщина, что несколько часов назад пыталась приласкать его. Косой отлепился от стены, пытаясь разглядеть ее в свете мечущихся прожекторов.

– Что… что случилось? – произнес он, словно позабыв, что ответа не будет. Женщина потрясла головой и уселась рядом с ним. Кости скрипнули, платье снова стало рваться по швам.

Он спохватился и закрыл решетку склепа. А когда вернулся, прожектор упал на ее лицо. Косой немедленно закрыл глаза рукой.

– Прячешься? – спросил он. – Правильно прячешься, иначе менты тебя ухлопают. Правильно, – в шуме стрельбы его голос тонул, он говорил вроде бы как обычно, но едва слышал себя.

Женщина дернулась, но лицо ее даже не повернулось к Косому. Он не мог понять, слышит ли она его. Понимает ли. Вообще, способны ли мертвецы слышать. Или видеть. Ведь она, с вытекшими глазами, а, все же, каким-то образом бродит по кладбищу. Вот разыскала его склеп. Вернее, свой, в котором ее оставили, казалось, насовсем.

– Ты к себе пришла? – снова задал вопрос он. – Или ко мне? Ну хоть как-то ответь, только чтоб понятно было.

Женщина будто услышала его слова. Она подняла руку, закрыла лицо, потом отвела и опустила на его колено. И тут же убрала.

Что это могло означать? Что она знает его и что он тоже должен знать ее? Или всего лишь просьба укрыть ее как-то? Косой терялся в догадках. Он позабыл о бое совершенно, в эти минуты думал только о той, которая пришла к нему. Ведь ни одна женщина, кроме нее, не приходила к нему. Тем более, на свалке. Те женщины изгнали и его, и Чуму, ну ладно, Чума был импотентом, но ведь вроде он не был. Косой жаждал их объятий, хотел бы иметь связь, пусть непрочную, пусть на один раз, но хоть какую-то. Он возжелал, но был немедля отвергнут. Даже теми, кто получал право лишь кормиться на свалке, не проживая в кривых картонных домиках на ее территории. Даже для них он имел статус неприкасаемого. Коему оставалось лишь кладбище, одиночество и самоудовлетворение.

И вот вчера к нему пришла мертвая. Не то нашла, не то пожелала быть с ним. Кто же она такая, весь вечер гадал Косой, неужели его супруга – из той, неведомой прошлой жизни? Но ведь она упокоилась вместе с мужем – одинаковые фамилии на склепе ясно давали понять именно это. Может, любовница? Скорее, близкая знакомая. Или бывшая супруга, да, бывшая, ведь все возможно. О себе он не знал даже имени и фамилии. Странно, что способность к аналитическому мышлению осталась – и теперь, вот как сейчас, поражала Косого причудливыми извивами построений.

Кем же он сам был прежде? – ужели настолько иным, что вся его нынешняя природа: пить водку с пивом, материться через слово, давить вшей по мере появления и ловко прятаться от ментов в самых неожиданных местах, – вся она внедрена в его сознание первым и единственным приятелем по новой жизни Чумой. В чистое, словно бумага, сознание, на котором Чума вольготно устроившись средь крестов, повествовал неофиту мудрости бездомной жизни, поражая его примерами, отвратительными и притягательными в своей бесстыдной откровенности. А Косой внимал, чувствуя, как заполняется мозг новым знанием, усваивал уроки, подобно прилежному ученику. И через пару месяцев был способен сдать выпускной экзамен на выживание в условиях бездушного брезгливого города.

– Кто же ты? – спросил снова Косой, тоскливо смотря на мертвую. Та не поворачивалась. Но снова закрыла лицо рукой и снова опустила ее на колено. – Может, ты просто  гулящая девка, которой и после смерти мало, дешевая потаскуха, …, которая нашла для себя живого. Ты же видишь, – продолжил он, заводясь, – я к другой не пойду. Мне идти не к кому. Ты это понимаешь, …, прекрасно понимаешь. Вот и цепляешься, думаешь, сможешь удержать убогого. Да у тебя лица-то нет. Ты ж забыла, что вся твоя красота давно сгнила и потрескалась. И между ног у тебя ветер воет.

И резко замолчал. Женщина внезапно поднялась. Так резко, что стукнулась головой о низкий свод склепа.

– Ты куда? – Косой поднялся за ней. – Подожди. Слышь, ты это, ну… прости что ли. Я ж не это… – слова испарились, пелена снова окутала его, он не мог и слова связать. – Я не хотел обидеть. Чего ж от меня хочешь. Ну прости, подожди, в самом деле, прости. Я…

Она открыла решетку, выползла наружу. И только тут Косой понял, почему, и немедленно заткнулся.

Мимо, негромко переговариваясь, прошли трое омоновцев, подсвечивая путь налобными фонарями; небольшие фонарики укреплены были и на автоматах. Женщина, ступая совершенно неслышно, подходила к ним чуть сбоку и сзади, наискось.

– А потом двинем в обход старых участков, – распорядился один из них. И тут же обернулся, словно почувствовав. Не раздумывая ни секунды, открыл огонь. И не прекращал стрелять секунды три-четыре, пока рожок не опустел.

– Вот сука, – смачно ругнулся он, подходя к убитой женщине. – Не, сдохла, гадина. Я ей всю морду разворочал. Всё. Надо тащить к остальным. Скажи, старое кладбище, а столько мертвяков ходит, … их всех.

– Сержант, ты бы поменьше выражался. Кладбище все же, – произнес его товарищ.

– … кладбище! – ответил он громко. – Мы уже четверых потеряли, а ты, …, кладбище!

– За … я тебе морду наквашу, – дернувшись вперед, ответил второй. Третий омоновец, до сих пор остававшийся в стороне, с трудом разнял товарищей, напомнив о бдительности.

– Да тут бдеть, не перебдеть, – зло ответил сержант. – Из всех углов валятся, гады, чтоб им…

Сержант подхватил мертвую за ноги и потащил за собой. Черный след протянулся по аллее.

Запахло паленым мясом. Косой заставил себя подняться и выполз из склепа. У входа омоновцы разложили кострище, и, плеснув изрядно бензином, подожгли тела, устроив общую тризну. Косой молча смотрел на разгоравшийся пламень. И по прошествии долгого времени заметил, что все это время безмолвно плачет. Уже сам не понимая, о ком.

32.

Нефедов сидел в гостиной Марии Александровны и беспокойно поглядывал на молчащий телефон. Сама хозяйка дома находилась в кухне, когда она вошла, Нефедов заставил себя взглянуть на супругу президента. Свою однокашницу.

– Влад, что все-таки случилось? Я же чувствую, ты здесь неспроста.

Он кивнул, не решаясь назвать ни одной причины. Наконец, произнес:

– Денис беспокоится о тебе. Послал меня, проведать. Он хочет, чтобы ты вернулась в Москву.

– Вернулась? Влад, здесь же мой дом. И его дом. А там – только работа и… то, что сейчас происходит. Честно, не понимаю, что сейчас происходит. Может, ты объяснишь.

Он покачал головой.

– Рад бы, да сам бессилен.

– И это при том, что ты замдиректора самой страшной службы в России? – она улыбнулась тихо.

– Уже директор. С сегодняшнего утра.

– Что же молчал все это время? Мы бы хоть отметили. А из тебя слова лишнего клещами не вытянешь.

– Прости, Маш, я….

– Как там Денис? – неожиданно спросила она. – Мы почти неделю не виделись.

– Скверно, – не стал скрывать Нефедов. – Маш, ты бы поехала. Я могу увезти тебя с собой.

– Знаешь, я не решаюсь оставить родителей. Вот сразу как немного успокоится… – и замолчала на полуслове. Они обменялись взглядами, Мария Александровна потупила взор, засмущавшись.

Нефедов сызнова выглянул в окно. Маленький незаметный домик в три этажа, верхний переделан в пентхауз, имел выход на крышу, на крохотную терраску, с которой открывался прекрасный вид на здание Адмиралтейства; Большая Нева здесь делала изгиб, и золотой шпиль виделся прекрасно. Если бы не это и не охрана в парадном и на последнем этаже, трудно догадаться, что здесь проживают родители первой леди. И что сама первая леди гостит у них уже несколько дней. На улице она практически не появлялась, никаких мероприятий с ее участием не проводилось, город будто поглотил ее. И только блестевший как игрушка рядом с парусником «Седов» кортеж из трех машин на набережной лейтенанта Шмидта позволял коренным петербуржцам и гостям Северной Венеции догадаться, что прибывшие в одну из квартир этого здания – гости самого высокого ранга.

Одна из машин надежно перекрыла въезд на двадцать первую линию, другая остановилась у соседней линии. Если генералу не удастся уговорить Марию Александровну покинуть город, их сменят другие машины. Куда незаметней, но с тем же количеством стрелков. Стрелки разместились и на крышах соседних домов, всего шесть человек. Все прибыли на место еще до появления кортежа, все проверенные люди из спецназа ФСБ. За них Нефедов ручался, как за себя. Объяснив задание, он еще раз уточнил, насколько важно, чтобы Мария Александровна ни о чем не догадалась. И только после этого выбрался из микроавтобуса, где проходил инструктаж, вошел в парадную и позвонил в квартиру на третьем этаже.

Все время, пролетевшее с того момента, он старательно изображал старинного гостя, скрывая истинную цель своего пребывания. Вот только выложенный на стол мобильный телефон его выдавал – уж слишком большое внимание Нефедов уделял аппарату. Порой куда большее, чем самой хозяйке.

– Даже не знаю, когда теперь успокоится, Маш, – родители оставили из наедине, словно влюбленную парочку, а сами удалились в другой конец квартиры, собранной из когда-то огромной коммуналки. – Мне кажется, это надолго. По крайней мере, на несколько месяцев. Может, до самого нового года. Я не могу сказать точно, но переждать не получится. Двенадцатого у тебя встреча с…

– Помню, – она кивнула, недовольно вздохнув. – Влад, пойдем на кухню, кажется, плюшки уже готовы.

Это почти ритуал из времен тридцатипятилетней давности. Когда и он, и она ходили в один класс, жили в соседних домах, он на двадцатой линии этого же Васильевского острова, она на двадцать третьей. Совсем рядом с Горным институтом, куда он, будучи еще подростком, так хотел поступить. Все же оба его родителя были геологами, а это накладывало свой отпечаток. Он приглашал домой свою подружку, показывал огромную коллекцию камней от агатов до яхонта, собранную во время бесчисленных поездок «в поле» – от Кольского до Камчатки, от Армении до Таймыра. Долго рассказывал о каждом. Она держала тяжелые камни, теплые от человеческих прикосновений, разглядывала мутные жилы и вкрапления, а он тайком сжимал ее пальцы, дыхание смешивалось, волосы соприкасались…

Два года они проводили вместе почти все время. Когда летом родители уезжали в очередную экспедицию, все лето они находились на даче у бабушки, в Бологом.

Он присел диванчик у стены, снова посмотрел в окно. Чайник засвистел, закипая. И тут же стих. Мария Александровна  поставила вазочку с вареньем на стол, вытащила противень. Аппетитный запах распространился по всей квартире.

– Все не съешь, гость дорогой, – улыбнулась она. – Я ведь еще и родителям должна оставить.

Она проживала в те годы в такой же вот бесконечной коммуналке, всякий раз он терялся, когда выискивал нужный звонок и ужасно смущался, когда отрывали незнакомые лица. И кричали в бесконечный шум человеческого общежития: «Кажись, к Вяземским гости припожаловали. Опять звонком ошиблись. Не четыре, а пять раз надо звонить, юноша, сколько можно повторять». Сколько там было семей, он так и не запомнил, наверное, не меньше десяти. Вяземские жили в самом дальнем конце коридора, он пробирался мимо сваленных зимних вещей, выставленных детских велосипедов, запасов маринада и консервов – к двум белесым облезлым шкафчикам, к последней двери; туда, где обитала Мария и ее родители, соседнюю занимала бабушка, блокадница, персональный пенсионер республиканского значения, именно благодаря ей, через три года Вяземские получили новую квартиру у недавно открытой станции метро «Черная речка», на улице Савушкина.

Все их беседы в той коммуналке сопровождал бесконечный шум, изредка грохот, но куда чаще ругань и плач детей. Мария не обращала никакого внимания на все внешние звуки, она родилась и выросла здесь, а когда приходил он, забывала и о времени. Иногда ее звали к телефону – они снова шли вместе к аппарату, висевшему рядом с кухней, поговорив, она отмечала минуты в висевшем рядом гроссбухе, под пристальным взглядом кого-то из соседей, именно таким образом распределялась между жильцами абонентская плата за связь с внешним миром. «Это хорошо, что телефон есть, вот у Семенова тоже в такой коммуналке и вовсе приходится на улицу бегать». Она говорили с таким выражением на лице, словно говорила не об обшарпанном эбонитовом аппарате одним на всех, а неком сокровище, доступным лишь избранным семьям ее коммунальной квартиры. Он никогда не мог забыть и другого выражения на ее лице: удивления, едва не ужаса, когда они впервые прибыли в Бологое, и сидели за столом с бабушкой, пили чай, – его родители тогда уехали в Саяны, – слушали пение птиц. Во время чаепития Мария несколько раз зажимала уши и вертела головой. «Никак не могу привыкнуть к тишине, – наконец, сказала она. – Как будто что-то давит».

– Ты как всегда прекрасный кулинар, – сказал Нефедов почему-то вполголоса, попробовав плюшку. Такие угощения всякий раз сопровождали его визит в коммуналку. Словно в качестве компенсации. Это потом, когда Мария переехала на улицу Савушкина, они стали предназначаться другому. Почему он не мог уговорить ее не менять школы? Ведь не так далеко. Почему не настоял? Да и потом, разве могли их отношения скукожиться до редких мимолетных встреч просто потому, что ему стало добираться до нее не пять минут, а двадцать. И что он больше не видел ее на уроках.

Ведь не может же быть, что раз увидев на прогулке с другим, просто не сделал ни единой попытки избавиться от соперника. Только потому, что посмотрел ей в глаза и, поздоровавшись и познакомившись с ухажером, поспешил прочь, по делам, которых не было. Это потом в ЛГУ, когда они снова оказались вместе… почти вместе….

– От мамы, сам знаешь. Это ты всю жизнь на полуфабрикатах….

– Сейчас нет, у нас прекрасная столовая.

Она вздохнула.

– Ты бы женился, что ли.

Нефедов кивнул, сам зная, что обещание это невыполнимо. Знала и она. И причину понимала. Хотя и не хотела принимать. Вот он и в очередной раз ответил ей так, как отвечал всегда:

– Постараюсь. – И она ответила схоже:

– Знаю я твое «постараюсь», – и чтобы не смущать его больше, перевела разговор: – Как там наши-то, Влад? Ты последнее время их чаще видишь, чем я.

Наши, это министр финансов и полпред президента в Центральном федеральном округе. Эггер Роберт Романович и Жиркевич Ольга Константиновна, те кто учился вместе с Нефедовым и Вяземской в «А» классе. Из той школы, а затем и университета, где учились Вяземская и Марков прописку в Москве получили секретарь Совбеза Белов Сергей Сергеевич, министр внутренних дел Пахомов Андриан Николаевич, председатель Счетной палаты Абрамов Алексей Иванович, управделами президента Фирсов Николай Анатольевич, и руководитель Администрации президента Досталь Семен Борисович. По этому поводу родился анекдот: «Маркова сильно обидели на сайте «Одноклассники». Поэтому он ушел оттуда и в отместку создал своих одноклассников – в Кремле».

– Сегодня как раз всех увижу. Расширенное заседание Совбеза.

Она кивнула.  И снова заговорила о муже.

– Знаешь, он звонит поздно и… почти не говорит. Только слушает. Как тогда, во время войны с Грузией, – помолчав, она добавила: – Влад, тебе не за мной, за ним присматривать надо. Обещаешь? – Он медленно кивнул. – Ведь нам сейчас надо вместе держаться.

– Когда ты к нему приедешь?

– Не обижайся, не с тобой. Послезавтра, может, в воскресенье. У меня ведь тоже есть обязанности.

– Я понимаю.

Звонок прозвенел, как всегда, неожиданно; даже когда его ждешь и прислушиваешься к каждому шороху, он все равно заставляет вздрагивать. Так и в этот раз. Нефедов едва не подпрыгнул на диванчике и бегом устремился в гостиную, где оставил мобильный.

– Объект в поле зрения, – донесся голос руководителя операции. – В двух кварталах. Направляется к дому. Одна. Прохожих мы удалили, как только ее вычислили. Сейчас ей займутся снайперы. Владислав Георгиевич, могут быть слышны хлопки. Я перезвоню через пару минут.

– Я понял, спасибо, – он отключил связь. И ответил на немой вопрос Марии. – Служба. Даже теперь не дают покоя.

В этот миг хлопок как раз и раздался, негромкий, едва слышный. И все же, Нефедов вздрогнул. Подошел к ней и проводил обратно в кухню. Главное, чтобы она сейчас не выглянула в окно и не увидела. Не поняла, по-прежнему пребывала в неведении. В золотой клетке, которую так старались создать для нее двое мужчин.

Мария села напротив, стала вспоминать друзей и знакомых, приглашенных ее мужем во власть. Президенту требовались люди, способные помочь по старой дружбе, а таковых среди прежнего окружения он не находил, хотя и пробыл год на посту сперва главы федеральной службы по науке и инновациям, а затем два года сразу вице-премьером, вознесшись, как и сам Пашков, из глубин чиновничьего аппарата.

В итоге он сумел создать свой лагерь «одноклассников», в противовес тем уроженцам Питера, которых привез Пашков с собой, будучи еще на первом сроке. И сейчас последнее продвижение – Нефедов стал главой ФСБ.

Хлопков больше не было. Значит, попали с первого выстрела, сейчас эвакуируют тело. Нефедов немного расслабился. Мария никогда не жаловала политику и стремительно продвижение мужа по карьерной лестнице ей не нравилось. Она всегда была домашней, а те светские приемы, встречи, поездки, входившие в обязанность первой леди, всегда давались ей тяжело.

Телефон звякнул еще раз.

– Владислав Георгиевич, вам пора, – он положил телефон в карман.

– Мне надо ехать, – тихо сказал он, поднимаясь. Мария напряглась.

– Так скоро, я думала, посидишь еще. Мы только начали вспоминать своих….

– В три заседание Совбеза, я же говорил. Может, все-таки…

Она не ответила. Вышла в коридор проводить. Нефедов попрощался с родителями, отец Марии сердечно пожал руку, как в былые времена, на прощание, твердое мужское рукопожатие, сулившее так много двенадцатилетнему пацану. Мать приглашала прибыть как-нибудь еще, просто так, безо всякого дела, ведь будет же у него когда-нибудь отпуск. Конечно, он обещал. Конечно, они знали, что обещание напрасное.

Он вышел из парадной, лимузин подъехал к самой двери. Но садиться он не спешил, повернулся к копошащимся во дворе людям у неприметного внедорожника «мицубиси». Зачем-то его потянуло в ту сторону, он подошел. Посмотрел, как быстро трое в черных костюмах полагавшихся им по контракту, укладывали в черный мешок тело девушки в простом светлом сарафане, с янтарными бусами на шее. Лицо ее было безмятежно, застыв когда-то в вечном покое. Несколько лет назад. И только сейчас его снова потревожили. И если прежде гример привел, как мог в состояние, близкое к прежнему, проломленную грудную клетку, то теперь, чтобы зарихтовать аккуратную дырочку во лбу, гримера не полагалось.

– В крематорий? – спросил он зачем-то.

– Конечно, Владислав Георгиевич. Вы не беспокойтесь, могила уже исправлена, все в полном порядке. Так и скажите Денису Андреевичу.

А прах исчезнет, вернется к праху, рассыплется, растворится, в бесконечном обращении элементов меж живым и неживым; он, сперва обнаружив в себе мертвое, когда-нибудь непременно составит нечто важное в чем-то полном тепла и жизни. В луговой траве, например. В тонкой березке, выросшей на месте тайного захоронения. Почему-то Нефедову виделось это обращение именно так – тонкая, сгибавшаяся под сильным ветром березка на среди безбрежного моря травы. Почему-то хотелось верить именно в такой исход. Жаль только, поделиться своими верованиями ему было не с кем. Тем более, с человеком, пославшим его сюда.

Нефедов очнулся от дум, оглянулся по сторонам и пошел к машине.

33.

Схрон отыскался скоро. Погода менялась уже заметно, воздух будто сгустился, замер, насытившись неимоверным зноем. Прохлада реки, оставленная четыре часа назад, казалась иллюзией, навеянным жарким ветром, дувшим с равнин, со стороны Гори. Мандариновая роща, где они укрывались от вертолетов, манившая прохладой едва поспевших плодов, исчезла в далеком прошлом как фантом, как мгновенное сновидение посреди раскаленного полудня.

Чтобы добраться до схрона, пришлось идти далеко в обход, устал даже Иван. Когда впереди вновь замаячили заросли лавровишни, он только вздохнул. Зато Бахва воспрял духом, эти места он помнил по прошлой своей «экспедиции» в Кодори. Пробравшись через заросли, они минуют холм, за которым будет настоящий реликтовый лес. Насколько он знал, местные жители не решались заходить в эти леса, чудом сохранившиеся с ледниковых времен. Какое-то суеверие охраняло их от посягательств топора – не то злые духи, не то незнаемые звери. И потому добравшись до шумного леса, где грабы и тисы вымахивают на головокружительную высоту, метров до тридцати, а меж ними встречаются величавые дубы и буки, можно перевести дух и немного расслабиться.

Они вскарабкались на холм, увитый кустарниками и смогли лицезреть внезапно раскинувшийся перед ним величественный лес – верхушки его перед холмом казались частью зарослей, столь были высоки. Важа присвистнул. Иван вздохнул и покачал головой, вглядываясь в раскинувшиеся перед ним темные заросли, встречавшие всякого путника непроходимой стеной кустарника.

Войдя в лес, они долго смотрели вверх, на уносящиеся ввысь стволы. И изредка на павших гигантов, преграждающих им путь. На бреши, образовавшиеся на месте рухнувших недавно тисов, которые спешили занять другие, молодые деревья, отчаянно стараясь вырасти, опередив бесчисленных конкурентов. Затем Бахва, по одному ему памятному маршруту, вывел из на схрон.

Внутри, на уровне земли, находились четыре двухъярусные кровати, цинки с патронами, ящики с провизией, и даже синяя кабинка биотуалета в дальнем углу. Последний насмешил Ивана.

– Не думал, что вы такие экологи.

Ему никто не ответил. Пленника отвели к дальней кровати, группа стала потихоньку распаковываться. Важа остался немного в стороне, поглядывая за пленным, он не торопился расшнуровывать берцы. Иван же чувствовал себя спокойно, если не сказать, уверенно: скинув ботинки, он снял и промокшие носки, положил на сушилку, которая немедленно среагировав на «русский дух», в противовес ему принялась распространять приторные запахи хвои.

– Константина переждем здесь. Выйдем после, время позволяет, – Бахва последнее время говорил только на русском, это начинало надоедать.

– Курить есть? – спросил Иван. Бахва покачал головой. – Жаль.

Манана поставила винтовку в угол, расстегнула рубашку, поднявшись на верхний ярус, легла. В схроне было нежарко, немного душновато, из-за отсутствия проточной вентиляции. Положив руки за голову, она попыталась немного подремать.

– Я хочу у тебя кое-что поспрашивать. Благо время есть, – Иван покряхтел, устраиваясь поудобнее на кровати.

– Ничего, если я лежа? – все-таки его нахальный тон цеплял. Бахва дернул щекой, но сдержался.

– Плевать, – он сел рядом. – Рассказывай, что вы делали в Мели.

– Это даже не секрет. Вы сами все видели. Нашему полку, была поставлена задача оказать содействие выдвинувшейся роте, попавшей в переплет. Кстати, я полагаю, вы были в Мели, так что знаете, куда она направлялась и зачем.

– Знаем, – холодно ответил Бахва, никак не ожидавший, что допрос будет вестись с обеих сторон одновременно. – Но вопросы задаю по-прежнему я.

– Мы попали в переплет, и на своей шкуре постигли, что именно произошло с девятой ротой. Запросили подкрепления, которое и закончило операцию. А так же обнаружило вас.

– Где вы дислоцируетесь?

– В Чхалте.

– Кроме вашего мотострелкового полка, какие там еще группировки?

– Рота спецназа ГРУ. Хотя ее собираются перебросить в Омаришару, но я не уверен в точности.

Бахва посмотрел на лежащую на верхнем ярусе сестру. Манана не шелохнулась. Важные данные, о перемещениях спецназа мало кому было известно даже в Кутаиси. Иван же рассказывал об этом походя.

– Только рота?

– Уверен. В Омаришаре и окрестностях ваши шалят, назревает спецоперация, если вам так интересно, могу сообщить, что она явно выйдет за пределы Абхазии. Потому туда и перебросили ГРУ, а не ФСБ.

– Каковы ваши дальнейшие действия по завершении операции в Мели?

– Отход на зимние квартиры, в Чхалту, – Иван пожал плечами. – Вся операция и заключалась в освобождении роты.

– Кто остался в Мели?

– Судмедэксперты из ФСБ и их спецназ, примерно взвод. Задание по-моему, очевидное – разобраться в ситуации и доставить пленных в Сухум.

– Пленных?

– Живых мертвецов, – Ивана передернуло, Бахва с некоторым злорадством отметил, что железное спокойствие, наконец, дало трещину. – Для опытов.

– Мы будем проходить через трассу Южный приют – Мачара. Насколько хорошо она контролируется?

– Она в ведении абхазов. Трасса… – Иван хмыкнул. – Да зимой ее под снегом не найдешь.

– Я спрашиваю про ополчения.

– С ними мы не связываемся. Поэтому ничего сказать не могу.

– Насколько серьезны разногласия?

– Вас увидят – будут стрелять, даже если я заору, что русский. Если вы собираетесь там пробираться, я лучше здесь дождусь, когда вас поймают.

– Там же ваша база. В Чхалте.

– За пределами Чхалты мы нежеланные гости. А то, что все тропы в горах отданы на откуп абхазам, это явный просчет нашего командования. Не удивлюсь, когда они под поднявшийся шумок, заявят о выходе из состава.

Столь резких слов от Ивана никак не ожидали. Бахва какое-то время молчал, затем произнес:

– Значит, дорогу вы не контролируете.

– Советую другой маршрут. Только одно «но», – Иван повернулся к Бахве, они встретились взглядом, и командир тут же ответ глаза. – Я бы хотел узнать побольше о вашем командире. О Нодаре.

Наступила неловкая пауза. Просьба русского мало казалась странной, скорее, просто нелепой.

– Командир отряда я, – ответил Бахва. – И был им. Нодар… – он помолчал чуток. – Мой лучший друг и помощник. Спец по взрывотехнике. Что еще тебе понадобилось узнать о нем?

– Немного больше твоих слов. Я все же нес его. Спасал жизнь.

– По твоей милости, между прочим…

– Важа, помолчи. Жизнь ему ты не спасал, это был способ заставить тебя двигаться с нами, – Манана повернулась, облокотившись, она внимательно прислушивалась к неожиданно повернувшему разговору.

– Хорошо, не ему. Тебе, – столь же резко ответил Иван на очень хорошем грузинском. – Если ты не запамятовал.

Бахва смутился. Как-то потерялся разом. Манана это почувствовала и села на кровати. Иван хмынкул:

–Уж прощевайте, но работая в горах пять лет, поневоле обучишься языку.

– Мог бы предупредить, – наконец, произнес Бахва, багровея. Манана неожиданно рассмеялась.

– Браво, мы попались на великолепную наживку. Интересно, на каком языке нам дальше общаться друг с другом? Может, подскажешь, Вань?

Это «Вань» задело Бахву куда больше, чем все прежние слова пленника. Он резко обернулся к сестре, поднялся даже, но тут же снова сел.

– На английском. Я его вообще не знаю. А вы вроде должны. Как президент и правительство – отлично шпарят.

– Ну, спасибо, сестра, – все же произнес он и все же на грузинском. И повернулся к Ивану. – Я слушаю про путь.

– Придется идти вверх по Кодори. Река и тропы по ней безлюдны, патрулируется только дорога. А вот перевал возле горы Ходжал с прошлой недели очень хорошо охраняется абхазами. Придется идти через перевал Хида. Он пуст, после спецоперации абхазский пост там разогнали.

– Слышал. Но не думал, что до этого дело дойдет, – Бахва кусал губы, не зная, на что решиться. Хида слишком простой перевал, полный пастушьих троп, некогда тут бродили огромные стада, отправляющиеся через Кодорский хребет в Большую Грузию. Поменять маршрут, доверившись лишь словам пленного очень рискованно. Но так же рискованно и не послушать его доводы. Ведь Куренной оказался в одной и с ними лодке. Если он говорит, что высокогорные тропы действительно закрыты, причем абхазами…. В мысли Бахвы вмешался Важа.

– Не думаю, что можно так просто поверить и поменять маршрут. Мы всегда ходили через озеро Адуада-Адзыш и всегда…

– Важа, оставь винтовку, – почти ласково произнесла Манана. – Все равно всю ночь не продежуришь. У нас завтра долгий переход.

Молодой человек хотел что-то сказать, но резко стукнул карабином о стену и отошел к выходу.

– Нодар жил в Москве, переехал еще при Шеварднадзе, в середине девяностых, – вспоминать, что Нодара больше нет, было неприятно, еще большая неприятность, рассказывать о погибшем русскому пленнику. – Устроился, перевез жену и дочку. Потом у них родилась вторая дочь. А потом началась ваша пятидневная война. Осенью того же года машину Нодара взорвали, по стечению обстоятельств, его в ней не оказалось, только семья. Нодар собирался ехать на природу на выходные, в начале сентября в Москве стояла удивительно теплая погода, – Бахва помолчал. – Удивительно теплая…. В октябре, после сороковин, Нодар приехал домой в Кутаиси. К родителям. Записался добровольцем. Прошел шестимесячные курсы, затем попал в отряд. Не мой, мы сошлись через год примерно. Когда взрывали здание военкомата в Гали, нас послали в составе одной группы. И Михо. Потом… так получилось, что я получил орден Чести, я и Михо. Только после этого Михо отказался от получения ордена. Но мое приглашение принял, как и Нодар. Кстати, сам Нодар тогда получил медаль Воинской чести, за подрыв автоколонны.

– Двадцать пять убитых десантников, я помню, – ответил Иван. Бахва пристально смотрел на него, но Иван принял удар, ни одним мускулом не выдав бушевавшее в нем.

– Плюс еще полковник Рязанцев, – попытался надавить сильнее Важа. Иван ответил ему, но совершенно иначе.

– Я был там, поэтому и говорю, что помню. Мы дислоцировались тогда еще в Джаве, так что нас сразу перебросили в район Тамарашени. Вас попытались зажать в горах авиация, но спустился туман, вашей группе удалось уйти. А сколько было участников?

– Всего девятнадцать.

– Достойно, – неожиданно ответил Иван. – Ничего не могу сказать.

– Михо говорил иначе, поскольку колонна состояла из контрактников того года призыва. Переброшенных откуда-то из Омска, кажется, – так же неожиданно ответил Бахва. – В группе он занимался вербовкой местного населения, в основном грузин, проживавших в захваченных вами районах. Помнишь, после этого случая в Тамарашени начался бунт? Можно сказать, это его рук дело.

– По тому, как бунт подавили, не думаю, что Михо был доволен результатом, – ответил Иван.

– Ты прав, – неожиданно вмешалась Манана. – Но даже Михо вынужден был принять войну таковой, какой она стала. Тогда, после изгнания грузин из Южной Осетии, у нас было принято решение раскачивать лодку в Абхазии. Нодар выучил абхазский, Михо и так его знал. Поскольку родом из Сухуми.

Бахва неприятно дернулся после упоминания о Сухуми. Оглянулся на Манану. Иван внимательно смотрел на обоих.

– Михо покинул Сухуми после первой войны с Абхазией. Вернее, его изгнали, как и всех грузин в те годы. Как он там жил, с кем, остались ли родственники, он не рассказывал. Он вообще был молчуном. И… человеком особым. Про него трудно сказать много. Он сам старался никому о себе не рассказывать, хотя и так понятно, какой камень лежал у него на груди.

– Как и у Нодара. Ему ведь тоже около сорока, и он хорошо помнил совсем другой мир, каким я, Манана, и тем более, Важа, не застали. И эти воспоминания, всегда мешали ему. Особенно на первых порах. Ведь так трудно осознать, что это уже не одна страна, не один народ, а совсем разные государства, давно ставшие не только независимыми, но друг друга ненавидящие. Настолько, что решились воевать. И заставили пойти на войну всех нас. Даже его, давно уже москвича, – вмешался Бахва, неожиданно почувствовавший странную легкость этого разговора. Вот сейчас он может говорить с пленным русским обо всем и обо всех. Просто потому, что скорее всего, его расстреляют в Кутаиси. Как расстреливают большинство «языков», дабы скрыть сами следы их пребывания на территории Грузии. Так что сейчас он как бы говорил со своей тенью, только во плоти. И оттого язык его развязался, прежняя скованность исчезла, он принялся рассказывать Ивану о себе, о Нодаре и Михо. Вспомнил, как в отряд пришел Важа, но сам молодой человек неожиданно резко ответил:

– О себе предпочитаю рассказывать сам. Я предпочту прогуляться, чем выслушивать ваши душеспасительные беседы, – он намеренно говорил на языке оккупантов, а после, развернувшись, стремительно вышел из землянки.

Некоторое время оставшиеся молчали. Наконец, установившуюся мертвенную тишину, неприятную всем троим, прервал Иван:

– Молодой еще. Напичкан пропагандой по самое не могу. Сразу видно.

– Ты прав, – заметил Бахва. – Он у нас один такой. Остальные имели свои мотивы придти. Наверное, самый весомый – Нодар. Я говорю «наверное», поскольку не знаю, что случилось с семьей Михо и была ли она у него хоть когда. И что с его родственниками. Вроде бы он рассказывал о брате, но что-то конкретное вытянуть из него мне не удалось.

– Интересно, – неожиданно заметил Иван, – как звали его брата?

– Гурам Джанашия, – Иван поднял брови удивленно. – Ты о нем слышал?

– Не знаю, много ли Джанаший в Сухуми, но… вроде один был.

– Ну и?

– В Сухуми я встречался с одним человеком, из ФСБ, который занимался пленными. Он работал под началом майора Джанашия, года два назад, пока тот был не погиб в теракте. Я не утверждаю… – Иван резко замолчал.

Манана с силой стукнула кулаком по спинке кровати. Брат поднялся порывисто и прошелся до двери. Хотел выйти на свежий воздух, но в последний момент передумал. Повернулся разом к пленному, подошел, и стремительно склонившись, вцепился в ворот рубашки, пытаясь его поднять.

– Ты ведь врешь, гад, ты ведь врешь, скажи, что ты врешь!

Наконец, отпустил пленника, и рухнул на соседнюю кровать.

– Я не уверен, что это именно тот Джанашия. Ведь я не знаю его имени, – осторожно сказал Куренной.

– Михо говорил, что род Джанашия в Сухуми один, – медленно выдавила из себя Манана. На пленного она не могла смотреть. Порывисто вздохнула.

– Это как гражданская война, – выдавил Бахва. Иван покачал головой.

– Просто предательство.

– Тебе просто говорить. Ведь ты…

– Я тоже меченый войной. Мой племянник погиб в Чечне, исполняя «воинский долг». Мой троюродный брат сгинул в Волгодонске, вместе с женой и годовалым сыном, если помните, там взорвалась машина с гексагеном. Моя девушка… ее убили какие-то подонки, заминировав пляж Пицунды. Ваши подонки, их потом поймали. Но ведь убивали невинных. Даже не призывников, просто туристов. Вы же постоянно взрываете пляжи от Новороссийска до Гали. Что же вы пытаетесь доказать – что подлостью сильнее?

– А ты сам не такой? – яростно произнес Бахва, подскакивая к нему. – Ты сам чист и невинен, на тебе нет ни капли крови.

– Я солдат, а значит, на мне есть кровь. Но только военных. Я пехотинец, а это значит, я вижу того, кого собираюсь убить.

– И на мне есть кровь, и я тоже убиваю. И тоже в ближнем бою, если случается. Но я никогда…

– Все мы никогда, – медленно произнесла Манана. – Все мы никогда не признаемся в том, что творим. Вам проще… вы яростью можете доказать. А я не могу. Да я убивала невинных. Я снайпер, а этого ни на одной войне не прощают. Дважды я убивала женщин, почти девочек, потому что они увидели то, что им видеть не полагалось. А значит, подписались на смерть. Не сами, я их подписала. Я спасала других, забирая эти жизни. Я никогда этого не забуду, но никогда не раскаюсь в содеянном. Запомни, не раскаюсь, – и помолчав, благо никто ее не прерывал, добавила: – Поэтому снайперов еще так ненавидят. Их трудно достать, и каждый может стать их мишенью. И быть может только потому, что увидел или услышал сверх того, что должен был. Не самого снайпера, нет, но кого-то из его группы. Или ты думаешь, я просто развлекалась, стреляя им в грудь?

Иван молчал. Молчал и Бахва. Манана снова отвернулась от мужчин и уткнулась в подушку. Наконец, она смогла излить накопившиеся переживания последних лет. И теперь, когда душа вроде бы очистилась от скопившейся в ней скверны, Манана неожиданно поняла, насколько та опустела.

Иван вздохнул и снова лег на кровати.

– Все мы, здесь собравшиеся, и не добравшиеся до этих мест, калечены войной. Наверное, потому и оказались тут. Подписались на войну. Вроде бы все ее ненавидим, и все же каждый из нас старательно выполняет свой долг. Вот ведь парадокс. Хотя ничего удивительного в этом нет. Мертвые призвали нас сюда, – оба и Бахва, и Манана одновременно вздрогнули. – Ради мертвых мы обязались убивать живых. Все мы. Кроме Мананы. Ты пришла сюда, чтобы не дать умереть живому.

До его уха донеслось всхлипывание. Уткнувшись в подушку, Манана, наконец, смогла заплакать. Иван поднялся, Бахва резко усадил его на кровать.

– Сядь, капитан. Сядь и помолчи.

В дверь предупреждающе стукнули, затем она распахнулась – в землянку вошел Важа. Оглядев присутствующих, он молча подошел и сел напротив Мананы. Она так и не отняла головы от подушки.

– Собирается буря, – тихо произнес Важа.

34.

От мыслей о Милене никак не получалось избавиться. Едва я покинул ее, как беспричинное беспокойство, овладевшее ей, передалось и мне. Только если она переживала обо мне, я нервничал, впрочем, имея куда больше на то причин, о Милене. Посему изрядно задержался с разбором завалов входящих, насыпанных на стол Сергеем Балясиным. В них не хватало многого по проведенной операции, данные никак не поступали. Добрались только в одиннадцать, когда президент вернулся на работу. Получив их, Денис Андреевич незамедлительно вызвал меня к себе.

Президент был доволен. Впервые за последние дни я увидел Дениса Андреевича в приподнятом настроении, он улыбнулся моему приходу, так что на душе потеплело. Нравится мне его улыбка, что тут поделаешь.

– Артем, операция, при всех недостатках и недоработках, прошла, как мне кажется, успешно. Уничтожено свыше ста семидесяти тысяч мертвецов… Мда, выраженьице получилось. Поскольку вероятность появления новых ходячих покойников не исключается вплоть до завтрашнего утра, у кладбищ, особенно крупных городских, поставлен усиленный караул. Хотя, в последний раз поднимутся единицы, но и они нам ни к чему. Войска отведены в ближайшие села  для зачистки от мертвецов и оказания помощи населению.

– Какой помощи? – не понял я. Денис Андреевич смутился.

– Да. В самом деле, какой. Пахомов что-то начудил. Но все равно, можно поздравить старого генерала с первой серьезной победой на новом месте…. – рука, занесенная над телефоном, опустилась. – Что еще не так?

– Число. Наши потери почти две тысячи человек. Вообще, как такое возможно. Полная защита, плюс куча вооружения, плюс разработанная тактика и внезапность выступления. А я читаю, что часть погибших – от пулевых ранений. Да еще и тысяча сто двадцать раненых. Значит, стреляли друг по другу. Это раз. И, кроме того, я полагаю, что количество уничтоженных мертвецов, даже если оно не преувеличено…

– Артем, вы уж не заговаривайтесь. Андриан Николаевич  мне врать не станет.

– …то все равно слишком ничтожно. Простите, Денис Андреевич, я только сейчас это сообразил. За четверо суток из земли должны восстать, по самым грубым прикидкам, около пяти-шести миллионов человек. Сами посудите, во-первых, у нас очень низкая продолжительность жизни и высокая смертность. В числе главных причин, слабое здоровье, беспробудное пьянство, особенно в поселках и деревнях, ДТП, отравления некачественными продуктами. Во-вторых, мы лидируем среди количества самоубийц, и это уже молодежь. Ну и просто статистика… за пять лет население России только сократилось на три с половиной миллиона человек, без учета скрытой миграции. Прибавьте к этому числу нелегальных мигрантов, их у нас около десяти миллионов, а может и больше, никто не знает, фактически, рабов, только совсем без прав, которых хоронят неизвестно как и где… пожалуй, шесть миллионов, будет еще мало.

– Пожалуй… – Денис Андреевич разом потерял голос. – Так сколько вы полагаете?

– Семь, скорее, восемь. Нет, все же семь с половиной.

– Торопец, с кем вы торгуетесь? Со смертью? – голос президента зазвенел.

– Простите, но я при вас строю свои догадки касательно числа восставших. Еще если учесть, что каждый из них активен и с первого же числа проявлял свои смертоносные качества – помните, случай в Ижевске? – значит, мы можем предположить, что хотя бы каждый второй из восставших вполне мог укусить хотя бы одного из живых…

– Черт возьми, Торопец! – вскричал Денис Андреевич, поднимаясь. Я немедленно поднялся следом. – Вы уже дошли до десяти или одиннадцати миллионов зомби, шастающих по всей стране. Вы понимаете, что это значит?

– Полагаю, только то, что операция была априори провальной.

– Да черт с ней, с операцией. На нашей территории армия, которой не было даже во времена гитлеровской оккупации. И как ее вычистить, я не имею ни малейшего представления.

– Теперь, это задача не ОМОНа, и даже не внутренних войск, а Генштаба. Придется мобилизовать все и всех. И как можно скорее.

Денис Андреевич резко наклонился ко мне. Я отшатнулся от неожиданности. Он ухватил меня за рукав.

– Вы хотите, чтобы я публично признался в собственной некомпетентности? Хотите, чтобы я поднял всех на уши этим заявлением? Чтобы в стране начался хаос? Вы представляете, что будет, если я заявлю: дорогие братья и сестры, извиняйте, что мы не можем справиться с напастью сами, но вот вам по пистолету и стреляйте в мертвецкие рыла за вашего президента и правительство. Благословляю.

Денис Андреевич резко выпустил мой рукав и сел. Я продолжал стоять, ошарашенный этим неожиданным выплеском. Президент нервно вздохнул несколько раз, он смотрел в окно, разглядывал окна соседнего корпуса.

– Извините, Артем, за этот срыв… – бесцветно произнес он.

– Все в порядке, Денис Андреевич, вам надо было выкричаться.

– Вы правы, – он кивнул, уголок рта дернулся, пытаясь отобразить хотя бы подобие прежней улыбки, с которой он встречал меня десять минут назад.

Он снова вздохнул и продолжил:

– Спасибо, что догадались и сообщили. По крайней мере, теперь мы имеем хоть какое-то представление о противнике. Я позвоню Пахомову и доведу до его сведения….

– Действовать придется днем и прилюдно, – влез я. – Полагаю, сёла в ближайшем Подмосковье мы потеряли, значит, придется вывозить оставшихся жителей и строить редуты вокруг захваченных территорий.

– Не получится. Не хватит ни сил, ни времени.

– Но если этого не предпринять, через несколько дней у нас под контролем останутся только большие города. И то частичным.

– В любом крупном городе достаточно войск, чтобы ликвидировать мертвецов. Тем более, в Москве и Питере.

– Денис Андреевич, тогда придется действовать от противного.

– Что вы имеете в виду?

– Значит, надо строить редуты вокруг городов, создавать блокпосты и заставы. И фильтрационные пункты. Затем очищать города, и только после этого возвращаться в деревни и поселки. А там уже огнем и мечом….

Он покачал головой.

–Значит, сегодня снова соберется расширенный состав Совбеза. И вы будете присутствовать на нем.

– Я?

– Именно вы, Артем. Доложите нам свое мнение касательно численности мертвецов и предложите выход из создавшейся ситуации.

– Но Денис Андреевич, я…

– Знаю, что нарушение протокола. Но какой, к чертям собачьим, сейчас протокол. Я вас ввожу в качестве члена Совбеза и точка. Все, можете идти готовиться к выступлению. Заседание в пятнадцать по Москве.

Путаясь в мыслях, я вышел из кабинета президента и прошествовал в свой, едва не проскочив его. Некоторое время сидел там, буквально сложа руки, и затем, не в силах больше терпеть, вышел во двор. Где и нежданно встретил Юлию Марковну.

Возле сенатского корпуса уже давно толпилось несколько человек из прессы, но дальше дверей их не пропускали. Непонятно, зачем вообще позвали журналистов, если они о сути вот уже третьего заседания узнавали от пресс-секретаря. Когда прибыла госпожа Паупер, ее буквально атаковали вопросами, но она старательно уклонялась ото всех. Завидев меня, немедленно устремилась к дверям.

– Артем, не понимаю, ты здесь, что еще случилось? – недовольно спросила она, втаскивая меня от журналистов подальше внутрь.

– Ничего, беспокоился до вас. Как добрались, в Адлере, я слышал, были проблемы.

– Небольшой митинг по поводу застройки и разгон мертвецов. Мой подрядчик снова начудил с планом, видимо, опять придется менять траекторию правительственной трассы.

– Я про мертвых. Много их было?

– Хватило на пятиминутную перестрелку. Да не дергайся, никого они не пожрали, ты Голливуда насмотрелся. Или ты еще что хотел сказать.

– По поводу Милены. Вчера она была у меня.

– Вот как? Мог бы позвонить. Или ей сказать, я все же мать, ну и… – возникла неловкая пауза, мы оба не знали как лучше выпутаться из нее. – Короче, что она, почему молчит?

– Говорит, что не хочет общаться. Сменила мобильный и…

– Я так и думала. Вот ведь …, дай только волю, – Юлия Марковна прибегла к выражениям, хоть и общепринятым, но нецензурным. – Могла бы догадаться. Милену бесит, когда я пытаюсь навести в ее голове хоть какое-то подобие порядка. Что она тебе сказала?

– Ничего особенного, мы просто посидели. Да она у меня еще…

Я оборвал себя на полуслове, досадуя за невыдержанный язык. Госпожа Паупер бросила на меня недовольный взгляд.

– Вчера я звонила в твой клуб, как его, «Обломов», конечно, меня отшили с большим удовольствием. Так вы что же, опять?

– Нет, она просто пришла.

– Ну да. И просто осталась. Не смеши меня, Торопец, у меня заседание Совбеза впереди. Кстати, у тебя тоже. Видимо, Марков,… а ладно, чего не случается в нашем безумном мире.

– К сожалению, я вынужден настаивать…

– Настаивать будешь чай после заседания. Все, проехали. Если уж я не сумела в свое время ей мозги вправить, тебе браться нечего. Деньгами ее не проймешь, лицом она зарабатывает всегда, даже бухая и обкуренная. Сегодня она в этом чертовом храме будет?

– Да, его же не закрыли.

– Его нельзя закрыть, храм оформлен как частная собственность для проживания. Попробую туда. Глупо, конечно. Но я все же мать…. А тебе, Артем, лучше воздержаться от встреч с Миленой.

Меня отшили, как школьника, даже не вдаваясь в подробности. Я стал подниматься на второй этаж.

– Надулся. Ну извиняй неудавшуюся тещу. На Совбезе ты выступать с докладом будешь по численности мертвецов…. – я так и не остановился. – Артем! У тебя дома телефон с определителем?

Я покачал головой. Юлия Марковна завозилась с сумочкой, потом просто высыпала все на стол. Я добрался до самого конца лестницы, прежде чем услышал:

– Милена, это я. Да подожди… вот черт, – и громко для меня. – Бросила трубку, мерзавка. Ну что ты с ней будешь делать…. Добрый день, Андриан Николаевич. Да, пока все ничего, спасибо, все о дочери беспокоюсь. Сами понимаете, время сейчас такое….

Я добрался до своего кабинета. Мандраж, охвативший меня, никак не проходил. Новый костюм, спешно заказанный в «Бриони» – первым лицам было положено появляться перед публикой только в одеждах этой фирмы –  казался то узким, то широким, хотя подбирали его со всем тщанием. Я еще раз пересмотрел подготовленные бумаги, последние вычитки, положенные в папку Сергеем. Строки прыгали перед глазами, никак не удавалось сосредоточиться. Пошарив в ящике стола, я нашел аспирин, потом вспомнил, что в данном случае он мне не помощник, и пошел в отдел просить таблетку под язык. У Леночки нашлась валерьянка, она сказала, что после смерти кота часто пьет, так что и мне пригодится. До заседания оставалось четверть часа, мне ничего не оставалось, как слоняться по кабинету.

Наконец, время вышло. Президента в зале пока не было, не было и премьера и директора ФСБ, остальные рассаживались по местам. Мне выделили в предпоследнем ряду, среди представителей президента в округах. Госпожа Паупер сидела напротив. Встретившись взглядом, она мелко кивнула. Через мгновение на пороге появился президент. Загромыхали стулья, все поднялись, точно в зале суда.

– Владислав Георгиевич запаздывает по серьезным причинам, придется еще чуть подождать. Он сейчас в дороге из Домодедова, будет с минуты на минуту, – Денис Андреевич посмотрел на часы. Следом за ним вошел Пашков. Они картинно пожали друг другу руки и сели. Через несколько минут в зал вбежал изрядно запыхавшийся Нефедов.

– Небольшая неприятность. Вынужден сообщить о блокаде Домодедовского шоссе. Я простоял почти полчаса в пробке, проехать невозможно из-за многочисленных аварий, подстроенных мертвецами. Как утверждают выжившие, они кидаются под колеса машин, особенно при плотном потоке, способствуя затору. Потом организованно нападают на водителей. Нападения продолжаются до сих пор, так что версию о временной активности нашего противника следует отбросить. Равно как и версию об их слабом умственном развитии. Их повадки вполне соответствуют повадкам высшего животного, из которых, собственно, они и произошли. К сожалению, именно я ввел в заблуждения Совет, неточными данными, полученными в лабораторных условиях.

Пашков повернулся к нему.

– Хорошо, Владислав Георгиевич, мы это учтем. Что еще узнали ваши спецы в лаборатории?

– Мы пытаемся решить две задачи: выяснить насколько хватит мертвецам их «батарейки» и узнать способ массового отключения. Последнее пока не получается, опыты с собаками провалились. Их отношение к воскресшим остро негативное. Как выяснилось ни одно живое существо, включая и тех, что называют живыми условно – то есть вирусы, подчеркиваю, ни одно не нападает на зомби. После воскрешения процессы гниения немедленно перестают проходить, начинается что-то вроде консервации.  И вот сколько в таком состоянии организм просуществует, сказать пока трудно. Вся энергия, которой зомби пользуются, получается ими извне. Изолировать ее возможно, но только в герметичных бетонированных помещениях, размещенных на глубине не менее десяти метров. В этом случае, мертвец двигается в течении полусуток, затем впадает в своего рода анабиоз, его биополе исчезает и не появляется после вынесения тела на поверхность.

– Иными словами, если мы уйдем под землю, мертвецы за нами не последуют, – резюмировал Пашков. – Замечательно. Фактически, мы с ними поменяемся местами.

– Виктор Васильевич, – укоризненно произнес президент. – Думаю, пока рано драматизировать. У вас все, Владислав Георгиевич? Прошу, садитесь. У меня есть небольшое сообщение. Референтура советует выдать картинку нашего нынешнего расширенного заседания в эфир, разумеется без звука. Пять минут, не больше, техника, как видите, наготове.– он кивнул в сторону камеры, стоящей у последнего окна, – Телеканалы беспокоятся, вот уже третий день подряд проходят заседания Совбеза, но как и что на них происходит – понять невозможно.

– Но ведь это же закрытое заседание, – тут же возразил Пашков. – Если раньше мы решали вопросы финансового кризиса, войны с Грузией, санкций с Запада и прочей ерунды, то теперь… прошу прощения, Денис Андреевич, каждое вылетевшее слово может породить панику.

– Я же сказал, картинка немая.

– Есть любители читать по губам…. Но хорошо, я не буду возражать.

Проголосовали единогласно. Я отправился включать камеру, установив ее так, чтобы премьер был обращен к ней почти затылком. По его просьбе.

– Теперь ваше слово, Андриан Николаевич, – продолжил президент. Пахомов поднялся и тоже не стал смотреть в объектив.

– Данные об операции у всех есть, – после его слов жидкокристаллические панели осветились, показав число уничтоженных мертвецов. Поскольку это попадало в камеру, данные о потерях Сергей Балясин, слышавший через интерком указания президента, выводить не стал. – Несмотря на большое количество потерь, не стану повторяться, я считаю, мы добились существенных подвижек. После освобождения кладбищ, внутренние войска и ОМОН, вплотную занялись очисткой близлежащих поселков. Однако, к сожалению, операция затруднена временем проведения – начнись она на сутки раньше….

– Полагаю, дело не в сутках. А в неверности самого плана, – тут же возразил Нефедов. – Вы лишний раз доказали, что на кладбищах особого скопления мертвецов не наблюдается, то, что вы вычистили, явно не идет ни в какое сравнение с тем числом, которое предстоит уничтожить.

– Разумеется. Но сутками раньше ситуация на кладбищах была еще более серьезна, и отправь мы туда войска…

– Потери мертвецов сравнялись бы с нашими, – смачно закончил за него директор ФСБ. – Я уже несколько раз говорил о необходимости проведения дневной операции, дневной, повторяю, ночью мы теряем преимущество, поймите же вы наконец.

– Соглашусь с Владиславом Георгиевичем, – неожиданно принял сторону Нефедова Грудень. – Почти половина потерь внутренних войск из-за незнания языка.

– Ну знаете, мат он и у таджиков мат. А кроме того, Валерий Григорьевич, эта же самая проблема касается и вас. Ваше министерство последние годы заключает контракты уже с кем ни попадя. Да у вас убитых каждый год больше, чем в Чечне за последнюю войну. Хуже того, – не давая слова сказать, продолжил Пахомов, – вы этих сопляков посылаете нести службу в горячие точки. Помните, как в том году в Тамарашени перебили взвод вот таких вот пацанов девятнадцати-двадцати лет?

Грудень медленно поднялся. Казалось, он готов броситься на Пахомова.

– Артем, выключайте камеру, – обрывая министров, произнес Денис Андреевич. – Придется перезаписать. Андриан Николаевич, меня больше всего волнует Подмосковье, ситуация там самая напряженная.

– Еще бы, – ответил Пахомов, готовый испепелить Груденя взглядом. – Прилегающие к крупным московским кладбищам деревни и поселки сельского типа практически перестали существовать. А поскольку мертвецы имеют нехорошую привычку мигрировать вслед за живыми, бегущими, кстати, в Москву, мы будем иметь кошмар в столице в ближайшие дни.

– Потери? – резко спросил Пашков.

– За проведение операции и за прошедшее время мы потеряли две тысячи сто шестьдесят человек. Дополнительно уничтожено в семнадцати поселках и сорока селах около четверти миллиона человек. Мертвецов. Включая обращенных, разумеется. Кстати, об обращенных. Полагаю, необходимо по телевидению показать как выглядят именно они – поскольку только в Москве и Питере зафиксировано сорок шесть случаев проникновения мертвецов в метро и нападения со всеми вытекающими последствиями в виде паники и множества жертв. И почти сотня на наземном общественном транспорте. В регионах нападений на общественный транспорт еще больше. Еще раз подчеркиваю необходимость выдачи каждому водителю «скорой», патрулям на транспорте табельного оружия.

– Пока погром не грянет, еврей не перекрестится, – ядовито заметил Пашков. – И это я не только Березовского имею в виду.

– А вы не согласны, Виктор Васильевич? – неожиданно ответил министр. – Вы считаете, что все еще надо раздавать обещания?

Сказать, что Пашков смешался, значило ничего не сказать. С минуту за столом царило ледяное молчание. Затем он поднялся. Выпрямился, и перегнулся через стол к оторопевшему от собственной наглости Пахомову.

– А вы полагаете, будто наш режим держится исключительно на ваших внутренних войсках, да? Отвечайте, Пахомов, я не слышу? Вы полагаете, не будь вас, и нас бы не стало? Да если ему потребуется, такую плесень, как вы, он сметет, даже не получив оружия. А раз мы здесь сидим, а под окнами у нас не орут негодующие толпы, советую попридержать язык и быть поосторожней в высказываниях.

– Виктор Васильевич! – в третий раз повторил президент, предыдущие два раза Пашков его игнорировал, и только сейчас сел, извинившись перед Марковым за доставленный шум.

– К подбору сотрудников надо серьезнее подходить, – вполголоса добавил он.

– Это уже моя проблема. Но я учту ваши замечания, – тут же ответил Денис Андреевич. Пашков зыркнул на него и добавил:

– Полагаю, Андриану Николаевичу не помешает помощь в его деле. Рекомендую ввести в министерство в качестве первого заместителя, Широкова Леонида Станиславовича.

Президент недовольно смотрел на премьера.

– Вы видите в этом насущную необходимость? – наконец, спросил Денис Андреевич, отведя взор.

– Именно так. Для придания министерству динамизма, нужного в сложившейся ситуации.

– Хорошо. Мы обговорим это. Позже. –  Президент повернулся ко мне. Я вздохнул несколько раз. Вот и настало время. – А сейчас я бы хотел попросить своего помощника, Артема Егоровича Торопца, специально приглашенного на заседание, огласить свой доклад, подготовленный управлением информации, по количеству нашего противника.

Я медленно поднялся и на ватных ногах прошел к стойке. Микрофон почему-то не работал, но акустика в зале и так позволяла расслышать любое мое слово. Я кашлянул нервно, но в этот момент поднялся секретарь Совбеза.

– Простите, Артем Егорович, – по имени-отчеству последний раз ко мне обращались первоклашки в школе, когда я был там с визитом на уроке мира. – Прежде чем вы начнете доклад, мне бы хотелось уточнить две детали из беседы Андриана Николаевича с Валерием Григорьевичем, – имена министров он произнес так, словно зачитывал название повести Гоголя. – Первое касается общественного транспорта крупных городов. В метро проблема решается за счет линейных отделов, но на наземном транспорте – объясните, пожалуйста.

Если он хотел окончательно добить Пахомова, то своего добился. Министр встал, взглянул на Белова с нескрываемым раздражением и произнес коротко:

– Пока никак. Мы можем окончательно оградить народ от мертвецов, только их выдавливанием.

– Выдавливанием? – переспросил Сергей Сергеевич.

– В мегаполисах это единственный способ. Чтобы зачистить Москву нам нужна армия.

– Стоп, – тут же поднял руку Грудень. – Если вам нужна армия в городе, это уже военное положение.

– Так сделайте как в девяносто третьем, – вмешалась госпожа Паупер. – Военного положения никто не вводил, только комендантский час, зато постреляли в городе на славу. На пару дней или неделю, это уж как получится, ввести можно и закрыв глаза на закон.

– Юлия Марковна, – укоризненно произнес президент.

– Извините, Денис Андреевич, что режу правду-матку, но на неделю закрыть глаза на войска можно. Мы не Польша в восьмидесятых и не с «Солидарностью» боремся.

– Вы тоже хотите выдавить? А как же поселки вокруг?

– Нам надо крупные города спасать в первую голову, – вмешался Пахомов.

– Нет, просто так, конечно, на произвол, мы не бросим, – согласился и Грудень. – Ситуация в столице и так очень серьезная, плюс начавшийся приток беженцев из разоренных поселков и сел. Пока есть возможность, беженцев предстоит разместить в общежитиях, пустующих школах, детсадах, гостиницах, да где угодно. Сергей Кужугетович, можно ведь создать временные лагеря беженцев.

– Вы из всего хотите сделать Ингушетию, – недовольно произнес Шойгу.

Следующие минут двадцать стороны потратили на препирательства. К спорящим добавилась и полпред в Центральном округе Жиркевич, ведь театр военных действий предполагал развернуться на подведомственной ей территории. Наконец, сошлись на не афишируемой войсковой операции. Про мой доклад попросту забыли за спором. А он и не думал умолкать и после согласия – ведь это был только первый пункт претензий к Пахомову. Белов выдвинул и второй, едва только страсти улеглись.

– Этим летом у нас ситуация с заключенными очень серьезная. Особенно с осужденными на длительные сроки. Мне докладывали, что во время вчерашней операции случилось несколько бунтов.

– Бунты случаются постоянно, сами знаете, ни тюрем, ни колоний не хватает для размещения двухмиллионной оравы. А вот то, что в этом году освободилось сорок тысяч уголовников, отмотавших сроки больше десяти лет – то есть, тех еще бандюков, из «лихих девяностых», – да, это серьезно.

– Я понимаю, но по сообщению ГУИН, в ближайшие дни освобождается чуть не семь тысяч.

– Да, совпало, – согласился Пахомов. – Но на время ЧП никто никуда не освободится. Это мой приказ. Рисковать лишними жизнями я не хочу.

– То есть вы сознательно… теперь понятно, от чего бунты пошли гулять, – Белов потряс головой.

– Согласен, – премьер как отрезал. – Не выпускать ни под каким предлогом, подавлять насколько возможно жестко. С тем еще контингентом имеем дело. Перетерпят.

Некоторое время после этих слов стояла тишина, потом Денис Андреевич словно бы очнулся и вспомнил обо мне, мающимся у его стола уже добрых полчаса. Снова предложил начать доклад. Я не стал зачитывать все, подготовленное отделом Балясина. Просто ввел в курс дела, каким именно образом мы подсчитали приблизительное количество восставших, приплюсовал количество обратившихся, тоже приблизительное, но на порядок точнее, спасибо ведомству Владислава Георгиевича. И вывел результат на всеобщее обозрение.

– По нашим данным это порядка шести с половиной – семи миллионов человек. Мы так же высчитали примерную скорость обращения: около двенадцати-пятнадцати тысяч человек в час.

Некоторое время за столом царила напряженная тишина. Видимо, число восставших каждый представлял себе по-своему, если находил время представить, но порядок был явно не тот.

– Это значит, – снова первым очнулся премьер, – что наша операция с треском провалилась. Андриан Николаевич, вы просто бросили гранату в болото. Брызг много, а толку чуть.

– Четверть миллиона это не чуть, Виктор Васильевич.

– Да бросьте, Пахомов, – устало заявил премьер. – Не будь сейчас такой ситуации, вы бы уже были в отставке. Скажите спасибо, что коней на переправе не меняют. Ведь придется преподать ваше поражение как нашу победу.

– Знаете, Виктор Васильевич, я и сам могу…

– Ничего вы не можете сами. Максим Эдуардович, – он повернулся к министру информации, – выдайте эти данные и не  сообщайте о погибших.

– Виктор Васильевич, можно и завысить. Ведь операция не закончилась.

– Еще чего не хватало. Вы думаете, народ тоже посчитает… кстати, данные о семи миллионах останутся здесь. Общественность надо успокоить.

– Общественность успокоится, как только войска начнут действовать, – заметила Юлия Марковна. – И действовать успешно, – она посмотрела на Груденя. Тот пожал плечами:

– Разумеется. Я задействую всё, кроме пятьдесят восьмой армии. Сами понимаете. Так что мне придется попросить помощи у Владислава Георгиевича и Игоря Андреевича вашим спецназом на Кавказе.

– Он и так там работает. – заметил Нефедов. – С первого же дня.

– У грузин те же проблемы, так что с диверсиями они повременят, – согласился и Лаврентьев. – Кстати, нам сообщают, что в Крыму, несмотря ни на каких мертвецов, а может, и вследствие этого, идет массовая резня в русских районах Феодосии, Керчи и Ялты.

Премьер постучал косточками пальцев по столу.

– И ведь ничем, кроме ноты протеста, пока нельзя поддержать наших. Корнееву надо дать все необходимые полномочия, чтобы как только, так сразу. Без задержек. Игорь Лукич, будьте так любезны, сообщите, какие еще неприятности нас там ожидают.

– Если говорить про Украину в целом, то пока никаких особенных. Началась передислокация войск в связи с вашими недавними угрозами. Переброска войск должна завершиться к шестнадцатому числу. В Крыму же, как вы знаете, вчера была попытка вывести из строя одну из опреснительных установок, недавно переданных нам в дар парламенту республики. Спикера парламента завтра вызовет к себе президент, будет прочищать ухо по поводу этих установок. Хотя по соглашению девяносто второго года, внешняя политика Крыма находится вне компетенции Киева.

Пашков кивнул, задумчиво. усевшись, внимательно следил за ним, пытаясь понять, какие именно мысли сейчас выстраиваются в его мозгу. Впрочем, лицо премьера как всегда было бесстрастно, и что-либо подсказать мне не могло. Я перевел взгляд на поднявшегося начальника ГРУ.

– Если говорить о других внешних угрозах, я бы отметил прежде всего китайскую. Если сравнивать с полутора миллионами россиянами, обитающих сейчас в городах и поселках Дальнего Востока и Приамурья, то на противоположной стороне реки, количество жителей перевалило за пятьдесят миллионов и продолжает расти. После кризиса на переброску населения в необжитые районы пошли миллиарды. Сейчас там стремительно развивается инфраструктура, за три года они построили одних железных дорог больше, чем мы всех магистралей за прошедшие десять лет.

– Извините, что прерываю,  – неожиданно произнес Грудень. – но войска в приграничных с округах и так приведены в состояние повышенной боеготовности. Более того, на случай прорыва границы большой массой беженцев или мертвецов, на заставы завозятся огнеметы. Просто как в шестидесятых, честное слово, – хмуро добавил он.

– В случае не очень удачного развития событий, сколько мы вообще сможем поставить под ружье? – спросил Нефедов.

– Вместе с внутренними войсками, вашими, ГРУ и МЧС… да еще и срочниками, милицией в полном составе… где-то собирается два миллиона. Выстоим. И тогда главное будет – оборона границ. Китай это всегда проблема. Это как для вас Индия, – неожиданно припомнил Грудень.

– Вы меня несколько утешили, – покусывая губы, произнес Нефедов. – Кстати, в Индии уже начались погромы в районах компактного проживания мусульман. Правительство пока не вмешивается, похоже, оно считает, что восставшие мертвые вообще сами собой исчезнут.

Денис Андреевич попросил министра торговли отчитаться за прошедший день о плане «Зима». Мазовецкий поднялся.

– Мы начали продавать, пожалуй, слишком стремительно. Госсекретать докопалась, чьих это рук дело, и позвонила мне сегодня ночью. Потребовала немедленно прекратить, иначе все достигнутые договоренности….

– Продавайте, – приказал, как заправский брокер, президент. – Продавайте все.

– Денис Андреевич, – изумленно произнес Пашков.

– Простите, – подал голос и Мазовецкий. – Но проблема не в том, чтобы продать, а чтобы купить. Куплено или зафрахтовано и все, что можно было купить и зафрахтовать.

– Григорий Алексеевич, – подал голос я. – Сколько у нас не потраченных денег?

– В долларах? Десять миллиардов. Я только не понимаю…

– Мне только что пришла в голову мысль. Мы можем купить авианосец «Энтерпрайз», только что списанный. Его цена всего три миллиарда, вместе с вооружением.

– Вы шутите?

– Ни в коей мере. Я подумал, а почему бы не вложиться в авианосец, хотя бы и старый. Ведь мы только начали закладывать первый собственный, так пока он стоит на стапелях, почему не воспользоваться случаем, раз один «Адмирал Горшков» от советских времен остался, а доктрина требует. Если вдруг США согласятся нам «Энтерпрайз» продать. Равно как и старые военные «Хаммеры», пять тысяч штук, для поездок из Москвы в ближайшее время они будут просто необходимы.

– Они и сейчас необходимы, – мрачно изрек Нефедов. – Насчет авианосца, Артем, вы загнули, а вот «Хаммеры»… Где вы это выкопали?

– В свободном доступе на сайте министерства обороны США. Денис Андреевич, щелкните Балясину, чтобы он вывел. Минобороны распродает свои складские излишки.

– А знаете, – немного подумав, произнес Денис Андреевич, глядя на большой экран, – в этом что-то есть. Нам он пригодится. Хоть в помощь «Петру Великому» у берегов Исландии. Кстати, последняя уже обратилась к Совбезу ООН с просьбой обсудить сложившуюся в мире ситуацию. Завтра он соберется на свое первое заседание. У Исландии дела швах. После полугодового извержения вулкана Гекла, страна никак не придет в себя. А тут еще и это. Мне утром звонил президент, снова просил о помощи, как  в восьмом, когда  мы выкупили ее долги.

– К тому же, серьезно поврежден наш аэродром, – напомнил Грудень. – Мне докладывали, работы растянутся до конца сентября.

– Бремя белого, – почему-то улыбнулся премьер. – Вы правы, Денис Андреевич, отказать невозможно было.

– Вот именно, Виктор Васильевич…. Артем, будьте добры, – президент кивнул выразительно, показав мне на камеру, и начал кратко подводить итоги заседания, поглядывая в объектив и тихонько улыбаясь.

35.

Перед тем, как отправиться в храм, Милена заскочила в бутик «Блюмарин». Выбрать что-то для празднества. Она подобрала черный топик с зелеными вставками и длинную, чуть ниже колен, темно-зеленую юбку. Темные туфли из крокодиловой кожи, с кисточками, ярко блестевшие в свете ламп. На всякий случай взяла черное кружевное белье, она понятия не имела стоило ли надевать и его тоже, никак не могла вспомнить подробности церемонии. Сон все выветрил из головы.

Днем она пыталась дозвониться до Артема, но никто не брал трубку. Пробовала достучаться до него через мобильный, но абонент был недоступен. Значит, в Кремле и весь в делах. Она послала сообщение, рассчитывая, что не вечно же он будет торчать «вне зоны доступа». Через минуту был ответ, увы, но это звонила ее мать.

К Милене подошел продавец, выяснить, все ли в порядке. Та послала его, молодой человек убедился, что с гламурной принцессой действительно все в порядке, а потому отошел на безопасное расстояние. И уже молча ждал, когда она переоденется в купленные вещи и уйдет.

Определенно, ей надо было забыться. Хотя бы на время. Поход в «Блюмарин», чьим лицом она была, определенно должен был содействовать такому отвлечению. Но только не в этот раз. Дурное предчувствие, в котором столь настойчиво присутствовал Артем, никак не проходило.

Она вышла из бутика, на выходе кассирша догнала ее, смущаясь, попросила оставить автограф, Милена снизошла, черкнула свой завиток на листке фирменной бумаги. Она часто заходила сюда, здесь для нее, как для лица фирмы, всегда был карт-бланш на любые покупки. Конечно, не всегда что-то покупала, иногда просто проводила свободное время. Продавцы в таких ситуациях старались не тревожить ее понапрасну, когда Милена подолгу стояла возле одной витрины, вглядываясь не столько в ее сверкающие недра, сколько в саму себя. Или надолго закрывалась в примерочной. Конечно, они могли видеть все, что происходило там, скорее всего, видели и пускали слюни, но это ее никогда не волновало. Как не волновало и то, что видео с самоудовлетворяющейся Миленой периодически попадали в сеть. Казалось, это был лучший способ снять напряжение и получить заряд адреналина – зная, что за каждым движением твоих рук  наблюдает око камеры наблюдения. Ей подумалось даже, что неплохо будет зайти сюда с Леночкой Домбаевой.

Мысль о Леночке как-то незаметно выбила тревогу из головы, Милена села в «порше» и отправилась в Нижние Мневники, к храму. Прежде она не была здесь, даже на открытии. И теперь, рассчитывая увидеть величественную постройку – шутка сказать, во время строительства погибло двадцать шесть таджиков – была сильно разочарована.

На плоской, как блин, равнине острова, чернела невысокая полусфера – метров двенадцать в высоту, невыразительная, с потеками и наростами, словно только что извлеченная со дна Москвы-реки. Без видимого входа, и в окружении двух десятков дорогих машин, которым не хватило места на храмовой парковке. Только, собственно, где она, эта парковка? Охранник, заметивший машину знаменитости, подсказал, куда ей двигаться: к неприметным воротам, и дальше вниз по спиральному пандусу. К двухуровневой парковке, которая выводила ко внутреннему подземному дворику, выложенному темными гранитными плитами, подсвеченными холодными светодиодами.

Она выбралась из машины, вышла во дворик и оцепенела. Перед ней высился, словно вытесанный в гранитной скале, портик храма – классический греческий портик с восемью парами резных ионических колонн и беломраморными капителями. Храм освещался мощными софитами, установленными так, чтобы каждый его уголок был хорошо различим, что днем, что ночью – хотя здесь, на глубине десятиэтажного дома земные понятия день и ночь теряли свой смысл. На треугольном фронтоне, чей верх остро врезался в потолок, создавая ощущение продолжавшихся археологических раскопок, виднелись странные барельефы: некие рыбоподобные, лягушкообразные существа в длинных одеждах, преклоняли колена перед спрутоголовым монстром, в одной из конечностей державших скипетр, подобный молнии, в другой, земной шар, обвитый цепями, – точно держава. Под изображениями виднелась надпись на неизвестном языке.

Могучие двустворчатые двери высотой метров в семь распахнуты настежь, источая свет, легкую музыку и шум голосов. Акустика в храме подводного бога была великолепной, уже на входе можно было расслышать разговоры собравшихся в этом удивительном месте.

Милена прошла через портик внутрь, к стоявшей охране, оглядываясь по сторонам. Несколько фотографов немедленно ослепили ее вспышками блицев, она отвернулась, и войдя в ротонду, подняла голову к небесам. Внутри храм имел идеальные пропорции, теперь в него можно было аккуратно вписать сферу около сорока метров диаметром. Огромный купол и ротонда представляли почти точную копию Пантеона: вся конструкция выполнена из монолитного бетона, лишь нижняя зона купола армирована кирпичными арками, в коих находились мощные софиты. Для облегчения конструкции ротонда была расчленена семью большими симметрично расположенными нишами, в каждой из которых находилось по статуе, со все теми же человекообразными существами неведомых пределов. Место восьмой ниши занимал вход; в нише напротив располагался бар, в соседних находились столики, уже занятые приглашенными. В прочих нишах располагались только золоченые диваны и кресла, за которыми находились двери в помещения для потребностей совсем уж очевидных. Полусферический кессонированный купол в центре имел обрамленное золотым бордюром отверстие, диаметром метров девять, закрытое толстым стеклом, от которого отражались блики бесчисленных светильников в храме. Пол вымощен разноцветным мрамором, в коем преобладали телесные и терракотовые цвета; облицовка стен ротонды выполнена в точности так же.

Восемь могучих щупалец, спускались от самого окулюса по куполу в виде темно-зеленых плит отделки меж кессонами, перебиравшихся на стены темными с белыми оспинами гранитными полуколоннами и завершавшихся на полу черными мраморными плитами, сходившимися к возвышению прямо под окулюсом. На круглой платформе карельского мрамора возвышался черный колодец, возле которого стояло металлическое сооружение, чье назначение Милена никак не могла разобрать, даже подойдя вплотную. Позади сооружения находился пульт.

Вокруг бродило несколько знакомых и плохо знакомых любителей и профессионалов клубной жизни, она поискала глазами Лену Домбаеву, но та еще не появилась. Выбрав глазами мающегося в одиночестве молодого человека, Милена решительно подошла к нему.

– Привет! Я тебя где-то видела, – быстро произнесла она, внимательно разглядывая своего собеседника. Это не было распространенной формой знакомства в ее среде, а констатацией факта – с молодым человеком она действительно пересекалась.

– Привет! Не говоря уже о тебе, – улыбнулся он в ответ. Милена вспомнила.

– Точно. В «Нотабене»,  в дальнем углу с Анжелой. По-моему ты там по хозяйству распоряжался.

Молодой человек кивнул.

– Это был клуб моего дяди. Я отвечал за увеселения и напитки.

– И за дешевый кокс, – уточнила она. Тот только развел руками. – Ну я так и знала, что видела тебя…

– Ширван. Ширван Додаев. Полагаю, тебе представляться незачем.

– Разумеется. Давно не виделись. Как сам? – и снова вспомнила. – Слушай, Додаев, так это твоего родственника убили на той неделе? Асланбека Додаева? – и тут же. – Извини, что я так грубо.

Он помрачнел.

– Как раз это и был мой дядя.

– Соболезнования. Слушай, раз уж так неловко получается, давай я тебя буду отвлекать от черных мыслей, пока мне не подойдет время участвовать в шоу.

Ширван кивнул, с большой охотой. Молодой человек имел счастье говорить дважды если не трижды с Миленой, как раз тогда в «Нотабене», но не предполагал, что звезда, в поисках лекарства от скуки, снизойдет до него.

– Я слышал, тебя будут в жертву приносить.

– Да? Мне казалось, я буду жрицей.

– Ну да, – подтвердил он, напрочь выбросив из головы прочие мысли и сосредоточившись только на собеседнице. – Как раз верховную жрицу и приносят в жертву, дабы умилостивить Ктулху, наславшего бурю. Постой, а ты разве не в курсе?

– В курсе… почти. Да я и оделась соответствующе, вроде бы. Надо связаться с Антоном, он давал сценарий, но с тех пор столько поменялось. Собирались вроде в субботу открывать, да тут Константин пришел, подогнали к нему. А у меня завтра съемка на Первом канале. Кстати, до сих пор никак понять не могу для чего вот эта штука на помосте предназначена.

– Как для чего – для жертвы. Это лебедка.

– То есть меня будут опускать в колодец? Нет, ну просто замечательно.

– Там же вроде как обиталище Ктулху, а это все, – он указал на помост, – что-то типа алтаря.

– Я поняла, но уже половины не помню. И особенно, что меня будут запихивать в колодец – там что и вода вроде как есть? – она заглянула внутрь, но выяснить это оказалось невозможным, чернота колодца казалось темнее первозданного мрака. – Вообще, эта ночь выдалась такой сумасшедшей, да и сегодня встречалась с журналистом… умеет человек дурацкие вопросы задавать. Все настроение отбил.

Ширван только промолчал. Для него, пытающемуся приучить себя к гламурной жизни столицы последние пять лет из двадцати, все равно встречи со знаменитостями, о каждом шаге которых только и трезвонят по телевизору или в газетах, казались чем-то из разряда фантастики. Пусть даже знаменитость и одного с ним возраста, но почти физически Ширван ощущал себя младше и куда неопытней в разговоре с Миленой. И невольно смотрел на нее снизу вверх, в точности так же, как сама дива глядела немного снисходительно на собеседника – уже в силу выработанной привычки.

– А ты сам как сюда попал? – Он встряхнулся. Задумавшись, засмотревшись на Милену, пропустил вопрос, теперь надо выкручиваться.

– Трудно сказать.

– В смысле? Сам не знаешь, как попал? – она хохотнула, обнажив ряд острых зубов.

– Мой приятель является любовником жены брата Марата Бахметьева, то есть, человека, который все это задумал.

– Да, сложно объяснять ты горазд. Сказал бы просто: через своих.

– У нас «через своих» значит несколько другое.

– Вы, горцы, вообще народ сложный.

– Да, мы такие. Выдумываем себе трудности на чужие головы.

– Золотые слова, – они посмеялись, – я было подумала, что ты и сюда кокс доставил.

– Нет. Теперь я… как бы сказать. На нелегальном положении.

– Неужели менты наехали?

Он покачал головой, как-то разом ссутулившись.

– Хуже?

– Бритоголовые?

– Чеченцы. Правящий тейп. Мой дядя, вообще вся наша фамилия давно с ними в разладе, еще с второй чеченской. Власть не распилили, ну а теперь, когда те дорвались… короче, мстят. Вот дядю убили… сложно объяснить на пальцах, почему. Просто носит такую фамилию, которую в наше время…. Не знаю, как сказать, – он и сам не понимал, для чего обо всем пытается рассказать Милене, и почему она до сих пор от него не уйдет, посчитав и тему несуразной для тусовки, и что ему с этими проблемами вообще не место в этом уголке вечного блаженства. Но он говорил, сбиваясь с одного на другое, начал было объяснять суть кровной мести, потом перескочил снова на дядю, а девушка все слушала и слушала, и Ширвану виделось в ее глазах, что-то, и если не сочувствие, то некая потаенная боль, тщательно оберегаемая от посторонних.

– Знаешь, я сегодня тоже…. Не знаю, как объяснить. Очень плохой сон видела. Мне никогда такие не снятся. Ты веришь в вещие сны? – Сбитый с толку, Ширван растерянно пожал плечами. Милена взяла его за рукав рубашки и притянула к себе. – Очень плохой сон. Я его рассказала Артему, тому парню, который… словом, герою моего сна, но он не поверил. Посмеялся даже. А я очень за него переживаю. Вот послушай, – и быстро, без перехода, стала рассказывать свой странный сон. А закончив, столь же стремительно, спросила, что он об этом думает. Ширван молчал, не зная, что ответить. Он все еще был погружен в собственные, вполне реальные проблемы, чтобы подготовиться к восприятию чужих подозрительных снов, поначалу ему показалось даже, что Милена издевается над ним. Но нет, подозрения испарились, достаточно было пристально взглянуть в ее глаза. Он растерянно молчал, глядя на светскую львицу, здесь, на пересечении взглядов, решившую поговорить о том, на что в обычное время и место было наложено строжайшее табу. О самом сокровенном.

Первое время в столице Ширван нисколько не тяготился невозможностью поделиться своими переживаниями, для него, выросшего в иной среде, презрительным казалось само публичное проявление подобных чувств. Разве что в кругу самых близких друзей – так чтобы никто, кроме них или лучше, него, вообще бы не слышал. Ведь он мужчина, воин, защитник…. А после, спустя годы приятельского одиночества, когда знакомых масса, а поговорить не просто не с кем, но и не о чем, он сам стал искать возможность поплакаться в жилетку. Пытался найти надежного человека, но это ведь не его родовое село, а переменчивая быстротекущая Москва, где люди почти физически не могут удержаться друг с другом дольше года, их сносит мощным потоком жизни куда-то дальше, они теряются, исчезают, и не отвечают на его попытки вернуться. Вообще не отвечают ему, ведь для них этот человек давно пройденный этап. И только он никак не может приспособиться, подладиться под сменившееся в одночасье умонастроение. И все еще старается не опоздать на давно ушедший поезд. К тому же он работал дилером, а это накладывало дополнительное обязательство на скорость расставания.

В такое время место его рождения казалось тихим озером, благодатной пристанью – или затхлым болотом, в зависимости от степени отчаяния. Он либо проклинал дядю, выдравшего его с корнями из Чечни и вбросившего, словно котенка в омут, в столицу, либо пытался благодарить его, но все делал заочно. Ведь даже с дядей Ширван виделся далеко не каждую неделю, несмотря на его почти родительское отношение к племяннику, на тесные нити, связавшие их, и не дававшие потеряться в круговороте неугомонной московской жизни. У дяди был свой менявшийся круг знакомств, своя скорость течения, никак не сходившаяся с племянниковой. Первое время Асланбек уделял внимание родственнику, извлеченному из беспокойной Чечни, а затем лимит оказался исчерпан. Маугли получил работу и остался наедине. Через некоторое время друзья-приятели, ввели Ширвана в светскую тусовку, да там и оставили, попрощавшись по-английски, как тут водится. Первое время ему безумно нравилось, потом стало столь же безумно раздражать, а потом наступила тягучая, беспросветная апатия, когда хотелось повыть, но не было ни луны, ни сообщника.

И вот теперь ему показалось, что сообщник найден, и именно в тот день и час, когда он отчаялся отыскать. Самый странный сообщник, которого он мог вообразить себе. Но раздумывать не приходилось, не было времени, он ответил Милене, что не верит в вещие сны, постарался успокоить ее и убедить в ложности виденного, рассказав для примера пару своих сновидений, казалось бы, что-то предвещающих, но на деле явившихся пшиком. Он рассказывал столь горячо и убедительно, что сам готов был уверовать своим словам. Милена слушала и кивала. А он торопился, ведь так много еще предстояло ей сказать, так много.

– И все же, я думаю, тут что-то есть. Ведь мы с Артемом долго были в разлуке, а потом, он никогда не снился. И тут на тебе.

– Наверное, это из-за мертвецов. Ведь только о них и говорят.

– Да он и сам о них только и говорит, шутка сказать, работает в администрации президента и… – Ширван невольно присвистнул. Впрочем, чего он мог еще ожидать, разве могла Милена Паупер завести себе любовника низкого полета. – Не свисти, денег не будет. Так вот, его там загоняли, до того дошел, что слушает романсы в старой обработке.

– Кто это дошел? – вмешался девичий голос с напускной, от алкоголя, бодростью. Ширван резко оглянулся, прямо за его спиной стояла девушка, и тоже знакомая по телевизору. Вот только имени он никак не мог вспомнить.

– Лена, наконец! – подруги поцеловались, Ширван невольно отвернулся – уж слишком откровенен, даже бесстыж был этот поцелуй взасос, слишком долго они не отрывались друг от друга. Подобные проявления отношений до сих пор его коробили. – Я по тебе соскучилась.

– Я тоже, подруга. Слушай, а твоего приятеля я чуть было не узнала.

– Ширван Додаев, – напомнил он, косо поглядывая на разлучницу. – Из «Нотабене».

– Ах, да, тот самый Ширванчик-одуванчик, щедро оделявший нас своей пыльцой. Ничего, если мы отойдем во-он туда ненадолго? Между прочим, Мила, тебя Антон ищет. Скоро все начнется, а у него сценарий опять исправлен до неузнаваемости. Обещаю возвратить тебе ее после в целости и сохранности. Разве чуть встрепанную, но точно довольную, – обе странно захихикали, отчего у Ширвана неприятно екнуло сердце. Он попытался остановить Милену. Ведь еще столько недоговоренного оставалось меж ними. Он хотел рассказать ей, как обучался грамоте в своем селе, как муфтий собирал их, босоногих мальчишек,  и по затрепанному Корану учил уму-разуму, наставлял на путь истинный. Внушал уважение к старшим, к словам Пророка и ненависть к врагам рода и веры. Рассказать, что на самом деле дядя не столько уж белая овечка, в свое время он был одним из старейшин их родового села, и в двухтысячном, стал переговорщиком, заручившись обещанием Москвы не грабить село и оставить в покое жителей. К тому времени он давно жил в столице, но связи с тейпом не терял, в пору независимости, кормил мятежников поставками продовольствия. Рассказать, что к прибытию дяди, вместе с федералами, в село, Ширван уже умел стрелять из автомата, в девять лет этому обязан был научиться каждый. Рассказать, что значит оружие в жизни горца, и что значит честь. И почему законы гор тянутся столь далеко и могут ждать столь долго – десять лет не срок, и Москва не укрытие.

И самое главное, рассказать, что он чувствует, что переживает со смертью дяди, когда приходится снимать у незнаковых людей сомнительные комнаты, вместе с дальнобойщиками, перекупщиками, проститутками, наркоманами, ведь знакомые, даже из тейпа, после смерти дяди немедленно отвернулись от него, более того, переметнулись на сторону родового врага, из чужого клана, презрев все законы; они бы сдали и его, кабы не спешное бегство Ширвана с квартиры. Не постоянные перемещения по городу – он знал, что люди, убившие дядю, не уехали из Москвы. А пока они здесь его жизнь: съемные квартиры, тусклый свет, поздний ужин и нудное кружение в метро, а затем, ночью, возвращение в вечный неоновый полдень клубов, где его еще знают, но где не связывают его жизнь и смерть его дяди, просто потому что Асланбек Додаев для них никто. В России много однофамильцев; в Чечне однофамильцев нет.

Он потянулся к Милене, пытаясь остановить ее, освободить от цепких рук Лены Домбаевой, но та лишь шепнула ему: «позже договорим», – и руки бессильно разжались.

– Я буду ждать тебя здесь, – зачем-то сказал он. Лена снова хихикнула неприятно, словно речь шла о какой-то непристойности. А затем они ушли, оставив Ширвана стоять у помоста и ждать, надеяться, на возвращение.

Тем временем, двери торжественно закрылись, свет в храме померк, ведущий объявил о начале действа. На помост вышли танцоры, закружились в стремительной круговерти под звуки католических псалмов, стилизованных в техно. Народ стал стягиваться к центру зала, образовывать парочки, танцевать, стараясь попасть в такт ухающей музыке. Ширван пошел к стойке бара. Но Милены там не увидел. Он не знал, что они с Домбаевой сразу прошли за кулисы, к кабинету Антона Сердюка.  Нет, перед этим они остановились на лестнице, долго целовались, пока Милена не вырвалась из объятий. Странно, Она ждала чего-то другого, чего… теперь и сказать не могла. Лена обиделась, до кабинета провожать не стала.

– Здравствуй, моя прелесть. – поднявшись и подставив щеку для поцелуя, произнес Антон. – Ты вовремя. Лена… кстати, куда она делась? Ну ладно, потом. Лена говорила тебе о неприятностях из-за сценария? Я так и думал,  у нее после первой же мозги плавятся, неудивительно, что только и способна бюстом махать по ящику. Так вот, сценарий летит коту под хвост, – он тараторил, одновременно быстро ища что-то в ящиках стола, перебирая длинными проворными пальцами бумаги, разбросанные всюду в его кабинете. – В то время как я должен за все отвечать. Марат не придет, отдуваться буду я один …. Ах, да, вот эти исправления. Посмотри, – он сунул Милене под нос листы бумаги. – Нет ты только посмотри. Колодец испорчен, значит, спускать туда тебя мы будем просто так. Никакой воды, даже рева не обещаю. Это черт знает, что творится. Как нарочно.

– Я думала…

– Вот и я тоже думал. Это на тебе костюм жрицы? Ну ладно, сойдет. Да, ты в белье или как обычно, а то у нас тут снимают две телекомпании. Марат продал права американцам и европейцам, чувствую, строительство одним этим отбил, – пока он говорил, Милена молча задрала юбку, Антон кивнул. – Тогда можно показывать хоть детям.

За стеной зарокотал голос ведущего шоу, в данный момент он начал повествовать о Ктулху и причинах постройки первого в новой истории человечества храма именно в первопрестольной. Засим последовал рассказ о жертвах среди строителей, естественно, неслучайных, и о предстоящем обряде, естественно, предполагавшим новые жертвы. Одной из которых станет «самая известная звезда современности, имя которой мы не будем раскрывать вплоть до начала жертвоприношения». Одобрительный гул аудитории заглушил следующие слова ведущего.

– Рады стараться, – сказала Милена. – Не их же приносят.

– Поэтому и рады. Хотя должность и почетная. Правда, на следующий раз верховная жрица будет уже другая. Лена Домбаева. И так каждый месяц. Хорошо бы к тому времени воду починили, – зазвонил телефон, Антон долго слушал чей-то сбивчивый голос. – Да, я понял. Хоть звук можете дать? Ну хорошо…. Со звуком порядок. Так что Ктулху примет жертву, но фонтана воды не будет. Жаль.

– Я же вся вымокну.

– Не вымокнешь. В колодце есть ход. Когда тебя туда спустят на лебедке, вода из реки должна пойти самотеком и заполнить колодец до краев, так что оттуда будет переливаться. Красивая идея, да? Ну так вот, пока вода не пошла, тебя оттуда вытащили бы другим ходом и препроводили ко мне. Прекрасный отсюда вид, не находишь? – Антон отогнул жалюзи, давая Милене полюбоваться на столпившийся вокруг платформы народ, по программе развлекаемый стриптизом «рабынь Ктулху». – Ну разве не чудо построили?

– Точная копия римского Пантеона.

– Ну извини, в Италии я не был. И не думаю, что многие, кто был, заметят сходство. В пантеоне хоронят, а у нас все еще поклоняются. Кстати, могу показать видео с испытаний, высший пилотаж, – Антон снова начал искать телефон, который минуту назад держал в руках. Тот оказался на подоконнике. – Так, где отец Кондрат? Его задержали? Ну и что забыл пропуск. Пускай немедленно идет сюда. Всё…. Сейчас, Мила, я тебя познакомлю, с твоим губителем. Вечный жрец храма Ктулху отец Кондрат Микешин. Бывший отец, но голос у него не нам чета.

– За что его выперли из церкви?

– Раскольничал. Измышлял недовольство епископатом. Ну еще и за мальчиками…, хотя и не доказано. Так что молчу.

Дверь без стука отворилась, заставив Антона вздрогнуть всем телом. На пороге стояла Лена. Одна.

– Можно тебя на пару слов? – негромко произнесла она.

– Ладно, идите, только недолго, – предупредил Антон. – Погода портится, грядет Константин. У меня камера на крыше, хотите взглянуть?

Милена вышла. Домбаева остановилась сразу за дверью, прижалась к ней.

– Ну прости меня, миленькая, прости, прости, – зашептала она жарко. – Не знаю, что на меня нашло. Прости пожалуйста. Я так соскучилась, я… ну будь лапушкой, не злись, – ее пальцы проникли под юбку, нащупали трусики. – Ой, да ты серьезно обиделась. Ну не надо так, я тебя очень прошу.

От нее слабо пахло кокаином. Зрачки у Лены расширились, она смотрела как бы сквозь подругу. Бормотала слова прощения как во сне. А может, действительно во сне. Домбаева резко задрала топик Милены, сняла бюстгальтер, принялась осыпать поцелуями груди, и больно и сладко куснула соски. У нее закружилась голова. Мир сжался, выдавив всех остальных, оставив только ее и Лену; даже появление Кондрата не внесло дисгармонию в это единство. Молодой человек постоял недолго у парочки, но поняв, что его уже не замечают, зашел в кабинет Сердюка.

Наверное, она кричала. Очнувшись, Милена первым же делом посмотрела на часы. Всего одиннадцать. Или уже? Неважно. Она с трудом возвращалась к действительности. Лена была ненасытна. Она и сейчас не отступала от подруги, жаждая новых ласк, но Милена уже очнулась. Оглянувшись, она увидела полураскрытую дверь кабинета. Сосредоточилась на ней. Нет, за ними не подглядывали. Скорее всего, проверяли изредка, не надоело ли им. Все же, она была звездой, и с этим приходилось считаться.

Лена не отставала, и когда они вошли в кабинет. Сердюку пришлось ее вывести, при этом Домбаева едва держащаяся на ногах, чуть не рухнула на пол. Он закрыл дверь и недовольно проворчал:

– У вас на уме только внезапный секс. Сменили бы тренд, девочки. В католическую школу бы вас…. Ну все, вернемся к нашим обрядам. Кондрат с тобой познакомился, заочно, так сказать. Теперь представляю официально.

Белокурый и тоже лысеющий молодой человек в черной хламиде вяло пожал горячую руку Милены, его влажная ладонь заставила звезду поморщиться. Наверху что-то тяжело бухнуло, все трое синхронно подняли головы.

– Константин пришел, – произнес Антон. – Сейчас начнется. Ветер бушует жуткий. Очень удачное время выбрано, очень. Жаль, колодец не работает. Но звук будет потрясающий. Просто ветер по пустым трубам, да при такой акустике… это что-то. Хорошо, что вы уже закончили, иначе пришлось бы разнимать, – он усмехнулся. – Кстати, Домбаева будет твоей помощницей, ведь ей в следующий раз жертвовать собой. Так что передашь венок, не забудь. Остальное из головы не выветрилось?

Милена задумалась. Сверху снова донесся удар, такой, что стены содрогнулись. Снизу донесся довольный вопль. Стихия разыгралась не на шутку, это обстоятельство, казалось, только заводит толпу.

– Да что он там, – пробормотал Кондрат, – машины подбрасывает?

Ведущий заговорил о необходимости принести «великую жертву» ненасытному богу.

– Все, пошли, – буркнул Антон. – Ни пуха, ни пера. И не забывайте, кто вы и что говорить. Хотя говорить будет он. Твои слова… ну ты помнишь?

– Я помню, – на самом деле, очень смутно, – Только хорошо бы еще раз просмотреть сценарий.

– На держи, – он подал пачку листов. Твои отмечены желтым маркером. Кондрат, готов? Ну еще раз ни пуха.

Она послала Антона к черту, Кондрат воздержался. Оба быстро двинулись вниз под голос ведущего, под неугомонные завывания готических песнопений, под вопли толпы, вошедшей в раж и жаждущий пряных зрелищ. Домбаева, осталась сидеть на полу возле двери Сердюка.

Крыша храма сотрясалась от бесчисленных ударов, скрипела и скрежетала. Гримерша стремительно накладывала тон, приводила волосы Милены в порядок, обильно опрыскивая лаком, затем закутала жрицу а черный шелковый балахон с синими рунами, точь-в-точь как у боксера. И велела немедля спускаться ко входу. Кондрат снова подхватил ее и потащил узкими лестницами, вывел в портик.

Когда он стукнул тяжелым деревянным посохом в двери, наверху послышались уже не стуки, а какие-то сильные удары. Точно в неведомые двери размеренно били тараном. Наконец, под оглушительный грохот сверху, Кондрату открыли привратники, спросив, кто он и откуда.

– Я вечный жрец храма великого Ктулху, веду вашу верховную жрицу, – неожиданно сильным голосом, враз перебившим хлопки и громыхание наверху, изрек Кондрат. – Смертные, собравшиеся во храме бессмертного бога, внемлите мне. Преклоните колена перед вашей жрицей, поклонитесь ей и восхвалите ее.

И снова стукнул посохом об пол. Толпа, доселе кричавшая «жертву, жертву!», разом замерла, непривычная к подобным приказам. Затем кто-то, не хотелось думать, что тоже актер, склонил голову, опустился на колено. За ним нехотя последовали остальные. Зал замер и только бесновавшийся наружи ветер пытался сопротивляться голосу жреца, громогласно объявившего о своей миссии – принесение в жертву самой великой жрицы храма дабы умилостивить грозного бога. К этому времени он уже довел Милену до платформы, помог ей взойти к жерлу колодца. И только тогда, произнеся «узрите, о смертные, свою жрицу, ради вас приносящую сию великую жертву», резким движением сорвал капюшон. Толпа взвыла увидев Милену. Зааплодировала. Завизжала, засвистела и засмеялась.

– В них как бесы вселились, – тихо произнесла Милена, оглядывая неистовствовавших вокруг.

– Так оно и есть, дочь моя, – с усмешкой произнес бывший дьяк, помогая Милене снять плащ и громогласно объявляя о прибытии процессии плакальщиц, из коих будет избрана новая верховная жрица. Луч, освещавший платформу, окрасился багрянцем. Но девственно белый свет пролился на входящих в храм, провожая их до места жертвоприношения.

Первой шла, поддерживаемая подругами, в просторном черном хитоне, сама Домбаева. Ее голова не была прикрыта, так что народ немедленно узнал Лену и снова восторженно заулюлюкал. Вместе с Леной вошла группа плакальщиц, чьи печальные вопли перебили, наконец, восторги толпы, настроив ту на нужный лад. Плакальщицы подошли к платформе, выстроились перед ней полукругом, за ними, как увидела с высоты своего положения Милена, вошли и еще с десяток человек в синих одеждах, но пока прожектор не высвечивал их, видимо, до поры, до времени. К ним подошли привратники, что-то спрашивая, в этот момент Лена подошла вплотную к великой жрице, едва не упав в ее объятия. Милена произнесла несколько положенных ей слов, возвещавших о цели приносимой жертвы, в данном случае речь шла об умиротворении Константина, насланного, конечно, самим гневливым богом. Она сняла с себя позолоченный венок и водрузила на голову Лены, сказав: «Сим нарекаю тебя верховной жрицей храма Ктулху», на что Домбаева ответила: «Благодарю тебя, о избранная невестой великого бога, и плачу о тебе». Действительно, она плакала. Камера, спустившаяся откуда-то с небес, запечатлела трогательные минуты расставания: крепкие объятия новой жрицы и продолжительный поцелуй.

Невеста Ктулху была спешно закреплена на тросе лебедки, и теперь ей оставалось лишь отправиться в обитель бога, для свершения обряда бракосочетания, «коий не дозволено ни видеть ни пережить ни одному смертному», заверил жрец. Толпа ответила гулом. И под гром аплодисментов Милена воспарила над колодцем.

– Не забудь, – тихо напомнил Кондрат, – как доберешься, сразу отцепляйся и выходи. Иначе оглохнешь…. Прощай, о пресветлая невеста, счастливая избранная, да ниспошлет тебе великий бог неземные блаженства.

Снова вопль торжества, когда Кондрат встал за пульт, и стал медленно, величаво спускать Милену в колодец. Однако, аплодисментов не последовало, как ни странно, Кондрат увидел совершенно иную картину. Народ, прежде с ликованием провожавший своего кумира, теперь беспокойно жался от врат, давя друг друга, а особенно боязливые пытаются укрыться в нишах, высаживая скрытые двери. Раздались крики «мертвые, мертвые!», тут только он сообразил, что происходит в храме. И что вошедшие вслед за Леной Домбаевой в храм не приглашенные актеры и не заблудившиеся работники. Он вздрогнул всем телом и начал спешно поднимать Милену, почти скрывшуюся в жерле колодца.

– Что случилось? Сюда народ пробрался? – она тоже увидела людей в синем, но крики собравшихся оказались заглушены выстрелами. Один из людей в комбинезоне упал, остальные немедленно смешались с толпой.  В портик вошли еще несколько человек из народа. Она пригляделась.

– О, господи, да это таджики! – взвизгнула в диком ужасе одна из плакальщиц. И с помоста всех как ветром сдуло. Кондрат спешно расстегивал пояс, не сообразив вытравить трос, Милена требовала спустить себя на землю, но этим только запутывала отлученного.

Через мгновение на помост влетел Ширван. Он выхватил из рук Кондрата пояс, отцепил его и подхватил Милену.

– Здесь мертвецы, не знаю, как прорвались. Надо уходить. Жрец, где тут другой выход?

– Кондрат, – механически поправил дьяк, бесцельно суетясь у лебедки. – Вход заблокирован, к стоянке не подойти. Вот ведь нечисть.

– Где выход, отец Кондрат?! – рявкнул на него Ширван. – Живо вытаскивай нас отсюда.

Охрана расстреляла все патроны, уложив на месте лишь троих. Но и это ей не помогло, умершие при строительстве храма таджики мстили всем и вся за свою погибель, не давая вырваться из стен своей могилы. Паника стала всеобщей, многие, рванулись к бару, где немедленно возникла давка, и то и дело вспыхивали потасовки. Остальные бесполезно рвали двери в нишах, которые выводили их только в тайные комнатки свиданий – и более никуда.

– Все, прорываемся. Дай сюда! – Ширван вырвал из рук Кондрата посох. Тяжелый, механически отметил про себя. И бросился к портику, навстречу четырем зомби. Остановился на полпути – за ним никто не последовал.

– Все сюда! – крикнул он на весь храм, слова его гулом пронеслись над головами. Взлетев на платформу и попав под лучи багряного света, взмахнул посохом, немедленно привлекая к себе внимание. – Все за мной. Я вывожу.

В кои-то веки он почувствовал себя в родной стихии. Схватив упорно сопротивлявшуюся натиску Милену, он перешел от слов к действиям. Раскрутив посох, обрушил тяжелый его набалдашник на голову первому же мертвецу, с раскроенным черепом тот рухнул к ногам Ширвана. Милена немедленно перестала сопротивляться. Кондрат устремился к ним, следом бросились и еще несколько человек, чье вооружение составляли бутылки со спиртным и выломанные ножки кресел. Следующего зомби Ширван просто снес с ног, выбежал в портик, вытащив за собой Милену. Обернулся по сторонам – здесь его уже ждали не менее семи живых мертвецов, перегородивших вход на стоянку. Увидев выбегавших, они неспешно двинулись к портику. Ширван чертыхнулся.

– Не пройдем. Слушай, где тут черный ход, ведь должен же быть. Ну? – дернул он Кондрата, поскольку тот ничего не отвечал.

– Да, выход есть. Туда, – он показал на дверь, через которую они с Миленой вошли в портик. – Только машины останутся мертвецам.

– А они что водить умеют? – спросил Ширван, снова подхватывая Милену и волоча ее к двери. – Что, тут?.. прекрасно. Эй, давайте сюда, только быстро. Всех мы не удержим.

С маху он шарахнул посохом по плечу подошедшего мертвеца, словно пытался срубить тому голову. Толпа немедля рванулась следом за ними, к узкой железной двери черного хода. Снова образовалась давка, Ширван пытался руководить проходом, но потом понял, что с этим лучше справится наконец-то оживший дьяк. Кондрат взяв привычную ноту, возопиял к толпившимся, немедленно приведя их в чувство. Ширван просто затаскивал внутрь людей, не обращая внимания на протесты Милены, требовавшей продолжения бегства. Он отмахивался, пока последний спасаемой звезды аргумент не убедил его.

– Тут могут быть и покусанные. И даже зомби, разве разберешь в этой темноте. Ты же обещал вытащить меня отсюда. Ну что же теперь?

Сунув багор с доски противопожарной безопасности, в руки дьяку, Ширван рванулся вверх, вслед за остальными. На втором этаже всех встречал Антон с ключами от выхода, указывавший дорогу на волю. Коридор стремительно заполнило человек сорок спасшихся, все они устроили жуткую давку у кабинета. Ключи забрал Ширван, бог ты мой, когда еще он чувствовал себя вот так на коне? Его бодрило давно забытое чувство тревоги, как не бодрило ничто из новой жизни, ни один энергетик, ни одно безумство, сотворенное им за годы прозябания.  Ключи не подходили, или Ширван совал в дверь не те, неважно. Только он, взявши в помощь еще одного здоровяка подходящей массы, обнялся с ним. Оба с маху навалились на дверь и вынесли ее вместе с косяком, обретая долгожданную свободу.

А Константин разыгрался не на шутку.  Реку вздуло, брошенные лодки бросило на берег, ивняк вырвало с корнем. Рекламный щит застрял в ограде купола, и с каждым новым порывом безумствующего ветра молотил по полусфере надписью «Свежие коттеджи в Подмосковье», словно все это время пытаясь достучаться до собравшихся. Оставшиеся у входа машины частично стащило на обочину, несколько особенно здоровых внедорожников перевернуло, будку охраны просто смело.

Ветер пригибал к земле, неся болотный запах и ветки, при попадании жалившие, точно осы. Ширван немедленно задохнулся, пробираться к машине пришлось на четвереньках. Над головой пролетела доска, шарахнувшаяся в купол и разбившаяся на куски. Приподняв голову, он осмотрелся – вокруг ни одного огня, лютая полночь. Слышно было как оборванные провода на проходящей рядом улице со змеиным шипом устраивают безумные пляски возле поломанных, погнутых железобетонных столбов.

Вечность понадобилась, чтобы добраться до въезда на подземную парковку. Мимо них просвистели куски металлической крыши прилетевшие невесть откуда и улетевшие в далекие дали. Наконец, преодолев за четверть часа метров тридцать, и оказавшись внизу, они смогли разогнуться и отдышаться. За ними последовали и другие, торопливо разбегаясь по машинам. Милена так же пошла к своему «порше», Ширван остановил ее.

– Подождем немного, не вечно же урагану длиться. К тому же внизу могут оказаться мертвецы. Охраны ведь нет.

Подумав она кивнула. И следующие минуты они, прижавшись к стене, пропускали машины отчаянных смельчаков или трусов, решившихся покинуть проклятое место как можно скорее.

Через полчаса Константин начинал выдыхаться: все больше машин спешило покинуть стоянку. А может, в том виноваты мертвые, начавшие подниматься навстречу живым. Посмотрев вниз, Ширван покачал головой.

– Свою тачку заберешь завтра. Уходить придется на моей, – он кивнул в сторону стоявшей «мазды».

Когда Ширван открыл дверь машины, тусклый свет парковки стал намного ярче. Он резко оглянулся – к ним подходили несколько человек, вполне живых, в масках, каждый держал в руке «Стечкин». Ширван мгновенно все понял – швырнув внутрь Милену, он резко бросился в сторону. Две или три короткие очереди, он упал. Нападавшие подбежали. Еще один живой мертвец не нужен был никому. «Беги!» – прохрипел горец, прежде чем пули раскроили ему череп. И Милена поспешила выполнить последнюю его просьбу. Выжав педаль газа до отказа, она сразу со второй передачи рванула «мазду» к выезду. Вслед ей донеслась короткая очередь, фары и заднее стекло спортивной машины разлетелись. Инстинктивно она пригнулась, едва не пропустив поворот, бампер взвизгнул об отбойник, искры посыпались во все стороны. Третья передача. Казалось, пандус сужается с каждым кругом. Четвертая. Она снова потеряла на миг управление, снова сноп искр и скрежет металла. Пятая – подобно ракете «мазда» выскочила из чрева стоянки и понеслась к улице Нижние Мневники. Свернула налево, на полной скорости, далеко за сто, помчалась по пустым московским улицам. Выскочив на проспект Маршала Жукова, снова свернула, на этот раз в сторону центра. И лишь потому, что дальнейший путь ей преградили упавшие тополя.

Милена не сразу сообразила, что мчится по встречной, пустая темная дорога, вокруг темные горы нависающих домов. Изредка под колеса попадают ветви да какие-то доски. Она выехала на разделительную полосу и помчалась по ней, здесь оказалось куда меньше препятствий. На Хорошевском шоссе ей пришлось сбавить скорость – поваленные деревья перегородили путь. У пересечении с Третьим транспортным кольцом стояла машина ДПС. Заметив мчащуюся на безумной скорости черную машину, патруль посигналил, потребовав немедленно остановиться. Милена обернулась, в этот момент она проскочила кольцо и повернув в последнее мгновение, с маху стукнулась об отбойник, и еще раз, отрикошетив, о противоположный. Проскочив мост, «мазда», потерявшая управление шарахнулась в ограждение и замерла окончательно.

Сработали подушки безопасности, прижав Милену к сиденью. Спустя минуту подъехала машина ДПС. Оглушенная ударом, Милена с трудом выбралась из изувеченной машины, голова гудела, изображение плыло, словно, она перебрала перед поездкой. Расставив руки для равновесия, она сделала несколько нерешительных шагов вперед, по направлению к остановившейся машине. Ей пришло в голову, что милиция сможет ее защитить от убийц Ширвана. Она хотела крикнуть им об этом, но горло сдавило, с уст Милены сорвались лишь невнятные звуки.

Милиционеры торопливо выскочившие из машины, немедленно бросились назад. Что-то кричали ей, оглушенная, она не понимала ни слова. И только когда в грудь вонзилась первая очередь она упала на колени и пытаясь закрыться, стала складывать руки перед лицом. Последнее, что она услышала: новый треск «Калашникова» и чей-то дикий крик. Черная ночь превратилась в беспросветную мглу.

36.

Будни посерели, слипшись меж собой в горячую манную кашу. Отец Дмитрий почти не выходил из дому, после того, как вторжением было осквернена его самое надежное убежище в этом мире, он попросту не знал, куда себя девать. Тишь и покой дома смущали и тревожили его, он никак не мог придти в себя. Все чего-то жал, неведомых пока, новых дурных вестей. В лечебнице, куда отвезли отца Дмитрия сразу после трагического происшествия в церкви, врач, недолго думая, вколола лошадиную дозу транквилизатора, приказав милиционерам немедля доставить батюшку домой. Так что остаток дня он провел, погруженный с макушкой в собственные кошмары. И лишь под вечер, очнувшись от дурмана, все пытался рассказать что-то супруге, выискать какую-то привидевшуюся ему в темноте беспамятства особую связь меж всеми событиями, с методичной регулярностью обрушивавшихся на него.

Лицо ее и так обыкновенно бледное, ныне обратилось в гипсовый слепок. Она не шевелилась, и только по едва вздымающейся и опадающей груди можно было понять, что она жива. Что слушает со всем вниманием его историю, и пытается поверить ей – ведь иного не остается. У всякого мирянина есть отдушина – духовник, просто батюшка в церкви, в любое время готовый выслушать тяжелейшие слова исповеди, а единственным человеком, с кем мог поделиться бедами сам батюшка, не имея духовника из старших по чину или возрасту священнослужителей, это его супруга. Ей он, единственной, мог поверить многое. А вот она выслушанное и выстраданное – лишь Ему одному.

– А я… – продолжил он, – до сих пор, будто во сне. Брожу как в царстве теней. И только вижу картинки прошедшего перед собой. Только тебя они не застилают. Ты моя последняя надежда, – и тут же, другим голосом. – Прости, что я тебе все это наговорил, мне следовало…

– Бог простит, – привычно ответила супруга. Отец Дмитрий невольно дернулся. И тут же спохватился.

– Нет, ничего. Но странная мысль не дает мне покоя… – и снова замолчал. Он хотел заговорить о Божьем наущении, но оборвал себя. Излишняя вера в Божье вмешательство в дела мирские никогда не приветствовалась Церковью. Вот только….

Маринка сказала ему вчера, что, зная Бога, не верит в дьявола. Кажется теперь, и он готов был подписаться под каждым ее вчерашним словом.

– Если это не эпидемия и не земной катаклизм, могущий быть объясненным через науку – то, что тогда?

Она молчала долго, очень долго. Пристально смотрела на мужа, и отцу Дмитрию виделось в этом взгляде странное, если не сказать больше. Словно Глаша впервые в жизни увидела и услышала его такого, каков он на самом деле. Впервые прошедшего испытание. И провалившегося с треском.

– Давай подождем пока и послушаем, что скажет наука, – наконец, произнесла она.

– Да-да, – подхватил отец Дмитрий. – Ведь пока мы не можем сказать, с чем именно к Нему обращаться. – И снова встретился с тем же внимательным, испытующим взглядом, покуда не зазвонил телефон. Его просили на причащение, матушка немедля возмутилась, напомнив супругу, что у него постельный режим до завтрашнего утра. На что отец Дмитрий ответил цитатой из Писания, настолько затасканной, что самому стало неприятно, и стал собираться. Одевался долго, за это время матушка успела позвонить в отделение, те, недолго думая, выделили в сопровождающие Аскера Магомедова. Лейтенант так и ходил за ним все время, покуда батюшка совершал требы – в основном крещение, реже причащение и ни разу – венчание. Видимо, поселковый люд уже не нуждался в последнем, только в первых двух и много против обычного.

Причащение проходило по новому, страшному канону. После исповедования, отец Дмитрий, видя, что умирающий не может протянуть более, сразу начинал читать канон на исход души. И родственники умирающего, присутствующие при чтении катехизиса, в меру умения своего старающиеся помогать причастнику словом, мало обращали внимания на милиционера в форме, скромно сидевшего в углу комнаты, дожидающегося своего часа. Если час наступал скорее, нежели того бы хотелось, батюшка приказывал всем удалиться. Аскер поднимался с места, стрелял умирающему в лоб, и снова опускался на стул, а батюшка завершал молитвы – теперь уже по усопшему окончательно. Пока он занимался этим, Аскер звонил в крематорий. После чего оба уходили – и странным было тогда ощущение тяжести Святых Даров, носимых батюшкой на груди.

На улице они большею частью молчали – Магомедов пристально вглядывался в редких прохожих, иногда останавливая словом шедшего к ним, неважно, был ли то смертельно пьяный или согбенный старик, он довольно бесцеремонно приказывал посторониться. В случае молчания, шел вперед, разбираться. Иногда за сим следовал выстрел. Отец Дмитрий привычно уже вздрагивал.

– Обращенный, – обычно говорил лейтенант, – таких трудно стало отличить.

И шел далее, вынимая телефон и докладывая.

Поселок к четвертому числу будто бы вымер. Впрочем, так оно и вышло. Более двух третей его населения уже покинуло пределы места прописки, большая часть не значилась в списках живых. Магазины пустели, товары никто не рисковал завозить. Почта не доставлялась, закрылась и библиотека и поликлиника – позабыв о клятве Гиппократа, из поселка сбежал весь медперсонал. Начались перебои с электричеством, отключился телефон – это уже деяния рук мародеров, не то местных, не то бродящих из поселка к поселку групп, ищущих, чем еще можно поживиться в заброшенных домах, в покинутых деревнях.

Жители бежали, но не только и не обязательно из поселка. Бежали в себя. Кто-то кончал жизнь самоубийством, не видя в ее продолжении ни малейшего смысла, кто-то написался ежедневно вусмерть, дабы хоть так отогнать мысли о бродящих и днем и ночью перед домом восставших мертвецах. Иные от затворничества и перенапряжения, и конечно, водки, сходили с ума, иногда их забирала скорая, бегавших с каким-то оружием, чаще лопатой или топором по улицам, и грозящимся всем встречным смертью. Подростки уже сплачивались в стаи, и бродя минимум по дюжине человек, вооруженные ножами и кастетами, к вечеру так же напивались пивом и горланили тюремные песни. Милиция их не трогала, подростки чувствовали это и наглели с каждым днем. Впрочем, нельзя не признать за ними определенной пользы – такие банды по ночам охотнее милиции и внутренних войск вступали в неравные схватки с зомби. После дневных и вечерних приключений, ночная охота была для них верхом геройства.

Священника они пока не трогали. Возможно, потому, что рядом с ним всегда был милиционер. Эта шпана знала Магомедова и побаивалась его. Скорее всего, именно поэтому Аскера и приставили к отцу Дмитрию. Ведь своих умения Аскер не раз показывал батюшке, особенно ярко в четверг, ближе к вечеру, когда они завершали свой привычный обход и возвращались домой. Тогда на них напало четверо живых мертвецов. И Аскер, не успевший выхватить оружие, все равно справился с ними. И лишь затем методично достреливал поверженных. Заставляя отца Дмитрия вздрагивать при каждом выстреле.

Хотя к последним он уже привык и стерпелся. Стреляли в поселке постоянно, начиная с вторника, когда прибывшие сотрудники ФСБ впервые начали выявлять живых мертвецов – и когда погибла Маринка. Мертвецы не думали сдавать позиции. Война была равной – и в этом состояла кошмарная ее сущность. Ведь мертвые порождали новых мертвых, обращая в свою веру живых, и конца-края тому не виделось.

И еще все ждали прихода Константина. Казалось, и мертвые тоже ожидали. По-своему – в ночь перед его появлением они исчезли с улиц, будто и не было их никогда. Шпана почувствовала некое облегчение и выкатилась во дворы да закоулки, гуляли до позднего вечера, мало обращая внимания на комендантский час. Территория поселка за три дня боев оказалась просто огромной в сравнении с тем, что была прежде – настолько уменьшилось число жителей. Многие из тех, кто решил остаться, меняли место проживания – поближе к милиции и расквартированной роте внутренних войск. В пятницу обещали подкрепление солдатами. Настроение повысилось, потому и шпана гуляла, а народ тихонько праздновал будущее освобождение, сидя по углам, стараясь не высовываться на крики, вопли, истошные визги, ругань и неизменную пальбу, – звуки, ставшие своеобразным атрибутом ночи.

Официально о вводе роты регулярной армии в поселок ничего не сообщалось, по телевизору сообщили лишь «об армейской операции по освобождению крупных городов и поселков от нашествия живых мертвецов, которая раз и навсегда положит конец случившемуся». Слово катастрофа ни разу не было помянуто, ведущие новостных каналов щадили народ, не делали далеко идущих выводов и не считали потери. Отец Дмитрий попытался посчитать, сколько выходило по его данным, долго сидел с телефоном в своей комнате, а когда вышел в кухню, одним видом своим напугал до полусмерти матушку – лицо его было черным, а руки мелко тряслись. Впрочем, супруге он ничего не сказал, несмотря на все ее просьбы. «Многие знания, многие скорби», – ответил он только и сел ужинать.

После ужина стали готовиться к Константину. Пришел помогать и Магомедов – у него было ночное дежурство в церкви. Странно все же, как они сошлись за последние дни, казалось, они знакомы целую вечность.

– Мародеров много у нас развелось, не дай бог, полезут еще и туда, – сказал он. – Церковь ведь на честном слове держится, только сторож, и все.

– Мне казалось, вы мусульманин, – наконец, произнес он. Магомедов покачал головой. – А почему так, вы же из Азербайджана?

– Я из советской семьи, – улыбнулся Аскер. – У нас не принято было, сами помните. Другое дело, новые власти воспитывали общество в традициях ислама, как ваши в традициях православия.

– Основополагающая религия, – словно пытаясь извиняться, ответил отец Дмитрий. – Да и последнее время много народу уверовало и хотело бы сохранить эту уверенность, переросшую в веру, в себе. Для того мы и служим, чтобы вера в Отца нашего небесного не прерывалась и не…

– Осторожнее, пальцы! Я знаю, отец Дмитрий, я здесь уже четыре года живу, два учился, два служу. И понимаете, как бы вам объяснить… уверовал. Я давно вас просить хотел.

– О чем же? – отец Дмитрий едва сам не произнес за Аскера слова.

– Я… понимаете, я креститься хотел, – Магомедов улыбнулся несмело. – Не то место такое, не то люди. Словом, я пока тут служу…

– И место, и люди… – сердце священника заколотилось в восторге. – Обряд крещения не зависит от места. А у меня все с собой. Вот закончим, и сразу окрещу.

Магомедов хотел что-то сказать, пошутить вроде, но не решился. Отец Дмитрий вернулся в дом, попросил у матушки приготовить чистое полотенце, фелонь и воды. Она несколько секунд недоуменно смотрела на супруга, потом спросила тихонько: «Для кого?», в ответ батюшка показал на дверь. Глафира изумленно распахнула глаза, но тут же, видя сколь сильна радость в супруге, проглотила вопросы и принялась готовить все необходимое к обряду крещения. «По полному обряду крестить буду», – добавил отец Дмитрий, волнуясь не меньше матушки. Обычно он пропускал многое в обряде, не только потому, что делалось все в спешке, а потому что понимал, для них крещение не столько таинство вхождение в лоно Церкви, сколько попытка укрепиться в потерянной уверенности: в себе, в окружающем мире, внезапным образом дико исказившимся, попытка воспринять другими глазами случившееся. Иметь наставника и учителя, который, не дрогнув, поведет их за собой, а они последуют безропотно, уверенные, что путь сей единственно правилен.

У него задрожали руки, когда, войдя в дом, увидел на столе купель, кувшин, полотенце, заготовленные матушкой. Супруга вышла, дабы оставить отца Дмитрия и оглашаемого наедине. Батюшка позвал завозившегося в дверях Аскера, неожиданно вспомнив, как крестил несколько дней назад десятка два человек из внутренних войск, только что прибывших для выполнения операции. Одно на всех полотенце, вода из-под крана, тесная комнатка, в которой оглашаемые находились скопом, целовальный крест, передаваемый от одного к другому. Отец Дмитрий свел до минимума чин оглашения. Слова не так важны, как суть их: он заставлял повторять за собой «Богородице Дево радуйся» и на ходу учил слагать персты – многие крестились в противоположную сторону, видимо, по голливудским фильмам, хотя нет, часть прибыла с западной Украины. Батюшка старательно показывал как слагать персты, как и когда подносить ко лбу и плечам. Все крещение тогда заняло около получаса, и то командир был недоволен затяжкой – бойцам пора было отправляться на битву. Для кого-то первую и последнюю.

Аскер разулся, снял пропотевшую рубашку, склонил голову. Испытание верой свелось к трем вопросам и ответам, Магомедов ходил след в след за отцом Дмитрием и выучил все молитвы и каноны, полагающиеся знать оглашаемому. А может, готовился к испытанию куда раньше? Он не стал спрашивать этого. Наложил на непослушные смоляные вихры ладонь и полузакрыв глаза, принялся читать нараспев, сам наслаждаясь каждым моментом крещения. Аскер улыбался, вдыхая полной грудью душный воздух разогретой послеполуденным солнцем горницы. Он не спешил, как не спешил и отец Дмитрий, читая обряд запрещения и изгнания злых духов, отречения от Сатаны, исповедания верности Христу, – тут Аскер чуть сбился, но батюшка вовремя подсказал нужные слова, – и наконец, исповедание Символа веры, после чего отец Дмитрий торжественно возгласил: «Благословен Бог, всем человеком хотяй спастися, и в познание истины приити, ныне и присно, и во веки веков, аминь!». И лишь за сими испытаниями, обычно пропускаемыми, батюшка приступил к самому обряду крещения, позвал жестом к купели, зажег три свечи вкруг, и возглашая, стал освещать воду, елей и миро, а затем помазал Аскера и заготовленную воду для крещения. И повернув на восток помазанного, стал погружать его голову в купель, троекратно, а затем подал чистую белую рубашку сорок второго размера и возложил нательный крест, глаголя: «Аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой и по Мне грядет». И по окончании, не выдержал и обнял обращенного. И еще долго говорил с ним о разном, покуда не пришло времени идти сторожить растревоженный храм. Только тогда отпустил его батюшка, сияющий от счастья. И только тогда вошла его супруга, кою с большою охотою он обнял и так же долго, до самого вечера, говорил с ней. А она не смела напомнить об ужине, радовалась, что впервые за последние дни муж ее выглядел поистине счастливым.

Они так и не вспомнили про ужин, легли и уснули сном праведных. И не слышали, как пришел Константин, бушевал над крышей, сорвал конек, свистел посвистом в трубе и ломал вековые дерева, будто солому. И только  около четырех, за полтора часа до рассвета, их разбудил мобильный батюшки, наигрывавший песню «Если кто-то кое-где у нас порой…». Так отец Дмитрий отметил телефон Аскера.

– Непредвиденная ситуация, батюшка, – торопливо произнес Аскер полушепотом, словно боялся кого-то не то разбудить, не то спугнуть. – Вы не могли бы подъехать поскорее? Я буду встречать вас у церкви.

– Конечно, сын мой, – все же приятно называть его так, – а что именно произошло? Мне что-то с собой взять?

– Нет, оружие у меня есть, – сердце отца Дмитрия упало. – Дело в другом. Не по телефону. Но Макаров, конечно, возьмите.

Он торопливо собрался, велел матушке оставаться в постели, но та, конечно, его не послушалась, поднялась, сказав, что приготовит что-нибудь к его возвращению. На бегу набросив рясу, батюшка выбежал в ночь в домашних тапочках.

До церкви он добрался минут за десять, все в гору, к концу пути совершенно выбился из сил. Магомедов стоял у разрушенного крыльца, дверь притвора поменяли, но сделали это наспех, так что меж косяком и кладкой оставались дыры, в которые Аскер изредка и поглядывал, подсвечивая себе карманным фонариком. По этому фонарику батюшка и ориентировался, спеша на встречу. После прохождения Константина улицы заполнились железом, сорванным с крыш, упавшими деревьями и битым стеклом. Дождя почти не было, дорога подсохла и снова выбелилась. Тишина стояла удивительная, только сейчас отец Дмитрий понял, что не слышит обычной канонады. Он поспешил подняться на холм, и, едва дыша от усталости, предстал перед Аскером.

Магомедов молча указал ему на щель меж косяком и кладкой, посветил фонарем. Отдышавшись, отец Дмитрий взглянул внутрь и замер.

– Я понял сразу, что это не воры. Но в церковь никто не мог забраться. Только те, кто там пребывали до сих пор. Именно поэтому я вызвал вас, отец мой, – добавил он обращение после секундной паузы.

Две фигуры молча бродили вдоль стен наоса, словно туристы, тайком забравшиеся в храм. Когда отец Дмитрий подошел и воззрился в щель, они, точно почувствовав присутствие именно священника, замерли. И медленно обернулись. А затем неторопливо, еле переставляя ноги, выпутываясь из савана, вошли в притвор.

– О, Господь Всемогущий! – не выдержав, произнес батюшка, не в силах оторваться от невиданного, непостижимого зрелища. В алтаре, пред престолом, стояли две раки с мощами святых великомучеников священника Глеба и дьяка Панкрата.  Эти двое служителя были убиты еще в двадцать втором, когда большевики начали свои гонения на Церковь, руша и закрывая храмы, сжигая иконы, а золото алтарей и серебро окладов превращая в бруски, дабы продать их на Запад, пытаясь прокормиться сим варварским способом. Убиты за то лишь, что не отдали храм на разграбление, подняли народ на противление комиссарам, и держались два дня в храме. Храм тогда подожгли – словно орды Батыя внове пришли на Русь – и священники, бывшие неотлучно в церкви, погибли страшной смертью, задохнувшись. Позже тела их на удивление ничуть не обожженные, нашли под рухнувшей кладкой. Захоронили в Донском монастыре. А когда в сорок первом, церковь открыли сызнова, то торжественно перенесли останки отцов Глеба и Панкрата обратно в храм. В народе они давно уже почитались святыми, потому их тела заключили в гробницы и положили пред престолом. Тогда же обнаружился и чудесный дар мощей – исцелять немощных и расслабленных. В девяностом святых великомучеников канонизировали.

А сейчас они восстали из наглухо запечатанных рак и стояли по другую сторону двери, молча ожидая, открытия храма. Как и прочие, они протягивали руки, шарили по двери, жаждая прикоснуться к пришедшим к церкви. Жаждая принести их в жертву.

– Да разве ж это мыслимо! – внове воскликнул отец Дмитрий. Восставшие святые зашевелились за дверью, скрипуче заклокотали, зацарапали ногтями по неструганым доскам. Оба живых невольно отшатнулись от двери, невольно перекрестились.

– Немыслимо, – бормотал священник, – просто немыслимо.

– Я потому и позвал вас, отец мой, – тихо сказал Аскер, – нельзя, чтобы они вышли. Но и… я не смогу выстрелить в них.

– Выстрелить?! – воскликнул он и тут же добавил куда тише. – Да, выстрелить…. Все верно. Выстрелить, – и поколебавшись недолго, продолжил: – Значит, такова воля. Отпирай дверь. Я сам это сделаю.

– Достаньте пистолет, – напомнил Аскер. Батюшка спешно вытащил Макаров, наспех засунутый в подрясник. Руки тряслись, тело продирал мороз. – Все равно придется вызвать милицию. Тела ведь надо сжечь потом.

– Потом, – бессмысленно повторил отец Дмитрий, никак не совладея с Макаровым. Аскер бережно вынул пистолет из рук батюшки и снял с предохранителя. Но обратно не отдал. – Сжечь потом. Они же… исцеляли. Я сам тому свидетель. Они же… а теперь… вот так…

– Позвольте, – Аскер властно отодвинул батюшку, но отец Дмитрий все же вырвал у него из рук пистолет и приказал отпирать церковь.  Аскер сперва позвонил в милицию, услышал короткое «сейчас будем» и после этого снял замок и открыл дверь.

Отец Дмитрий так и остался стоять против святых отцов с вытянутым пистолетом. Стоял, не шевелясь, целясь, но не в силах даже помыслить спустить курок. Стоял, покуда святые жадно не оскалились и не пошли на него. Но и тогда он лишь дернул рукой, отойдя на шаг. Двинуть указательным пальцем, оказалось для него непосильным трудом. Из церкви вышли по старшинству, иерей отец Глеб двинулся к отцу Дмитрию, дьяк Панкрат, сделав два шага следом, неожиданно повернулся к Аскеру.

Рука отца Глеба легла на плечо батюшки, пистолет уперся в иссохшее лицо, подобное лицу мумии. Батюшка содрогнулся всем телом, шлепанец соскользнул с ноги, он оступился и только так смог вырваться из захвата. Но святой не отставал, Аскер, с криком, бросился на помощь отцу Дмитрию – стрелять он так же не смел. Приказал немедленно отходить. И тут же получил укус в спину. Отец Глеб жадно набросился на новообращенного, вцепившись в него мертвой хваткой.

Аскер содрогнулся, упал на колени, резко повернулся, пытаясь сбросить священника. Но никак не удавалось, подошедший дьяк наклонился над ними, жаждая своей доли. Отец Дмитрий вскрикнул, что было силы, выставил Макаров и, зажмурившись, выстрелил. Открыв глаза, увидел, что пуля, если и попала в кого, то не причинила вреда. Но напомнила восставшим святым о существовании еще одного живого. Дьяк отделился от Аскера и устремился к батюшке, не дойдя всего шага, поскользнулся, упал. Тут только Аскер догадался выстрелить через плечо в лицо вцепившегося в горло святого. Объятия немедленно разжались, они оба рухнули наземь.

Панкрат наступал неумолимо. Отец Дмитрий снова поднял Макаров, весивший не восемьсот десять граммов, а не менее пуда. Дрожащими руками, пытаясь сотворить молитву о защите от святых, сам не понимая, к кому обращается в эти минуты, нацелился в лицо, в иссохшую маску Панкрата. Но выстрелить не успел. Его опередил Аскер, сваливший подсечкой дьяка и размозживший череп четырьмя выстрелами. Лицо Магомедова было бело, казалось, отец Глеб высосал из него всю кровь. Батюшка вздрогнул, и неожиданно повалился на колени перед ним, моля о прощении. Аскер, тяжело дыша, молчал.

– Не ранены, отец мой? – наконец, спросил он. Батюшку передернуло о этого обращения, в это мгновение показавшегося кощунственным.

Внизу остановился милицейский «уазик». Оттуда выскочили Бужор и Нестеров, оба вооруженные Калашниковыми. Увидев их, Аскер немедленно побежал навстречу, что-то крича. Наконец, когда голос вернулся к нему, батюшка услышал:

– Стреляйте, стреляйте! – восклицал Аскер, раскинув руки, слетая с холма. Его товарищи сперва не понимали, о чем идет речь, наконец, увидели кровь на шее лейтенанта. Бужор первым поднял автомат. И давил на крючок до тех пор, покуда рожок не опустел. Тело Аскера покатилось им под ноги.

Отец Дмитрий поднялся с колен и медленно вошел в храм. Подошел к алтарю, снова вглядываясь в лик Спаса. Долго готовился к молитве, но слов не было. Вернее, были слова, но совсем не те.

А затем, когда они выкипели и перешли в действие, батюшка поднял Макаров, выбросил его перед собой и четко выстрелил дважды в лик. Обе пули вошли в лоб, расколов икону надвое. Засим последовал удар кулаком, выбивший икону из алтаря.

Пистолет выпал из его рук.

– Ты убит, – прошептал, разом лишившись последних сил, отец Дмитрий. – Ты наконец-то умер, Господи. По настоящему умер.

И медленно вышел из храма, навстречу подбежавшим милиционерам.

37.

Когда я прибыл, утро еще не наступило. Восток побелел, предвещая скорую зарю. По Москве будто Мамай прошел: останки разбитых вдрызг палаток перемежались с сорванными щитами и ветвями, остро пахнущими соком. А то и вырванными с корнем деревьями. Невдалеке валялся строительный кран, накрывший две машины. Спасатели как раз занимались его уборкой – кран намертво перегородил Хорошевское шоссе. В новостях рассказывали, неподалеку прошел смерч – начавшись в Серебряном бору, он перемахнул Нижние Мневники и добрался до Звенигородского шоссе. Северо-восток столицы покрыла полоса развалин.

Возле изувеченной «мазды» стоял «Майбах» Юлии Марковны. Сама госпожа Паупер сидела на асфальте, возле носилок. Лицо Милены кто-то милосердно закрыл белым вафельным полотенцем. Она держала в руке руку дочери и что-то шептала. Я медленно подошел мимо застывшей кареты «скорой помощи», стал рядом.

– Дочка моя, ну что же ты так. Оставила свою мамку. Не надо было, не хорошо это. Не надо.

Она почувствовала мое присутствие и резко обернулась. Лицо госпожи Паупер оставалось по-прежнему бесстрастным, а глаза сухими.

– Вот видишь как. Ее напугали, она и побежала. Мне сказали, в этом храме какого-то подонка пристрелили, что Мила с ним делала… лучше не думать.

– Милиция сказала, что погони не было. Только одна «мазда»….

– Много ты понимаешь. Разве нужна погоня, чтобы убить? Разве обязательно стрелять, чтобы свести счеты? Они ведь… Мила всегда боялась стрельбы. Всегда искала от нее защиты. У тебя искала. И у других тоже. Особенно теперь.

В этот момент наступившую было тишину разрубило тарахтенье далекой автоматной очереди. Я вздрогнул.

– Ты и сам дергаешься. А пора привыкать, войсковая операция, слышал ведь. Это надолго, – она снова наклонилась к дочери, и словно на минутку забыв обо мне, сказала ей: – Ну вот, теперь ты не слышишь никаких выстрелов, ничего не надо больше бояться. Ты просто… убита. Просто… – и замолчала на полуслове, покачнувшись. Врач, стоявший у кареты «скорой» дернулся было помочь, но остановился.

– Вам лучше поехать, – тихо произнес я.

– Не волнуйся, дочка. Мамка за тебя отомстит. Обещаю. Жилы порву, но достану того, кто тебя убил. Мертвой стану ходить, а все равно достану. Поверь мне, ведь это я говорю. Ты меня знаешь.

Она говорила негромко, но все равно, от ее слов веяло таким могильным холодом, таким отчаянием, что меня, невольно вслушивавшегося в каждое слово, продрал мороз. Я подошел и заставил Юлию Марковну подняться. К «майбаху» я не пустил, повел к своему «Фаэтону». Она не противилась.

Ко мне подошел ожидавший конца прощания врач «скорой».

– Можно увозить? – спросил он. Я покачал головой. Самому хотелось побыть с Миленой наедине. Если получится. Прибыла машина медэкспертизы, с нею еще две милицейских «ауди» с каким-то местным начальством и неприметный серый внедорожник «лексус», судя по номерам, ФСБ. Пока все дружно пошли смотреть на раскуроченную «мазду». Ребята в черных костюмах от «Боско ди Чильеджи» немедленно залезли внутрь, выдрали подушки безопасности, стали копаться в салоне.

Я стоял рядом с носилками и никак не мог заставить себя опуститься перед Миленой. Словно что-то мешало. Затем сел на корточки. Осторожно коснулся руки. Вздрогнул. Мне показалось, она была теплой.  Хотел что-то сказать – что именно? Я и сам не знал.

Слова сдавили горло, я медленно поднялся. Горло сдавило, я медленно отошел, не в силах отвернуться.

Когда я садился за руль, один из службистов подошел ко мне. Поздоровавшись с госпожой Паупер, попросил меня на пару минут.

– Что-то нашли? – нервно спросила они, резко отнимая от губ только зажженную сигарету.

– Это наверное, касается Артема Егоровича… – осторожно произнес службист. – Диск с «Пиратами Карибского моря – 4». Мы нашли в бардачке ее «порше», там, на стоянке храма; как видите, он даже не распечатан. Пожалуйста, посмотрите, – я повиновался, отходя с ним к машине Милены. Службист вынул диск. На обратной стороне была приклеена записка «Мне и моему сердцу». – Я хотел бы уточнить, это ее почерк? – я молча кивнул. – Вероятно, предназначался вам. Возьмите.

Я молча взял, положил в карман пиджака, пытаясь перевести дыхание. Снова закололо. Щемящая боль, такая не пройдет еще ой как долго.

– Судя по чеку, куплен вчера днем в торговом центре «Клондайк».

– Милена обычно там отоваривается, в бутике «Блюмарин».  Она лицо фирмы, и…

– Скажите, она перед тем, как уехать, звонила вам? Или раньше, во время или до службы?

– Нет, а почему это вас интересует?

– Вы знали некоего Ширвана Додаева? Наркодилер средней руки, поставщик всякой дряни в разные модные клубы, вроде «Обломова», – я покачал головой, – он был с Миленой Паупер на парковке храма, где его и убили, – он указал на четыре пулевых отверстия в задней части легковушки. «Мазда», стояла, вмявшись в отбойник, потому отверстия, проделанные в правой задней дверце, не так бросались в глаза.

– Значит и ее? – он покачал головой.

– Скорее, хотели напугать. Так или иначе, своего добились. Скажите, в разговоре с Миленой или с кем-то из ее знакомых проскальзывало это имя? – я покачал головой: – Жаль, мы надеялись, вы сможете нам чем-нибудь помочь, – и помолчав чуть, продолжил тоном ниже: –  Только прошу, не говорите Юлии Марковне…

– Скажите, в храме много жертв?

– Не так много, как… – он запнулся. – Много знаменитостей. Вы понимаете, о чем я.

Я снова кивнул, спросил будут ли еще вопросы. Больше не нашлось, я вернулся к своему «Фольксвагену».

– Что они? – немедленно спросила Юлия Марковна, туша докуренную до самого фильтра сигарету и от нее затягиваясь новой. Уже третьей.

– Милена купила диск для меня, – ее как раз укладывали в карету «скорой». Юлия Марковна смотрела как захлопываются двери, как машина медленно проезжает мимо кучи сваленных ветвей, выворачивает в сторону области. – Когда будут похороны?

Пауза. Мы обменялись долгими взглядами.

– Артем, какие похороны. Ее сейчас сожгут и… и все…. Я бы сдохла наверное, если бы не знала, что мне надо еще сделать… для нее…. Послушай, – она резко крутанула меня, повернув к себе, впилась ногтями в плечи. – Обещай, что с Валькой такого никогда не случится. Никогда. Ты меня понял? Теперь ты за нее в ответе, если что произойдет, ты…. я…. – она резко замолчала и отвернулась.

Мы медленно покатили в сторону Кремля. Москва оживала. Усилившаяся было стрельба, начала затихать. На пересечении с Садовым кольцом нас встретил БМП, перегородивший половину Поварской улицы. Машин пока немного, в основном, служебные, комендантский час только кончился. Завалы только разгребали, кое-где они не давали проехать.

И еще мои мысли о Милене, с которой так и не сумел попрощаться.

А ведь она предупреждала меня, что я останусь один. Настойчиво повторяла, когда я уходил. Словно предчувствовала что-то неладное.

После того, как мы пересекли Садовое, мысль эта столь прочно завладела моим сознанием, что я вынужден был остановиться.

– Что еще? – спросила госпожа Паупер своим привычным тоном. Так не вязавшимся к этой обстановке.

– Дурной сон, – тихо ответил я. – Милена видела вчера, когда была у меня, и решила, что это как раз я в опасности. А ведь напротив, она видела меня одного, а никак не….

– Давай вылезай, я поведу.

К нам подошли солдаты, выясняя причину остановки, Юлия Марковна немедленно загнала их обратно, на броню БМП, «крысятник» было самым мягким из определений. Села в водительское кресло.

– Ничего, Мила, ничего, – бормотала она про себя, снова позабыв о моем присутствии. – Завтра столько шишек приедет, столько высокопоставленной швали. Обещаю, один навсегда останется здесь.

Я слышал и не слышал ее бормотание, целиком отдавшись воспоминаниям, пришедшим, казалось, из совсем других времен. «Фольксваген» пересек Новый Арбат и по Знаменке добрался до высоких красных стен, ограждающих резиденцию президента. Еще один БТР стоял у самых ворот.

– Зашухерилось руководство. Скоро окапываться будет…. Ну, Артем, встряхнись, ты же мужик, в конце концов….

Она посмотрела на меня, покачала головой и открыла дверь.

– Все, приехали, – сказала она, видя, что я так и не пошевелился. – Нас ждут. Артем,  ты вообще меня слышишь?

Я открыл и закрыл глаза, выбрался из машины. И на автомате отправился в Сенат, на свое рабочее место.

38.

Отец Дмитрий пришел домой поздним утром. Постучался в дверь, матушка, до сего времени дежурившая в коридоре, немедленно открыла. Однако он остановился на пороге и, вместо того, чтобы зайти, медленно отступил.  Посмотрел на свои ноги, супруга автоматически сделала то же самое – тапочки он потерял, оставшись в одних изодранных носках.

– Ну что же ты, заходи. Гостем будешь, – она попыталась улыбнуться.

– Прости, Глаша, не могу. Не проси, не заставляй, не могу.

Она вышла на крыльцо, попыталась его обнять, он отстранился.

– Нет, не уговаривай. Я в самом деле… со мной такое приключилось, что лучше порог дома не переступать, – помолчав, он добавил, – Понимаешь, милая, я пал. Хотя сам себе говорю, что возвысился. Словом, я стал совсем другим за этот день… – отец Дмитрий запутался и замолчал. Матушка смотрела на него во все глаза, не понимая. Встретившись взглядом, он склонил голову. И заговорил иначе: – Я задам тебе вопрос: ты смогла бы жить с католиком?

– Но, Митя, при чем тут… ведь не перешел же ты…

– Нет, разумеется, все хуже. Да нет, – перебивая попадью, продолжил он, – какой еще католик. С атеистом. Нет… не с атеистом. С гностиком. Наверное, так. С гностиком смогла бы жить?

Попадья молчала. Потом, когда время ее ответа истекло, спросила:

– Что случилось в храме, Митенька?

Он позволил себя обнять, целовать, но войти все равно отказывался.

– Я видел то, чего никогда никто не должен был видеть. Я испытал на себе Его волю, такую, какой никогда никто не должен был испытать. И ведь как все верно, как логично вырисовывается. Я складывал эту мозаику давно, но чего-то не хватало.

– Так что же?..

– Прошу, не перебивай. Помнишь Маринку, ну, что я спрашиваю. Мы любили ее, – она всхлипнула невольно, и замолчала, старательно подавляя в себе эту боль. Ведь ей придется принять в себя новую, оставить для нее местечко. – А она ушла, страшно ушла. Ушел и человек, который спас меня от нее. По моей вине он ушел, я, словно завороженный смотрел как он убивает мертвых, и потом что-то крикнул ему под руку, и он был немедленно укушен. И чтобы не мучить себя и меня, он покончил с собой. По-твоему, он где сейчас – в аду или раю?

Попадья не ожидала вопроса. Тем более, такого. И потому молчала.

– Конечно, он не в раю, самоубийцам туда вход заказан. Но и не в аду, ведь он спасал жизни, он собой прикрыл нас с Аллой Ивановной, но получил смертную рану. Рану, хуже смертной, ту, что обращала его в порождение ада. Нет, что я говорю… почему ада. В порождение. И он не дал себе стать им. Значит, где он? Ответь?

– Я не знаю, Митя. Но может, ты все же войдешь. Хотя бы посидишь с дороги. Ведь на тебе лица нет.

– Я изменился. Мне кажется, он просто ушел, тот службист, спасший мне жизнь. Ушел и от Бога и от дьявола. Ото всех.

– Куда ушел?

– Я пока не знаю. Видишь ли, Глаша, я многого еще не знаю, но пытаюсь, особенно теперь, очень стараюсь найти правильный ответ.

– Господь даст ответ. Разве ты…

– Господь мне его и дал. И я… вот послушай. Вспомни следующий день, когда на утреню пришли мертвецы и превратили храм Божий в бойню. Милиция стреляла по стенам старого храма, много повидавшего на своем веку, но уж никак не то, что творилось в его сердцевине. Когда обезумевшие люди вошли в алтарь, пытаясь укрыться от мертвецов, а мертвые доставали их и там, они разбудили других мертвых. Те не сразу очнулись от своего долгого сна. Не сразу поняли, что надо вставать, а, встав, что делать. Но перед этим я видел другое, как укушенные мертвецами люди умирали сами, а милиционеры прямо на алтаре, убивали мертвых, еще не восставших, аккуратно стреляли  в голову, чтобы наверняка убить их. Среди них был и Аскер. Тогда ли, раньше ли, позже, но он уверовал в Господа нашего. Почему он уверовал во Христа, я не могу ответить. Но был счастлив самой мыслию, что этот человек станет частью нашей общины, узрит таинства, причастится… – отец Дмитрий резко оборвал себя на полуслове. – Понимаешь, Глаша, я был счастлив, у меня появился ученик, которого я, именно я, а не он, был достоин. Который показал мне многое, который открыл мне глаза, избавил от мук бессонных ночей, тех, когда я ждал другого голоса, иных слов и явлений. Он…. Он теперь тоже мертв.

– Мертв? – ужаснулась попадья. – Но как? Ведь…

– Мертв от тех, на кого мы молились, и кем спасались. Мертв богоизбранными святыми нашими отцами, чьи мощи исцеляли недужных и расслабленных. В их загробную силу мы веровали, им молились, у них искали заступничества, – он помолчал. Вздохнул. – Аскер дежурил на посту у церкви, когда услышал шум и обеспокоенный, заглянул внутрь. А ведь он принял таинство святого крещения всего как несколько часов назад. Он поистине веровал, в глазах я видел негасимый огонь. Он веровал так, как может верить ни в чем еще не разочаровавшийся человек.

Мимо их дома проехал автомобиль – «уазик», очень похожий на тот, что несколько часов назад, оборвал жизнь, остатки жизни, Аскера. Отец Дмитрий встряхнулся. Нет другой. Стекла опущены, из проемов высовываются дула автоматов. «Уазик» торопливо свернул в соседний проулок, скрипнул тормозами. А через секунду началась стрельба.

– Святые великомученики восстали из мертвых, – сказал отец Дмитрий, стараясь перекричать начавшуюся стрельбу. – Восстали  и потребовали дани – и данью той стал Аскер.

Последнее слово он произнес в полной тишине – стрельба враз прекратилась.

– Как же так? – растерянно сказала попадья. – Но ведь они… сколько ж лет прошло.

– Видимо, они хорошо сохранились для своей работы, – жестко ответил батюшка, не обращая внимание, какую боль приносит каждой новой фразой. – И когда, Глаша,  я увидел святых отцов наших, прежде исцелявших, а ныне жаждавших уничтожить, я понял. Кусочки мозаики, которые я тщательно, но тщетно пытался сложить воедино вот уже три дня, наконец-то встали на место. И я ужаснулся увиденной картине. И понял, что мне предстоит делать. И как поступить в первую очередь, – помолчав, он добавил. – Поэтому не могу войти. Прости, милая, прости за все сделанное и за все, что мне предстоит сделать. Прости, что я не могу больше быть с тобой вместе. Ты была моей отрадой, моим спасителем, хранительницей покоя моего сердца и моих дум, – снова началась стрельба, последние слова потонули в грохоте автоматных очередей.

– Митенька, – матушка потянулась к нему, но отец Дмитрий мягко отстранился.

– Ты была для меня всем. Но теперь… все изменилось. Я не могу быть тем же, кем был, для тебя. Я стал другим, настолько другим, насколько это возможно. Я изверился. Нет, не так. Я поверил в другого бога. Нет, снова не то. В другую Его ипостась. «Не мир я вам принес, но меч». И этот меч я видел и ужаснулся ему, ибо он занесен надо всем миром. Над верующими и неверящими, над праведниками и грешниками. И никому не будет ни покоя, ни спасения. Никто не уйдет от меча пламенеющего. И никого не пустит меч обращающийся. И каждый вернется либо в прах, либо станет безмозглым и бессердечным слугой Господа нашего. И страх стать этим безмозглым и бессердечным слугой Господа понуждает меня отвратиться от Него, и противиться Его замыслу, противиться, насколько это возможно. Насколько хватит моих сил. Биться со слугами его, покуда не кончатся патроны, покуда не дрогнет рука, покуда…

– Митенька, что же ты такое говоришь, – тихо проговорила попадья и заплакала. – Зачем ты это говоришь, и отчего меня так мучаешь. Неужто ты и вправду решил, что все это испытание Господне, ниспосланное на тебя.

Отец Дмитрий содрогнулся.

– Не на меня и не испытание. Прости меня, Глаша, что я говорил тебе все это. Наверное, умнее было и проще не возвращаться домой вовсе. Уйти так, чтобы ты думала, будто я сам стал живым мертвецом. Не мучить тебя своими домыслами. Но мне хотелось увидеть тебя, прости, мне хотелось в последний раз увидеть тебя, прижаться к тебе, – он вздохнул. – Снова поделиться с тобой моими муками. Зачем, не знаю, не понимаю, зачем я делаю это. Прости еще раз.

Она уж не говорила «Бог простит», она вцепилась в батюшку, что было силы, и сколь он ни пытался, не пускала его. Прижала к сердцу и произнесла:

– Неужто ты подумал, я смогу тебя бросить. Уставшего, измученного, с темными мыслями. Неужто ты смог думать, что я не сыскала бы тебя, где бы ты не находился, и каков  бы ты ни был. Неужто и вправду поверил, что я смогла бы расстаться с тобой. Ведь ты мой, Митенька, мой, понимаешь. Никакому безумству, поселившемуся в тебе, я тебя не отдам. Слышишь, никому не отдам.

Она целовала его, он не отвечал на поцелуи.

– Это не безумства, милая моя. Это выбор мой. И я хочу хранить тебя от моего выбора. Ты должна жить с той верою, что дана тебе, и что тебя не покидала. Тогда ты справишься, я знаю, ты справишься со всем.

– Я не могу жить без тебя, Митенька. Прости уж меня тогда, но я тебя никому не оставлю. Тем более, твоему выбору. Я твоя навеки, я клятву давала оставаться супругой тебе до конца дней своих, и я не могу и не хочу нарушить ее, ты понимаешь, миленький? Ведь я же люблю тебя, как я могу покинуть моего любимого.

Слезы душили и его, но он старался не подавать виду. Почему же раньше ни она, ни он никогда прежде не говорили таких слов? Почему молчали? Неужто потребовалось пришествие живых мертвецов, чтобы уста отворились? Светопреставление, чтобы понять, сколь близки они друг другу.

Они обнялись, крепко, словно пытаясь задушить. Вцепились, как утопающие, надеющиеся на помощь столь же беспомощно барахтающегося в воде человека. Обнялись, и стояли, ничего не видя и не слыша вокруг. Солнце, на миг вырвавшись из-за стремительно бежавших по небу туч, осветило их и немедленно пропало.

Какая-то машина все же остановилась подле никак не желавшей разлучаться парочки. Посигналила. Затем повторила сигнал. И только тогда отец Дмитрий оглянулся.

Перед его домом стоял красный, как с картинки модного глянцевого журнала «Хаммер», забрызганный грязью и с помятым бампером, на котором остались явственные следы столкновений с теми, кто раньше почитался людьми. Увидев это, прежде всего обрывки одежды и запекшуюся черную кровь, а уже затем разглядев водителя, отец Дмитрий вздрогнул.

Алла Ивановна снова бибикнула, привлекая внимание попадьи. И деловым своим тоном, не терпящим возражений, произнесла:

– У вас пять минут. Давайте, быстро выносите самое важное. Войсковая операция временно отменяется. Не исключено, поселок будет попросту сдан.

Они не сразу пришли в себя, и не сразу поняли, о чем она говорит.

– Как сдан? Кому сдан? – наконец, спросила матушка, метнувшись было по приказу в дом, но вспомнив о супруге, немедленно воротившись.

– Глаша, понятно, кому. Но, Алла Ивановна, что происходит?

– Вы же в поселке живете, виднее. Хотя вы… от библии не отрываетесь. Короче, по дороге сюда я слышала приказ отступать к Москве. Жителям, наверное, придется эвакуироваться вместе с военными. В случае, если их не бросят, как обычно, на произвол судьбы.

– Но войска тут шуруют уже два дня, считай, три…

– Если бы вы видели, сколько трупов они вывезли, вы бы не спрашивали. Давайте собирайтесь. Только деньги, церковную утварь и документы. И оружие, отец Дмитрий, не забудьте ствол.

Они вошли в дом, все же вошли, владелица внедорожника осталась ждать во дворе. Матушка стала стремительно собирать вещи, отец Дмитрий метнулся за деньгами и документами, лежащими, как и обычно хранятся они – в книгах. Наконец, он увидел выносившую праздничные рясы матушку и тут же вспомнил. А ведь чужой приказ нарушил его собственный, отругал себя отец Дмитрий, ну какой он после этого раскольник, отщепенец, богоборец в конце концов. Другие к стенке встают, думалось ему, под пытками смеются, а он не может втолковать собственной жене, любимой, что отрекается. Ото всех, ото всего. Ради ее собственной безопасности.

– Никуда я тебя не брошу, – напомнила попадья. – С тобой буду.

– Но я…

– Мы же обручены быть вместе до смерти, я свой обет не нарушу. Ты слышал, я повторять не могу, времени нет. Алла Ивановна нас давно ждет.

– Но я же тебе такое говорил…

– Ты мне и не такое говорил прежде, – она вздохнула подошла к нему, потрепала волосы. – Митя, ну посмотри. Тебя ждут, а ты…. Давай, собирайся скорее. Ведь и вправду опасность грозит.

– А как же народ? – бестолково спросил неведомо у кого отец Дмитрий. – Я побегу, а он…

– И он побежит. Ты же слышал. Алла Ивановна женщина пробивная, все знает, все слышала. Вот и приехала.

– Я одного в ум взять не могу – почему же она приехала. Ведь терпеть нас не может.

Попадья улыбнулась.

– Митенька, солнышко ты мое, как же ты плохо еще знаешь женщин. Сорок три года, а все еще чисто младенец.

– Да, – он кивнул, – ты права, чисто младенец. Сам не понимаю, что говорю. Надо будет спросить, где же она нас разместит.

– Наверное, в пансионе своем, на времечко хотя бы, покамест все не утрясется, да школьная пора не начнется. А там видно будет, – попадья готовы была петь, в непритворной радости, что не просто служит мужу помощью и утешением, но осторожно руководит и наставляет его, чего никогда не было раньше. Отец Дмитрий смотрел на нее с искренним изумлением. И уже не мог объяснить ей новое положение вещей, новую веру, или новое неверие, в чем он, сам-то толком разобраться не мог. Когда-нибудь потом. Позже. Когда она отойдет от всего этого и осознает хотя бы часть правды. Когда….

Когда это может случиться? И как произойдет? Все равно будет больно. А как же он не хотел мучить ее словами своими, мыслями да поступками, Господи Всемогущий, как не хотел.

Он заметил, что начал молиться во здравие своей половины, и тут же оборвал себя. Клаксон снова бибикнул. Алла Ивановна посмотрела на часы и крикнула:

– Уже сигнал отдан. Сворачивайтесь. И так набрали, будто на всю жизнь, – в самом деле, пока отец Дмитрий переодевался в штатское на терраске, попадья все подносила и подносила в «Хаммер» вещи мужа.

– Куда вы нас определите? – спросила матушка.

– В Москву, в Москву. Там безопасней всего в этой стране.

– Вы так думаете?

– Там власть, – усмехнулась владелица пансиона. – А она будет защищаться до последнего. Ну все, по местам, иначе до нас доберутся.

– Тоже отправляетесь? – донесся знакомый голос, владелец коего не был виден за мощным внедорожником. Алла Ивановна обернулась, увидев знакомого батюшки, жившего через перекресток от него на улице Паустовского.  – Мое вам почтение, сударыня. И вам, матушка.

– Андрей Кузьмич, очень приятно, что зашли, – засуетилась попадья, в эти минуты плохо понимая, что говорит. – Батюшка сейчас выйдет.

– Вы тут, никак, остаетесь? – немедленно спросила Алла Ивановна у пришедшего гостя.

– Тут, – мужчина средних лет, с невыразительным лицом, с мелкими чертами и увесистым пивным брюшком, одетый в потрепанный пиджак и тренировочные, мелко закивал. И тут же спросил: – А вы, я вижу, решились сняться? А мы вот дожидаемся. Под защитой нашей армии.

– Кого? – сухо переспросила Алла Ивановна.

– Ну как же, второго нашего. Супруга моя на неделе должна разродиться, я уж и с доктором договорился, Суровцевым, вы, матушка, его помните, он у нас один тут, акушером на весь поселок, остался.

– А почему она не в роддоме?

– Да как же… – пришедший смутился, – больничка-то наша того, год как закрылась. А до Москвы сейчас лучше не рисковать, сами понимаете. Да и Татьяна против. Ну и… за Лизой следить некому. А тут такое.

Алла Ивановна только головой покачала. Лиза была соседской девочкой, за коей супруги Иволгины, после смерти ее матери, остались присматривать. Та же история – ночное нападение зомби, хорошо соседи отбили девчушку. И хорошо, что Лизе не пришлось долго объяснять, что мама ушла. Она часто уходила, молодая, беспутная, часто заявлялась с непрошенными гостями.

– Скорее Лизе за женой вашей следить надо, – снова влезла Алла Ивановна. – Сколько ей?

– Шесть. В сентябре в школу. Если откроют. Ведь сами знаете….

Гость начал рассказывать, как у них, в магазине, обстоят дела, второй день завоза нет, народ волнуется, как раз вышел и батюшка, все трое будто позабыли о происходящем, немедленно погрузившись в долгую беседу. Владелица внедорожника нажала на клаксон, привлекая к себе внимание.

– Уж извиняйте, Андрей Кузьмич, времени у нас нет. Увожу я вашего батюшку в столицу. Чего и вам настоятельно советую. И как можно скорее.

– Да. Конечно… – он растерялся. – Вот только жаль, что вы, батюшка, уезжаете. Без вас тяжко станет.

– Садитесь уже, отец Дмитрий! Андрей Кузьмич, у вас хоть оружие какое есть? Кроме лопаты, конечно.

– Двустволка, еще отцова. Только патронов у ней полкоробка. Я все хотел съездить подкупить, да ведь охотился-то последний раз…

– На кого патроны?

– Девять миллиметров, на кабана, вы же знаете, сколько их развелось в последнее время. Ведь как знал, как знал…

Алла Ивановна сухо попрощалась, обрывая беседу. Последние ее слова потонули в реве проснувшегося мотора. Через минуту мощный внедорожник, распугивая разбежавшуюся по дороге живность, мчался прочь из поселка в сторону бетонки –  старой дороги на Москву, которой не пользовались с войны. Алла Ивановна крепко держала руль, не давая машине малейшего шанса выйти из-под контроля. Изредка на дороге попадались люди, знавшие этот путь и неторопливо бредущие со своим нехитрым скарбом в столицу.  С каждым километром их становилось все больше. «Хаммер» гнал вперед, обгоняя шедших, почтительно уступавшие ему дорогу.

И только раз чуть притормозил и не задумываясь врезался в толпу из трех человек, разметав их по сторонам. Алла Ивановна оглянулась на оцепеневших  пассажиров.

– Отец Дмитрий, будьте добры ваш Макаров. Только быстро.

Батюшка вострепетав, дрожащими руками подал ей пистолет.

– Патронов много осталось? Сейчас так просто не купишь, – не дождавшись ответа, она вышла из машины, спрыгнув на бетонные плиты заброшенной дороги, подошла к поднимающимся и методично расстреляла их в затылок. Отцу Дмитрию немедленно вспомнился какой-то дурной фильм о зверствах немецких оккупантов. Алла Ивановна вернулась, отдала Макаров и заметив, что там всего половина обоймы, снова погнала машину вперед.

– Вот так просто, – вырвалось у отца Дмитрия. Не то восторженное восклицание, не то осуждающее. Он и сам не мог толком понять.

– Пусть идущие сзади спасибо скажут. Молитесь за их души, святой отец, молитесь. Все мы под одним богом ходим.

– Воистину так, – прошептал отец Дмитрий, смотря на Аллу Ивановну так, словно она умела читать мысли. – Только в следующий раз, очень прошу, я как-нибудь сам справлюсь.

– Сами? Ну что же, – такого резкого торможения никто не ожидал. Матушка, выронив жития, ударилась лбом о подголовник переднего сиденья. – Вот вам экземпляр, пожалуйста. В обойме еще шесть патронов, вам хватит?

Он стрелял из машины по быстро приближающейся мишени – лицо Магомедова преследовало во время испытания постоянно, – и потратил всего три выстрела. Мертвец рухнул, «Хаммер» продолжил свой бег по бетонке.

Отец Дмитрий бережно сжимал выданный ему Макаров как святыню своей новой веры. Благодарно шепча молитвы – уже сам не зная кому, стараясь только, чтобы имя Всеблагого в них не поминалось.

39.

– Раньше, прямо сразу после Константина надо было переезжать, мама, – говорил Валентин, помогая втаскивать вещи родителей. – В городе такое творится, словами не описать.

– Хорошо, что в Москву не поехал, угораздило нарваться тут, – тут же откликнулась она,  – Ведь в этом храме не приведи господи, что было. Сейчас бы сидели гадали. Связь ведь пропала почти на день.

– Так я все это и описал в последней статье, – тут же ответил сын. – Может и хорошо, что не поехал, но вот что со Стасом стало… такое не забывается, – он помолчал и добавил: – Хотя и про это надо было написать.

Это сейчас ему легко было об этом говорить, хоть дрожь в голосе и появилась. А первым вечером, когда он со стеклянными от ужаса глазами явился в квартиру, долго не мог найти места, едва не упал в обморок от телефонного звонка, и только прибыв под крышу родительского дома, немного пришел в себя. Сейчас он хорохорится, но лишь потому что память его уже выветрила большую часть воспоминаний недавней ночи. С давних пор Тихоновецкий старался забывать все злое, причиненное ему – и в том преуспел немало, особенно после расставания со знакомой, даже имя которой ему ныне непросто будет вспомнить. И блеклое пятно на темном фоне – ее лицо. Валентину думалось, что и в его профессии подобное ценится.

– Работа без нервов, – хмыкнул отец, устало садясь на чемодан – бег на четвертый этаж без лифта да еще с вещами, утомил его. Возраст уже не тот, да и здоровье, не дай бог кому. – Ты по этой части такой спец стал.

– Я могу быть кем угодно, а вот материал не берут в принципе. Только то, что положено цензурой. Фу-ух! Все мы дома, – он затащил последний ящик из коридора и поставил в прихожую. – Зачем книги брали, как будто ваш дом разбомбили. Между прочим, в газетах теперь правильного сотрудника приставили к главреду. Из самой «Единой России» – вот, что он говорит, то мы и пишем.. Он не просто материал режет, а объясняет как лучше сократить да что исправить. И еще сроки называет.

– Какие сроки? – не поняла мама.

– Заключения, – сухо ответил за сына Тихоновецкий-старший.

– Именно что. Обычно от трех до пяти, но вчера я написал о сокрытии числа погибших гэбистов – так это оказывается на десятку тянет. Абсолютный рекорд по редакции. Человечек меня даже поздравил с этим.

– Нашел, чему радоваться, – всполошилась мама. – Тут и без цензора страшно, а ты еще добавляешь.

– Мам, ну я ж не специально. Хотел вас отвлечь своими делами.

– Сынок, ты со своими делами будь ну хоть чуточку осторожнее. Когда рассказал, что влетел вслед за мертвецами в отделение и начал всех освобождать, знаешь, что со мной было? Отец расскажет. И ладно в отделение влетел, так надо было из себя Спартака изображать.

– Валь, в самом деле. Пожалей мать. Мне хоть что рассказывай, а прежде чем вот так по телефону ляпать, подумай. Как ребенок.

Отец смолк на полуслове, посмотрел на маму. Та только вздохнула печально. И принялась распаковывать вещи.

Квартира у журналиста была небольшой, но уютной, и, главное, двухкомнатной. В кризис, когда цены на жилье резко упали, он приобрел ее, пожертвовав видами на новую машину. Раньше Валентин снимал здесь комнатку, квартира ему нравилась. Когда соседняя семья из пригорода съехала, не выдержав экстремального роста цен, хозяйка, напуганная непомерными налогами, предложила покупку последнему своему постояльцу. В рассрочку, раз не может так. И он старательно копил деньги, как мог и как умел: писал «джинсу», шантажировал звезд их новыми нарядами и машинами – когда в киноиндустрии случился дефолт, многие пересели с БМВ на «Субару», а одеваться стали на распродажах. Это продолжалось недолго, но он успел отхватить свой куш. Так что квартира прошлой весной досталась ему. А вот машина осталась прежней «семеркой».

– Надеюсь, мы не слишком тебя стесним, – повторила мама, доставая образок св. Валентина и вешая его в гостиной. – А то если бы не Константин, мы давно…

– Ну что ты говоришь, я человек холостой, с самого начала надо было перебираться, а не терпеть до последнего, когда стена разойдется.

– Обещали до зимы отреставрировать, – сказал отец, выходя на балкон и закуривая. – Да только верить им не больно-то. Обещать все горазды.

Где-то простучала привычная уже за последние дни жителям всей России, автоматная очередь. Никто не вздрогнул даже. Вот когда вчера ночью стреляли из пушек, разворотив кинотеатр, как уверялось, битком набитый зомби, было не по себе. Непривычно. А потом, под утро, когда выступил военный комиссар, и все объяснил, стало немного легче. И следующие залпы орудий хоть и воспринимались как нечто из ряда вон выходящее, но не с такой тревожной тоской как в первый день.

Надо же, подумалось Валентину, даже к войне в городе можно привыкнуть. Привыкнуть и не замечать присутствие солдат, бронетехники на каждом углу, спецопераций, перекрытия улиц и боев в соседнем районе. Квартира Тихоновецкого располагалась на северо-востоке Ярославля, вдали от погостов, на берегу Волги, на Тверицкой набережной. Противоположном основной части города, но зато рядом с редакцией. Здесь, на правом берегу почти не стреляли, театр военных действий, куда ежедневно был вынужден пробиваться Валентин, располагался невдалеке от вокзала и в новостройках, граничащих с областью. На этом берегу располагались дачные участки, где и старалась укрыться от пришедшей войны большая часть ярославцев, имеющих земельный надел.

Жаль, их семью это не касалось. Родители вынуждены были продать участок – и отец серьезно заболел, снова осложнение на пробитом еще в Анголе легком, да и сыну нужна квартира, не все болтаться по съемным. Тем более, в то время у Валентина намечалась тесная связь с одной девушкой…

Теперь они, собравшись вместе, по очереди с высоты четвертого этажа высматривали через реку на курящиеся то здесь, то там столбы дыма – места сражений. Снова бухнуло орудие. По звуку можно догадаться, стреляли на самом юге, наверное, близ церкви Николы. Прошлой ночью там, как сообщило радио, шел жестокий бой.

О жестокости боев можно было судить по их итогам. А они поистине впечатляли.  Крематории не справлялись с работой, у каждого с раннего утра выстраивалась громадная очередь. Трупы свозили грузовиками, грузили разом по несколько человек. Мэр города приказал отложить открытие мусоросжигательного завода, чтобы его силы бросить на уничтожение жертв. Кто-то из ветеранов, собравшихся по поводу вот такого открытия завода невесело пошутил – как же повезло немцам, они теперь в ножки Гитлеру кланяться должны, что он столько концлагерей понастроил. И в самом деле, канцлер ФРГ приказала незамедлительно использовать все имеющиеся мощности. Даже имеющие историческую ценность. Даже находящиеся за рубежом. Кадры из телевизора – снова распахиваются ворота Освенцима и колонна грузовиков, груженая тысячами трупов отправляется на территорию теперь уже бывшего музея. Проезжает мимо нескольких протестующих в ворота, под надпись «Arbeit macht frei» и скрывается вдали. И только яркие вспышки блицев вспыхивают, освещая уезжающие машины.

С высоты их балкона видно, как городу досталось от Константина. Жертв немало, немало и разрушений, только сегодня заработал транспорт. Хуже всего то, что порой из-под завалов бригады МЧС извлекали, себе на голову, уже зомби. В субботу, в полуночном эфире, по телевизору показали жуткую картинку бродящих по пустым улицам мертвых спасателей. Мимо проносится «уазик» ВАИ, беззвучные выстрелы – снималось с камеры видеонаблюдения – мертвецы падают на асфальт и замирают.

Последствия можно увидеть и сегодня: трупы просто валяются на улице. Их никто подолгу не убирает, но к ним и не подходят. По телевизору передали, что они снова заразны. К живым мертвецам ничего не пристает, но вот снова умерщвленные опасны, во избежание эпидемии должны приниматься все меры к их скорейшему сожжению. И без того напуганные жители обходили всех лежащих, даже подающих признаки жизни, десятой дорогой. Всем была памятна ночь четвертого, когда город перешел под контроль зомби. Было разгромлено несколько отделений милиции, больниц, круглосуточных магазинов, немало дачных участков. Случились нападения на автовокзалы, а на центральном городском вокзале царила настоящая паника, это уже не сообщения с новостных лент, это рассказы очевидцев. Сколько там народу полегло, никто не знает. Да и с наступлением утра по пустым улицам шатались только мертвые.

Это сейчас, когда в город введены войска, можно перевести дыхание.

– Ладно. Вы смотрите, а я в магазин, – произнес Валентин. И несмотря на все уговоры, нацепил мокасины и выскочил на лестничную площадку. – Еще раз повторяю – без меня на улицу ни на шаг, особенно, это касается тебя, пап.

– Мертвяки с клюшкой не ходят, – тут же откликнулся отец. – Опознают своего. Чем обороняться захвати. В хозяйственном или в спорттоварах, по обстоятельствам.

– У нас сперва делают, а потом думают. Конечно, забегу, договорились же. Ну все, я быстро, – он спустился, влез в машину, и отправился на левый берег. В торговый центр на Октябрьской площади, последнее время только он один работал более-менее нормально, остальные то закрывались посреди рабочего дня, то стояли пустыми.

У моста с обеих сторон стояло по БТРу. Трудно сказать, зачем, но мост военные всегда считали стратегическим объектом, а потому старались охранять, мешая потоку машин проехать. В пробке он простоял примерно четверть часа, а затем обнаружил, что универмаг, все подъезды к нему и все соседние улочки просто забиты машинами. Останавливаться не стал, проехал дальше до центрального вокзала. Но и там его встретила страшная давка и суета. Пришлось двинуться еще дальше, через пути, на другой берег реки Которосль. Только тут было немного поспокойнее. Валентин не раз говорил себе не заезжать в эту небезопасную глушь, вот и сейчас, пересекши реку, он встретил несколько патрулей, и мрачную тишину улочек. Повертевшись на Красном перекопе, он подъехал к маленькому магазинчику.

Народу собралось немного, да и тот, что был, говорил мало, все больше молча набирал продукты и выходил, торопясь разъехаться по домам. Под давлением тишины, он и сам не стал задерживаться – быстро похватал продукты, добавив сверху бутылку «Арбатского». Спросил насчет средств самообороны, на него только посмеялись и посоветовали соседний магазин «Спорт». На случай он прихватил остро отточенную саперную лопатку, последнюю, мужчина, стоявший за спиной, только ругнулся тихо.

В «Спорте» его встретили полупустые прилавки. Бейсбольные биты, всегда пользующиеся в России особой популярностью – при всей нелюбви русского народа к американской забаве – ныне исчезли напрочь, не осталось даже деревянных. Клюшки для гольфа, сюрикены, нунчаки, расхватали так же. Он спросил про травматическое оружие, нет, конечно. Винтовочный арбалет с оптикой, стоил сто девять тысяч, явный перебор, а луки по десять не давали гарантии пробития черепа. Да и слишком громоздки. Повертевшись, взял трехгранный кинжал за полторы и вышел.

На прозвучавшую совсем недалеко очередь он не обратил внимания. Равно как и на пистолетные выстрелы, последовавшие за ней. А вот когда на выстрелы начали отвечать, сердце упало. Валентин спешно прыгнул в «Жигули» и поехал обратно, сам не понимая, почему он так мчится на место боя. Что его так гонит под пули – житейское любопытство, не доводящее до добра, но намертво сидевшее в нем, кажется, с рождения, или жажда очередной сенсации, которая никогда не появится в газете.

Он вывернул к мосту через Которосль, помчался по Магистральной улице. И когда до железнодорожных путей оставалось всего ничего, вынужден был резко  затормозить.

За мостом творилось нечто невообразимое. На широкой развилке стояла разбитая выстрелом из подствольного гранатомета милицейская «ауди», напротив, уткнувшись в пенек сорванного рекламного щита, располагался «Урал» военных. А наискось от «Урала» припарковался изрешеченный «уазик» за которым пряталось человека три, оставшихся в живых, омоновцев. Они и отстреливались от военных с решительностью, граничащей с отчаянием. На пространстве меж автомобилями, на газоне и проезжей части лежали тела четырех милиционеров и трех солдат. Глядя на них, невозможно сказать с уверенностью, с чего же все началось и почему.

Новый выстрел из подствольника – «уазик» дернулся и загорелся. Милиционеры попытались рассредоточиться по местности, но им не давали и головы поднять. Солдаты шквальным огнем пытались подавить все огневые точки. В то время как подлинный противник находился неподалеку, в десятках шагов. Несколько фигур выжидали окончания действа напротив развилки, да и у моста Валентин увидел двоих мертвецов. Некоторые, подобно стервятникам, уже начали подходить к военным, понимая скудным своим умом, что милиционеры и так присоединятся к их неисчислимому воинству с минуты на минуту.

На перестрелку прибыла еще одна «ауди», промчалась мимо Тихоновецкого, резко развернулась, съезжая с полотна дороги, подобралась к горевшему «уазику». Никто из нее не потребовал прекратить стрельбу, никто в ответ не  потребовал сдаться. Военные усилили натиск, понимая, что оставшиеся в живых уйдут. Шквал пуль обрушился на «ауди», но та ловко нырнула за «уазик» и старательно подбирала своих.

Валентин выхватил мобильный телефон, начал снимать. Ему пришло в голову вести дневник – вот такие нарезки видео из жизни города. До тех самых пор, покуда все не успокоится, Интернет не начнет функционировать в обычном режиме, и уже можно будет, через год или два, выложить все накопленное в сеть для обозрения и воспоминания. В памяти уже имелись записи нападения зомби на участок и урагана, и пустого города, по которому шатаются одни мертвецы. Вход армии в Ярославль и встречи ликующими ярославцами своих освободителей. И еще несколько спецопераций по зачистке территорий парков и скверов, свидетелем чего становилась его камера. Всего сорок минут записи.

Теперь туда добавится запись перестрелки непонятно чего не поделившими меж собой омоновцами и солдатами.

Меж тем, стрельба не утихала. Солдаты выскочили из-за грузовика, рассредоточиваясь по площади, пытаясь взять милицию в кольцо. Второй грузовик, до этого не видный Валентину, выехал откуда-то из подворотни и развернувшись, на скорости, попытался протаранить «уазик» вместе с находившейся за ним «ауди», помешать уйти омоновцам. Пулеметной очередью ему разбило лобовое стекло, но водитель остался жив, в последний момент он сгруппировался перед неизбежным ударом, видимо, это и спасло его. «Урал» с маху ударил в «уазик», развернул его так, что находившаяся за ним машина была отброшена. Задним ходом «ауди» рванула к мосту, Валентин замер с вытянутой рукой. Треск автоматных очередей изменил тональность. Солдаты, развернулись и стали стрелять уже в его сторону. Он убрал мобильник, сжался, затем упал под водительское сиденье, стараясь спрятаться от пуль, визжавших вокруг, чиркавших об асфальт и царапавших железо моста, выбивая снопы искр.

«Ауди»  стукнулась о стенку моста, милиционеры спешно покидали издырявленную пулями машину, но далеко уйти им не удавалось. Только двое сумели отбежать к асфальтовому заводу, возле забора которого находился Тихоновецкий. Их добили раньше, нежели они успели пробраться к автомобильной стоянке и там затеряться и уйти. Теперь солдаты каждого удачное попадание сопровождали восторженным ревом пары дюжин глоток. Подбежав к машине, они добили водителя, раненых, не давая им превратиться в живых мертвецов, после, собравшись в круг, восторженно плясали, постреливая в воздух.

Пока не подошли давно ожидавшие их зомби.

Тут только Валентин решился. Выжав сцепление, дал задний ход и помчался прочь, обратно, к реке. Солдаты услышали визг автомобильных покрышек, увидели удаляющиеся огоньки, но тут их накрыла волна.

А затем толпа из тридцати с лишком бывших человек пошла к реке, в ту сторону, куда уехал Валентин. Сам он этого видеть не мог, спешно объезжал городские окраины, стараясь выехать на Московское шоссе и вернуться домой. И только переехав Октябрьский мост, по-прежнему забитый транспортом, перевел дыхание. Вокруг мельтешили другие люди, совсем другие, так разительно не похожие на тех, что сцепились недавно в битве не на жизнь, а на смерть возле железнодорожного моста.

Он подкатил к гаражу, раскрыл его и только сейчас вспомнил, что в бардачке его «семерки» уже несколько дней так и валяется Макаров, добытый им в разгромленном мертвецами отделении милиции.

40.

– Новости сегодня довольно странные, – сказал я, подкладывая Денису Андреевичу папку. – Как будто мы празднуем Армагеддон.

Президент поморщился. Последнее время он едва не ночевал здесь. После Константина вновь утрясшаяся было жизнь полетела кувырком. Впервые в этом месяце глава государства покинул свою резиденцию и отправился по местам, наиболее пострадавшим от стихии. Несмотря на понятное беспокойство главы администрации о небезопасности этой поездки, Денис Андреевич решил показать, что он не хуже Пашкова, в период второй чеченской – своей первой президентской кампании – когда Виктор Васильевич, тоже в ранге премьера, совершая блиц-вояжи в республику, позируя перед камерами и не пригибаясь инстинктивно от затеянной рядом перестрелки или разорвавшейся невдалеке мины. Тогда популярности это добавляло через крышу. А вот чего хотел доказать нынешний хозяин Кремля, мне оставалось непонятным. Оставленный дома, я только и делал, что смотрел информационные выпуски о поездке президента то в Рязань, то в Тулу, то в Калугу.

Рязань пострадала особенно, точно оказавшись в зоне землетрясения, множество домов разрушено, город и окрестности до сих пор без света, а часть и без воды, по столице древнего княжества прошлось шесть смерчей. Один побывал в Калуге, два в Туле и Москве. Столица осталась без электричества почти на сутки. Даже у меня дома случился часовой перебой, пока не запустили резервный генератор.

А мертвецы времени не теряли. Их атака в ночь Константина запомнилась слишком хорошо. Шутка сказать, почти весь кремлевский некрополь оказался вскрыт. Без дела лежали немногие, Ленин и Сталин, чьи мозги хранятся отдельно от тела, в их числе. А вот Брежнев разрушил свое погребение и скрылся в неизвестном направлении, равно как и другие его соратники и продолжатели, лежавшие у кремлевской стены. Достали только Черненко, остальным удалось уйти. Зато Питер так вообще узрел своих прежних монархов. Петра Первого, Александра Третьего и других царей, захороненных и, к несчастью, очень хорошо сохранившихся в саркофагах  Казанского собора. Их, правда, быстро отловили, все же фигуры заметные на нынешнем фоне, но впечатление произвести монархи успели. В немецком Интернете мелькнула информация, что из музея сбежал кроманьонец, найденный в позапрошлом веке в торфяниках и пролежавший там больше десяти тысяч лет, но скорее всего, это утка. А вот восставшие святые – христиан, иудеев, мусульман, буддистов – это пусть сенсационная новость, но имеющая под собой реальную основу. Святые оставили после себя кровавый след, забирая души безвинно попавших им в радиус притяжения живых и множа число и без того расплодившихся, расходившихся по земле нашей грешной, умерших.

Кроме выдающихся мертвецов, чье восстание наделало немало шуму, рядовые мертвые и обратившиеся, постарались от души. Размах был ужасен, многие города, как сообщали из тамошних управлений ФСБ, требуя немедленного введения войск, утром пятого превратились в города мертвых. Про деревни и поселки окрест следовало вообще забыть – их стерли в ту же ночь. Когда жители испугавшись грозы и грохота, выбирались из подвалов, думая, что опасность миновала, во дворах и домах их уже встречали. Многоквартирные дома пострадали меньше, но у некоторых обратившихся имелись ключи от кодовых замков, и они помнили, как ими пользоваться. К тому же, в темноте трудно отличить недавно обращенного от живого. Да и в свете дня, в скоплении народа, при самом президенте. Денис Андреевич оказался в кольце зомби, неожиданно атаковавших его охрану и людей, собравшихся поглазеть на живого президента. Несмотря на меры предосторожности, на все предупреждения, на площадь перед мэрией города, где остановился президентский кортеж, моментально стеклись толпы. Их не фильтровали, да и как отфильтруешь многотысячный поток, радующийся тому, что президент о них не забыл. Пока Денис Андреевич общался с прессой и народом, кошмар и начался. Когда расплакался попросившийся на ручки мальчик, и сам президент поднял его, пытаясь успокоить.

В этот момент как по сигналу – а может, так и было – десятки челюстей сомкнулись на плечах, горлах, руках живых, разом обращая их в мертвых. Народ запаниковал, рванулся к президенту, оказавшемуся в кольце мятущейся толпы. Бежать было некуда, мертвецы наступали, телохранителя бросились прикрывать президента – но как стрелять в живых, пытаясь отсеять от них мертвых, как опознать среди живых уже пораженных смертью? Все смешалось. И как ни странно, лишь один президент устоял в хаосе. Он поднял голову и зычным гласом, разом успокоившим толпу, стал отдавать распоряжения. Минуты две пытался руководить своей охраной и подбежавшими милиционерами, и только затем его увели в мэрию. В аэропорту ему поднесли цветы, он был растроган и взволнован, хотя перед этим и принял укол успокаивающего. Сердечно поблагодарил рязанцев и отправился в Калугу, не прервав свой однодневный тур по городам Европейской части России.

Когда я посмотрел этот ролик в сотый раз, мне подумалось, а может, мои слова все же оставили в нем свой след. Может, он все же решился?

– Так что у вас с Армагеддоном, Артем? Давайте заголовки, не хочется вникать сейчас, – голос президента, так непохожий на тот, что заставил толпу успокоиться, вернул меня с небес на землю.

– Шотландский парламент принял декларацию о независимости подавляющим большинством голосов и обратился к мировому сообществу с просьбой незамедлительно признать новообразованное государство. Денис Андреевич, полагаю, в наших интересах это сделать как можно скорее. Исландия уже признала Шотландию, Англия объявила своей бывшей колонии блокаду.

Денис Андреевич задумчиво кивнул.

– Завтра прилетает президент Исландии Эрик Харальссон. Будет просить о помощи. Вы же знаете, Исландия на пороге гуманитарной….

– И будет напирать на диссидентов, которых мы просто обязаны спасти. Ведь Россия так велика, а Совбез все не хочет рассматривать общий курс на борьбу с восставшими. Так, что дальше.

– Совбез ООН в очередной раз прокатил резолюцию Франции и Германии о непротивлении зомби насилием.

– Они там с ума посходили, раз считают, что с мертвяками не только можно договориться, но и дать права.

– Проклятая европейская толерантность, что вы хотите. Они ей уже давятся, но видно, мало. Старая Европа согласна, что мертвецы могут считаться людьми при условии ненападения на живых и жизни на отведенных территориях. До людских прав они не доросли, а вот права животных дать им считают обязанными. Все же бывшие люди.

– Да, не доросли. А если зомби объявят протест? – он усмехнулся. – Митинговать пойдут.

– Мне кажется, они просто не могут справиться. Вот и пытаются договориться.

– Скорее, убедить самих себя в такой возможности. Вопрос, кому это выгодно? Кроме зомби, конечно.

– Япония обратилась официально к нам, сообщая, что раз острова Итуруп, Кунашир, Шикотан и Уруп уже не заселены, она может помочь освободить их от мертвецов взамен на получение обратно. Тогда все проблемы между нашими странами будут решены.

– Дырку от бублика они получат, а не Курилы, да хоть бы на них трижды все вымерли. Черт, ведь находят время думать о выгоде. Прекрасно знают, где браконьеры берут четверть их рыбных запасов. Я немедленно сообщу об этом Груденю, пускай он пошлет хоть несколько крупных кораблей для патрулирования территории. Еще что?

– Денис Андреевич, насколько я помню, сторожевики флота патрулируют прибрежные воды от Владивостока до Охотска, коли не дальше, ну и всю Камчатку, понятно, высаживают десант и борются….

– Вымпел им все равно не в помощь. Пускай пошлют хоть приморскую флотилию. Дальше.

– Защитники прав животных призывают нас отказаться, как это сделала вся Европа, от использования животных в экспериментальных целях. Только компьютерные программы, – как и ожидалось, президент посмотрел на меня, как на слегка помешанного.  – Они к вам направят обращение в ближайшее время.

– Каждый сходит с ума по своему.

– Американцы согласны продать нам «Энтерпрайз». За три с половиной миллиарда и с требованием, чтобы он немедленно отправился в Североморск, и как минимум год оставался там. Они же требуют, чтобы мы перестали продавать акции крупнейших сталелитейных компаний и банков. У нас их осталось на шесть с половиной миллиардов. Ответ до девяти утра завтра по средневосточному времени. Иначе авианосец не достанется.

Денис Андреевич махнул рукой.

– Да пусть их. Согласен. Сам позвоню президенту. «Хаммеры» тоже пойдут нам?

– Да. Они не возражают. Все военные закупки одобрены.

– Вот авианосец мы и используем как транспорт для доставки купленной техники. Что еще?

– Продолжаются погромы в Индии… да, Пакистан начал боевые действия в штате Джамму и Кашмир. Еще вчера днем, только сейчас об этом стало известно. Бангладеш неожиданно поддержал Пакистан, правда, пока морально, и усилением войск на границе. В Куру закончились работы по дооснащению стартовой площадки для наших «Протонов». Официально пригласят вас посетить космодром на той неделе, когда все будет на мази, – на последнюю новость Денис Андреевич никак не отреагировал, продолжая смотреть в дальний конец комнаты. Пауза затянулась надолго.

– Спасибо, Артем. Что у вас еще?

Моя папка закончилась, на дне лежал лист с курьезными происшествиями. Но их президент слушать не стал. Напомнив, что завтра в три заседание расширенного Совбеза, Денис Андреевич поднялся, дав понять, что встреча окончена.

Я вышел – и тут же столкнулся с Сергеем Балясиным. Он молча протянул мне лист бумаги. Я прочел – и немедленно поскребся обратно.

Денис Андреевич окинул стол, не понимая причины моего возвращения, верно, подумал, не забыл ли я что. Я потоптался в дверях, и только затем вымолвил.

– Только что сообщили. Андриан Николаевич… повесился.

41.

Полковник Петренко разложил новую карту.

– Вот здесь и здесь, – произнес он, поглядывая на Корнеева. Генерал-полковник смотрел на своего старого товарища молча, все никак не решаясь опустить глаза и взглянуть на карту с отметками новых появлений живых мертвецов.

– То есть им удается каким-то образом, обходить наши заслоны?

– У меня версия, Владимир Алексеевич. Скорее всего, их приносит морем – течения в Азовском море сложились такие, что нет ничего удивительного, что их выбрасывает именно в эти места …

Корнеев выглянул в окно. Здание, в котором расположился штаб армии, прежде был домом культуры. Теперь культура здесь без надобности, в городе остались всего несколько десятков жителей, последними пакующие чемоданы, и местная милиция, постоянно их понукающая. К девятому все должны исчезнуть. Из окна виделось пустое море и неприветливый берег, заваленный гниющим мусором. Все почти готово. Осталось прочесать всего несколько поселков на самом юге полуострова. И дождаться обещанного батальона спецназа ФСБ, который должен был прибыть сегодня утром, но по непонятной причине до сих пор задерживается.

При мысли о всем Кавказе, оставшемся за спиной, Корнеев неприятно поморщился. Все же это высшая безответственность оставлять в резерве целую армию, прошедшую не одну войну. Хотя… он вспомнил инцидент в Мели и вздохнул. И тут же спросил у Петренко.

– Наши потери? – Полковник недоуменно посмотрел на своего начальника. – Я хотел бы узнать последние данные, – добавил Корнеев, старательно не глядя на карту.

– Нам осталось уничтожить живых мертвецов в четырех станицах и одном поселке, а именно: Вышестеблинская, Юровка, Благовещенская, Джигинка и Виноградный, – то есть на юге, юго-востоке полуострова. С учетом полученного опыта борьбы, до послезавтра мы справимся железно.

– Я спрашивал о потерях.

– Но ведь их тоже придется прибавить в общий список, полагаю, еще рота с небольшим, если позволит техника, – Петренко был циничен, когда речь касалось цифр, но вся циничность эта была напускной. Он сам присутствовал на всех операциях, и сам осуществлял тактику продвижения отведенных для зачистки местности частей. – С учетом этой роты мы потеряем к девятому одну тысячу девятьсот человек убитыми. Следует так же прибавить и прибиваемых с залива мертвых, которые уже стоили нам роты и в том числе из-за боестолкновения. Двое из них, помните, были в украинской пограничной форме.

– Да прекрасно помню, – то, что творилось на берегу под Кучугуром, после «высадки десанта хохлов» лучше не вспоминать. Контрактники, зло подумал Корнеев, полугодовая выучка этих бойцов скорее во вред, чем на пользу. Оружием их пользоваться научили, а азам тактики – нет. И они составляют почти половину армии.

– Плюс двести девяносто два раненых. В том числе сорок восемь самострелов. И еще четырнадцать сбежавших за последние три дня. Искать сейчас мы их не можем, из-за конфликтной ситуации, – да, почти все бежали в Крым. Точно искали там спасения. Конечно, рядовым бойцам, да даже офицерскому составу в точности не известна причина их пребывания на Тамани – Корнеев всех своими действиями сумел убедить в том, что целая армия брошена на крохотный полуостров только для того, чтобы зачистить его от живых мертвецов; ну почти убедить. К тому же у части контрактников там родина. Оттуда в последние годы их выдавили власти Украины и тамошние националисты. Паспорт-то они сменили, но поди смени душу.

– Итого две с лишним тысячи. А ведь война еще и не начиналась, – мрачно произнес Корнеев, наконец, вглядевшись в карту, подложенную на стол Петренко. – Точками синими вы что отметили?

– Места мародерства, – почти все крупные станицы. В поселках сохранилась какое-то подобие власти, части, прибывающие на постой или проводящие там зачистку, не решаются. А вот там, где власти не было, там где жители сбежали, армию не удержать. Пацаны точно с цепи срывались при виде чужого добра, буквально падающего им в руки – в качестве компенсации. Собственно, они так и объясняли свое поведение. При этом ничуть не гнушаясь подобных объяснений. – Вы отправили под трибунал полтораста человек. Полагаю, большую часть нам придется вернуть.

Корнеев покачал головой.

– Увольте. Даже если половина армии начнет грабить своих, с ней я не пойду на Крым. Как не верну и сержантов, измывавшихся над составом. Все, кто оказался на губе за драки, пьянство, дедовщину, все они отправятся домой. Контракт будет разорван немедля. Да, Степан Захарович, плохие из нас завоеватели, если собственную армию сдержать не можем. Недели не простояла, а уже начинается бардак.

– Сейчас везде бардак, – попытался защитить пятьдесят восьмую Петренко. – В мирное время…

– А вот у нас уже не мирное. И ничего подобного быть не должно. Все действия мы должны пресекать жестко и незамедлительно. И… у нас же освободительная миссия, помню, когда всего три года назад, мы вошли в Осетию, что было что-то подобное? А ведь перед этим и учения проводились, и войска перебрасывались, – он покачал головой. – То ли я старый стал, то ли они изменились…. – и не закончил фразы.

– В Осетии другой коленкор был. Сколько нам долбили про грузин, готовивших аншлюс.

– Сейчас все абсолютно тоже.

– Сейчас мы сражаемся с мертвыми. И безо всяких учений. Вы думаете, юные души так просто воспринимают все это. А ведь подчас им приходится воевать со своими. Ведь многие отсюда.

– Степан Захарович, ну что вы говорите. Из Тамани единицы. И вы и я прекрасно понимаем, почему у нас такая армия. Знаете, давайте займемся нашими проблемами, вы получили съемку с БПЛА?

Петренко молча положил диск на стол. Затем, спохватившись, вложил его в лоток портативного плеера. На экране возникла коса Тузла, над которой пролетал беспилотник. Затем он резко свернул, набрал высоту и направился   на территорию Крыма.

– Обратите внимание, – Петренко остановил кадр. – Вот здесь. У паромной переправы. Происходит экстренная ликвидация таможенного поста. Это вместо прежнего его наращивания. Раньше находилось, как помните, шестьдесят человек – теперь их грузят в «Уралы» и вывозят куда подальше. Так же с Тузлой. Там уже день никого.

– Почему не предупредили раньше?

– Данные только пришли, – извиняюще развел руками Петренко. –  Разведка еще передала, что в Симферополь спешно свозятся войска, число прибывших около пяти-шести тысяч человек. И подойдет в ближайшие три дня еще столько же по железной дороге и своим ходом.

– Керчь они бросают, и все силы на Симферополь. Неужели проведали?

– Исключено. Тогда бы усиление шло по всем фронтам. Президент бы обратилась к НАТО, к ЕС, да куда угодно за помощью. Трезвонили бы во все колокола, чтобы только не дать….

– Постойте, Степан Захарович. А если нам просто открывают дорогу. Дескать, вы сперва с мертвяками разберитесь, а уж потом с нами, если их пройдете.

– Вы так говорите….

– Потому что псковские десантники сюда не прилетят. Никакого перекрытия дорог Крыма не будет. Только бомбить. Вот новая директива, я получил ее за час до вашего прихода.

Петренко покачал головой, вчитываясь в скупые строки.

– А в Крыму дело и так дрянь. Весь Южный берег охвачен резней и паникой. Значит, полагают в Киеве, нам надо будет сперва зачистить всех татар, зомби, националистов, и прочих, а только потом заниматься освоением северной части Крыма. За это время, зная качество нашей армии, они рассчитывают….

– Мне кажется, они уже ни на что не рассчитывают, кроме как продать Крым подороже.

В дверь поскреблись. Вошел заместитель, молча подал факс. Прочтя его, Корнеев устало махнул рукой.

– Вот вам. Лишнее подтверждение, – он подал лист Петренко, тот недовольно сморщился. – Упал еще один «Ми-восьмой». Шестеро погибших.

– Спасибо, ни одного мертвеца.

Корнеев устало потер виски.

– И это только воскресенье. Что еще будет в среду?

42.

Черный внедорожник БМВ медленно припарковался у парадного, неловко маневрируя в узком пространстве двора-колодца, забитого машинами. Заехал колесом на поребрик да так и остановился. Нефедов вышел и посмотрел вверх, на знакомые окна. Посигналил.

Она спустилась одна, держа в обоих руках по чемодану. Нефедов недоуменно посмотрел в глубь раскрытой двери, обнажавшей широкую лестницу.

– А как же твои родители?

Мария Александровна покачала головой.

– Ты же их знаешь, Влад. Ни за что не уедут. Они ведь тут всю жизнь…

– Я понимаю. Но ведь надо.

– Я не смогла переубедить, прости. Они хотят дождаться окончания всего здесь. Надеюсь, это не займет много времени.

– Грудень обещал к первому сентября покончить. Я… – он сглотнул невольно комок, подобравшийся к горлу. – Я склонен ему верить. Давай, – он протянул руки за чемоданами, положил их в багажный отсек. Мария Александровна уселась на переднее сиденье.

– Никогда не видела у тебя этой машины.

– Ты просто давно у меня не была. Это моя, личная. А все прежние были от государства.

– От комитета, – улыбнулась она.

– Пусть так. Ты готова?

Она кивнула. Посерьезнев враз.

– Да. На сей раз готова. Мы с Денисом обо всем переговорили и договорились. Твой визит на сей раз не напрасный, – она пыталась шутить, но даже лицо не дрогнуло, подобия улыбки не проскочило. Он не стал спрашивать, что проскочило между ней и мужем, что она так надолго задержала свой визит к родителям. Он никогда не спрашивал. Даже когда должен был – переуступая свою подругу своему же приятелю. Тогда говорила только она, смутно, путано пытаясь объяснить свой нелегкий, но окончательный и бесповоротный выбор. А он молчал, смотрел на нее искоса, вспоминая какие-то обрывки прежней жизни: встречи в коммуналке, в этой же самой, долгие беседы, игры в карты на поцелуи до глубокой ночи.

Потом подъехал трамвай, прибыл Денис, Мария пошла ему навстречу, он остался сидеть. Марков все же подошел, пожал руку, но садится не стал, а он не стал вставать. Они обменялись короткими приветствиями, пожелали удачи – и новая парочка поспешила на остановку. Все в нем кричало о необходимости повернуться, посмотреть, попрощаться, но сдержался. Сам не понимая почему.

А потом, странно, будто не изменилось ничего. Потом, это когда Нефедова вышибли из ЛГУ, и он отправился в академию КГБ, куда приглашали всех без исключения третьекурсников. Думая, что расстался навсегда, но вышло, что только сблизился. Ибо часто, слишком часто имел приглашения: от нее, от него, – и почти никогда не отказывал им. Свадьба, годовщины, рождение дочери, гибель дочери. Все это время он был рядом.

Впрочем, разве он мог уйти?

Нефедов пересек Неву, направляясь в Пулково. По дороге, когда они проехали Египетский мост, украшенный иссеченными ледяными ветрами северной столицы сфинксами, и свернули в Троицкий проезд, навстречу машине вышел человек, с намерениями их остановить.

Едва заметив его Нефедов утопил педаль газа в пол, немедленно скомандовав своей спутнице: «закрой глаза». Мария Александровна послушно выполнила указание. Не останавливаясь, внедорожник ударил выскочившего, тот, будто тряпичная кукла взметнулся над капотом, ударился косо о крышу и остался лежать позади. Нефедов пока мог, вглядывался в лежащего. Тот не поднимался.

– Все, можно? – спросила она, когда они уже оказались на Первой Красноармейской.

– Можно, – ответил он. И подумал оглянувшись вновь – а что, если он ошибся,  и тот человек, медленно выбегавший на проезжую часть при виде внедорожника, просто просил о помощи. Он ведь был стариком, тот человек в строгом черном костюме и при наградах, возможно, что-то случилось  с его женой, тоже ленинградкой, тоже пережившей, как и он сам, блокаду, а сейчас нуждавшейся в помощи. Которую теперь не дождется.

Он еще раз всмотрелся в удаляющий перекресток. Нет, не поднимается. Неужели, он ошибся и сбил живого?

– Как раньше, – сказала она, осторожно коснувшись его плеча. Нефедов вздрогнул. – Что случилось?

– Нет, нет, ничего, – поспешил с ответом он.

– Ты так и прежде меня выручал, помнишь? Когда надо было пройти в темный коридор, а там крысы, я их до сих пор боюсь. После такого коридора, я разрешила себя поцеловать. В каком классе это было?

Он молча покачал головой. Мысли не уходили от старика. Хоть разворачивайся и езжай обратно. Нет, конечно, они уже приближались к Московскому шоссе. Дурацкая фантазия. Ведь сейчас он ворочает судьбами десятков тысяч подчиненных, а от их действий зависят судьбы еще сотен тысяч, миллионов. Но то статистика, сухой, ничего не значащий, набор цифирей. Он не видел и не знает этих людей. А вот старика в строгом костюме и при наградах – так всегда одеваются ветераны, в любую погоду, в любой день – вот его он видел.

– А ты быстро среагировал, – снова сказала она, будто нарочно бередила рану. – Как ты их отличаешь?

– Это на уровне подсознания. Если что-то не так в человеке, это заметно. Я чувствую, – он снова пытался объясниться перед собой, снова не слишком удачно.

– Я бы так не смогла.

– Слава богу, тебе и не надо. Знаешь, – они выехали на шоссе, машин прибавилось. – Мне сегодня странный сон приснился. Наверное, эти мертвецы уже ночью покоя не дают.

– Тебе всегда странные сны снились, – ответила она. – Я помню, ты рассказывал. И мне, и нам с Денисом…. Извини. Так о чем сон?

– Ничего, – не больно. Давно уже не больно. – Старый парад Победы, еще когда он проводился на Поклонной горе. Я, как в старые добрые времена, обеспечиваю прикрытие, совместно со службой охраны: сижу перед мониторами, слежу за обстановкой. Тогда, наверное, еще Ельцин был у власти. Камера скользит по ложе почетных гостей. Останавливается. И я вижу старенького, с клюшкой, Гитлера, сидящего в первом ряду. Приветствующего взмахами дрожащей руки проходящие мимо роты десантников, мотострелков, нахимовцев, суворовцев…. Потом в ложу прибежали девочки-мальчики, стали дарить цветы, одна из первоклашек одарила Адольфа букетом, тот, как полагается, подарил ей заготовленную шоколадку. Усадил рядом, стал что-то объяснять…. Не понимаю, к чему это.

– Старенький Гитлер… – Мария Александровна улыбнулась. – Нарочно не придумаешь. На парад какой же победы его пригласили? Не над самим же собой. Э, да ты во сне переписываешь историю!

– Ты будешь смеяться, но я об этом даже не думал, – немного отлегло. Случай не вспоминался более столь подробно и столь пугающе. Странная мысль пришла и ушла: почему он до сих пор не может привыкнуть, что ему разрешено на дороге все. Тем более, ему. Что виноват не он, а тот, кто имел неосторожность попасться ему под колеса, вот этот несчастный старик. Ведь если даже мелких чиновников пропускают, боясь встречи с их напыщенными кортежами…. Он же единственный, кто встал в общую очередь, тогда, на подъезде к Москве, не поехал по тротуару,  забитому пешеходами, хотя и опаздывал на Совбез. Не посмел. Что он себе хотел доказать? Что не променяет живых на мертвых?

– Знаешь, – медленно произнес Нефедов, поворачиваясь к ней в полкорпуса. – Мне кажется, ты права. Каждый из нас переписывает историю. Каждый на свой лад. Что из этого выйдет – посмотрим.

– Ты странный сегодня, – произнесла его спутница. И тут же: – Осторожно, машина!

Нефедов немедленно вывернул руль, их бросило в сторону. А затем обратно.

– Все в порядке. У меня все под контролем, – отдышавшись, произнес он. – Все под контролем, – повторил он, добиваясь, чтобы в голове прозвучала обычная уверенность облаченного властью человека.

43.

В понедельник, восьмого числа ровно в полдень президент обратился к обоим палатам Федерального собрания, к полномочным представителям и губернаторскому корпусу. Место было выбрано то же, что и во время ежегодных посланий: Георгиевский зал Большого кремлевского дворца, жутко помпезный, но и вместительный. Беломраморные стены с пилонами, украшенных бесчисленными изваяниями, люстры, от хрусталя которых слепит глаза, узорчатый паркет пола, натертый так, что в иных ботинках и не пройти. Сегодня здесь собрались все, кроме двух человек – губернатора Курска, попавшего под зомби сегодня утром по дороге в аэропорт, и президента Ингушетии, к которому вчера вечером летал премьер и устроил разнос за очередные теракты и митинги еще живой оппозиции с требованием изгнать зомби. Разнесенный немедленно сказался больным, премьер утром во время пресс-конференции пообещал сам навестить его и за день поставить на ноги, после чего состояние больного резко ухудшилось.

И еще одного человека не было в зале: директора ФСБ. Но Нефедов был еще фигурой, мало известной журналистам, а потому его отсутствие, не комментировалось. Про смерть Пахомова и назначение на его место Широкова, без уточнения причин, журналисты узнали еще вчера.

В своей часовой речи президент перечислил все этапы противостояния с ожившими мертвецами за истекшую неделю, наши успехи и провал их блицкрига. Цифр благоразумно касаться не стал, потому еще, что Генштаб выдавал сперва одни, потом, решившись брать откровенностью, совершенно другие. Потери вышли весьма значительные, посему президент лишь обозначил основные направления дальнейших действий, сообщил о своем намерении побывать в регионах, проконтролировав ход исполнения операции, поблагодарил войска за стойкость и мужество, депутатов за оперативность в принятии закона о ЧП, – его обнародовали уже в сегодняшней «Российской газете». И под конец пожелал всем удачи.

Депутаты обеих палат и губернаторы расходились недовольные выступлением. Для них президент не сказал ничего нового, его выступление было рассчитано, прежде всего, на те массы, которых принято называть расплывчато «россияне». Именно они, как указывали рейтинги, побросав дела, прилипли к экранам и слушали, не отрываясь, до самого финала. Общий рейтинг трансляции составил неслыханные девяносто шесть процентов. Об этом мне сообщил Балясин, когда я примчался за сводкой в отдел. Получил папку и огляделся – народу сегодня было немного. Сергей сунул мне данные, и повернулся работать.

– А Леночка? – тут же спросил я, заметив пустовавшее кресло. Балясин вздохнул, но сдержался. Я повторил вопрос. Он нахмурился.

– Не доехала. Совсем не доехала…. Все, мне работать пора. Извини, – и вытолкал меня за дверь. Я отправился к президенту. Денис Андреевич был в библиотеке, но поговорить не удалось, он беседовал с Пашковым. Я молча положил папку перед обоими, Пашков сверлил мою спину взглядом, покуда я не скрылся из поля его зрения.

Наконец, созвали Совбез. Нефедов, прибыл к самому началу заседания. Когда я вошел, он рассказывал об общих делах Денису Андреевичу. Президент в кои-то веки успокоился, вести с берегов Невы, откуда прибыл директор, пришли приятные. Я мог только догадываться, о чем шла речь, но и в мыслях не хотел распространяться на эту тему.

Заседание началось с минуты молчания по Андриану Николаевичу. Затем слово взял Широков. Я плохо знал этого человека, почти не встречался за два года работы и совсем – в прежней жизни. Точно знал только его чин – генерал-майор внутренних войск.

Первые же его слова меня покоробили.

– К сожалению, мне досталось министерство в ужасающем состоянии, – с места в карьер начал Леонид Никитич, – За время, прошедшее с начала операции, достаточно тесных связей с Генштабом выработать так и не удалось, хуже того, настроения в низовом составе натурально убийственные. Я признаю, не самая удачная идея, когда состыкуются две противоположности – милиция, набранная с национальных окраин, и армия, куда вгоняют силком, а подчас силком заставляют подписывать контракт еще на неопределенный срок, и все больше юношей из неблагополучных семей, наркоманов, бездомных и бывших заключенных или условно судимых. Все последние заражены вирусом национализма. Неудивительно, коли при соприкосновениях начинаются стычки. Кстати, вот передо мной пример из Ярославля. Контрактники расстреляли патрульно-постовую машину, узнав в находившихся в ней тех, кто отправлял их в воинскую часть. Отвели душу. При этом, мерзавцы до сих пор не задержаны и не преданы суду.

– Они уже живые мертвые, – тихо произнес Грудень. Я уже было отчаялся ждать, когда он, по обыкновению, прервет нападающего, но Валерий Григорьевич сегодня как в рот воды набрал. Да и вообще был сам на себя не похож, я это заметил, еще когда он выходил, бледный как собственная тень, из Георгиевского зала.

– Хорошо, – странным голосом произнес Широков. – Пару слов о действиях моих подчиненных. Денис Андреевич, я давно пытаюсь довести до вашего сведения необходимость немедля разграничить сферы действия армии и милицейских структур. И освободить уже часть оперативников для выполнения ими их профессиональных задач. Несмотря на введение ЧП, на всеобщее народное смятение, мы наблюдаем всплеск преступности, гасить который попросту некому. За всех отдувается одна прокуратура. В 02 ежедневно обращаются десятки тысяч граждан, но получают большею частью завуалированные отказы.

– Простите, Леонид Никитич, но сейчас обстановка несколько не та, чтобы мы могли бы свободно распоряжаться каждым, умеющим держать оружие человеком, – ответил президент. Пашков пока молчал. – Хотя с вами я согласен, но потерпите дня два, когда ситуация начнет нормализовываться.

– Извините, Денис Андреевич, не могу. Не я, преступность, не позволит расхолаживаться. Мы теряем и более-менее квалифицированных работников и нити управления в этой тонкой сфере. Мы не можем воевать на три фронта, еще и с бунтами в колониях, – Широков замолчал, а я неожиданно вспомнил, что у Леонида Никитича два образования. Второе филологическое – но вот зачем капитану внутренних войск поступать на литфак ЛГУ – этого я понять не мог.

– Плюс уборочная, – неожиданно вспомнил министр торговли, взял на себя смелость, видимо, поскольку соответствующее министерство на Совбезе представлено не было. – Сейчас должна быть страда в самом разгаре. А у нас, пусть и урожай небольшой в этом году, но ведь его собрать надо. А кем? – крестьяне попросту боятся выходить в поля.

– Будем опять войска подымать, как при Союзе? – спросил Грудень, оглядывая собравшихся. – Да вот беда, войска как-то заняты. А тут еще и война за Крым приспела, – нет, определенно, он сам на себя не похож.

Все молчали. Избегая даже взглянуть на Груденя. Сидя на самом краю, я разглядывал лица собравшихся. Только госпожа Паупер пристально смотрела на министра обороны.

– Хорошо, оперативников надо снимать с нарядов, – наконец, прервал завесу молчания президент. – Леонид Никитич, распорядитесь. Что до разграничения сфер воздействия, в этом вопросе еще надо хорошенько разобраться, чтобы принять взвешенное решение.

– Армия это прибежище бритоголовых. Вы сами прекрасно знаете.

– Леонид Никитич, не забывайтесь, – встрял уже и Пашков. – про Пахомова можете говорить, что заблагорассудится, но Валерия Григорьевича оставьте. Будто вы застрахованы от подобного, – Широков разом сдулся и только пробубнил что-то в ответ. На министра обороны по-прежнему никто не мог поднять глаз. – Вот именно, никто не застрахован. Зарубите себе там, где увидите и без зеркала. Все, проехали. Давайте к селу. Вы, Валерий Григорьевич, что предлагаете?

– Подождите, – очнулся Денис Андреевич, – а что наш министр сельского хозяйства, он на позавчерашнем заседании тоже молчал? Виктор Васильевич?

– Он сразу после Константина послан на Кубань. Проверять состояние.  Пока расширенного заседания не было.

– С Константина?

Пашков замялся.

– Вообще-то с Селигера. Заседал только узкий состав, поскольку предполагалось дать немедленный ответ новым вызовам. Искали решение – внедряли те, что были приняты на Совбезе, – я впервые видел, как Пашков отчитывается перед президентом. Нет, во второй раз, до этого он примерно так же говорил во время грузинской кампании восьмого года. – Никитенко в них участия не принимал. Мной был вызван из отпуска третьего числа, но в разговоре этой темы не затрагивали. А затем он уехал проверять урожай.

– Почему до сих пор от него никаких известий?

– Сегодня он должен вернуться в Ростов-на-Дону, полагаю, вся нужная информация у него появится. Кроме того, – Пашков обретал привычный язык и манеры общения, – Никитенко был только весной назначен… вами… полагаю, пока притирается в новом кресле. Вы же его взяли из министерства по налогам и сборам.

– Минуточку, – прервала Пашкова госпожа Паупер. – Вам может показаться странным, но на Кавказе проблемы сбора урожая как-то не существует. Спросите хоть Краснодарского, хоть Ставропольского губернаторов, без разницы, они ответят, почему.

И замолчала, выжидая закономерного вопроса. Грудень недовольно посмотрел на нее.

– Не надо, Юлия Марковна, – произнес он, – увлекаться подобными вещами. Я понимаю, что вы сейчас нам предложите. Там крестьяне вооружены до зубов еще с войны восьмого года, во время кризиса дешевле было купить обрез, чем семена. А некоторые еще с лихих девяностых так. Вы ведь хотели вооружить всех крестьян-одиночек? – она кивнула.

– И очень неудачное предложение, – заметил Широков. – Потом у них эти стволы не отберешь. А хуже того, они после посевной, начнут ими подторговывать. Знаете, мы с большим трудом тогда смогли изъять полтора миллиона стволов, что просочились через Абхазию и Осетию. Просочилось, конечно, поболее, но своими операциями мы статус-кво вернули, хотя бы в ценовом выражении. А то три тысячи рублей за «Вальтер» это перебор.

– Простите, а сейчас сколько он стоит? – полюбопытствовал Денис Андреевич. Пашков недовольно на него посмотрел и ответил сам:

– Столько же, только в евро.

– Совершенно верно, Виктор Васильевич, – кивнул Широков. – Если мы вбросим дополнительные единицы…

Грудень рассмеялся, однако выражение его лица практически не изменилось. Гипсовую маску просто разрезала улыбка. Я отвел взгляд, Валерий Григорьевич в эти минуты напоминал Гуинплена.

– Для таких дел у нас всегда есть резерв. Я имею в виду срочников. Мы сейчас их не задействуем. Только на Кавказе, где особо не разгуляешься без пятьдесят восьмой и по южной Сибири. Пограничников мы не можем отвлекать, наоборот, ситуация не та. Всего задействовано срочников около сорока тысяч. В основном, местных.

– Значит, свободными остаются как минимум семьдесят. Хорошо, задействуйте как можно скорее. До конца следующей недели управитесь? – в ответ Грудень только плечами пожал. – Тогда вернемся к первоочередной задаче. Леонид Никитич, я создам смешанную контрольную комиссию куда войдут поровну представители МВД и МО, для координации действий и недопущения случаев, подобных ярославским, с председательством вашего заместителя. Полагаю, Генштаб не будет противиться.

– Больше людей в управлении – меньше на выполнении, – то ли он сам изобрел поговорку, то ли порадовал присутствующих военной мудростью. – Мы и так отстаем от графика. Мертвецы не хуже нас понимают и свою и нашу задачи. И хотя их потери существенны, но пока…

Мне пришлось вмешаться.

– Бога ради, извините, Валерий Григорьевич. Цифры, выданные Генштабом, как последняя истина, либо занижены, либо взяты с потолка. Я говорю не о потерях живой силы, а о мертвецах.

– Уверяю вас, Артем, они точны.

– Тогда это никогда не кончится. По скоординированным данным от вас, ФСБ и МВД получается, что за последние семь дней вы уничтожили около двух миллионов живых мертвецов. Все вместе. Но за это же время, по вашим же данным, плюс экстраполяция на фактор молчания некоторых поселков, мы получаем то же число потерь среди живых. За ту же неделю.

После этих слов молчание было поистине гробовым. Президент и премьер оба согласованно смотрели на меня, я сжался в кресло; костюм, спешно перешитый в ателье «Бриони», стал чертовски велик.

– Операцию надо отменять, – произнес Грудень, очнувшийся первым. – Пятьдесят восьмая нам нужна. Если и дальше дела так пойдут, то либо народу оружие раздавать, либо…

– Нет, Владимир Григорьевич, операцию отменять мы не будем, – тут же отреагировал президент. Мягко, но решительно. – В сложившихся условиях, тем более не будем. Если не хотите понять, что это наш наилучший шанс, то я не могу объяснить вам иначе.

– Будто Исландии для вас мало.

– Исландия это, к сожалению, еще вопрос долгих переговоров и не только с их президентом. Кстати, он прибыл и ждет аудиенции в «Шератоне», – вместо президента ответил Лаврентьев. – Норвегия, Англия, как всегда, США, Ирландия и даже Дания послали туда свои корабли, примерно через трое суток они будут возле Рейкьявика. А у нас впереди еще переговоры с шотландскими коллегами и непростые.

– Я подписал указ о признании Шотландии, Игорь Лукич. Мы ждем одобрения палат и обмена послами. На завтра назначены переговоры с министром иностранных дел с символическим именем Джон Макдуф.

– Если Совбез озабочен положением русских в Исландии, следует поспешить. – поторопился влезть я.

– Не только русских, Артем… Егорович. Сегодня из Североморска выйдет наша эскадра. Крейсер «Петр Великий» и два больших противолодочных корабля: «Адмирал Левченко» и «Адмирал Харламов».

– Они прибудут туда только на следующей неделе. А мы даже не можем послать туда нашу тяжелую авиацию.

– Хорошо, примите предложение Генштаба о зачистке городов, – меня не слушали. Широков взглянул на президента. – Однодневная спецоперация в каждом в дневное время с десяти до семнадцати. При этом в городе будет постоянно действовать комендантский час. Вот когда мы найдем точку опоры, очистим хоть какие-то территории с высокой концентрацией населения, будет проще и в сельских регионах наводить порядок. Тогда уже можно будет говорить о разделении сил ВВ и армии

– С планами Генштаба я ознакомлен, не возражаю, – быстро произнес президент. Пашков кивнул следом. – Давайте пройдемся по продовольственному сектору. Сразу хочу указать правительству на резкое вздорожание продуктов первой необходимости.

Пашков начал отвечать, Денис Андреевич его перебил, попросив уточнить принимаемые меры. Видимо, мер пока предпринято не было, в итоге они вдвоем решили вызвать на ковер, в который уж раз, владельцев крупнейших торговых сетей. Споров ни по этому, ни по одному последующему пункту не возникало, заседание завершилось уже через полчаса. Президент ушел к себе вместе с Нефедовым, я поискал глазами госпожу Паупер, но нигде не нашел и решил спуститься вниз, подышать свежим воздухом.

Было еще только шесть часов, но термометр показывал уже лишь двадцать, с непривычки я начал мерзнуть. Хотел вернуться обратно, но тут увидел ее. Госпожа Паупер стояла в вестибюле, уткнувшись лицом в колонну, ее заметно трясло. Я подошел, осторожно коснулся плеча. Она обернулась. Лицо, искаженное гримасой, пламенело. Но глаза… эти глаза по-прежнему были сухи.

– Не смогла, – наконец, произнесла она, глядя в пустоту двора позади меня. – Так и не решилась. Была возможность, была, когда он поедет в аэропорт, просто сделать один звонок. И все. И Мила бы успокоилась.

– Не надо, Юлия Марковна. Не берите грех на душу.

– Ничего ты не понимаешь, – тихо сказала она. – Ничего. Это не грех, это правосудие. Все равно для таких его не существует. А иначе нельзя. Мила мне каждую ночь снится. Я устала, я ничем не могу ни ей, ни себе помочь. А тут еще и…

Она не выдержала и оттолкнув меня, вышла из здания Сената, села в поджидавшую ее машину. А затем так же стремительно вернулась.

– Ты с Валей виделся? Когда-нибудь в эти дни?

– Нет. Пока нет. Только перезванивались.

– Я тоже… как она?

– Ничего. Переживает, – это было небольшой натяжкой, конечно. Госпожа Паупер вздохнула устало.

– Я тоже. Прошу, Артем, не бросай ее. Никогда больше не бросай.

– Я и не….

– Вот и держи при себе. Не выпускай. Это самое важное. Потом ведь… потом не решишься… тем более, ты.

И быстро вернулась в машину. Спустя мгновение представительский «мерседес» отчалил от крыльца и развернувшись, покатил прочь.

44.

Когда-то надо выбираться наружу. Хотя бы потому, что еда в тайнике уже заканчивалась. Ничего, что стреляют, сюда-то они больше не суются. И это главное. Теперь это место принадлежит ему. Из всех живых – только ему.

Косой пролез в дыру в заборе. Огляделся. Нет, в округе никого нет. Можно выбираться спокойно. Деньги у него есть, сейчас поклянчит еще немного, а потом к торговкам на рынке. Ему многого не надо. Люди не любят, когда от тебя плохо пахнет, а потому связываются только те, кто признает в нем покупателя. Прежде всего, нелегальные мигранты, торгующие привезенной с собой снедью, тряпками, консервами, из Украины, Азербайджана, Армении, Грузии…. Говорят, там еще хуже. Раз едут, значит, действительно, правда.

Он выбрался на улицу, огляделся. Странно, прежде ему не приходили в голову такие меры безопасности. Но ведь в городе стреляют. Охотятся за мертвыми. А он… нога разболелась, он не может быстро ходить. В этих отрепьях он сродни неживому. От него пахнет землей и прелыми листьями. Те, кто приходил на кладбище – тогда, еще до урагана, они ведь не разбирали, кто здесь находится. Стреляли по всем. Даже по своим, таков был страх перед  умершими.

А у него нет этого страха. Сколько он уже здесь, больше недели, и за все это время его так ни разу не тронули. Пугали, да, шутили, да, если это можно назвать шутками. Он не понимал мертвых, да разве может живой их понять. Но ведь его так и не тронули.

Наверное, от этого он стал еще больше бояться живых. Отвык, просто отвык от них. Мертвые казались ему куда понятней и… ближе, что ли.

Возле продмага по Удмуртской улице, совсем недалеко, собирались мигранты, у них он всегда покупал что-то. Их часто гоняли, жители дома терпеть не могли этих сборищ. Но продавцы все равно собирались невдалеке от магазина с хмурым названием «Осень» и разложившись прямо на земле, продавали нехитрые свои припасы.

Косой заторопился к магазину. Тот был закрыт. Он вошел в подворотню, туда, где тоже собирались торговцы, но и там никого не встретил. Покружив недолго, свернул на улицу Холмогорова. Иногда рыночек перемещался сюда, во дворы у магазина курток. Но и куртки были закрыты, а продавцов-мигрантов как ветром сдуло. Сдуло и прохожих, в этот час, а часы на улице показывали почти полдень, а по Холмогорова шагал он один. Нет, вот вдали одинокая парочка спешит по своим делам. И заметив его, спешно сворачивает в дома, видно, чтобы не встречаться с бомжем.

Каждый дом на его пути содержал в себе магазинчик – дальше, по мере удаления от центра города, шли строительные и магазины запчастей. Но добраться до улицы 10 лет Октября….

– Стоять!

Он сделал еще два шага и только после этого остановился. Никак не решаясь обернуться. Отвык от живых. От их голосов. Не сразу понял, что от него требуют. Поэтому, обернувшись, вернулся, снова сделав два шага.

– Стоять, …, кому сказано! – перед ним словно из ниоткуда вырисовались двое солдат в форме пехотинцев. Оба срочники, это было понятно и по их молодости, и по новеньким кирзовым сапогам. Всем известно, контрактники носили берцы. Откуда знал он – трудно сказать. Наверное, памятка из прошлой жизни. Или когда-то поучал Чума, сейчас не вспомнить. Прошлое и совсем уже прошедшее слилось разом в одно, когда он увидел два автомата, направленные в его грудь.

– Дурак, – сказал один солдат другому, – в голову надо.

И автоматы немедля поднялись.

Косой медленно поднял руки, но тут же ужаснулся своему действию – ведь в точности так же всякий мертвец при виде живого поднимает руки. Надо было доказать, что он жив, и Косой опустил руки, и вспомнив, пробормотал, голос подвел, посему лишь отдельные звуки вырывались из горла:

– Я… это… парни… это…

Но парни поняли. Автоматы дрогнули, медленно опускаясь.

– Живой, что ли, ….? – спросил один. Косой кивнул.

– Живой, – повторил он, улыбаясь.

– А живой, чего ты шляешься, как …, где ни попадя. Живые сегодня дома сидят.

– Я… это, я ж не знал.

– Сегодня зачистка проводится, всем приказано с десяти до пяти сидеть по домам. Ты чего выперся? Хорошо сообразили. А то было бы как в тот раз с Семеновым.

Косой содрогнулся. Нет, они не пугали, просто констатировали факт.

– Я ж бездомный. Ребятки… я бы и дальше сидел, мне б пожрать чего, а? – заискивающе произнес он. – А то все магазины закрыты.

–  Куда тебе в магазины?

– А закрыты – так ведь и торговать нечем, – добавил другой солдат. – Второй день завоза нет. Чего ты хотел, старик?

Почему он сказал «старику», разве он стар? Нет, вроде бы ему… а сколько ему на самом деле? Трудно сказать, Косой хоть и видел себя в зеркале, неделю или больше назад, но понятие о возрасте не имел, а потому не задумывался. Бомж не имеет ни пола, ни возраста. Для всякого встречного, поперечного, он просто бомж – и точка. Значит, его надо обходить стороной, не пускать в транспорт, ну или по крайней мере, коли пристал, дать червонец на пропитание. На опохмел, судя по пропитой затасканной роже.

– Я ведь два дня не жравши, – добавил он, давя на жалость, как это полагается у бомжей и собак. И для тех и для других люди – едва ли не единственный источник питания. И тем и другим надо давить на жалость. У собак это получается лучше. Бомжам достучаться труднее, а потому чаще приходится довольствоваться содержимым помоек. Ведь собака еще и ответить может, и ей чаще всего ничего не будет. Если ответит бомж… он усмехнулся этой мысли.

Но вот солдатики приняли его усмешку за издевку. А потому просто отвернулись от него, ни слова не говоря, и пошли прочь. Бежать за ними и просить снова, он не стал. Похромал дальше на улицу Щорса, выискивая помойки поприличнее. Там, на пересечении с 10 лет Октября должна быть очень даже ничего, в ней раз попался костюм, с залитой чернилами подкладкой, и несколько книг. Он читать не мог, а вот Чума взял их с охоткой. Впрочем, то была классика, Чума в ней быстро разочаровался, он предпочитал свежие романы, их выбрасывали чаще: в самом деле, кому они нужны после прочтения? К тому же бумага лучше, плотнее, горит ярче.

Надоумленный солдатами, он по дворам, тихонько, но и в то же время, стараясь разговаривать сам с собой, чтоб ничего про него не подумали, отправился на перекресток к заветной помойке. По улице прогрохотал БМП и грузовик с солдатами. Косой высунулся им вслед, проводил взглядом. Да, сегодня людей, любых людей, лучше обходить десятой дорогой.

Потому, возвращаясь с припасами, выброшенными сердобольными торговцами, для таких, как он, то есть, чуть просроченными, и встретившись с группой мертвых, поприветствовал их как своих давних знакомых. И в ответ получил то же приветствие. На душе Косого немного полегчало.  Хоть ненадолго, на пару минут, он оказался среди своих. Жаль только, что их убьют солдаты, и ведь не предупредишь никак. Он хотел сказать это мертвым, но те продолжили свой путь. Может быть знали о мероприятии? Наверное, знали. Ведь они, в отличие от людей, с самого начала – общность. И какая общность, подумал он, ускоряя шаг, стараясь побыстрее укрыться на кладбище.

45.

Тихоновецкий так и не приехал, судя по тому, что творилось в храме Ктулху, не зря. Извинения от Валентина последовали, следующим же утром, Оперман только махнул рукой: бывает всякое. Особенно с журналистами. Хотя в историю, о которой рассказал Тихоновецкий, несмотря на все пережитое, все равно верилось с трудом. Да и не до нее было, у самого проблем выше крыши. На складе продукции, – что «серой», что «белой», никак не уменьшалось, магазины не желали брать, а поставщики не отправляли дальнобойщиков в столицу, после того как некоторые из отправленных шестого и седьмого числа сгинули в безвестности. Да и какая уж тут распродажа бытовой техники и электроники, когда с каждым днем переписываются ценники на продукты питания? Конечно, сперва мэр, а потом и сам премьер приказали держать цены, буквально за шкирку трясли владельцев сетевых магазинов, но те только пожимали плечами. И дело не в том, что народ сметал все, в воскресенье прилавки были уже пустыми, явственно напомнив Оперману последние месяцы Советского Союза. Не было завоза. Москва только проедала, ничего не производя, а потому кормить ее предполагалось всей России. Наверное, еще с времен Дмитрия Донского. Так что цены росли, а зарплаты падали. Урезали паек даже шефу, в пятницу, он, распуская всех по домам на выходные, буквально рвал на себе волосы. Впрочем, что он еще мог поделать?

В воскресенье Оперман позвонил Лисицыну, они давно не общались.

– Вот, собираю коллекцию, – Борис потряс перед камерой увесистой пачкой газет, тем самым отвечая на вопрос, что поделывает. – Все серьезные издания за прошедшие со дня прорыва блокады дни. Интересно, но даже кремлевская подстилка «Известия» позволила себе осторожную критику наших Машкова. Из дуумвирата больше досталось президенту, все равно он меньше весит и переизбираться не будет.

– Ты читаешь газеты? Я просто поражен.

– Приходится. Знаешь, порой самому интересно, чего они там пишут.

– Я смотрю у тебя даже «Новая газета» затесалась. Я думал, ее закрыли давным-давно.

– Я сам удивился. И тираж немаленький, видимо, кто-то читает. Хотя занятие это пренеприятное. Вот в пятничном выпуске она поливала грязью министерство внутренних дел за несвоевременную работу на кладбищах и составила вероятный список знаменитостей, которые сейчас мертвыми бродят по Москве. Там и Ельцин и Брежнев. А вот их любимого Солженицына как раз грохнули, об этом я читал в «Комсомолке».

– Слава богу, я газет не читаю. Еще профессор Преображенский говаривал о вреде подобного чтения….

– Да помню я Булгакова, помню. Знаешь, мне кажется удивительным, что еще газеты выходят. Ведь, ты сам говорил, завоза в Москву почти нет.

– Видимо, из всего завоза только бумага для типографий и Гознака, – они посмеялись. – Борис, а серьезно, зачем тебе газеты собирать? Я раньше так делал, в девяносто третьем, но тогда у меня хоть девушка была, как следствие, мысли о потомстве. Сейчас же ни у тебя, ни у меня подобных мыслей как-то не проявляется. Хотя ты на целых пять лет моложе меня.

Лисицын посмотрел в камеру, потом отвернулся. Оглядел свою комнатку, словно оценивая.

– Знаешь, дело не в девушках. В каком-то принципе. Ну вот что тебе, тоже вроде нестарому, мешает завести жену и детей? Явно ведь не лень и не охота к перемене мест.

– Если честно – устал я от них.

– Или взгляды?

– Что ты имеешь в виду? Ах, нет, совсем не это.

– А вот я скорее это. Я был знаком несколько лет назад с одной из этих, – Лисицын потряс «Новую газету», точно шкодливого щенка. – Нет, сначала я, конечно, не знал, кто она и откуда. Да и она, обо мне тоже. Но потом все ненароком выползло наружу, только у нее на квартире. Кстати, там присутствовали и родители, так что ор был в три глотки. Оказывается, папаше менты почки отбили во время одного из тогдашних «маршей несогласных». То ли сам такой дурак, то ли за дочкой присматривал.

– Я раз чуть не попал под такую раздачу, так что можешь не уточнять.

– Но ты бы послушал этих либералов, когда они на меня орали. Боже ж ты мой, сколько в них гонора, сколько спеси, злобы и презрения. Я настолько опешил, что дослушал их до конца. Позднее я понимал, насколько интересен урок, а тогда – меня будто ушатом мочи облили.

– Прекрасно тебя понимаю.

– Нет, это надо пережить. Сперва они защищали Касьянова, дескать, бывший премьер их икона, великий человек и демократ в одном лице. Что только он вытащит Россию из той… сам понимаешь, откуда, куда загнал ее режим Пашкова. Можно подумать, Касьянова не Пашков на эту должность назначал. Но дальше было куда интересней. Вся их либеральная шантрапа, что сейчас из Лондона носу не кажет, буквально спит и видит, как бы спасти Россию, едва нынешняя власть почувствует, что народ в количестве человек двадцати соберется на Новой площади и запротестует во весь голос, то вся чекистская камарилья в панике, побросав чемоданы и переодевшись в женское платье, убежит обратно в Питер.

– Я так и понял, что деньги приходят с Запада на эту шушеру.

– Да не нужны им деньги, когда они идейные. Достаточно простых слов поддержки, чтоб они бились лбами о милицейские щиты. Ведь для таких слово, изреченное человеком из Европы, будь он хоть швейцаром, куда важнее и весомей всех прочих слов отечественных мыслителей. Это я перефразирую Достоевского. А когда человек видит в любом слове с Запада свет истины, а в любом с родины пропаганду проклятых властей, у него начинается такое помутнение рассудка, что лучше рядом не находиться.

Оперман рассмеялся, хотя и натужно.

– Нет, я серьезно, – ответил Борис. – С подобными людьми очень тяжело общаться. Они составили себе мнение обо всем, и всяк, кто не согласен с их позицией, отметается напрочь. Ну вспомни хотя бы нашего общего знакомого Алексея Ипатова: помнишь, он все время за Явлинского голосовал. Так ведь слово против обожаемого лидера приравнивалось к брошенной перчатке.

– Их главный лидер сейчас сидит в местах весьма отдаленных.

– Да фигура очень интересная. Первый олигарх, севший по политическим мотивам – ему же шили чуть не свержение власти. Наверное, правильно шили, ведь Ходорковский теперь и сам того не скрывает. Пишет письма на волю, по ним устраивают чтения, анекдот, будто он уже умер или вознесся на небо.

– А вообще, Ходорковский мне Ктулху напоминает, – заметил Оперман. – Тоже невесть где находится, и изредка подает сигналы. И приверженцы его культа всё люди странные, ждут его возвращения, а когда оно состоится, тут лучше вообще не быть. А где-нибудь на другом глобусе.

– Да, в этом сомневаться трудно. Вот Панночка дорвалась до власти и теперь никому мало не кажется, всеми крутит, – Оперман помолчал немного.

– Никак не могу вспомнить, когда украинской президентше дали это прозвище.

– В девятом, – незамедлительно ответил Лисицын. – Когда Украина отказалась праздновать двухсотлетие рождения Гоголя. А потом сама Тимошенко, тогда еще премьер, взяла и вычеркнула Николая Васильевича из учебной программы. Дескать, не наш это писатель, и нечего нам его навязывать. Улицы переименовали, памятники посносили, просто как в старые добрые времена. Не знаю, кто у них сейчас вместо Гоголя. Из всех украиноязычных знаю только Котляревского, Шевченко, Сковороду и Франко. Хотя первый раньше, а последний позже Гоголя.

– Наверное, и нет никого. А Панас Мирный?

– Не помню, на каком он писал. Кстати, спроси своего знакомого хохла, может, он в курсе, – Оперман кивнул. Они уже давным-давно сперва переписывались, а потом вот так перезванивались с приятелем из Запорожья – Виталием Слюсаренко. Бывший украинский националист, после прихода к власти «оранжевых», он довольно быстро сник и перешел на противоположную сторону – сторонника бывшего СССР, став посильным критиком самостийного украинского государства. Так что у них с Оперманом, а оба были ровесниками, было что вспомнить. Было кого поругать. Лисицыну всего этого уже не понять. – Жаль, что к Пашкову прозвище не прилепилось. Помнишь, когда он поцеловал ребенка в живот на какой-то встрече, острословы его незамедлительно переименовали в Пупкова. И все ждали вестей от родителей ребенка – вдруг, после президентского поцелуя, пупок рассосется.

– Так он больше и не целовал в живот.

– Это-то и обидно. Вообще, к диктаторам смешные прозвища прилепиться не могут. Величавые, воспевающие, да, сколько угодно, а смех попросту убивает всякую помпезность и коленопреклонение. Это Николая Второго могли прозвать Кровавым, а вот его отца, Александра Третьего, только Миротворцем. Он ведь всех в бараний рог загнул. Это я про Сталина молчу и его неизбежную канонизацию Кириллом, – они еще некоторое время поминали недобрым словом всех новых святых от Александра Невского до Распутина. Потом разговор как бы невзначай перетек на день сегодняшний.

– Ты как до работы добираешься? – спросил Борис. – Мне-то проще, как всех мертвецов с территории МГУ выдавили, оцепление поставили, вроде легче стало. Я ведь, по выражению нашего общего знакомого Алексея Ипатова, живу рядом с домом.

– Это тебе повезло. Да и мне, вроде тоже. В том плане, что ездить недалеко и на трамвае. А там в каждом вагоне сидит дружинник. Не знаю, кого он больше пугает. А вот как люди в метро или на другом транспорте перемещаются, сказать не могу. Там дружины нет, и неизвестно будет ли. Мэр что-то обещал, но хватило только на трамваи, их ведь всего несколько десятков маршрутов. А вот из относительно независимых источников сообщается о десятках нападений в день. Так что как на пороховой бочке.

Он не приукрашивал и не пугал. В магазин ходил дворами, убедившись, что вокруг никого нет, к остановке подбегал в последний момент, что-то обязательно крича – чтобы приняли за своего, живого. Вообще, из дому выходить было все равно, как на передовую. И невмоготу, и деваться некуда. Ночью же постоянно снились одни и те же кошмары, сходные с репортажами, что корреспонденты передавали с мест. Но ведь некоторым приходилось куда труднее. Тем, о которых рассказывали в новостях. Оперман себя утешал только этим.

Последние известия теперь передавали каждые полчаса, в основном, касающиеся положений на местах и действий милиции и войск. Московский градоначальник пообещал спецоперацию в самое ближайшее время, но дни шли, а согласования все не было. Нервное напряжение нарастало, электричество витало в воздухе, прошедший Константин только добавил лишних вольт в и без того растревоженный московский муравейник. ФСБ лишенная полномочий удалять записи о столкновениях с мертвецами, замерла в ожидании. Милиция и армия вроде бы сражались где-то с кем-то, но после операции на кладбищах, результат которой был скорее демонстрационным, результаты этой борьбы явно не впечатляли. Народ начал потихоньку вооружаться, окончательно убедившись, что защитить себя сможет только сам.

Так же поступил и Оперман, купив себе резинострел, буквально в самый последний момент: в спортивном магазине, где он брал это средство защиты, они уже заканчивались. Теперь он с пистолетом не расставался – и был далеко не одинок: у каждого второго мужчины призывного возраста из-под рубашки непременно торчало какое-то оружие. Милиция не вмешивалась, понимая, начни она отнимать, чаще всего, незаконно приобретенные стволы, сразу начнется такое, чего уже так просто не расхлебаешь.  Вот и смотрели милиционеры сквозь пальцы на вооруженных молодчиков, протискивавшихся сквозь толпу и тревожно оглядывающихся по сторонам. Тормозили только самых рьяных борцов с мертвыми, открыто демонстрировавших свое приобретение. Стрелковые клубы и тиры открывались ежедневно в огромном количестве и буквально в каждом подвале. И что там происходило, знали только участники, да соседи, коим беспрерывная пальба мешала отдыхать. Служители фемиды, если и приходили, то только за мздой. В столице как-то разом торговля оружием была спущена на самотек. Борис Лисицын рассказывал, что в МГУ едва не в открытую торгуют Макаровыми и принадлежностям к ним, полученными с одной из ближайших воинских  частей, кажется, из Очакова.

Но если цены на оружие не менялись, то на все остальное устремились вверх. Оно и понятно, ведь только оружие в столице не было в дефиците. Остальное подвозилось с трудом, дороги в Подмосковье были буквально запружены зомби. Как в старые добрые времена, которые Оперман вспоминал с большим удовольствием, с утра в каждый магазин выстраивались очереди, причем, люди не спрашивали, что выбросят у заспанных продавцов, они просто караулили время подвоза и сметали все и по любой цене.

Наконец, в воскресенье мэр приказал возводить вокруг Москвы заградительные сооружения, сразу названные «пятым кольцом». Цепь блокпостов на узлах МКАД, соединенных меж собой забором в шесть метров, с колючкой и полосой безопасности перед ним, обещала стать уже через неделю надежной защитой от беспрепятственного проникновения зомби из области в город. Народ встретил инициативу с ликованием, однако, через несколько часов ликование сменило вектор – президент, наконец, согласовал с мэром сроки проведения спецоперации по уничтожению живых мертвецов, назначив ее на девятое августа.

В этот день жизнь в городе замерла. Работа автоматически отменилась, запасшись продуктами, Леонид два дня просидел дома, стараясь не высовываться и не попадаться на глаза военным и милиции, которые совместно, правда, не шибко согласованно, но все-таки, очищали город от скопищ зомби. Кое-где слышалась перестрелка – видимо, нестыковки зашли слишком далеко. В сети вывешивали кадры боев на улицах первопрестольной, их, конечно, удаляла проснувшаяся ФСБ, но кое-что удавалось посмотреть. Кто-то на основании подобных записей вел статистику – выяснилось, что за время проведения операции дружественным огнем было уничтожено около сорока человек, подбито три единицы бронетехники. И еще десять просто сгорело. И вроде погода установилась не жаркая, но больно старая и ненадежная оказалась техника.

А потому следующее заявление, озвученное в тот же день по всем каналам, Оперман воспринял с ужасом. С утра пораньше горсовет Севастополя принял обращение о вхождении в состав России, парламент Крыма неожиданно его поддержал, обратившись лично к Маркову с просьбой помочь русскому народу в борьбе с оккупационным режимом и бесчинствами татарских экстремистов, в городах юга Крыма вот уже больше недели творившими полный беспредел, при столь же полном попустительстве Киева.  Ждать реакции Москвы осталось всего несколько часов. И она была именно той, которую так боялся Оперман.

Он позвонил по видеосвязи своему приятелю из Запорожья, не сомневаясь, что этой ночью он не спит. Но связь не работала, каналы оказались заблокированы. Так что когда Марков вызвал к себе украинского посла, Оперману, видевшему российскую армию в деле буквально несколькими часами ранее, оставалось только грызть ногти и проклинать страну, которую угораздило снова вляпаться в очередную «маленькую победоносную войну» с непредсказуемым исходом.

46.

Обычный спальный район на юге Москвы. Невыразительные многоэтажные дома, выпиленные ровными прямоугольниками, сложенные по четыре вместе, образуют каре, в центре которого либо детская площадка, либо бойлерная, а порой и то и другое, и плюс какой-нибудь магазинчик. Алла Ивановна когда-то купила однокомнатную квартиру на седьмом этаже в одной из прямоугольных многоэтажек. Окнами на неширокую улицу,  вечно запруженную транспортом.

Тут трудно не заблудиться. Дома одинаковые, расположены принципиально одинаково, и таких по Москве великое множество. Отец Дмитрий по первым дням случайно не доехал до своей станции, вышел на другой. с похожим названием – не «Красногвардейская», а «Кантемировская».  И не заметил разницы. Те же дома, те же пробки. Тот же невыносимый запах города, к которому трудно привыкнуть. Долго плутал, пока не понял ошибку. Но и поняв, все равно долго плутал. Он, проживший всю жизнь в поселках, пускай и подмосковных, с трудом обживался в мегаполисе. Все было непривычно. И шум, и гарь… и даже люди. Как показалось, из другого теста сделанные.  И, кстати, очень схожие с Аллой Ивановной. На попа, шатающегося в общественном транспорте, косились с подозрением, лишь потом он понял почему, когда увидел неподалеку от «Красногвардейской» ряженых в рясах, собирающих «на восстановление храма». Бродящих с песнопениями и монашками по вагонам, и клянчащих деньги. Вместе с торговцами и калеками. Рассчитывая свою очередь между первыми и вторыми.

Город показался ему одной большой ярмаркой, где все продавалось, и все покупались. Трудно найти место, чтобы не попасть на жаждущего получить что-то или отдать за символическую плату, как это называлось на их языке. Он давно не был в Москве, а когда оказывался, то лишь наездами, на день, не более, всегда по церковным делам, всегда спешащий, всегда на своем транспорте. Так что маршрут оказывался один – Пречистенка, где находился крупнейший магазин церковной утвари, Даниловский или Донской монастыри, быть может, еще Елоховский собор. В нынешнем главном храме Церкви – Христа Спасителя – он побывал лишь однажды, вскоре после его открытия. Еще не выветрился запах краски от росписей. Он ушел оттуда с неприятным ощущением пустоты на душе, не от разговора с епископом, но от самого помпезного, показного убранства храма, предназначенного более для появления в удачном ракурсе первых лиц государства, нежели для отправления таинств Церкви. Да и потом, им владеет какая-то контора, им и гаражом в стилобате, она сдает храм в аренду, она стрижет купоны. Отец Дмитрий про себя не раз называл первопрестольную Новым Вавилоном. Теперь он оказался вынужден в нем жить. Подчиняться законам вавилонского существования.

Его машина осталась в поселке, отец Дмитрий уже не раз пожалел об этом. Ведь в нынешнее время куда безопаснее находится в железной коробке, нежели пешим. К последним всегда и у всех были претензии, особенно, коли человек никуда не спешил. Его немедленно принимали за обращенного, хотя и по телевизору, и по радио, и в газетах печаталось неоднократно – мертвые по одному не ходят. Если вы увидите одинокого мертвеца, не спешите применять против него свои силы, лучше вызовите милицию, войска, патрули, словом, силы правопорядка. Наверное, это предупреждение и делало людей нервными, постоянно спешащими, неотзывчивыми, даже черствыми. Если человек пожилой ли, или молодой, внезапно схватывался за сердце и падал, вокруг него немедля образовывался вакуум. Никто не подходил, напротив, шарахались в стороны. Если кто и вызывал подмогу, то снимал происходящее на камеру мобильника. Ну как на сей раз восстанет – останется память на всю жизнь.

Когда отец Дмитрий первый раз не выдержал и подбежал к упавшей старушке, помог достать ей из сумочки препарат против астмы. Но воспользоваться не успел – его оттащили доброжелатели. Не то из сострадания к нему, не то, чтобы он не мешал снимать на камеру.

Старушка все же осталась жива. К разочарованию снимавших. Отдышалась и пошла своей дорогой, за ней на некотором расстоянии шли двое мужчин с мобильниками, все надеясь, но она развеяла их последние мечты, целой и невредимой добравшись до своей хрущевки.

Так что прогуливаться в Москве не имея достаточной скорости передвижения было и небезопасно. Случаев, когда стреляли в еще живых, с каждым днем становилось все больше. Несмотря на то, что в воскресенье было объявлено: восьмого числа войсковая операция в столице перейдет в новую фазу. На этот раз банды мертвецов, оккупировавших Третий Рим, будут, по невозможности их уничтожить всех до единого, покамест выдавлены за пределы города, в опустевший пояс деревень и поселков, осадивших Москву со всех сторон. Туда, где жизнь замерла, но смерть продолжала свое непрестанное движение. В понедельник, с десяти утра до пяти вечера не рекомендовалось выходить на улицу. Общественный транспорт, метро особенно, ходить не будет. В тоннелях, оказывается тоже немало мертвецов скопилось, их будут изничтожать в течении дня.

Сказать, что город оказался парализован этим сообщением, значит, ничего не сказать. В воскресенье матушка пошла за продуктами, но вернулась ни с чем – к времени, когда она прибыла в ближайший торговый центр, там уже все смели. Подвоз обещался – если все пройдет гладко – только во вторник. Мертвецы на трассах, сами знаете, объясняли устало редкие продавцы, с продуктами вообще стало тяжело, народ беспокоится и сметает все подряд, несмотря на резко выросшие цены. Порой в два, а то и три раза. Хотя премьер в понедельник официально пообещал «кому веки пооткрывать, а кому ноги поотрывать», если назавтра цены не приведут в соответствие, его эффектные фразы до ушей владельцев торговых точек не дошли. Магазины закрывались, если где и появлялось что-то, то моментально исчезало. «Ну как в девяносто первом», – вздыхала матушка, подсчитывая, во что обойдется им вторничный совместный поход в магазин у метро. Он не ответил ей, не смог подобрать нужные слова.

Они давно уже не находились, эти нужные слова. Что раньше, но это не было так заметно, ведь он всегда был в разъездах, в храме, на требах, что теперь, когда вынужденное безделье заставляло проводить их вместе почти все время. То объяснение на пороге дома, оказалось единственным, и более не повторялось. Когда он повторно, уже в столице, рассказал о своих мыслях и чувствованиях, матушка ничего не смогла найти в ответ. Молчал и он, подавленный ее безмолвием. А ведь еще вчера желал этого. Истово просил разойтись навеки, чтобы не смущать ее веру своими смутными устремлениями и позывами. На следующий же день оказалось, что та их близость была минутной, вернее, минутной осталась – каждый хранил свою любовь в надежном сундуке, под спудом, не решаясь произнести заветных слов вслух, но тогда в этом, казалось, не было особой надобности, поступки служили лучшим доказательством, а теперь, когда подошло время испытания на прочность, ни один из них не смог разомкнуть подспудный сундук.

Теперь они старались разговаривать пореже и только по необходимости. Каждый уяснил тщетность помыслов в отношении другого, и просто старался не мешать. И только изредка отец Дмитрий возвышал голос, слушая подряд все новостные выпуски. «Ну вот, я же говорил, что это произойдет, слышишь, Глаша, в церквах уже начали жечь святые мощи», – и замолкал немедля, не услышав ответа, смущенный, но и довольный отчасти.

Про мощи было рассказано шестого числа. Про несколько разгромленных бывшими прихожанами церквей седьмого и восьмого. Тогда же говорили о сожжениях священников, не то ставших зомби и возглавивших их поход, не то просто принятых за живых мертвецов. «Вера в мертвого бога заколебалась», – восторгался он, не слыша сдавленного дыхания супруги, сидевшей рядом. Он уже предлагал ей уйти к Алле Ивановне, дабы окончательно не свихнуться с таким мужем, как он. С богоборцем.  Но она упорно отказывалась. Только беседовала подолгу с их вызволительницей по телефону, а иной раз выходила к ней под вечер, когда Алла Ивановна была свободна. Возвращаясь аккурат к комендантскому часу, благо жила их благодетельница недалеко. В шикарной трехкомнатной квартире, но совершенно одна, как рассказала матушка, первый раз прибыв из гостей. Тогда они еще долго беседовали о той. Он с удовольствием слушал про гобелены и антикварные часы, а она с печалью рассказывала, как же неуютна роскошная квартира в дорогом доме на Каширском шоссе.

Оказалось, на новом месте, это был их первый и последний долгий разговор, заставивший позабыть о времени и проговорить далеко заполночь. Они еще смеялись тогда столь внезапному желанию сказать несколько слов друг другу. Не зная, что на следующий день отец Дмитрий начнет восторгаться уничтожением мощей, а матушка, проглотив слова, замолчит, сжавшись у плиты. И им не останется ничего другого как проводить пустое время порознь. Отцу Дмитрию знакомиться с ненавистным Вавилоном, а матушке бродить по магазинам. Маршрутами, никогда не пересекающимися.

В субботу, когда матушка с утра пораньше побежала по магазинам, а вечером, как обыкновенно, к Алле Ивановне и пробыла у нее на редкость долго, отец Дмитрий так же запоздал. Он давно уже обратил внимание на недавно построенную деревянную церквушку иконы Всех скорбящих радости на извиве Воронежской улицы, построенную между гаражами, супермаркетом и клочком лесопарковой зоны, идущей вдоль МКАД. Почему он заприметил именно ее? Странное стечение обстоятельств. Когда он, направляясь пешком домой от кольцевой, проходил по Воронежской, увидел несколько живых мертвецов, стоящих возле крыльца. Их вскорости уничтожили и вывезли на сожжение, но через час еще двое внове подошли к церкви. К батюшке, давно уже ходившему в «штатском», подошла старушка, и принялась жаловаться на власти.

– Ходют сюды и ходют, – недовольно бурчала она, поглядывая искоса на короткую бороду отца Дмитрия, возможно, подозревая в нем сокрывшегося священника. – Хоть блокпост ставь.  Я уж просила, да что они. Раз приедут, постреляют и опять уедут. Я ж говорила не раз – ну церковь ведь тут одна на всех, была знатная церковь, и батюшка оченно хорош. Голосист, величав и крест такой на груди, прям аж сверкает в темноте. Благодать, а не батюшка. Так его прогнали в центру, а нам тут хоть загибайся. Все заколочено. Только «сундук» и работает, а у меня ног не напасешься по мётрам ходить, – отец Дмитрий знал уже, что москвичи так прозвали храм Христа Спасителя и усмехнулся про себя точности выражения. – Да и то суббота сейчас, завтра воскресенье, а я завсегда в воскресенье в церкви. Ни разу не пропускала.

– Давно здесь церковь открылась?

– Да почитай, три года как. Нет, того меньше. Народу много понаехало, провинциалы, но все наши. Православные. Обратились в Патриархию с поклоном, они и построили. Сейчас много где строят. Вот я слышала, ажно на Филиппинах тож построили. Говорят, и там человек русский есть. А коли и не человек, так дух русский. Вот и строят везде.

Это верно, подумал батюшка, в последние годы РПЦ старательно занималась миссионерской деятельностью, будто в противовес прежним упущенным годам. Православные церкви возводились в самых экзотических местах: в Кении, Венесуэле, Перу, Исландии, теперь и на Филиппинах. Где находился хоть один живой русский человек, считающий своим долгом креститься в нужную сторону и не веровать в небесное помазание Папы Римского, незамедлительно возводилась хоть часовенка. В Исландии и то отмахали разом три храма. Незнамо, правда, сколько народу туда ходило, из уехавших, но церкви построили на загляденье, особенно св. Николая Чудотворца, что у глетчера.

– Народу много ходило?

– А то! Тут, почитай, все верующие. Бывалче, в храм по воскресным дням народу набьется не протолкнуться. Я и то раз чуть в обморок не упала, хоть и в пятидесятых в Воркуте такое пережила, что не приведи господи. Оно сам посуди, и модно вроде как и почти обязательно. Особенно приехавшие душу отводят. Кого из бывших республик наших прогнали.

Отец Дмитрий кивнул.

– А мертвяки эти, прихожане бывшие, часто приходят. Особенно из Бутова. Не то батюшка там плохой, не то еще что, но все сюда ходили. Да и сейчас ходят. Святое место, даже для них.

Он ничего не ответил. Пришел еще раз, вечером в воскресенье. А потом утром в понедельник, пока не началась операция, перед церковью как раз скопилось штук пять мертвецов. Они ждали, когда откроют двери, и совершенно не обращали внимания на проходивших мимо людей. Вечером батюшка не смог приехать, был у него серьезный разговор с матушкой, как раз по поводу Аллы Ивановны, собиравшейся посетить их во вторник, отец Дмитрий не особенно радовался ее прибытию, матушка, в кои-то веки заговорившая не только о хозяйстве, переубеждала. Батюшка только качал головой, не в силах привести свои аргументы, а потом включил телевизор, и стал язвить над открывшимся Собором. Матушка замолчала и немедля оставила его в покое.

Далее последовала краткая подборка новостей. Сообщили и про Грузию. Конечно, уничтожающе смешно. Патриарх Илия прочел молитвы во спасение душ восставших рабов божьих, после чего благословенная им же авиация нанесла сосредоточенный удар по селам Кахетии и Сванетии, где те укрывались в большом количестве. Отец Дмитрий захохотал. Российский патриарх сегодня с утра пораньше в точности так же предложил помолиться всем на Соборе за спасение душ восставших и за спасение душ бившихся с ними. А войска он благословлял всю дорогу, начиная с четверга, когда на его резиденцию в Даниловском монастыре от удара молнии загорелось и рухнуло дерево, и некоторые из усопших вроде бы вечным сном, восстали в самой обители патриарха. В понедельник было особо массовое мероприятие – глава Церкви оптом благословлял несколько тысяч срочников, свезенных на плац Поклонной горы. Срочники должны были помочь селянам в уборке урожая. Вроде ничего особенного, вот только выглядели призывники как на параде сорок первого, те же сосредоточенные обескровленные лица, так же в полном вооружении. Ведь села, куда их посылают, уже захвачены мертвецами, и, значит, им, не нюхавшим пороха, предстоит, как обычно, самое тяжелое вынести на своих плечах.

Визит «мымры» почему-то отложился до среды, очередные дела. Воспользовавшись этим, отец Дмитрий, вновь прибыл к церкви Иконы всех скорбящих радости. По часам выходило как раз время вечерни. И как раз у крыльца стояли мертвые, дожидаясь. Всего четверо. Мимо, на безопасном расстоянии, шли прохожие, торопясь по своим делам, и уже не обращая внимания на скопившихся зомби. Косились только на отца Дмитрия, ведь на сей раз он был в рясе.

Батюшка внимательно осмотрел живых мертвецов, даже подошел поближе. Настолько, что мертвые стали оборачиваться на него. А затем, когда зомби постреляли и вывезли, – тоже вещь, ставшая привычной за последние сутки, и ведь как быстро привычной! – а зеваки, убрав мобильники, разошлись, принялся разглядывать обычный амбарный замок, на который и закрывалась церковь. К его удивлению, дужка петли на косяке оказалась перепилена, он, воровато оглянувшись, вошел в церковь без труда. И в неверном свете заходящего солнца, стал осматриваться.

Церковь уже разграбили мародеры. Оглядев пустой наос, лишенный подсвечников, даже паникадила, он вошел в алтарь. Тут сохранилось немногое, пустой книжный шкаф лежал на полу, престол так же разворочен, не говоря уже о жертвеннике, который тоже пытались вытащить, несмотря на его немалый вес. Здесь несколько дней никого не было – стол успел зарасти пылью, проникавшей через растворенное окно. Ступив на жертвенник, отец Дмитрий, легко подтянувшись, добрался до окна – прыгать оказалось невысоко и как раз в траву. Можно рискнуть.

Он спустился, походил еще по алтарю, а затем зашел на ближайшую заправку, купил две пятилитровых канистры керосина ТС-1. И вернувшись в церковь, спрятал их за поваленным книжным шкафом. Затем зашел к конкурирующей заправке, приобрел еще две канистры. Вернулся, схоронил под жертвенник. Огляделся и ушел уже окончательно, довольно потирая руки. В голове потихоньку рождался план. План мести. План такого рода, о котором говорить вслух не хотелось.

47.

Микешин вернулся домой поздно. Колька видимо, заждался, открывая ключом дверь, он уже слышал недовольный голос четырнадцатилетнего пацана, разговаривавшего по телефону с приятелями.

– Только что заявился, ну все, до пока! – обрывок разговора, брошенная на стол трубка, Колька вышел в прихожую. Прислонился плечом к стене, прищурившись рассматривал вошедшего. Наконец, поинтересовался:

– Ну и где ты пропадал столько? Тебя уже спрашивали и не раз. Я ж говорил, что сегодня придут, нет, ускакал.

– Кто спрашивал? – он устало свалил сумку на пол. Забегаешься, пока что-то купишь. И никаких доходов не хватит. Даже выплаченных за паясничанье в храме Ктулху.

– Да эта, красотка из телевизора. Лена Домбаева. Ты ее знаешь, небось получше, чем я. Потеснее, так сказать.

– Не надо пошлить, – нахмурившись, ответил Кондрат. Парень возвел очи горе.

– Ох, надо же, мы задели их личные чувства. Я по телику видел, какие у вас чувства. Передавали с подробностями. Да и она рассказывала в новостях на музыкальном про ваш шабаш в храме….

– Николай!

Он замолчал. Обиделся. Он вообще такой: вроде бы колючий, но как только колючки отведешь, сразу понимаешь, сколь беззащитная под ними оболочка, сколь легко ее потревожить единственным прикосновением. Мальчишки, они все такие. Или ты оцарапаешь его сердце, или он твое.

Кондрат покачал головой. Подошел и обнял осторожно. Колька, конечно, вырвался и ушел в кухню. Ревнует. Наверное, на его месте он и сам бы ревновал. Хотя, почему бы. Ведь тоже ревнует – когда Колька уходит к своим, «в банду», по его собственному выражению. Хотя какая это банда, но все же… Он потер лоб. Порой ведет себя, как наседка. Но тут уж ничего не поделаешь. Раз Колька достался ему, Микешин не мог поделиться своим сокровищем с кем-то еще. Тем более, не мог смириться, чтобы само сокровище вот так вот уходило невесть куда с этими типами…

– Блудница Домбаева, как ты велишь говорить, скоро придет, – наконец, произнес Николай несколько сдавленно. – Приказано было сообщить, чтоб ты ее дожидался как штык.

– Хоть по делу или как?

– А ты сам догадайся, – и Колька снова скрылся в кухне. Сел на скрипнувшую табуретку, ожидая, когда Кондрат разденется и придет. Отец дьяк в отлучении скинул с себя пиджак, снял ботинки. И в это время в дверь позвонили. Он открыл, как был, с одним ботинком в руке.

На пороге стояла обещанная гостья, Лена Домбаева. В легком платьице, с декоративной сумочкой через плечо, в которую и положить-то можно разве дамский платок да флакон духов, и туфлях с бабочкой со стразами.

Кондрат опустил ботинок.

– Проходи, – тихо произнес он, почему-то все время пытаясь называть ее на «вы». Как-то само собой сложилось, он «выкал», она «тыкала», потом он решил не выделяться, но переломить себя оказалось куда сложнее. С Миленой было проще, некстати подумалось ему.

Лена переступила порог однокомнатной квартиры Микешина, огляделась. Николай не вышел, по-прежнему сидел в кухне. Наверное, стоит быть ему за это признательным, ведь по поводу Домбаевой он имел специфическое мнение, и непременно бы высказал его. А портить людям настроение и колоться Колька умел, как никто другой. И все-таки он старательно прижимает к груди парня, порой не давая и вздохнуть тому свободно. Как мазохист, вжимает острые колючки в грудь, получая при этом странное, непостижимое разумом, удовлетворение. Или он просто настолько боится расстаться?

– Заходи в комнату, присаживайся. Коля говорил, что ты хотела со мной встретиться. Я в полном твоем распоряжении.

Лена странно посмотрела на него. Присела в предложенное кресло и оглянулась на хозяина дома.

– Что-нибудь выпьешь?

– А тебе положено? – и тут же. – Если есть, мартини. Нет, давай лучше коньяк.

Он разлил по рюмкам, но пить не стал, только чуть пригубил. А когда поднял глаза, заметил, как Лена впилась взглядом в его тонкие белые пальцы. Смущенно убрал их под стол.

– Я о… не знаю, как это сказать. Я… одним словом… мне исповедаться бы. Можешь устроить?

Он молча смотрел ей в глаза. Домбаева сосредоточенно изучала полупустую бутылку пятизвездочного «Арарата».

– Ты же знаешь, меня отстранили на два года.

– Из-за него? – она кивнула в сторону кухни, будто видела сквозь стену.

– Из-за всего. Я же подписал ту бумагу в Патриархию. Еще был чем-то недоволен, а ведь катался как сыр в масле. Вел себя, как мальчишка.

– Ты и так мальчишка, – он запунцовел в неожиданном смущении, – Тебе всего двадцать четыре.

– А тебе больше? – неожиданно для себя спросил Микешин.

– А мне двадцать пять. Так что с исповедью?

Он вздохнул.

– Прости. Я не могу. Да и раньше не мог. Дьяк, он же рядовой Церкви, может только крестить, да читать проповеди. Рукоположили бы в священники, тогда мог бы совершать все богослужения и таинства и иметь свое мнение. Хотя мне еще тридцати нет, а раньше не положено.

– Я не знала. Но я хочу.

– Могу порекомендовать отца Савву из нашей церкви.

Она покачала головой.

– Ты не понимаешь. Я тебя знаю. Ты хороший. И я хочу рассказать тебе. Ты все равно не будешь говорить, хоть под клятвой, хоть без.

– Это будет посмешище. Или сеанс у психолога.

– Для тебя это одно и то же.

– Понимаешь, – смутился он. – Я все же человек воцерковленный. Да, вот несмотря на все. И потом, я же не могу отпустить тебе грехи.

– Не надо. Я… я забыла, я же не крещеная.

– Но тогда…

– Ты можешь со мной просто поговорить?

– Да, конечно.

– Тогда поговори.

На кухне зашкворчала сковородка. Все ясно, Колька услышал об исповеди и решил не дожидаться. Ну ничего, разогреть вчерашние голубцы он сумеет. Ему не привыкать – к Кондрату и в пору его служения часто и надолго наведывались гости. Или сам Микешин уходил с иереем на разные требы, возвращаясь невесть во сколько. Ну это было на другой квартире, но все же. Вот странно, подумалось ему, а ведь вопрос следует ставить иначе. Почему Колька не оставил его. Неужели?..

Сердце невольно екнуло.

– Прости, – Кондрат заставил себя сосредоточиться на гостье. – Я немного разболтан сейчас. Конечно, я с радостью поговорю. О ком?

– О Милене, – он явственно вздрогнул. – Да, понимаешь, я… даже не знаю как сказать. Все, что произошло с ней… просто ужасно. Нет, фраза такая затасканная. Я… а ведь мы были близки с ней в тот вечер.

– Я помню, – зачем-то сказал он и тут же замолчал. Лена кивнула.

– Ты видел. А потом… как будто ее пожертвовали по-настоящему. Как будто взаправду все это… ведь стоило ей умереть, как Константин тут же ушел. Больше того, он не двинулся дальше, уже во Владимире стал утихать и…. Как будто мы все ее принесли в жертву.

Она замолчала, посмотрела на Кондрата. Тот ничего не сказал, только опустил глаза.

– Как будто раньше, – продолжила она тихо, – мы все выбирали не того бога, а теперь.

– Не говори так. Это неправда.

– Знаешь, я больше всего я боюсь, что я что-то сделала не так, из-за чего Мила и пострадала.

– Конечно. Но это лишь случай. Жестокий, коварный, но случай. Не стоит думать обо всем этом балагане, как о чем-то взаправдашнем. Не стоит, – но ты ведь был жрецом, подумалось ему, ты должен был нести ответственность перед этим, вечно спящим, как пожарник, богом. – Вспомни, кем был я тогда. Я ведь приносил Милу в жертву. Значит и мне отвечать.

– А следующей верховной жрицей стала я. Мы разыгрывали комедию, очень похожую на ту, что случилась две тысячи лет назад – но только в реале. Быть может, все это… – и снова оборвала себя. – Не знаю. Я все эти дни как во сне. Даже запись сорвала. Мне еще кажется, что я… из-за чего все это… из-за моих отношений. Мне кажется, я люблю ее. До сих пор люблю.

Он молчал. Смотрел на ее пальцы, нервно сжимавшие опустевшую рюмку, и не смел поднять глаза. Она говорила о себе – и словно бы о нем.

– Понимаю. Все это грех. По-вашему все это грех, и все мы непрощенные грешники. И она попадет… хотя я не верю ни в рай, ни  в ад. Просто мне кажется… нет, я на самом деле люблю ее. Только сейчас это поняла. И теперь во мне что-то оборвалось. Отгнило и оборвалось. И я осталась одна. Я никогда не была одной. Кондрат, мне просто страшно одной. Я пила, ширялась, и занималась черт те чем, черт те с кем. И все равно не помогало.

– Это и не помогает. Только изматывает, – ответил Кондрат.

– Да, очень изматывает. Я устала. И больше не могу. Мне хочется отдохнуть… но Мила, понимаешь, Кондрат, она мне покоя не дает. Потому что ее нет, и это мне не дает покоя.

– Это случай, – повторил он, как заклинание. – Ты… да никто не мог предвидеть подобного. Даже тот парень… Ширван. Знаешь, я скажу может быть банальность, но может, Он оказался прав, забрав ее именно сейчас. Может быть, она сделала что-то такое, о чем мы не знаем. Что-то светлое, нужное, важное. Может быть слова, поступки. Что-то дало Ему повод взвесить ее душу и забрать к себе.

– Но только не в рай.

– Мне кажется, Он простил ее. Понимаешь, я рассказывал, кажется, о святой Марии Египетской.

– Александрийской проститутке? Антон про нее передачу делал. Я тогда ее играла в мизансценах. Но она же не то, она устыдилась и ушла в пустыню на долгие годы… – Лена замолчала и долго смотрела на Кондрата. Тот отвел глаза, не в силах играть с нею в гляделки.

– Важен шаг. Христос говорил, что один раскаявшийся грешник дороже… да вспомни хотя бы Варавву, – она не вспомнила, Микешин торопливо рассказал историю распинаемого разбойника. – Мне кажется, она сделала этот шаг.

– Этот шаг может быть любовью.

– Должен быть. Ведь Бог это любовь.

– А я… наверное, она не нашла. Я подарила ей диск с «Пиратами Карибского моря». Но, кажется, Мила не спустилась на нижний этаж. Ведь она разбилась в машине Ширвана, а мне гаишник рассказывал, та стояла этажом выше на парковке.

Кондрату очень хотелось сказать, что все эти диски, встречи, объятия и поцелуи, все это не то, что куда важнее слова, простые человеческие слова. Но разве он мог знать, где именно Милена оставила тот след, ради которого Господь и забрал ее. Как он сам хотел в это верить и теперь убеждал Лену.  Когда он узнал о смерти Милены, то тоже почувствовал удар под дых. Хотя что они были знакомы – всего около часа. Короткая беседа, скомороший ритуал – и бегство, во время которого он потерял Милену. Как выяснилось, навсегда. Ах, да, перед знакомством, он видел ее разгоряченное тело и слышал жаркие стоны, наблюдая с минуту за сеансом внезапного секса с Домбаевой. Морщась, но не в силах оторваться.

– Лена, ты прости меня, но мне кажется, ты сама не отпускаешь ее. Все время хочешь повиниться, но никак не можешь, понимаешь, что поздно, вот и мучаешь себя. Ведь так? Так? – она долго не отвечала. Опустила рюмку на стол и налила еще коньяку. Затем одним глотком выпила.

– Ты прав. Я боюсь с ней расстаться. Она ушла, но я не могу… я… нет, не потому, что Ктулху или еще что. Я боюсь остаться одна. Пустота, проклятая пустота. И заполнить ее нечем.

– Ты ее очень хорошо знала.

– Да, больше трех лет. Но мы не сразу сошлись. Так шапочное знакомство. И только недавно, буквально неделю назад. И во мне как взорвалось. Я уже не могла без нее. Никто ее не мог мне заменить.

– Отпусти ее, – попросил Кондрат. – Так будет лучше вам обоим.

– Как? – одними губами спросила Домбаева.

– Простись и отпусти. Если хочешь, поставь свечку, ведь ты часто была в нашей церкви, знаешь ритуал. Оставляешь записочку за упокой, свечку перед Богородицей и…

– Я… я не умею. Понимаешь, мы всегда ходили компанией, и в ней всегда был кто-то, кто знал. Или ты водил нас и объяснял. С нами часто были телевизионщики,  ты ведь сам понимаешь, гламурная церковь для гламурных людей, – она помолчала. – Только поэтому я и ходила туда. Надо было светиться. Если и ставила свечки, где полагается, то только за это. У вас ведь часто и мэра снимали, и вообще звезд многих – и венчания, и на Рождество или Пасху. Я старалась не потеряться. Господи, я и сейчас стараюсь не потеряться. Вот только церковь закрыли. Глупо, правда? – он кивнул.

– Для Бога, да. Для себя тоже.

– Это ведь всеобщее поветрие, чуть не обязанность, – она будто оправдывалась перед ним, но имела в виду совсем другого собеседника. – Даже для президента. Да что президента, для Пашкова даже. Все ходили, либо туда, либо в «сундук». Ставили свечку, крестились, я разучивала по присказке: «лоб – пупок – кошелек – часы», – Лена слабо улыбнулась. – Вот это я помню.  А остальное.

– Я могу тебе дать учебник. Если хочешь.

– А такой есть? – но тут же добавила, сникнув. – Нет, не надо. Сам понимаешь, это не то. Что с того, что научусь, если внутри ничего не изменится.

– Изменится, – убеждал он, кажется, излишне горячо. – Ведь ты отвергла все, ради Милены. Пусть и запоздало.

– Если я прощусь с ней, думаешь, все не вернется на круги своя?

– Думаю, что-то останется.

Она помолчала. Затем порывисто поднялась. И стала прощаться, несмотря на уговоры Микешина. Выйдя в коридор, неожиданно остановилась, вытаскивая из сумочки пачку ментоловых сигарет «Вог».

– Я совсем забыла, – голос ее эхом разнесся по лестничной площадке. Она понизила голос. – Ты слышал, что Москву закроют кольцом? Завтрашняя спецоперация как раз на это и направлена. Выдавить всех мертвяков и закрыть город. Слышал ведь, сколько из соседних поселков сюда едет. От зомби спасаются, кто где.

– Слышал. Но я не совсем понимаю тебя.

– Бутово это не Москва. Тем более Южное Бутово. Я вот тоже переехала на Карамышевскую набережную, а так-то жила в Солнцеве. Его тоже отрежут, и Химки, и Косино, и все прочие выросты. Блокпосты уже ставят, ведь видел же, когда ездил по МКАД.

– Видел, но ведь это от зомби.

– Это от всех. Потому что все в Москву не влезут. Так что надо собираться. Тебе все равно в Бутове делать нечего. Сколько ты получил за жреца Ктулху?

– Тысячу евро.

– И только-то? В следующий раз проси пятнадцать. Антон уже запросил двадцать только за сценарий. Успех бешеный.

– Но… ведь все кончилось.

– Ты не понял, – она усмехнулась, пустив струйку дыма поверх его головы, – все только начинается. Рейтинг колоссальный. Что в Европе, что в США. Все эти мертвяки, ритуалы, владелец поимел бешеные бабки. Так что, проси пятнадцать, дадут и без вопросов, – Кондрат отметил, как же быстро она вернулась к своему прежнему образу. Будто и не выходила из него.

– Меня и так приглашают на канал «Столица» в программу, посвященную этому балагану. Честно говоря, не очень здорово мне светиться на телевидении.

– Глупенький. Да брось ты их, они за тобой сами погонятся. Чем ждать милости от твоего епископа. Сколько он тебе дал, я забыла?

– Отстранение от служб на два года. За раскол в рядах. Протоиерею нашему, отцу Анисиму, дали три, как главе этого «заговора». Просто понимаешь, нехорошо получилось. Я сглупил, честно признаю, но и епископ неправ. Ведь мы светское государство, а он…

– Ну и фиг с ним. Сам получит. У меня в среду перезапись, которая в пятницу провалилась. Тема о терпимости и гомосексуализме. Почетным гостем должна быть Милена, но… – голос чуть дрогнул, но тут же выправился. – У меня карт-бланш от редактора, так что я тебя приглашаю.

Он остолбенел. И лишь спустя несколько долгих секунд вымолвил.

– Ты смеешься?

– Ничуть. Раз уж начал светиться, так почему…

– Да потому! Если я стану говорить, это будет не отлучение, а статья. Вам можно, вы сами с собой. А что я говорить буду? Про него? – он кивнул в сторону полузакрытой двери. Лена молчала. – Вот то-то же.

– А у тебя так серьезно. Я не знала. А как ты с этим живешь?

Он отвел глаза.

– Лучше не спрашивай. Стараюсь жить. Я… в любом случае, потом все припомнится. Но и оторвать от себя его не могу.

– А ты еще спрашивал меня.

– Потому и спрашивал, чтоб хоть ты…

Они помолчали. Наконец, Лена произнесла:

– Все равно приходи. Формат изменим, а ты и денег получишь и помелькаешь…. И уезжай отсюда. Потом не выберешься. Говорят, после шестнадцатого город запечатают наглухо. Это мне парень из правительства сказал. А он слов на ветер не бросает.

Бросив окурок в банку из-под кофе, как раз для этой цели служившую, коротко попрощалась и прошла к лифту. Кондрат постоял, ожидая, когда за ней прибудет лифт, но так и не дождался. Обернулся, и, вздрогнув, увидел перед собой Кольку. Тот закрыл дверь и произнес тихо:

– Пошли. Я разогрел голубцы. Ты голодный, небось.

Кондрат молча проследовал за ним, не зная, что и сказать. Колька, полностью завладев вниманием, словно извиняясь за свою выходку часом ранее, наложил тарелку, поставил перед Микешиным сметану и сел напротив. Кондрат поискал глазами, вилки не было.

– Ну вот, как всегда, – произнес Колька, вставая и подавая искомый прибор. – Я уже поел. Не понимаю, чего ты с ней вандалаешься, ну в голове ветер так свистит, мне слышно было. Только из-за бабок?

– Ну почему ты такой?

– Какой? Критичный?

– Сам знаешь.

– Мне она не нравится. И никогда не нравилась.

– И поэтому ты считаешь нас, – он даже слово не сразу подобрал, – любовниками. Или что там сказали в передаче.

– Да не считаю я вас, – Колька насупился. – Мне просто она не нравится. Обычная блондинка без мозгов. Что она городила…

– Ты конечно, подслушал.

– Трудно не услышать, когда ждешь ее ухода. Чем ты ей мозги компостировал – это вообще. Зачем, спрашивается.

– Послушай, – Кондрат даже вилку отложил, – когда я еще не был отстранен, ты почему-то относился совсем иначе к моим рассуждениям. Если мы оба говорим про Милену.

– Про нее, разумеется. Просто я ни во что такое не верю, ну в спасение в последний момент. Это Голливуд, батюшка, а не жизнь. Такого у нас, в реале, не бывает.

– То есть, в то, что Варавва попал вслед за Иисусом в рай ты не веришь, я правильно понял?

– Ну, – он смутился. – Я не про то. И к тому же тут два разных человека.

– Ты про пол или про грехи?

– Варавва уже был наказан. Ему там, с креста, что угодно принять было легко, лишь бы поверить. Да проще, – упрямо мотнул он головой.

– Я говорил о поступке.

– Что она с Домбаевой трахалась перед смертью? Пардон, совокуплялась. Ты про это мне рассказывал, когда хотел от меня того же. А сейчас приводишь совсем с другой стороны. Вас, церковников, вообще не разберешь, вы так можете любое писание выгородить.

– Прекрати, Коль, прошу. Не своими словами говоришь. Так банда твоя выражается, но никак не ты. Я же знаю, – он мягко коснулся его бедра. Колька не отстранился. Напротив, как-то неожиданно размяк. Ладонь опустилась к колену и снова поднялась.

– Не знал, что Домбаева на тебя так действует, – тихо произнес Колька и поднялся. – Ну пошли тогда, раз такое дело.

Кондрат молча проследовал за ним в комнату, только сейчас почувствовав тяжелый аромат духов ушедшей гостьи.

48.

Лиза вышла на порог, провожая его. Он помахал рукой, с трудом улыбнулся в ответ. И медленно побрел, не оборачиваясь, к магазину, «супермаркету», как его величали в поселке. Пистолет «Вальтер – ПП», пусть и травматический, неприятно оттягивал карман ветровки. Вот только пользоваться им Андрею Кузьмичу еще не приходилось. Вчера, директор, вручая сотрудникам оружие, вместо обещанной премии, уверял, штука надежная, расхваленная, у него самого такая есть, не раз применялась и даже с успехом. Подчеркнув голосом последние слова, он вручил коробочку Андрею Кузьмичу под жидкие хлопки коллег, которых ожидала та же участь, и потребовал, чтобы каждый теперь носил «Вальтеры» с собой, лично проверять будет. А то уже пятерых недосчитались с начала этой катавасии. Вот и в тот день не дождались водителя. Уехал за мясом, рыбой, и как в воду канул. Думать, что ударился в бега, никому не хотелось. Но поселок пустел с удивительной скоростью, даже несмотря на ожидаемую со дня на день спецоперацию.

Сегодня утром городок выглядел совсем удручающе – пока Иволгин брел на работу, даже собаки во дворах не брехали. Улица Паустовского затихла окончательно. Он вглядывался в окна, еще вчера вечером светившиеся теплыми огнями – занавески сняты, значит, всё, уехали. Или, если дверь приотворена, выходит, не успели. Он содрогнулся и пошел быстрее. Пальцы нащупали в кармане рукоятку, вцепились в нее.

Он пришел без пяти семь, как всегда. Вот только сторож не отворял ворота склада. «Звонили, опять завоза не будет», – буркнул он в усы, пропуская товароведа внутрь через узкую калитку. Склад пуст, все, что было в магазине, лежало на прилавках. В восемь «супермаркет» открылся. Сторож дежурил на входе, убив из ружья одного мертвяка, подошедшего к открытию, позвонил в милицию, но так и не дозвонился никто не поднял трубку. Тогда  оттащил труп с глаз долой. На складе его упрятали в морозилку. В девять туда затащили еще двоих. А в десять магазин закрылся. Все ждали, может после обеда что прояснится. Но не дождались, поставщик объяснил, что второго шофера ему взять неоткуда. А ваш у него так и не появился, скорее всего, сбежал. Директор хотел возразить, но связь прервалась прежде.

– Такие дела, – произнес он, опуская трубку.

Все, включая сторожа, собрались в его кабинете, теперь сотрудников оставалось восемь человек: три продавца, товаровед, бухгалтер и заместитель самого директора. И все они, оглядываясь друг на друга, пытались понять, что делать дальше. Сам директор молчал. Пауза, повисшая в кабинете, давила, с каждой секундой все сильнее.

– На сегодня все, – наконец, произнес директор. – Магазин закрывается. Когда откроется, я вам сообщу. Надеюсь, после спецоперации. Архип Егорович, вы будете здесь за главного.

– А что мне охранять? Трупы в холодильнике? – недовольно спросил сторож. Директор махнул рукой недовольно и приказал остальным расходиться.

– И все же, – упорствовал сторож, – что я охранять буду? И для чего?

– От мародеров. Забыли, вчера ночью аптеку разграбили.

– Там хоть было что брать. У нас уже нечего. А ну как мертвяки сунутся? Знаете, я так просто своей шкурой рисковать….

Директор велел ему закрыть, заложить, заколотить, что можно, и уходить. Иволгин помочь, но сторож, разозленный свалившейся работой, его прогнал. Домой возвращаться было непривычно в такую рань, покрутившись немного у магазина, словно цепной пес, он отправился на Паустовского. Полученная тележка с магазинскими продуктами и кое-каким скарбом, остатками былой роскоши, разошедшейся меж сотрудниками в качестве своеобразной компенсации и в память о былом союзничестве, тряслась на колдобинах щербатой асфальтовой дороги.

Так рано его никто не ожидал. Лиза играла во дворе, жена смотрела телевизор. Андрей Кузьмич постучал в калитку, поприветствовал Лизу, конечно, та только обрадовалась столь скорому его возвращению.

– Все продали, наконец? –спросила она. Лиза не раз обращалась с подобными вопросами к нему, и теперь, получив-таки утвердительный ответ, пришла в восторг. – Значит, ничего-ничего в магазине не осталось? И ты туда больше не пойдешь, честно?

Для нее это было главным. Чтобы никто никуда не уходил. Особенно теперь, когда вокруг нее образовалась новая семья, потерять которую она никак не могла. Ведь после того, как ушла мама, кроме них, у нее никого не осталось. Лиза радостно бросилась на шею Андрею Кузьмичу, мгновенно позабыв и про куклы и про содержимое привезенной тележки, которое, без сомнения, таило в себе немало интересных открытий и находок. Так вместе они и вошли в дом. Татьяна обернулась, улыбка невольно коснулась ее губ. Лицо было бледным, видимо, опять копошилась без меры сил по хозяйству, она иначе не может.

– Ты вовремя пришел. Как раз президент начал выступать.

– Я вам гостинцев принес. Видимо, последних из «супермаркета».

Она поднесла палец к губам, когда Марков заговорил вновь. Иволгин подсел к ней на диван, прислушался. Замерла и Лиза, уткнувшись ему в бок. Она очень любила, когда все вместе собираются на диване, и смотрят телевизор, и неважно что, пусть это будет говорящая голова, торжественно, и вместе с тем, встревожено, вещающая о чем-то скучном и непонятном. Главное, все были вместе. Остальное ее заботило куда меньше.

Иволгин слушал президента как-то отстраненно, будто бы речь Маркова его ни в коей мере не касалась. Обращал больше внимания на отекшее лицо Татьяны, белевшее в полутьме занавешенной комнаты. В который раз поймал себя на мысли: как странно, что эта молодая веселая девушка, ей тогда едва исполнилось двадцать два, выбрала именно его, человека на двенадцать лет старшего. А по прошествии года всего вышла замуж, переехала в этот поселок из самой Рязани. Что она нашла в нем, чего он сам не может по сию пору найти в себе?

Отец Дмитрий венчал их, говорил напутственные речи и провозглашал долгие лета. А соседи шушукались за спиной, как делали это все время их знакомства. И утихли только сейчас, разбредшись или разъехавшись. Улица Паустовского опустела, некому больше судачить об их браке, о первенце, которого ждали с таким нетерпением – и с перешептыванием за спинами. О том, как Настя росла, пошла в школу, училась, и вот теперь, в пятнадцать лет, почти самостоятельная, уехала в Москву, себя показать, а заодно подать документы в техникум – она всегда мечтала стать модельером, а тут училище при совместном российско-итальянском предприятии, высокий конкурс, строгий отбор. Она изредка позванивала, последнее время, как началась эта пандемия, немного чаще, раз в два-три дня.  Рассказывала о себе, и всегда одинаково – пусть не прошла, но устроилась на подготовительные курсы прямо при предприятии, можете не беспокоится, я может даже денег буду вам посылать из стипендии. Возможно, поздней осенью, в ноябре, будет добор, она снова попытается. А пока очень много работы, никак не вырвется. Иволгин ее отговаривал возвращаться – в столице безопасней. Настя соглашалась немедленно, добавляя, лучше уж им выбираться – да хоть в ту же Рязань, это уже когда говорила с мамой. Таня согласилась, но когда закончила разговор, лицо было грустное.

– Так мы нескоро дочку увидим, – и замолчала надолго. Ее тревожило что-то, но что… Андрей Кузьмич так и не решился спросить.

Вот и сегодня, он смотрит на нее, и лишь про себя пытается задать вопрос, волнующий все эти шестнадцать лет знакомства. А она, словно чувствуя это, изредка поворачивает к нему белое свое лицо, покрытое бисеринками пота, и тихо улыбается. Словно успокаивает.

После речи они немного поговорили, Татьяне понравился костюм Маркова, похож на твой, заметила она, только сшит немного лучше. Лиза поддержала, чем насмешила обоих. И нимало не смутившись, побежала разбирать подарки, принесенные Иволгиным из «супермаркета».

Вечером пришел Суровцев. Ему хотели звонить, но он, словно шестым чувством догадавшись, прибыл сам. С порога, посмотрев на Татьяну, тяжело вошедшую в горницу, покачал головой и заверил, что рожать ей на днях.

– Чуть потерпите. В четверг, самое позднее. Если хотите, мы можем ускорить, – но семья немедленно отказалась. – А то у нас принято во вторник рожать. Для роддомов так удобнее. Понедельник день тяжелый, в выходные все хотят отдохнуть, а вот вторник, самое оно. И почти вся неделя перед доктором на ознакомление с результатами, – немного помолчав, он прибавил: – Знаете, свой саквояж я, пожалуй, у вас оставлю, чтоб не таскать туда-сюда. В нем инструменты на случай родовспоможения, а вы у меня одни только остались. Как больницу закрыли, мне хоть в Москву уезжай. Кстати, своих я туда уже отправил. То же и вам рекомендую сделать.

– Мы, наверное, в Рязань поедем. Но еще не наверное, спецоперация ведь будет.

– Будет, не будет, а подстраховаться надобно. Знаете, в столицу просто поток идет. Два потока. По «бетонке» и по шоссе. Сегодня воскресенье, дачники домой ломятся, несмотря на всех мертвецов. А вот по старой дороге войска: БМП, БТРы, еще что, я не особо разбираюсь, не служил. Они, чтоб асфальт гусеницами не топтать, прут по «бетонке». За два часа, что я своих провожал, они ее в кашу превратили.

– Так много?

– Не то слово. Москву ведь зачищать будут. Как и все крупные города. Вы же слышали, – ему кивнули три головы. – Так что гонят все, что можно.

– Ну еще бы, столица.

– Знаете, мне кажется, вам лучше все равно в Москву поехать. Я туда с вами отправлюсь, – и в ответ на немое удивление, Суровцев сказал: – Сами посудите, если из Москвы всех мертвецов выдавят, они ж сюда попрут.

– Но ведь войска потом и сюда прибудут. Да ведь у нас, на Тургенева, рота мотострелков стоит. В доме культуры, – напомнил ему Иволгин. И напомнив, как-то поежился – ведь военные не больно-то жаловали выбираться из обустроенного, тщательно огороженного места пребывания. Так, редкие вечерние прогулки. А всю остальную работу делала милиция. Недаром осталось… теперь только пятеро. Из целого отделения.

– Я нехорошие разговоры слышал про всю это операцию. Сарафанное радио, конечно, но все равно екнуло. От бойцов, когда ходил самострел осматривать.

– Самострел? – переспросил Андрей Кузьмич. – А что они говорят?

– Ерунду, выбросьте из головы, – твердо ответил доктор. – А что вы хотите, пацаны, они тоже боятся, – он вздохнул. – У вас какое оружие…. – ему показали. Доктор покачал головой. – Не густо. Мне хоть Макаров выдали. Сегодня на электриков напали, когда они возвращались из поселка в горэнерго. Так что прошу вас, будьте осторожны. Стационарный телефон ведь с Константина не работает, так что не дай бог…

Он оборвал себя и вскоре уже, сразу после осмотра, поспешил проститься. Андрей Кузьмич проводил его до перекрестка, они немного поговорили по дороге, в основном, о Татьяне. Доктор еще раз настоятельно советовал не давать ей ничего делать по хозяйству, раз уж он остался так кстати, без магазина, следить, чтобы жена занималась дыхательной гимнастикой и побольше гуляла, но, ради бога, только с вами и вокруг дома.

Плод в порядке, занял правильное положение, готовится выйти, с этим беспокойства быть не может, уверял он Иволгина еще раньше. Все равно тому было тревожно, ведь Татьяна рожала спустя пятнадцать лет. Он вспомнил, как вроде бы затихшие соседушки снова зашушукались за спиною, когда разглядели живот супруги. Она тщательно скрывала новость от соседушек, но разве можно подобное утаить? Особенно шептаться стали, когда начался этот кошмар. Татьяна с самого начала твердо намеревалась выносить и вырастить, он соглашался, не без внутренней гордости, как-никак, почти пятьдесят лет, а все еще гож. Конечно, пеленки-распашонки сожрали бы всю зарплату, и ее и его, но оба успели подготовить себя к этому. Настя… она одна отнеслась прохладно к прибавлению семейства. Может, поэтому и уехала в первопрестольную? Или действительно хотела помочь, поступив? Или просто не мешать? Последние год-два Настя стала скрытной до невозможности, наверное все девочки проходят через подобное. Ее отъезд напоминал не то бегство, не то подъем по тревоге. Вдруг решилась и умчалась. Никто ее не задержал, Татьяна проводила до остановки, когда пришел автобус, Настя неожиданно расплакалась. И едва сдерживаясь, скрылась в салоне старого «Икаруса».

– Придется до поры, до времени перейти на осадное положение, – грустно пошутил Суровцев, прощаясь. Андрей Кузьмич улыбнулся неловко. Не представляя, насколько слова доктора окажутся пророческими.

В понедельник оказалась повреждена ближайшая вышка сотовой – ночью шел бой между отрядом зомби и наконец-то проявившей себя ротой мотострелков. Зомби, свернувшие с «бетонки» в поселок, распотрошили ближайшие к ней дома, наведя панику на всех оставшихся обитателей. И ушли, почти не изменившись в количестве – к ним присоединились несколько десятков жителей и полдюжины мотострелков. Атаку отбить удалось, но только потому, что мертвецы убедились – их потери слишком велики, а людские запасы поселка не стоят того.

Стрельба закончилась к вечеру, тогда же стало ясно, что холодная вода, подача которой отключилась ранним утром, восстановлена не будет. Горячая перестала поступать еще день назад, но для поселка, который газифицировали четыре года назад это почиталось роскошью, тем более, газ подавали через пень-колоду, большинство жителей предпочитали баллоны. Опять зашушукались, кто-то разнес весть о тайном распоряжении военного командования, теперь решавшее все хозяйственные вопросы вместо убравшегося в Москву совета поселка: ежели опять испортится магистраль, в поселок «ввиду малозначительности» никто отправлен не будет. Это стало последней каплей – из поселка уже побежали, не скрываясь.

Так получилось, что улица Паустовского находится как раз у выезда на шоссе, Андрей Кузьмич и Лиза ведь день и вечер наблюдали, как мимо их дома спеша на автобусную остановку, идут люди, груженые самым дорогим, что они могут с собой захватить. В поселке еще к воскресенью оставались только те, у кого не было машины или родственников в ближайших городах, тем более, столице. Сейчас и они покидали родовое гнездо. Андрей Кузьмич хотел пройтись проведать, кто же остался, но на ближайших улицах никого не нашел, а двинуться дальше не решился.

В ночь на вторник в поселок прибыли мародеры. Шумно грабили дома на Пришвина, он все никак понять не мог, почему молчит рота. Утром, когда и пожар стих, и шумная кампания убыла, он сбегал к дому культуры.

Худшие предчувствия доктора оказались правы: рота разбежалась, видимо, еще прошлым вечером. Пустое здание выпотрошено, двери выломаны, стекла выбиты. К стене приклеен листок бумаги с единственным словом: «Валите!». Кто его написал, оставалось загадкой. Побродив в полнейшем одиночестве по площади возле дома культуры, Андрей Кузьмич отправился в милицию.

Их осталось уже четверо. В стельку пьяные милиционеры забаррикадировались в отделении и через дыру в окне приказывали ему катиться к известной матери, а не то просто забьют, потому как патроны только для мертвых. Нарываться он не стал, взывать к совести и увещевать, тем более. С упавшим сердцем пошел домой. Только на повороте на Паустовского вспомнив, что позабыл в прогулку взять пистолет. У Андрея Кузьмича сердце остановилось, когда он осознал, что гулял по поселку просто так, невооруженный. Будто в прежние времена.

На пересечении Пришвина и Паустовского ему почудились не то люди, не то зомби, – тенями возле забора, сокрытые кустами. Чего-то или кого-то выжидающие. Он прибавил шаг и поспешил к дому, последние метры бежал.

Вернувшись, он взял в новый поход пистолет и велел Лизе смотреть за Татьяной, которую снова начало мутить, а сам отправился с продуктовой тележкой к дому культуры. У входа он заприметил моток колючей проволоки. Ее оставшиеся жители раскупили моментально, опасаясь за свое добро. Войскам верил только он один – и теперь горько раскаивался, что тогда не взял моток-другой.

Бухта была здоровая, тридцать килограммов, модель «Ежевика», лучшее, что поставлялось в поселок: пружинная проволока, обжатая по диаметру оцинкованной лентой с рваными кромками. Если растянуть, будет как раз двадцать пять метров, на весь их уличный забор. Отправившись домой, он подумал, что на самом деле, если держать осаду до прихода войск, понадобится еще пять таких мотков, чтобы защищаться со всех сторон. Такую проволоку мертвецы не одолеют. Любая попытка ее прорвать приведет к тому, что полезший на рожон будет изрезан и разодран.

Он потащил колючку к дому, тележка шла тяжело. По пути встретились какие-то подозрительные личности лет шестнадцати, при виде него немедленно сгинувшие в соседнем проулке. Наверное, мародеры, наверное, не местные. Хотя нет. Один из парней показался ему знаком. Значит, перед тем, как уйти окончательно, грабят все, что оставили соседи.

Андрей Кузьмич как-то неожиданно для себя свернул вслед за подростками. По дороге встретился сожженный мародерами дом, один из богатых в селе, так называемый «генеральский». Хотя для генерала это двухэтажное строение с гектаром земли покажется сараюшкой, пусть даже и построено оно было в конце восьмидесятых, но название прилепилось. Но вот теперь небесно-голубой бревенчатый дом с резными ставнями и кованым флюгером на крыше превратился в безобразную груду головешек, вяло тлевших посреди обожженных берез. Хорошо, что в нынешний штиль, огонь не перекинулся на соседние строения – они и постарше и победнее, двухэтажные деревянные бараки на четыре-пять семей, вот в одном из таких, только по Гарибальди, он и родился, это потом его семье выделили нынешние, по тогдашним меркам, хоромы. Сейчас на месте того барака как раз выстроен «супермаркет». Неудивительно, что он стал работать именно там. Прошлое всегда притягивает.

Пацаны сгинули, едва он подошел к догорающему дому. Смылись, словно ветром сдунуло, и почему, Иволгин понял, едва подошел ближе и переступил через сожженный штакетник, еще день назад превышавший его рост, а ныне обратившийся в декоративный заборчик.

Возле «генеральского дома» лежало два обожженных тела. Ветер чуть качнул ветви берез в его сторону, запах гари смешался с запахом горелого мяса, его замутило. Иволгин отвернулся, но страшное зрелище словно подманивало к себе, и он переступил штакетник и подошел поближе. Жар, исходивший от дома, не дал ему приблизиться к телам. Он потоптался, покуда ветер снова не обжег ноздри тошной вонью. Андрей Кузьмич отвернулся, обтер ладонями лицо. Рядом со сгоревшими мародерами лежали изуродованные жаром бронзовые часы с ангелочками, оплавленный прямоугольник жидкокристаллического телевизора и…. И пистолет.

Против воли Иволгин потянулся к нему. И тут же отдернул руку – «Вальтер», был невыносимо горяч. Магазин раздут, видимо, патроны разорвались внутри. Андрей Кузьмич медленно поднялся, вернулся к тележке. И побрел обратной дорогой.

Снять «ежевику» у соседей, живущих на самом краю Паустовского, у березовой рощи, перед бывшим пионерлагерем, ставшим в последние годы, прибежищем для не то бомжей, не то нелегальных мигрантов или наркоманов, не составило труда. Семья Мишиных съехавшая одной из первых, вывезла все, кроме, наверное, этой проволоки. Дом был заколочен, и пока еще, странно, не подвергся нападению, возможно из-за колючки. Хотя, обычно, бывает наоборот. Андрей Кузьмич, привыкший работать с «ежевикой» на складе, споро снял все кольца, сложил готовые бухты на тележку и потянул к дому. Всего мародерство заняло три часа, пообедав, он приступил к защите участка, попросив Татьяну не выпускать Лизу из дому, пока он работает с колючкой.

Еще через четыре часа участок стал напоминать маленький концлагерь. По крайней мере, именно это первым пришло в голову жене, когда она выглянула в окно, звать супруга ужинать. Оглянувшись, Андрей Кузьмич выругал себя – ну надо же, опять забыл предписания Суровцева, не давать Татьяне работать по хозяйству. Торопливо он вернулся в дом.

– Все? – спросила жена.

– Еще одну бухту растянуть. За час управлюсь.

– Ты думаешь, поможет?

– Обязано. Помнишь, я как распоролся, когда ставил колючку на складе универмага? – белый шрам на ладони, переходящий на запястье и тянувшийся дальше на десять сантиметров, потом зашивали врачи «скорой». Счастье, резцы не задели вен. – А представь, что будет, если безмозглый мертвяк полезет…. Нет, лучше не представляй, Таня, я….

Она торопливо поднялась и вышла в туалет. Он подошел, стал успокаивать. Татьяна заперлась в кабинке, рвало ее долго.

– Газ еле идет, я готовила на электрической конфорке, – это были первые слова, когда она вышла. – Наверное, опять магистраль, что там, стопорный кран сорвало, утечка или распределитель барахлит, – в поселке уже всем было известны основные причины, по которым не следовало устанавливать у себя магистральное газовое снабжение.

– Все как-то сразу навалилось, – пробормотал Иволгин, провожая Татьяну на диван. Она включила телевизор, как раз пришло время ее любимого сериала. С начала этой пандемии, телевизор переполнился повторами сериалов и старыми советскими комедиями. Но ее «С любимыми не расставайтесь» шедший уже три года, продолжал поставлять новые серии, будто не замечая изменений. Может, оно и к лучшему. Ведь надо же хоть где-то найти маленький уголок, не подверженный влиянию навалившегося смертного ужаса.

На этот раз сериал смотрели все трое. Лиза бросила игру и устроилась меж ними – она и так переживала, что не может помочь Андрею Кузьмичу в работе с колючкой. Очень хотела, буквально до слез. Татьяне с трудом удалось ее отговорить. Теперь же, в компании, все беспокойства забылись. Лиза погрузилась в сладостное оцепенение, покуда ее не позвали спать.

Ближе к вечеру мимо дома проехал крытый грузовик, Иволгин испугался, что это вернулись мародеры, уже с конкретными целями и задачами на всю ночь, но нет, грузовик прогромыхал и умчался в сторону шоссе. Возможно, то уезжали последние жители поселка, каким-то чудом сумевшие раздобыть столь ценное средство передвижения. У Андрея Кузьмича заныло сердце. Рассказать обо всем виденном сегодня днем было некому, он помаялся на крыльце и снова зашел в дом. Долго ворочался, засыпая, все никак не мог дождаться забвения. А едва дождался, как услышал шум, от которого кровь застыла в жилах.

49.

Операция началась от центра и довольно быстро покатилась по городу. Бульварного кольца солдаты достигли уже через час, впрочем, центр Москвы место нежилое, а теперь, когда большая часть офисного планктона получила неожиданный выходной, и вовсе стала пустынной. По улицам, неприятно грохоча и лязгая металлом, катились БМП и БМД, солдаты прочесывали дворы и спешили дальше. Канонада, начавшаяся было в районе Трубной, вскоре стихла. Когда поступили первые отчеты, выяснилось: центр очищен с минимальными потерями – два человека, – быстро, и почти без боя. Двести сорок семь убитых окончательно. Такое уточнение приходилось упоминать всякий раз, когда речь шла о живых мертвецах.

Президент был со мной на связи, когда поступили первые сведения. Похвалив лично проводившего операцию Широкова за оперативность, он попросил зайти в кабинет, передать тому распоряжение, только что завизированное. Мы не переговорили и пяти минут – у Дениса Андреевича начиналась трехсторонняя встреча с Харальссоном и Макдуфом. Я только успел сообщить ему о намеченных встречах с прессой завтра утром и законченном монтаже его экстренного выступления, записанным еще вчера поздно вечером. Вообще-то этим должен был заниматься референт, но он, вместе с двумя своими секретарями, как раз перед самой операцией, попал в засаду живых мертвецов, и к сожалению, все четверо, присоединились к их числу. За последнюю неделю Администрация успела потерять семерых сотрудников. Управление делами шестнадцать человек.

Когда я выходил из кабинета, то в дверях столкнулся с Пашковым. Не обратив на меня внимания, премьер с порога заявил:

– Все, Макдуфа я уломал, он уже прессует Харальссона, – он обернулся на меня, ожидая когда я выйду. И только после этого добавил, я услышал в закрывающиеся двери: – Я распорядился выделить к конвоям дальнобойщиков солдат срочной службы, и что вы думаете? У водителей при первой проверке обнаружились склады оружия. Надо с ними что-то делать.

– Виктор Васильевич, – укоризненно произнес Денис Андреевич и добавил уже мне. – Артем, немедленно отправляйтесь к Широкову.

Знакомый по прежней поездке в Ярославль Семен довез меня на представительском БМВ до Таганки. Боевые действия к полудню прекратились здесь, но все равно, расхаживать в поисках невесть куда отлучившегося из передвижного штаба Широкова я не решился. Сам штаб, в основном представленный лицами из Генштаба, занимал микроавтобус «Рено», припарковавшийся на углу площади, рядом с выходом из метро. Все же странно было видеть эту вечно забитую транспортом развязку совершенно пустой. Весь город затаился, замер, ожидая конца действа.

Пока я оглядываясь, вникал в обстановку, выяснилось, Широков сейчас на Рязанском проспекте, руководит уничтожением большой группы мертвяков, и одновременно координирует усилия солдат, работающих на Преображенской площади и близ Лосиного острова. Через час прибудет в штаб, или сам штаб переместится поближе к месту неожиданной загвоздки. Пересилив себя, я попросился поближе к бою, срочный пакет от президента. Но Широков как раз в это время сам вышел на связь, узнав о пакете, он прибыл на площадь немедля.

– Торопец, что у вас? – едва выйдя из «мерседеса», он поспешил ко мне навстречу, буквально вырвал из рук папку, раскрыл, жадно впившись глазами в листы. Покачал головой. – Все же решился. Я не думал, что… – он оборвал себя, взглянул в мою сторону.

– Вы в курсе всего этого? – спросил Широков, махнув передо мной папкой. Я покачал головой.

– Только в общих чертах.

– Президент послушал воскресное выступление мэра и теперь хочет разделить город на три зоны. Белую, от МКАД до ТТК, синюю, от третьего транспортного до Садового и красную – до Кремля. Очень оригинально с названиями. Внутризонный порядок будут обеспечивать мобильные группы внутренних войск, при этом их число довольно нелогично возрастает по мере приближения от периферии к центру. Как раз наоборот, ведь… впрочем, он у нас Верховный главнокомандующий. Вот и скомандовал…. Что вы так смотрите, Торопец?

Я невольно вздрогнул. Прокашлялся, прежде, чем ответить.

– Я не слышал о зонах, предполагал, город просто будет обнесен блокпостами. Выступление мэра я читал, но там и слова нет о делении.

– И не могло, это уже пришло откуда-то с вершин аппарата. Предполагаю, руководство ФСО поработало своими курьими мозгами. По плану на все сектора дополнительно выделяется семнадцать тысяч сотрудников ВВ. До двадцатого надо закончить с работами и закрыть город. У меня слов нет. Каждый солдат на счету, управление из рук вон, а они решили побаловаться экспериментами. Завтра Совбез собирается, по поводу войны, я выскажусь против этой идейки. Только беспорядка нам не хватало.

– Почему беспорядка, Леонид Никитич?

– Торопец, вы… ах, да вы не читали. Почитайте, кто будет управлять этими группами. Совместная группа руководства армии и внутренних войск. Вот та самая, что зада не кажет из автобуса. Я от нее бегаю, принимаю все решения сам, чтобы только не связываться. Это бестолочь на бестолочи, – рявкнул Широков, уже не скрываясь, – они мне уже предложили задействовать бронетанковые войска и авиацию для точечных ударов по паркам и пустырям. Нормально, да? Спасибо, не кассетные бомбы. Чудо, что они вообще смогли победить Грузию три года назад. Нет, спасибо надо сказать Корнееву, он ведь пятьдесят восьмой командует. Так что это не их заслуга, а его. Вообще, если так судить, они ему только мешают.

Он замолчал на минуту и оттащил меня еще дальше от микроавтобуса. Мы оказались перед бутиком «Дольче и Габбана», где мне шили костюмы в прежние времена. Сейчас бутик был закрыт, а стекла витрин надежно заклеены крест-накрест скотчем. Так поступали многие владельцы магазинов, видимо, всерьез опасаясь артиллерийской стрельбы и авиаударов. Так что площадь явственно напоминала Москву сорок первого. Разве что бутиков тогда не было. Да и столица не оказывалась занятой врагом, выбиваемым всеми силами с улиц и из парков впавшего в оцепенение города.

– Свое слово я сдержу, – продолжил Широков, старательно обшаривая мое лицо взглядом, словно ища поддержки; словно ему требовалась именно моя поддержка. – К пяти, максимум, к шести, город будет очищен. Сейчас идет поквартальная зачистка в спальных районах, небольшими отрядами, затем, к вечеру ближе, начнем штурм Битцевского парка и Лосиного острова. Я стараюсь избегать жертв, у нас и так общие потери по армии и внутренним войскам сами знаете какие.

– Сорок пять тысяч, – Широков поморщился.

– Экстраполировали? Три Афганистана выходит. У меня только сорок с половиной. Хотя и это «только»…

–  Это уже на полдень сегодня. По сумме данных, полученных от всех воинских соединений, задействованных в уничтожении зомби.

– Оперативных объединений, – поправил меня он. – У нас все же войсковая операция идет. Хотел бы я знать только, почему вы получаете данные вперед Генштаба?

– Нет, это из ведомства Владислава Георгиевича данные. Сперва все стекается в ФСБ, а затем идет нам и в объединенное командование.

– Значит, о прорыве границы под Владивостоком знаете? – я кивнул. Вчера перед полуночью с китайской стороны границу перешли около полумиллиона человек. И живых и мертвых, по сообщению очевидцев, поток размером с полноводный Енисей двигался несколько часов по направлению от Суйфэньхэ через Пограничный в сторону Артема. Поток заметили еще раньше, он возник по выходу от Муданьцзяна, и тогда состоял в основном из беженцев. Но когда вошел в Суйфэньхэ, маленького, по китайским меркам, городка с населением четверть миллиона человек, просто не стало. А это случилось еще в субботу. И полиция, и спешно прибывшая армия растворились в этом скопище мертвых. Когда все стихло, поток устремился по автомобильным и железнодорожным путям в сторону границы. Китайцы ему не препятствовали, а наши пограничники справиться не смогли. Так что вся эта армада невероятным напряжением сил была остановлена только на подступах к Уссурийску. Ковровыми бомбардировками и залпами «Града».

Сегодня уже сам Уссурийск оказался на осадном положении. Но хуже того, армия, понесшая серьезные потери – только за ночь было убито и обращено больше семи тысяч человек, – до сих пор не в состоянии закрыть образовавшуюся брешь, через которую продолжают втягиваться живые мертвецы из Китая группами по тысяче – полторы человек. Понять, что же происходит в самой Поднебесной, раз случаются такие прорывы на нашу территорию, вообще не представляется возможным. Связь с разведкой в северных провинциях страны почти полностью потеряна. Во Владивосток спешно вылетел Грудень, он попытается разрулить ситуацию. В СМИ об этом пока ни слова, но шила в мешке не утаишь.

После этого отступления, мы долго молчали.

– Пограничный и Липовцы мы потеряли, – мрачно заметил Широков. – Под Уссурийском еще воюем. Вот ведь, самая большая армия в мире, а не смогла справиться.

– Или не стала. Видя, куда идет колонна.

– Да, – согласился он. – Или не стала. С китайцами сейчас без толку переговоры вести. Они ведь тоже к войне готовятся. Как к внутренней, с Тибетом, с уйгурами, так и к внешней, с Тайванем. Та же самая история, что и у нас, собирание империи. Можно сказать, мы только подстегнем китайских стратегов. Если их еще не вдохновил конфликт Индии и Пакистана.

Широков взглянул на мое лицо и только усмехнулся. И перевел разговор на зачистку столицы. Я слушал его дальнейшие рассуждения вполуха, мысль о возможной войне Китая у наших границ не давала покоя.

Единственное, что утешало, хотя и слабо: ядерных войн в ближайшие десятилетия точно не будет. Ведомство Нефедова выпустило данные новых исследований – живые мертвецы боятся слабой радиации. Сравнительно слабой – от половины рентгена в час и выше. Кто же будет запускать бомбы с урановой начинкой на врага, помогая ему в борьбе с его мертвыми?

Звонок мобильного прервал монолог Широкова. Он замер на полуслове, слушая сообщение. До моего слуха явственно донеслись слова «перестрелка в районе пересечения шоссе Энтузиастов и Новогиреевской улицы, напротив непочатого еще Измайловского парка. Внутренние войска атакуют армейские части. Используется бронетехника».

– Вот ведь…, – Широков не стал заканчивать предложение. Утерев тыльной стороной ладони губы, он немедленно бросился к своему «мерседесу», на ходу кинув мне: – Сообщите Денису Андреевичу, что свое решение я сообщу завтра, на Совбезе. И скажите этим клушам, чтобы дали приказ прекратить огонь, пока я добираюсь.

«Мерседес» рванулся с мести и мигом исчез с площади. Я вошел в микроавтобус, передал распоряжения Широкова. Высокие чины выслушали меня неохотно, еще бы, штатский, а влез с указами, но армейский генерал-майор все же связался со своими и отдал распоряжение. Я вышел из «Рено», огляделся по сторонам, снова размышляя, насколько изменилась площадь за сегодняшний день, вообще, за последние дни. И в это время чей-то не то вскрик, не то всхлип, донесшийся из микроавтобуса, заставил меня немедленно вернуться.

Я рванул дверь в сторону, влетев внутрь. Отдавший приказ об отмене огня генерал-майор склонился над рацией и что-то кричал в нее, перебивая сам себя, слова текли рекой, разобрать невозможно было. В ответ рация шелестела обрывками фраз и мрачным шипом помех. Другой генерал-майор, уже из внутренних войск, старательно, как в кино, вызывал по мобильному Широкова, повторяя одно и то же: «Леонид Никитич, как вы, ответьте».

Минута протянулась в тревожном ожидании. Наконец, рация доложила: «Стрельба стихла» – и замолчала. Генерал продолжал вызывать Широкова: «Леонид Никитич, пожалуйста, ответьте». До тех пор, пока из внешнего микрофона не раздался затухающий голос командующего операцией:

– Отставить «скорую». Операцию продолжать в прежнем режиме. Андрей Антонович, вы, как мой заместитель, должны разобраться… – долгая пауза. И едва слышно. – Прессе не сообщать. Сдвиньте шестую роту на исходные, это я проглядел….

На этот раз тишина больше не прервалась. Генералитет медленно встал и обнажил головы. На ватных ногах я покинул «Рено» и вышел на свежий воздух. Тучи медленно наползали на город, собирая грозу. Дождик заморосил, предвещая скорый ливень. Я поднял к небу лицо, пытаясь хоть так охладить его жар. И медленно потащился к БМВ, постоянно оглядываясь. Микроавтобус с генералитетом спешно покинул Таганскую площадь, направившись на восток, я неожиданно почувствовал, как остался один на этом громадном плацу, продуваемым холодным северным ветром. Как в том сне, что рассказала мне Милена. В единственный день, когда мы…

Меня забила дрожь. Еле сдерживаясь, я бросился к машине, Семен куда-то отлучился, возможно, просто пошел перекурить. Я крикнул и немедленно осекся, по пустой Москве пошло гулять эхо моих страхов.

– Семен! – повторил я, уже тише. – Не могу же я оставаться тут один.

Он появился немедля, вынырнул невесть откуда, очутившись прямо передо мной.

– Едем? – просто спросил он. – Назад?

– Нет! – пустота кремлевских коридоров, где каждый заперт в своем шкафу, где шорох шагов скрадывается толстыми коврами, а появившийся вдали человек, немедля свернет, спеша по своим делам, лишь кивнет при неминуемой встрече и бесшумно исчезнет – нет, это безмолвие убивает. Я уселся на заднее сиденье и тревожно огляделся, обшаривая глазами пустую площадь.

– Подайте телефон, – немного успокаиваясь, попросил я. Семен протянул мне кирпич спутникового аппарата. Дениса Андреевича сейчас беспокоить не следовало, у него трехсторонняя встреча. Немного поколебавшись, я позвонил Пашкову. Пожалуй, тот сильно удивился моему голосу в трубке.

Вкратце я повествовал о случившемся. Премьер не перебивал, мне кажется, только лишь потому, что у него перехватило дыхание. Наконец, я услышал знакомый стук – со всего маху хлопнула ладонь о столешницу. Звук был столь ясный, что меня снова сотрясла дрожь.

– Вот ведь… зараза, – скривившись от боли, сквозь зубы произнес он, – ну надо же такому случиться. И именно сейчас. Это был мой последний козырь, последний. Теперь что прикажете, этих жополизов ставить? Его зама или… – он не закончил.

– Виктор Васильевич, Широков просил подождать с назначениями до окончания операции.

– Я понимаю, что просил… – и снова: – Вот, зараза! Ну что за человек. И ведь так глупо погиб. Так невовремя…. Торопец, завтра в три как штык. Будете говорить. Видеть не хочу генштабовских…. Отмазываться будут, паразиты, как два пальца об асфальт, дать бы им по рогатке да в мешанину. Все бы посмеялись….

И оборвал связь. Я подал «кирпич» Семену и попросил отвезти меня в Сивцев Вражек. А сам, уже с мобильного позвонил Валерии.

Мое счастье, она оказалась дома. Не в делах фирмы, не на очередной презентации, просто дома. Операция помогла, даже ее, погрузившуюся в последние дни в дела своей конторы, она заставила отдохнуть день. И принять меня, сдавленно просящего об этой услуге.

– Ты сам на себя не похож, – произнесла Валерия, впуская в свою квартиру. – Весь дерганый, лица нет. Так на работе достают?

– Работа, это как отдушина. Я… понимаешь, последние дни я столько всего пережил. Хорошо хоть ты дома. А не опять по делам фирмы невесть где ездишь. Мир рушится, а тут…

– Но ведь еще не рухнул.

– Ты просто не в курсе.  И слава богу, что не в курсе. Я хоть могу немного забыться и отдохнуть.

Валерия улыбнулась.

– Как верно заметил старик Ницше: «Мужчина создан для битвы, женщина для отдыха воина».

– Спасибо, – произнес я, зарывшись лицом в ее волосы.

– За что на сей раз?

– За то, что ты есть. Мне не к кому больше бежать.

– Я одна надежда и спасение. А чем обязана такой высокой роли в твоей жизни? Если не работа, так что?

Я молчал. Не зная, не представляя, как можно рассказать все, прочувствованное сегодня и тогда – утром четвертого, и утром Константина. Когда дважды попрощался с Миленой. Как объяснить ей, что за связь была между нами, как рассказать? Да и возможно ли это – ей, сестре. Любимой девушке, говорить об измене, которая и была, и не была в ту последнюю ночь.

Наконец, я решился. Оторвав голову от ее волос, тихо произнес:

– Твоя сестра.

– Мила? Не понимаю.

– Я сам не понимаю. Не знаю, смогу ли объяснить.

– Нет уж, попробуй, – она насторожилась, но не потому, что ждала шокирующих откровений. Валя просто не понимала о чем может идти речь, и это непонимание и раздражало и тревожило ее.

– Она звонила тебе в четверг, днем или вечером? – Валерия подумала немного, потом произнесла, мелодично растягивая слоги:

– Да, звонила, кажется утром. Говорила, что от тебя. И что у вас что-то было, но ничего не было. И что она просит прощения за все это. Ты об этом мне хочешь рассказать? Я полагала, она уже напилась или в себя не пришла после вчерашнего.

– Нет, она даже у меня пить не стала. Мы говорили, слушали мои записи. Старые романсы.

– На Милу это очень не похоже. Что на нее нашло?

– Не знаю, только я тоже видел ее такой впервые. К сожалению, и в последний раз. И я… знаешь… я тоже хотел бы просить у тебя прощения за ту ночь. Даже не знаю, как сказать…

– Артем, скажи просто, было или нет? – Я покачал головой. – Тогда тебе действительно придется объясниться.

– Я пытаюсь, Валь, пытаюсь. Не знаю, просто в тот день, вернее, вечер, нам было хорошо вместе. И нам не хотелось расставаться, поэтому она осталась до утра. Что до любовных утех, их не было. Ни внезапного секса, ни обычного.

– Тогда что было? – жестко спросила она.

– Мы встретились, как в первый раз. Жаль, что так получилось, ведь первый раз оказался последним, а я… прости, Валь, но я, наверное, хотел бы продолжения. Мне не стоило бы говорить.

– Прости уж ты меня, не совсем понимаю, продолжения чего?

Мила была права. Первый раз была права насчет своей сестры. Валерия не могла понять. Впрочем, я и сам не мог понять ее – тогда.

– Продолжения этой первой встречи. Мы будто заново познакомились тогда, если я правильно пытаюсь выговорить наболевшее. И еще…

– Так ты хочешь сказать, что ты бы ушел от меня к ней?

Вопрос в лоб. Совершенно неуместный.

– Ты не поняла. Я хотел сказать, что мы заново познакомились и… я даже не представляю, что у нас могло быть впереди, что-то, совсем иное. Я изменил тебе в другом. Понимаешь, я… – и замолчал. Молчала и Валерия. Вторая попытка: – Я хотел бы продолжать встречаться с ней в том качестве, в каком она пришла ко мне.

Валерия вздохнула устало. Но на лице появилась улыбка. Едва заметно вздернулись уголки губ.

– Мне кажется, ты сам не понимаешь, что случилось. Ты потерял Милену очень давно, и неважно, слушала ли она твои романсы в тот день.  Она покинула тебя много месяцев назад. Тебе просто показалось, что ты потерял ее только сейчас, и только из-за одной встречи, которая для всех стала последней. Ведь она умерла на следующий день. А ты соединил несоединимое. И наслушавшись ее, считаешь себя виновником.

– Нет, не виновником.

– Именно виновником, не спорь, я знаю тебя лучше. И мучаешься, сам не понимая, почему. Артем, ну я прошу тебя, перестань изводиться. Я понимаю, видеть Милену такой… это ужасно. Я и то не смогла приехать.

– А сегодня при мне, почти при мне, убили Широкова. Министра внутренних дел.

– Ну вот это еще. Ты как в эпицентре, столько всего случилось.

– Я как в пустоте.

– Надеюсь, не сейчас.

– Нет, что ты. Конечно, нет, – я снова зарылся лицом в ее волосы, и замолчал, уже не пытаясь продолжить разговор.

А вечером позвонили из Кремля. Денис Андреевич собирался в прямом эфире объявлять о поддержке решения парламента Крыма о присоединении к России. Я вздохнул и начал собираться. Мир покатился к своему логическому завершению, и этот снежный ком, нараставший с каждой минутой, уже невозможно, да и нежелательно было останавливать.

53.

До перевала добраться должны были еще к десятому, но не случилось. После Константина, больше пошумевшего, нежели потрепавшего Кодори, еще полдня отсиживались в схроне, и только потом выступили из-под защиты реликтового леса в сторону селения Правый Птыш. Важа больше всех стремился вперед, буквально подгонял группу.

По пустынной дороге, не патрулируемой никем, даже с воздуха, спустились к реке. Здесь снова пришлось пережидать. По дороге неспешно пылила колонна бронетехники, растянувшаяся на добрый десяток километров. Номера на бортах были чужие, они удивили даже привыкшего ко всему Ивана.

– Гости? – спросил Бахва, ткнув пальцем в головной БТР. Тот кивнул.

– Чеченцы, – буркнул Куренной мрачно, провожая взглядом технику. – Не пойму, что они здесь забыли. Вроде никто не приглашал. Разве что в Осетию в восьмом. Так тогда они сразу переброшены во Владикавказ были, еще за месяц до кампании. Здесь-то что им надо?

– Я это думал у тебя узнать. Видимо, давно выехали.

– Очень. Неделю назад, если не раньше. Нет, раньше. Сейчас по железке просто так не проедешь, учения идут одни за одним. Сплошные заторы. И кроме того,  в Абхазию одна колея ведет. А тут всегда движение дай боже, благо туристический сезон. Был.

– Может, самолетами побросали где-то здесь.

– Здесь полно своих мотострелковых батальонов. Почему именно они, что из Сухума нельзя перебросить… – неожиданно он замолчал. Бахва посмотрел на разговорившегося Ивана, понял, о чем он сейчас думает.

– Сестра, подай приемник, – попросил он. Манана была ближе всех к дороге, с высоты она осматривала движущуюся колонну в прицел винтовки. Тихонько шевельнулись заросли ломоноса, насмерть обвившего облепиху. На то, чтобы продраться сквозь такую преграду почти бесшумно, группе потребовалось около часа.

– Что толку. Аккумуляторы ни к черту, «Моторола» ведь, – Бахва покрутил ручку настройки, потом, увидев полузадушенное лимонное деревце, невесть как попавшее в эти заросли, попытался оживить приемник альтернативным способом. Но незрелых плодов хватило лишь на шипение и тихий посвист. Невнятное бормотание, пришедшее было на сантиметровых волнах, вскоре стихло. Иван посоветовал ловить «Эхо Москвы», здесь, в Чхалте, его станция, но и эта затея провалилась. Слышен был лишь торопливый шепот, разобрать который, несмотря на все старания, оказалось делом бесполезным.

– А ведь что-то случилось, – заметил Иван, вслушиваясь. – Ведь как тараторит.

– Да, верно, – подхватил Бахва. – Новостная нарезка, не иначе. Вот и музыка соответствующая. Чуть не пятая симфония Шостаковича.

Они переглянулись. Важа не выдержал и отодвинулся подальше. За последнее время они странно сошлись – командир отряда и русский пленник. Сразу после того, как Иван оказался в схроне, еще тогда, перед самым приходом Константина, они будто сдружились меж собой. И теперь беседуют на равных, более того, мысль одного немедленно подхватывает другой. А Манана. Он оглянулся на сестру командира. Она будто ничего не замечает. Тоже попала под влияние русского. Или он ей нравится как мужчина. Важа покачал головой. Массовый гипноз какой-то. Ему одному повезло не оказаться пленником Ивана, только он, видимо, и был в состоянии оценить влияние русского в их группе – и по возможности, давать этому влиянию отпор. Хоть Бахва, сам плененный, и осаживал его всякий раз.

Вот как теперь, стоило ему вставить слово по поводу русских, вполне возможно, напавших на Украину, мысль немедленно была отвергнута. Иван уверил, слишком рано, до двадцатого не планировалось никаких действий. А теперь, с битвами с мертвецами, эта возможность и вовсе может быть сведена к нулю. Чистое самоубийство бросать в бой пятьдесят восьмую армию, чтобы захватить полуостров, кишащий зомби. Будто своей территории в точно таком же состоянии не хватает.

– Скорее всего, это как-то связано с прибытием чечен, – в разговор включилась и Манана.

– Об этом бы не стали твердить на «Эхе Москвы», у нас же нет свободы слова, – возразил Куренной. – Единственно, что возможно – победная реляция. После тяжелых и продолжительных боев в с грузинскими мертвяками, мы освободили какой-нибудь их город. Поти, например. Ради и нашего и их спокойствия. Хотя в подобное верится с трудом. Но с другой стороны, этот порт нашим как кость в горле, ведь через него вам все оружие поставляется, у нас под носом.

– А европейские наблюдатели вас шугают, – усмехнулся Важа. И замолчал, видя как Иван улыбается в ответ.

Тем временем, аккумуляторы в приемнике сели окончательно, никакие лимоны зарядить их не смогли. Да и колонна прошла, можно было не спеша двигаться дальше, перебираться через дорогу и перейдя на другой склон Кодори, звериными тропами перебираться вдоль до самой Сакени, правого притока, и вверх идти к перевалу Хида.

– Если только колонна не поперлась на подкрепление. Сами знаете, как чечены и абхазы дружны. Еще с времен первой войны.

– Важа, мимо нас проехал батальон. Что, все они на перевал? А бронетехнику побросают по дороге?

– Бахва, я не думаю, что следует язвить, – вмешалась сестра, – Возможно, где-то в селах выше идет заварушка. Кто знает, может мертвяки, может, наши. А может, то и другое. В десятых числах в Омаришару должна была зайти группа Кахабера Асанидзе. Возможно, задание не отменили.

– Крайне маловероятно, сестра. Но появление специально завезенных чечен в грузинских селах….

– Если чечены, то это зачистка. Помните, когда их в восьмом бросили в Гори, они же там…

– Важа, тебя там не было, – снова осадил его командир.

– Он может быть в чем-то прав, – вмешался Куренной. –   Раз не за нами охотятся, возвращаться будут, посмотрим, послушаем. Пока-то что делать будем, командир?

Наконец, Бахва поморщился. Но пожал плечами в ответ на шпильку Ивана и приказал продолжать путь.

Омаришару они миновали на следующий день, вполне благополучно. Поселок, хоть и не подавал признаков жизни, но и мертвецов ни вокруг него, ни в нем самом не наблюдалось. Только усиление на блокпостах давало понять, что в самом поселке еще теплится какая-никакая, но жизнь. Чеченской колонны пока нигде видно не было, даже следов. Возможно, она проехала прямо, на Южный Приют, без задержек.

Меж тем, преследование их группы окончательно прекратилось. Подобное поведение федеральных войск могло значить либо то, что группу они потеряли из виду и теперь поджидали у одного из перевалов, либо ситуация в Кодори складывалась таким образом, что не до мелких грузинских диверсантов стало. Бахва подгонял своих – ему и самому не терпелось обогнать федералов и выбраться из ущелья. К тому же они и так выбились из графика: вернутся в Кутаиси в середине августа. А должны были двенадцатого, то есть завтра. И ведь послание не отправишь через спутниковый, слишком много ушей в Омаришаре. Кутаисские боги знают только то, что группа немного задержится и приведет пленного мотострелка, данные прилагаются. Это все, что Бахва успел отправить по выходе из реликтового леса. Ответ пришел с запозданием и предупреждал о многочисленных мертвецах по дороге и о том, что данные по русскому уточняются, спасибо за работу.

Но по дороге им не встретился ни один мертвец. Возможно, спецоперация русских. Возможно, все не настолько уж плохо, как считают в Кутаиси. А возможно, в Кутаиси все куда хуже, чем здесь. В последнее Бахве, получившему послание от «батоно Ираклия» верить совсем не хотелось. К тихому и спокойному Кутаиси он давно привык, хоть и бывал последние годы урывками, но иным его представить просто не мог. Да и не желал, что тут скрывать. Потому еще это предупреждение кольнуло его сильнее, чем ожидалось. И заноза, засевшая в сердце, болела очень долго.

К ночи они подошли к селу Сакен. Вотчине того самого Эмзара Квициани, который еще в шестом году, во время наведения конституционного порядка в Кодори, отчаянно сопротивлялся занятию села правительственными войсками. А затем, после разгрома, со своей бандой ушел в Абхазию, откуда его боевики периодически тревожили абхазское правительство в изгнании налетами. О самом Квициани долгое время ничего не было известно, пока он не возвратился в село в конце прошлого года. О связях Квициани с чеченскими полевыми командирами было хорошо известно. Именно его отряд «Охотник» вместе с печально знаменитым Русланом Гелаевым в октябре первого года пытались совершить переворот в Кодори. Жаль, потерпевший неудачу. Ведь тогда Эмзар еще поддерживал правительство Шеварднадзе.

Манана отвлекла его от мыслей о ненадежном стороннике опального президента. Коснувшись пальцами плеча, она указала на белеющий при въезде в село телеграфный столб. На нем что-то висело, в темноте уже не разобрать было. Бахва навел свою инфракрасную оптику.

Человек, повешенный на телеграфном столбе, умер совсем недавно, его тело еще продолжало теплиться на фоне похолодевшей к вечеру листвы. Потемневшее от прилившей крови лицо, хоть и обросло пышной белесой бородой, было легко узнаваемо. Бахва оторвался от бинокля и подал его Важе. Тот непонимающе посмотрел на командира.

– Эмзар Квициани. Бывший хозяин всего Верхнего Кодори, – пояснил Бахва столь спокойным тоном, что у Важи мурашки пробежались вдоль спины. – Значит, чечены были здесь. Либо все, либо только часть. И поперлись они в такую даль только ради него.

– Ну, может, не только, – возразила Манана.

– Но только ради него сделали крюк, – Бахва снова взял бинокль, поводил по селу. – Да был бой. И не остывших трупов в селе полно. Многие в абхазской униформе. Похоже, его «охотники», наконец, успокоились.

Он победно оглядел свою маленькую группу.

– С чем я вас всех и поздравляю, – с нескрываемым удовольствием произнес командир.

54.

Селектор пискнул. Поскольку секретарша была в кабинете и принимала поцелуи и ласки на коленях Лаврентия, тому пришлось потянуться к трубке и отвечать самому.

– Это Глеб Львович, – прошелестело в динамике. – Лаврентий Анатольевич, надеюсь, вы не слишком заняты. Я буквально на два слова.

– Да, разумеется. Заходите, – Дзюба поднялся, стряхнув с себя секретаршу и приказав ей как можно быстрее выметаться и приводить себя в порядок в другом месте. – Я полагал, мы встретимся днем.

– Это само собой. Но мне хотелось бы поговорить предварительно. Так сказать, с глазу на глаз. Если у вас, опять-таки нет никаких неотложных дел. И вам еще не надоело стариковское бурчание.

Устюжный, конечно, манерничал, прекрасно зная, что Дзюба откроет ему свои двери в любой момент. Ведь Лаврентий его протеже, его ставленник, воспитанник, трудно даже представить, чтобы тот отказал наставнику. Посему Глеб Львович, уже находившийся на этаже, сообщил, что прибудет в кабинет «минуток через пять», а сам взял газету со стола и погрузился в изучение приемной, отделенной от него полураскрытой дверью. Через пару минут после разговора из кабинета выскочила секретарша Дзюбы, промчалась мимо Устюжного в дамскую комнату, громко хлопнув дверью. Подождав еще немного глава Межрегиональной организации «Свобода выбора» поднялся из мягкого низкого кресла, что доставило ему некоторые проблемы – ревматизм, он такой, – и потихоньку направился в кабинет Лаврентия. Дзюба его ждал.

– Присаживайтесь, – еще одно мягкое низкое кресло, Устюжный предпочел ему стул. – Что такого стряслось на сей раз?

– Как ни странно, благоприятные обстоятельства. Акио Тикусёмо, заместитель консула по особым поручениям, хотел бы побеседовать с вами сегодня. На завтра у него резко изменились планы, он просит перенести встречу на нынешний вечер. В семь часов, если вас устроит.

Дзюба помолчал немного, потер нервно пальцы рук, будто разом обморозив их.

– Полагаю, вы так же будете присутствовать, – несколько неуверенно произнес он, поглядывая на Устюжного.

– Да, разумеется, – немедля согласился тот. – Все же, именно я выразил предварительное согласие… ну и не могу я вас так просто бросить во время важных переговоров.

Оба улыбнулись невольно. Лаврентий предложил выпить, Устюжный благоразумно отказался. Дзюба же наплескал себе рюмку коньяка.

– Я надеялся, что японцы нас поддержат. Это очень удачно.

– Пока рано говорить об этом. Я хочу сказать, общественности. Она может неправильно истолковать нашу позицию. Тем более, в столь критической ситуации.

– Законодательное собрание не сегодня, завтра, должно рассмотреть проект о легализации оружия. Поскольку министр обороны только и делает заявления, а войска лишь маршируют вдоль порта, охраняя склады, нам ничего другого не остается.

– Грудень достойный человек, но видимо, на него сильно давят из Кремля. Раз все так складывается, – заметил Устюжный. – Или ему элементарно не хватает войск. Жаль, данные засекречены от нас.

– Тем более, от нас, мы же оппозиция, – хмыкнул Дзюба. – Я так вообще притча во языцех для Пашкова, кажется, он всякий раз перед сном меня поминает всуе, – он усмехнулся собственной шутке. – А вот поделать ничего не может. Как не смог задавить правый руль. Что только не делал, даже машины из Калининграда пригонял за бесценок. Но мы выстояли. И теперь можем честно сказать, остались ему единственно оппозиционной силой. А это что-то да значит. Мой профсоюз автомобилистов за прошедшее время вырос до шестидесяти тысяч человек и продолжает расти. Ваша группа так же в силе. Словом, мы реально давим на власть. Надо этим пользоваться.

Устюжный выпрямился, оторвавшись от спинки стула.

– Именно об этом я и хотел  с вами переговорить. Двадцать первого, в воскресенье, я надеюсь, город сумеют очистить от зомби. Но как бы то ни было, нам надо провести акцию протеста. Подключить Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре, другие города. Но только серьезную акцию провести, так, чтобы дошло до той стороны Урала. А по большому счету и до наших европейских друзей.

– Не обольщайтесь, Глеб Львович, чтобы нас показали по российскому телевидению, сюда должен приехать как минимум сам Марков. И при нем все произойти.

– Напомню, визит президента запланирован на конец августа. Надеюсь, он хоть в какой-то мере оценит обстановку, сложившуюся в последние недели в Приморье. Но мы постараемся пошуметь и без него. Акции, спланированные сразу в нескольких городах, не пройдут незамеченными.

– Прежде проходили. Замечал нас только московский ОМОН. Или питерский, в зависимости от загруженности первого.

– На этот раз все будет куда как серьезно. Почему я и приглашаю вас поговорить с господином Тикусемо. Он озвучит предложения японского правительства, касающиеся именно нас.

– Вы затеяли игру, Глеб Львович?

– Кое-какую. Но вы сами скоро к ней подключитесь.

– В таком случае, с нетерпением жду встречи с замом консула. Впрочем, если вы хотите просто обратиться к японскому правительству с просьбой о помощи…

– Ну что вы, Лаврентий Анатольевич, это мелко. Мы будем действовать иначе. Кстати, раз уж я прибыл столь рано и прервал ваши дела, мне не хотелось бы задерживаться, – Дзюба запротестовал, но Устюжный прервал его словоизлияния взмахом руки. – Я только довел до вас предложение Акио Тикусемо. Коли вы согласны, я передам ему ответ.

– Вы с ним договорились о встрече?

– Нет, всего лишь по телефону, он просил меня перезвонить, – Устюжный сделал легкое ударение на слове «меня», так что Дзюба, собравшийся было возражать, неохотно кивнул в ответ. – Понимаете, Лаврентий Анатольевич, мы с Акио немного знакомы, а вот вы пока еще друг другу не представлены. Полагаю, мне выпадет эта честь. Вести же беседы с не представленными людьми не в традициях дипломатии, тем более страны восходящего солнца. Уж извините такую церемонность нашего гостя.

– Полагаю, он меня еще и проверяет.

– Я бы не исключил эту версию.

На этом Устюжный и откланялся. Проводив его, Дзюба щелкнул селектором и попросил соединить его с представителем профсоюза в Находке. Затем в Уссурийске. Партизанске. И напоследок в Хабаровске. Всякий раз он начинал беседу с вопроса о положении дел в городе, и как только собеседник, догадавшись о чем будет идти разговор, начинал склонять доставших жителей мертвецов, намекал на двадцать первое число. Возражений почти не было, а если и случались, Дзюба легко давил авторитетом всякий робкий отпор. Тяжелее всего ему пришлось в Комсомольске-на-Амуре, там прошедшая операция принесла самые успешные плоды, зомби на улицах были вычищены полностью еще во вторник, город сейчас потихоньку приходил в себя после случившегося. К тому же заезжие московские корреспонденты весьма благостно отражали состояние дел, мешать их работе активистам профсоюза не хотелось – они сами принимали непосредственное участие в спецоперации, и были особо отмечены лично президентом. Единственное, что напрягало оппозиционеров – небольшая группа сторожевых катеров, в полдюжины, с начала войны за Крым болтавшаяся по Амуру, от Хабаровска до Николаевска-на-Амуре. Теоретически она отлавливала зомби с воды, но за все время ее пребывания на реке, десант так и не высадился. Разве что во время остановки в портах, матросы сходили ненадолго на берег, и тут же возвращались обратно. Что это было и по какому поводу, сказать пока не представлялось возможным. Впрочем, не Дзюбе, он сумел объяснить ситуацию в свою пользу. И склонить к ее принятию собеседника.

Поставив галочку напротив Комсомольска-на-Амуре, Дзюба энергично потер ладони. Оба края, Приморский и Хабаровский, были готовы к возможной акции. Хотя до нее еще палкой не добросишь, да и ситуация в корне могла перемениться не раз, но это согласие многое значило. И прежде всего непоколебимый авторитет самого Лаврентия. На который он так рассчитывал, особенно в последнее время. Когда в рядах оппозиционеров снова наметился разброд и шатания. Одни старались не шуметь, понимая, что в битве с живыми мертвецами сейчас не до них: ни Кремлю, ни местным жителям. Другие же, напротив, именно этот момент и пытались использовать для саморекламы. А иначе как дашь о себе знать, когда эфир занят исключительно войной – то в Крыму, то с зомби.

И всех их следовало как-то сорганизовать и упорядочить. Свести воедино сызнова. Хорошо, Устюжный оставался на его стороне, незримая тень учителя, витавшая за спиной Дзюбы всякий раз, когда он общался с кем-то из «раскольников», продолжала действовать. Глеб Львович демократ старой закалки, член знаменитой Межрегиональной депутатской группы, основанной на Втором съезде народных депутатов, один из создателей Движения демократических реформ, вместе с Виктором Паупером, чья дочь… впрочем, эта история и так всем хорошо известна.

После Устюжный участвовал в первых выборах в Госдуму в девяносто третьем, хотя незадолго до этого поддерживал участников сопротивления в Белом доме, однако, вовремя вошел в состав «Партии российского единства и согласия», а после избрания, стал лидером одноименной фракции Думы. Впрочем, подобных крутых поворотов в его судьбе хватало. В девяносто пятом не попав в Думу второго созыва, открыто призывал к импичменту президента Ельцина, за развязанную войну в Чечне, вполне справедливо предполагая исходом противостояния отпадение республики от России. Однако, в следующем году уже всячески поддерживал Бориса Николаевича, – вскоре после того, как президент стал единственным кандидатом, могущем дать отпор лидеру компартии. В конце того же года в благодарность получил должность первого заместителя председателя в государственном Внешторгбанке, где проработал вплоть до миллениума. В первом случился скандал – Устюжный разоблачал руководство банка в махинациях, требовал прибытия Счетной палаты, однако, не получив ничего, ушел в отставку, пробился в Думу Владивостока и потихоньку начал собирать оппозицию обвиняя правительство и коррупции. Кто мог тогда подумать, что премьер Касьянов и он сам в итоге окажутся в одной лодке?

Это случилось в шестом. Касьянов, тогда уже два года как в отставке, возглавил оппозиционную партию, изготовленную специально под него, для выборов в Госдуму и на должность президента. Неожиданно того поддержал и Устюжный. Владивостокская Дума взбунтовалась против своего председателя, и в спешном порядке переизбрала его. Вот тогда он и нашел себе Дзюбу. Лаврентий был лидером движения «Правый руль» – в пятом году он, в сущности, сам по себе, владелец ремонтной мастерской, провел акцию в защиту правого руля в городе, где едва не каждая машина вводилась из Японии, и который в очередной раз пытались запретить. Акция имела огромный успех и вынесла Дзюбу в ряды известных деятелей Приморья. Да и не только Приморья, через год филиалы его организации существовали во всех крупных городах на Дальнем Востоке.

Так что им заинтересовались как власти, так и оппозиция. Прежде всего Устюжный. Авторитет этого человека во Владивостоке был по-прежнему очень велик, несмотря на свои семьдесят, политиком он был весьма деятельным, его немедленное, после отставки, приглашение на должность председателя в правозащитную организацию «Свобода выбора» не оказалось случайным. Устюжный боролся за права автомобилистов, призывников, бросался на все. И лишь через несколько месяцев осознал свою чисто физическую слабость. Вот тогда он и вышел на Лаврентия, предложив тому должность руководителя профсоюза автомобилистов Приморья. А по сути, переложив большую часть весьма грязной и тяжелой работы на своего протеже. Чему Дзюба был только рад.

Четыре года минуло с той поры, многое изменилось, авторитет обоих вырос, ими обоими заинтересовались международные круги, и только одно оставалось по-прежнему. Их отношения. Учителя и ученика.

Когда Дзюба закончил обзванивать своих, он первым делом сообщил об успехах Глебу Львовичу. И был несказанно рад, как прежде, услышать слова благодарности, странно, но в присутствии Устюжного, Лаврентий всегда чувствовал себя мальчишкой. Тем более тот присоединился к нему за обедом, они еще раз обговорили подготовку к акции и план на вечер.

– Переводчик не потребуется, – уверил его Глеб Львович. –  Господин Тикусемо хорошо знает русский. Впрочем, вы ведь тоже владеете японским.

– Через пень колоду. Как говорится в таких случаях, со словарем.

– Скрывать ему будет нечего и не от кого. Тикусемо прибудет один. Встреча, сами понимаете, не афишируется.

Дзюба кивнул. Их и так пасли сотрудники службы безопасности, не то провоцируя, не то предостерегая. Как в старые добрые советские времена отъявленных диссидентов. Впрочем, они таковыми и были. Пускай переменилась власть, но должны же быть люди, за которыми она охотится. Иначе как объяснить все промахи и просчеты, как не кознями таких вот оппозиционеров. Продавшихся японцам, в данном случае.

Наблюдение за ними было постоянным, почти открытым. Сотрудники, пасли их, как заблудших овец. Впрочем, обе стороны привыкли к этому. А потому одни не обращали внимания за слежкой, другие, за тем, что слежка не приносит желаемых плодов, превратившись, скорее, в традицию. Поэтому и Дзюба, и Устюжный немедля заметили серенький потертый «ниссан», проводивший их до ресторана японской кухни «Оригами», где и должна состояться встреча. Почти вместе с ними в зал вошли двое службистов. Расселись поудобнее, в разных концах зала, так, что оппозиционеры оказались под перекрестным наблюдением.

И только после этого вошел Акио Тикусемо. Типичный клерк – в черном костюме и галстуке, лысеющий грузный мужчина лет под шестьдесят. Возраст, когда у японцев, наконец, заканчивается молодость, пошутил Устюжный. По прибытии господина Тикусемо, оба встали. Устюжный представил Дзюбу. Теплое пожатие рук, японец непрерывно улыбался, верно, прекрасно понимая, что его снимают на камеру.

– Не волнуйтесь, сейчас нам приготовят кабинку, – произнес Тикусемо. – Я надеюсь, что никаких проблем при прибытии у вас не было?

Через минуту они перешли в закрытую комнатку, где им был подан соевый суп со строганиной и черная лапша с кучей приправ, до которых оба русских не дотронулись, прекрасно зная их ядовитую остроту.

– К делу перейдем, – произнес Акио-сан, оглядывая оппозиционеров. – До нашего правительства дошло, что у вас не все в порядке с обеспечением населения продуктами. Мы хотели бы вам помочь, но ваши верховные власти выступают резко против.

– В чем именно заключается ваша помощь? – решил уточнить Дзюба, хотя и так прекрасно понимал, какие слова за сим последуют, просто решил проверить заместителя консула.

– Первое. Гуманитарная помощь жителям Владивостока. Второе, – Акио-сан перечислял, трогая кончики пальцев, точно разговаривал с детьми, – финансовый поток оппозиции. Поддержка на время вашей борьбы за права. Потоки контролируются властями, поэтому завтра создайте электронный кошелек в некой платежной системе, именно какой, решать именно вам. Сообщите мне по телефону номер счета. Я переброшу средства.

– Будет тяжело их потом обналичить, – заметил Устюжный, как самый опытный в деле приема средств от иностранных организаций. Как-никак именно он был ответственен за получение денег еще Межрегиональной депутатской группой переводов из США.

– Зачем обналичить. Используйте так, их будет трудно отследить.

– Мы не вы, у нас работают больше с наличными.

– Хорошо, – произнес Тикусемо после короткой паузы. – Я передам вам средства сам лично. Или подставному лицу, на которого вы укажете. Пока только полтора миллиона долларов, но через неделю шесть миллионов. Я полагаю, этой суммы будет достаточно для подъема движения?

Оба синхронно кивнули. Дзюба невольно дернулся. Он не привык обсуждать подобные проблемы вот так, в открытую. Что-то старое заскрипело в нем, что-то вбитое еще в советские времена. Мол, не бери денег от иностранца, беду себе накликаешь. Правда, в нынешней ситуации, всему Приморью и так негде денег взять. Дума Владивостока уже договорилась с южнокорейской стороной о выделении кредита на закупку риса и свинины, на что Кремль отреагировал хоть и болезненно, но в целом, сдержанно. Взял погашение транша на себя.

– Так же наше правительство беспокоит Камчатка. Положение в этом регионе очень тяжелое. Вы знаете это лучше меня. Цены высокие, а продовольствия нет. Я слышал, что многие бегут в города Дальнего Востока.

– Да, это верно. В Петропавловске-Камчатском наступила вечная полночь, – мрачно пошутил Дзюба, и видя, что его не понимают, прибавил. – Я хотел сказать, положение там хуже некуда. Мертвецы ушли в горы и совершают набеги, а кроме того, начались ливни, с гор в город сошло несколько селей. Есть погибшие, а оставшихся без крова тысячи.

– Им ваша помощь нужна в первую голову, – добавил Устюжный.

– Японское правительство выделяет вам безвозмездный транш, на сорок миллионов долларов.

– Условие? – спросил Дзюба. И вместо собеседника ответил: – Как я понимаю, вас интересуют только Северные территории.

– Мы беседовали с жителями Итурупа, Кунашира, других островов… они не против перехода под юрисдикцию японского государства. Некоторые даже этому рады, – как ни в чем не бывало, продолжал господин Тикусемо. – У них очень много есть зомби. Жители не справляются. У вашей же страны один обычай хоронить – то есть закапывать в землю. У нас нет только такого обычая, поэтому кладбищ меньше и проблем тоже. Правительство послало Тихоокеанский флот, но этот флот только сторожит корабли нашего правительства, чтобы они не перешли линию, и не помогли, – от волнения господин Тикусемо стал еще больше коверкать русский, продолжая внешне оставаться спокойным.

– Простите, Акио-сан, что вы от нас желаете получить? – немедля спросил Устюжный.

– Понимание ситуации. И помощь вашим же гражданам. Вы сообщили мне, что планируете акцию против властей.

– С целью привлечь внимание Москвы к нашим проблемам, – уточнил Дзюба. Настырность японца начинала ему надоедать. К лапше он так и не притронулся, официант, неловко влезший в беседу, с поклоном удалился, забрав пустую посуду, и принес яблоки в карамели.

– Не только, – тут же вставил свое слово Устюжный. – Прежде всего, нам надо продемонстрировать свою сплоченность и решительность. Без вашей помощи это не будет возможным, – кажется, он начал понимать, что деньги могут уплыть, и потому очень старался угодить – к неудовольствию своего ученика. – Более того, ваша помощь будет означать, что мы не одиноки в этом мире. Жители Приморья и так благодарны вашему правительству за вмешательство в девятом году в наши проблемы. Ведь именно благодаря вам был исчерпан конфликт с правым рулем, – Тикусемо кивнул, вполне удовлетворенный.

– Разумеется, вы не одиноки и всегда можете опереться.

– Глеб Львович, нам надо поговорить, – резко произнес Лаврентий.

– Несколько позже, если вы не против.

– Против. Мне необходимо сейчас.

– Мне покинуть вас на минуту или две? – поинтересовался Тикусемо. Но Устюжный отговорил обоих от их шагов, расшаркавшись перед заместителем консула повторно и задавив авторитетом Дзюбу, в точности, как тот давил авторитетом своих коллег по профсоюзу всего несколько часов назад. Это сравнение и не дало Лаврентию подняться из-за стола. Он только покачал головой и пробурчал что-то себе под нос, не слишком приятное.

Тикусемо продолжил:

– Вы проведете массовые акции протеста в разных городах. Основное требование – это внимание к вашим проблемам и к помощи извне. Со стороны японского правительства, готового пойти навстречу…

– Нам и про северные территории тоже прикажете говорить? – резко спросил Дзюба.

– Нет, этот вопрос будет обсуждаться отдельно с правительством вашей страны. Как я надеюсь. Пока же ваша задача – обеспокоить Москву своими выступлениями и подготовить почву для вмешательства нашего правительства в дела Дальнего Востока.

– Нас просто задавят танками. Через несколько дней сюда будут переброшены два полка внутренних войск. Два полка, вы понимаете?

– На территории вашего края размещена пятая армия. Здесь, во Владивостоке и его ближайших окрестностях. Она сражается против зомби и в целом состоит из ваших же жителей. В Белогорске и окрестностях размещена тридцать пятая армия, которая делает то же самое. Таким образом, на территории Дальневосточного военного округа находится в боевой готовности больше сотни тысяч человек.

– Половина из которых еще в начале августа переброшена на Урал, и рассредоточена вдоль границы с Казахстаном и Китаем. Почему и случился прорыв. Вы понимаете ситуацию Акио-сан: да, у нас половина вооруженных сил страны сосредоточена, но их поддержки мы враз лишились по глупости командования. Что же удивляться прибытию зомби из Китая.

– Да, то, что осталось от войск, едва сдерживает натиск, а граница не закрыта до сих пор, – подтвердил с какой-то злой охотой Устюжный. – Нас же все время кормят обещаниями улучшить ситуацию. Лично министр обороны, он тут частый гость. Но на деле ничего не происходит.

– Это еще один повод пересмотреть прежние договоренности. И сообщить Москве об этом. Народное недовольство, как я успел заметить, пребывая долгое время в вашей стране, очень сильно беспокоит ваши власти. Заставляет их предпринимать шаги. Особенно массовое недовольство. Как в вашем случае. Когда вы планируете акцию?

– Двадцать первого, в воскресенье. Я обзвонил своих коллег, все согласны выступить под одним лозунгом защиты населения от живых мертвецов и обеспечения продовольствием. Не исключено, к нам добавится Якутск и Магадан – северный завоз в эти города даже не начинался.

– Очень хорошо, – первый раз лицо заместителя консула отобразило улыбку. – Значит, господину Маркову будет о чем подумать. Он собирается когда-то прибыть в ваш край?

– Пока планирует в самом конце августа.

– Будет прекрасно, если он передумает и прибудет пораньше. Этот факт может пойти на пользу и ему и вам. Если вы будете управлять ситуацией.

– Разумеется, будем, Акио-сан, – мгновенно ответил Устюжный. – Более того, президент поймет, с какой силой имеет дело. Уверяю вас. Да, мы дадим ему повод посетить наш край. Как раз перед праздником.

– О, у вас праздник. Я забыл. Это очень хорошо, – официант принес зеленый чай. Разговор, прервавшийся на мгновение, снова возобновился – господин Тикусемо интересовался деталями предстоящей акции. Беседа закончилась только через два часа после начала, когда Акио-сан обнародовал схему выделения денег на нужды оппозиции через своих людей во Владивостоке и церемонно откланялся. Оппозиционеры остались одни.

Посидев некоторое время молча, и переглянувшись, Устюжный начал первым:

– Зря вы так напирали, Лаврентий Анатольевич. У нас могло и не выгореть. Японцы народ щепетильный.

– Я заметил. Особенно, как он затрепыхался, когда я о Курилах речь завел. Просто весь из себя вылез.

– А что вы хотите, вы затронули больную тему. Все жители страны восходящего солнца уверены, что Южные Курилы по праву принадлежат им, а Советский Союз незаконно оккупировал их после Великой Отечественной.

– Мне кажется, он делает ставку именно на возврат территорий.

– Это тоже естественно. Все японцы делают на это ставку.

– И вы предлагаете нам сыграть в такую игру?

– Лаврентий Анатольевич, вы в самом деле, умом решились? – резко спросил Устюжный. – С чего нам распродавать собственную страну? Надо просто воспользоваться сложившейся ситуацией в своих интересах и заставить московские власти пошевелиться и принять наши условия.

– Их вам тоже заместитель консула сообщит.

– Решительно, с вами невозможно разговаривать. Будто вы нарочно все это говорите. Будто у нас самих проблем нет, как только торговаться с Москвой за Курилы для японцев. С чего вы так уперлись на этом вопросе.

– С того, что Тикусемо наверняка потребует помощи в этом вопросе.

Устюжный молча посмотрел в окно. Уже давно стемнело на улицах зажглись редкие фонари. Городская администрация старалась экономить на всем, и потому включала освещение только в центре города, да на причале. Спальные районы, особенно, Заря и Вторая речка, вообще погружались во тьму, и только прожекторы на блокпостах да вдоль окраинных дорог освещали дали морские и прибрежные.

В наступившей тишине прогудел протяжно отходивший катер, требуя освободить дорогу. Устюжный отвернулся и задернул штору. Моря он никогда не любил. Еще с детства. Приезжая сюда, рассчитывал пробыть в городе года два как максимум, а потом, на крыльях, вернуться в Москву. Но не случилось, он по-прежнему здесь, по-прежнему живет в старом доме на улице Льва Толстого, откуда не видно и не слышно моря, и старается во время прогулок не приближаться к берегу. Все, как и в почти десять лет назад. Ничего не изменилось, кроме него самого.

А вот Дзюба стал другим, вальяжным, уверенным в себе. Пока еще он не мнит себя главным, но, кажется, все к тому идет. Еще бы, Лаврентий проделал такой путь. Выбился в люди. Научился командовать, принимать решения и отвергать их. Обвинять и призывать. Научился быть услышанным. Ему это далось просто, в отличие от его учителя. Образ которого, как ни печально, все больше блекнет, становясь лишь навязчивой тенью за розовощеким крепким здоровяком, готовым горы свернуть – и сворачивающим их по мере надобности. Придет время… Устюжный вздохнул и поднялся.

– Давайте перенесем наши споры на светлое время суток.  С утра голова лучше думает. Особенно у меня, знаете ли, я ведь не сова, – Устюжный попрощался и вышел из ресторана. Поймал такси, краем глаза отмечая присутствие у входа человека в темном костюме. И отправился домой, поминутно оглядываясь. Но на сей раз привычной слежки не было. Старею, подумал он, действительно старею. Становлюсь никчемным. И устало согнувшись, зашел в подъезд.

55.

Вечер начался с того, что кто-то потрогал колючую проволоку. Андрей Кузьмич, сидевший у торшера, немедленно выключил свет и подошел к окну. Выглянул и побледнел. Обернулся к Татьяне.

Жена уже легла; Иволгин подошел к ней, кажется, заснула. Он спустился в подвал, достал ружье, и долго возился, ища заветный коробок с патронами. Наконец, вышел во двор.

У калитки стояло трое мертвых. С вечера Иволгин привалил ее бревном, так что открыть, даже навалившись, невозможно было. Кажется, они это поняли, и потому один упорно тряс колючку, не обращая внимания на осыпающиеся подгнившие пальцы, а когда тех перестало хватать, отошел и стукнулся в забор.

Андрей Кузьмич долго наблюдал за его действиями. Словно завороженный следил с крыльца, как мертвец упорно стучит в забор, расшатывая его. Забор изредка потрескивал, словно подзуживая зомби, но пока держался стойко. Наконец, Иволгин уговорил себя и сошел во двор, двинулся, поминутно вскидывая ружье, словно снова попал на охоту, обходя дом, выискивал следы. Но ничего не находилось.

Когда он вернулся, Татьяна встала. Должно быть, разбудил шум, производимый мертвецами, к тому времени, как он вернулся, их собралось пятеро. Трое стучались в забор, двое пытались сорвать колючку.

– Андрей, что это? – тихо позвала его Татьяна. Он велел ей отойти от окна на всякий случай и посмотреть, как там Лиза. Через минуту она вернулась, все в порядке. – Как ты думаешь, они прорвутся?

– Я жду, – коротко ответил он. – Боюсь, что выстрелы напугают девочку, – машинально Иволгин сжал в кармане куртки коробок с патронами.

– Ты так спокойно об этом говоришь…

Он хотел сказать, что уже переборол страх, что стоит здесь почти час, наблюдая, как мертвецы пытаются прорваться к живым. Хорошо, что у них не штакетник, как у большинства соседей, а добротный прочный забор. Те, кто строил его, строили на долгие десятилетия, будто воздвигали первый рубеж обороны. Хотя дом возведен был в шестьдесят первом, когда и страхов-то никаких не могло быть, парочки гуляли по ночам, забывая напрочь о времени, а хулиганы лишь приставали к девушкам, навязывая свою компанию.

Одним из таких «хулиганов» был его отец, именно так он и познакомился со своей половинкой. Настойчиво преследовал первую красавицу поселка, в модной хулиганской кепке, клетчатом пиджаке и расклешенных брюках. Да, еще в огромных солнцезащитных очках, отчего его вид был устрашающе прекрасен, по выражению мамы, а вот самому отцу приходилось тяжко почти в полной темноте бродить по поселку. Или пробираться к дому культуры, где каждое воскресенье устраивались танцульки. Куда таких стиляг, как он, естественно не пускали. Только правильно одетых молодых людей в строгие костюмы и девушек, нарядившихся в аккуратные блузки без выреза и юбки ниже колен. Этот строгий запрет был отменен только после фестиваля молодежи и студентов в шестьдесят восьмом. Впрочем, тогда мода снова изменилась, равно как изменились и его родители, ставшие молодой семьей.

Забор скрипнул и подался. Татьяна вскрикнула. Иволгин очнулся от воспоминаний и вскинул ружье. Колючка зашевелилась, затряслась, сорвавшись с гвоздя. Он сделал несколько шагов по направлению к мертвецам, теперь уже всей компанией навалившихся на выламываемую секцию.

– Стой! – воскликнула его жена. Он остановился. Поднял ружье. Только в этот момент обратив внимание, какая в поселке стоит тишина. Ни выстрелов, ни суетных перемещений машин военных или милиции. Ни приглушенных команд и топота множества шагов в тяжелых ботинках. Все это ушло в прошлое. Остались только они втроем. Вчетвером. И те четверо милиционеров на другом конце поселка. Если еще остались. Кажется, это все, если не считать встреченных днем пацанов – но они, скорее всего, уже убрались в первопрестольную. Поселок остался во власти мертвых.

Тишина стояла оглушительная, если бы не треск разрушаемой секции, то и просто как в глухом лесу. Словно, он и в самом деле ушел с отцом на охоту, как делал это в незапамятные времена, далеко от этих мест, близ Егорьевска. Там жил отцов приятель, тоже страстный любитель выслеживать дичь. И хотя большею частью им приходилось возвращаться ни с чем, само ощущение глухого леса, с его почти первозданной природой, тишины, наваливавшейся каждую ночь и не дававшей спать редкими таинственными шорохами, ощущение полной оторванности от всего живого, манило, затягивало, заставляло приезжать снова и снова.

Иволгин обернулся к жене, попросил пойти к Лизе. От выстрелов она может проснуться, пусть хоть не испугается.

– Только ничего ей не рассказывай. Я потом, сам поговорю, – жена кивнула, исчезла в черном проеме окна. Он подошел еще ближе – мерные раскачивания забора, с каждым разом набиравшего чуть большую амплитуду, завораживали. Иволгин сделал еще один шаг, вскинул ружье, стал выцеливать свою добычу.

В прошлой жизни ему удалось попасть только два раза, оба в кабана, молодого, годовалого поросенка первый раз, жалобно завизжавшего от ранения в голень, и серьезного матерого вепря лет эдак пяти. В последний раз он не промахнулся, вогнав пулю в хребет, но здоровенная зверюга поперла прямо на него, не обратив малейшего внимание на рану. Он вскрикнул, прицелился из другого ствола, но никак не мог справиться с волнением, мушка тряслась, не в силах замереть напротив ощерившейся клыками морды. В этот момент отец прикончил зверя выстрелом в голову.

Теперь то же предстояло сделать ему самому. Сколько лет он не охотился, наверное, двенадцать, нет, пятнадцать. Последний раз ходил на банду секачей, разорявших колхозные поля здесь, рядом с поселком, вместе с еще тремя добровольцами, они ночь стояли в дозоре, но не повезло, ту банду уложили профессиональные охотники, вызванные администрацией, и устроившие засаду в нужное время в нужном месте.

Он взвел курки, один за одним. Прицелился, взяв на мушку крайнего, бывшего молодого человека без пальцев, оборвавших их об колючку.

– Я стреляю, – крикнул он, не оборачиваясь. Молодой человек словно поняв его, разом остановился. Посмотрел пустыми глазами, пытаясь отыскать его взгляд.

В этот момент Андрей Кузьмич выстрелил.

Пуля раздробила череп молодого человека, мертвец рухнул на забор, секция подалась еще сильнее, оставшиеся четверо, не заметив потери бойца, продолжили свое дело. Незамедлительно, он выстрелил снова, в старика, обращенного совсем недавно. И так же не слишком удачно: тот тоже рухнул на секцию. Колючка оторвалась вовсе, повиснув так, что в образовавшуюся брешь можно было пролезть даже столь неуклюжему созданию как восставший. А такой был, мужчина с черным лицом, стоявший за спиной у ломившихся, видимо, только что подошедший. Минуту назад Иволгин не видел его. И вот теперь их стало снова четверо. Он торопливо перезарядил ружье и прицелился. Подушечка указательного пальца легла на правый крючок. В ружье стволы были расположены горизонтально, оба чоки, что не совсем привычно для охотничьего ружья, но давало большую точность стрельбы. Не обыденный ИЖ, а «Йозеф Вениш», старая пражская ружейная фирма. Отец где-то достал это оружие, еще когда служил в составе Западной группы войск.

Когда он получил ружье от отца, серьезно слегшего с двусторонней пневмонией, гордость и горечь смешались воедино. И сейчас вот отдались в нем, когда он уткнулся в щеку орехового приклада ружья. Палец чуть дернулся, мушка уткнулась в голову женщины без возраста в цветастом сарафане, секунду помедлив, он выстрелил. Женщина упала. На этот раз он учел ошибки и выстрелил в тот миг, когда она отклонилась назад, чтобы совместно с двумя мужчинами его лет, ударить в забор. Едва только ее мертвое тело коснулось земли, оба оставшихся мертвеца остановились. Посмотрели на него, переводившего левый ствол с одного на другого, смотрели так, словно он нарушил некую условность, пытались его устыдить. Ведь он стрелял в женщину, всего несколько дней назад еще живую.

Иволгин и сам знал это, знал лучше них, может, потому столь долго медлил, прежде чем совершить выстрел. Оказавшийся в эту ночь последним. Мертвецы, словно укоряя его, посмевшего убить их подружку, развернулись и ушли, все трое. А может, потому, что их осталось всего трое? Ведь в новостях передавали, что мертвые меньше трех не ходят. Почему? – пока ни науке, ни религии не известно.

Тяжело дыша, он опустил ружье. Вытер пот со лба. Отложив оружие, медленно подошел к забору, поднял его. И едва успел отпрянуть от распрямившейся колючки. Снова взял в руки ружье и обошел забор, проверяя, не ломились ли еще где. Только сейчас поняв, что если бы и ломились, он не услышал бы, целиком поглощенный стрельбой по мишеням. Они могли проломить дыру и пройти в сад, подойти сзади или, хуже того, напасть на Татьяну и Лизу, застав их врасплох.

Он остановил разгулявшиеся мысли. Зашел в дом, выпил воды, вытер разгоряченный лоб посудным полотенцем.

– Как там? Ушли? – подошла Татьяна, осторожно коснулась его, забирая ружье. Он не пошевелился, просто кивнул. – Знаешь, я до сих пор не могу поверить в то, что давно умершие люди вдруг снова ожили и бродят по улицам, а мы вынуждены от них хорониться по домам, бежать незнамо куда и отстреливаться.

Иволгин кивнул.

– Я тоже с трудом убеждаю себя в том… – на память снова пришла женщина в цветастом сарафане, – в том, что надо стрелять. Особенно в обращенных. В женщин, – и помолчав, прибавил, не желая развивать больную тему, – Утром надо починить забор, они здорово его покорежили. Я посижу тут, пока не начнет светать… часа три, а потом займусь.

– Сегодня они не вернутся, – произнесла Татьяна, без особой, впрочем, уверенности, в голосе.

– Наверное. Но я все равно. Как Лиза? – вдруг резко выпрямившись спросил он, коря себя за то, что только сейчас задает этот вопрос.

– Спит. Устала за день да и к выстрелам привыкла.

– Ночь была очень тихой. Если бы не я… – на ум полезли мысли о том, какую глупость он едва не совершил, вернее, совершил, но мертвые ей не воспользовались. Он прикусил язык, чтобы только не рассказать.

– Ты лучше поспи. Отдохни немного. Если они придут, я…

– О, господи, ведь ты… подожди, – он поднялся и пошел к вешалке. Подал ей пистолет. – Вот. Он заряжен. Предохранитель здесь. Восемь патронов. Прежде чем стрелять, передерни ствол, вот так. Справишься?

Она молча кивнула, внимательно разглядывая вороненую сталь резинострела.  Потом задала вопрос, услышать который он не ожидал:

– Череп пробьет?

– Да, – медленно ответил Андрей Кузьмич. – С пяти метров с гарантией. А раньше стрелять не надо, только когда будешь уверена…. Но я надеюсь, до этого не дойдет. Мы уедем раньше. Или нас освободят, скорее всего. В новостях ведь передавали – со дня на день, – она кивнула. Иволгину вдруг стало немного проще от этого вот простого кивка любящей его женщины. Он сам не понимал, насколько ждал его.

– Это еще и от него зависит, – Татьяна осторожно погладила живот.

– Как он там? – оба были уверены, что родится непременно мальчик.

– Шевелится. Устраивается поудобнее. Сейчас уже меньше. Вот сегодня почти ни разу, а на прошлой неделе так ножками бил… – она враз замолчала, прислушиваясь. Нет, показалось. Последнее время ей мерещатся всякие шумы и шорохи, подозрительные и пугающие неизвестностью своего происхождения. Доктор сказал, что это нормально, что она просто переживает за своего малыша. Но Татьяне не верилось. Казалось все время, что-то должно произойти. И все шумы эти – вестники грядущих событий, предзнаменования, которые только надо научиться правильно распознать, чтобы встретить во всеоружии.

Она не могла не беспокоиться за Андрея. Знала, он только хорохорится, выказывая из себя бесстрашного защитника, а на деле жутко переживает и из-за своей дальнозоркости, и высокого глазного давления. Он далеко не столь уверен в себе, как хотелось бы. Порой настолько, что не смеет спросить, боится сказать, чтобы не обеспокоить. Особенно последний месяц. Да, конец беременности, сложное время, ей нелегко, но она сможет принять удар, способна разделить ношу. А он боится каким-либо образом передать ей хоть малую толику груза, и все носит в себе и мучается, плохо спит и запивает рваные сны корвалолом. И не ему с ней, а ей с ним приходится порой нелегко, когда он замирает в кресле и молчит, пережевывая одни и те же мысли, некий вопрос, давно мучающий его, снова пришедший в голову и неспособный к изречению. Уста запечатаны под предлогом ее беременности.

– Что-то не так? – тут же спросил он. Татьяна покачала головой.

– Все в порядке. Спасибо, Андрюш, я справлюсь. Сам меня учил, еще когда у нас банда завелась, – то был газовый пистолет, стрелявший мелкими свинцовыми шариками, который в итоге кто-то свистнул вместе с сумочкой пять лет назад. – Я ничего не забыла. Патронов у нас много?

– Да, коробок.

– Тогда точно справлюсь. Пойди поспи, я немножко подежурю. А когда рассветет, разбужу, – он хотел возражать, но Татьяна сослалась на то, что ей не спится. Такое было не впервой, он поверил и ушел к себе. Она разбудила его только в девять. И только потому, что мимо дома неспешно прошествовала троица мертвецов. Она действительно испугалась, увидев их рваную дерганую походку, все трое были восставшими, еще и потому, что давно не видела выбравшихся из могил, ее замутило, она резко поднялась, только тут поняв, что под утро и ее веки смежил беспокойный сон и подошла к мужу. Он буквально подскочил в кровати от ее прикосновения. Значит, так и не смог расслабиться, успокоиться во время сна. – Андрюш, я вот что подумала, – тихонько произнесла она, раздвигая шторы. – Надо позвонить доктору, спросить, как у него и что. А то ведь может на него тоже могли напасть. Ему бы лучше к нам переехать, чего одному мытариться.

– Ты права, – но только до Суровцева дозвониться он так и не смог. Телефон не брали. – Наверное, кто-то вызвал. Значит, не мы одни в поселке.

– Конечно, не одни. Я с самого начала тебе об этом говорила. Наверное, остались такие, как мы. Ведь войска-то должны придти.

Иволгин кивнул, и после завтрака пошел чинить покосившийся забор. Вытащил мертвецов подальше, на перекресток, облил бензином и поджег. Затем снова занялся забором, поправил его и в других местах, подпер бревнами. Она смотрела за его работой из окна, постепенно вид участка, прежде показавшегося ей концлагерем на четверых, перестал быть столь пугающим. Татьяна успокоилась и решила сама позвонить Суровцеву, предложить переехать к ним. Но телефон снова не отвечал. На сей раз абонент оказался недоступен.

Недоступен он был и вечером. И на следующее утро, ночь оказалась настолько тихой, что поневоле он провалился в глубокий сон без сновидений, и проспал до самого утра, о чем так и не признался проснувшейся в восемь и собравшейся его сменить Татьяне. Суровцев снова оказался вне зоны доступа, жена заволновалась.

– Может, случилось что. Ты бы сбегал, Андрюш. А я тут подежурю.

Иволгин посопротивлялся для вида, он и сам был обеспокоен столь долгим отсутствием доктора. Потому взяв ружье и накинув на плечи плащ, на улице моросил незаметный и какой-то необязательный дождик, он поспешил к доктору. Вернулся через полчаса. Татьяна увидела его, медленно бредущего к дому с ничего не выражающим лицом, с опустевшими глазами, увидела и вздрогнула. На мгновение ей почудилось самое страшное.

Андрей Кузьмич вошел в калитку, прислонился к забору. Долго мялся, прежде чем рассказать.

– Тань, прости, но его нет больше. Совсем. Я понимаю, тебе лучше бы не знать, а мне бы лучше сбегать еще вчера. Только он… обратился. Я встретил его по дороге, он как раз шел  к нам. Мне пришлось его… – он вспомнил и снова вздрогнул всем телом. В наступившей тиши, снова услышал хлопки тех выстрелов. Три патрона, два промаха. Он никак не смел попасть в доктора, никак.

Она замерла. И схватившись за низ живота, ойкнула и прошептала:

– Андрюш, началось. Ничего не поделаешь. Началось.

Иволгин растерянно, как-то беспомощно обернулся по сторонам, не представляя, что надо делать. Помялся и пошел к ней, пытаясь хоть чем-то помочь. Татьяна судорожно схватилась за него, в это мгновение оба были похожи на утопающих, тщетно цеплявшихся друг за друга.

56.

– Село пусто, – доложила Манана, вернувшись с наблюдательного поста. – Одни мертвяки. Можем проходить беспрепятственно.

В этом месте дорога вгрызалась в горы настолько, что возможности карабкаться по почти отвесным склонам не было. Да и склоны эти стали голы и безлесны, всюду, куда ни падал взгляд, леса уступали места альпийским лугам; сказывалась высота. До перевала оставалось немногим больше километра вверх. И примерно пятнадцать по извилистым пастушьим тропам.

– Очень рискованно все это, – заметил Важа. – Мы шатаемся по туристическим маршрутам. Тут любой не только пройти, проехать может.

Он обернулся. Вокруг высились горы, сколько хватало глаз. Рядом с близкими и низкими Западной и Восточной Гарва, высился Ходжал, покрытый ледниками, позади врастала в небо Хутиа, впереди высилась Могуаширха, убеленная снегом и Аремуа, лишенная глетчеров. Кодорский хребет здесь преломлялся одним из самых низких перевалов, ниже только Каламра, где стоят усиленные посты пограничников.

Он до сих пор не мог поверить, что им удастся вот так просто взойти на перевал. Что он не охраняется, как зеница ока, теми же абхазами. Что все, рассказанное русским, правда. А, даже если и правда, не напорются ли они в самом конце пути, у Ингури, на тщательно подготовленную засаду. Ведь их же искали, в первый день, с особым тщанием, почему же теперь бросили? Наверняка ждут, и именно там, где они должны были почувствовать себя свободнее. После Хиды, когда перевал останется позади, самое время дать понять группе, что они еще находятся на территории России, захватить их на самом последнем рубеже, когда, кажется, до страны желанной останется совсем чуть-чуть.

– Когда-то здесь проходили туристические тропы, я слышал, – заметил Бахва. – Только теперь тут война и надолго. Так что если мы надумали не ждать рассвета, то давайте быстро пробираться. Нам еще на той стороне надо добраться до одного коша, а оттуда послать весточку центру.

Важа опустил глаза и кивнул. Манана поднялась, увлекая за собой остальных. Поселок, оставшийся в стороне от дороги, встретил их пустыми глазами убитых жителей. Большинство носило форму, впрочем, кто в последние десятилетия ее не носил на сопредельных территориях? Видимо, в селении шел бой, группе встретились несколько мертвецов в форме чеченского ОМОНа, того самого, что отправился на зачистку села. Зачистка, судя по всему, была проведена под ноль, ни одного не только горящего окна, человеческого голоса они не услышали. Только мертвецы бродили по Сакену неустанно, не обращая внимания на проходящих. И только диверсанты и русский пленник косились на них настороженно, ожидая малейшего подвоха. Но те не спешили нападать на небольшую группу, будто ждали чего-то. Или кого-то другого, непременно обязанного прибыть в поселок.

Когда они были уже на дороге от Сакена к мосту через одноименную речку, позади них послышалось гулкое эхо мотора одинокой машины, скорее всего, внедорожника. Манана подняла винтовку, остальные спешно сбежали с дороги, укрываясь в кустах рододендрона. Она продолжала стоять, даже когда машина, выскочив неожиданно из-за поворота, полоснула фарами по дороге. Иван спешно выскочил из кустов и утащил не сопротивлявшуюся Манану в рододендрон. Отпустил, лишь когда за ней схлестнулись тугие ветви. Она обернулась на пленника, но ничего не сказала.

Машина остановилась возле телеграфного столба. Из нее выскочило сразу трое, кто-то включил фонарик, освещая повешенного. Стоящий рядом выругался на чеченском. Иван, услышав его речь, хмыкнул и покачал головой, пробормотав что-то неразборчивое. Бахва обернулся к нему.

– Ты понимаешь, о чем они говорят?

– Конечно. Я с чеченцами сталкиваюсь уж не знаю сколько лет.

– Какие еще ты знаешь? – тут же спросил Важа.

– Абхазский и ваш. Немного осетинский.

– Как-то слишком уж много для мотострелка.

– Только не на Кавказе, – парировал Иван незамедлительно.

– Так о чем они? – вмешалась в диалог Манана. Она находилась рядом с Иваном, плечом касалась его плеча. Бахва заметил, что сестра, по обыкновению своему, не отправилась снова следить за дорогой и подумал, сколько ж еще секретов таит в себе эта светловолосая коробочка, которую им удалось пленить. В Кутаиси непременно найдут способ, чтобы вытащить из нее все ее тайны и загадки, уж там есть мастера….

Мысль ушла, на прощание обдав Бахву морозом. Он поморщился и буркнул: «мы слушаем».

– Немедленно доложите, что произошло и не дурите. Это точно он? Он самый? Я свяжусь с президентом, а вы… вы у меня землю жрать будете, но найдете того, кто все это устроил. Кто-то из моих людей здесь, я же понимаю. И вы оба это знаете. Я не собираюсь второй раз подставляться. После Додаева этого мне не простят. Дайте телефон. Живо, я сказал.

Иван переводил, как заправский транслятор. Словно, не в первый раз. Все трое слушали его тихий голос, слегка оцепенев от той легкости, с которой он складывал доносившиеся до них лающие обрывки речи в связные фразы. Что-то здесь было не так, даже Манана почувствовала это. Осторожно отодвинулась от Куренного и приблизилась к брату, не отводя глаз от пленного. Наконец, Иван замолчал. Почти одновременно с говорившим.

– Это хозяин архаровцев, которые тут все разнесли, – пояснил он. Глаза Ивана горели. Он добавил на всякий случай: – Главный по Чечне. Президент.

– Я поняла.

– Манана, у тебя уникальный шанс, – все трое повернулись к нему. Иван продолжил все тем же шепотом, от которого пробирала дрожь. – Вот так вот запросто покончить с ним. Один выстрел, и мы уйдем. Пока он не вызвал авиацию, и пока тут не началась новая заварушка.

– Ты… ты в своем уме? – произнес Бахва, ошарашенный не меньше других словами Куренного.

– В своем. Осталось секунд пятнадцать, пока не дадут телефон. Манана, шевелись. Или дай мне винтовку, – она не двигалась. Телефон подали хозяину. Тот стал торопливо набирать номер. – Дай немедленно! – неожиданно резко приказал Куренной. И вырвал М-16 из ее рук.

Тотчас к его голове был приставлен пистолет Важи. Но Иван не обратил на это ни малейшего внимания. Вскинув винтовку, он лишь глянул в прицел и выстрелил – как на стенде. Хозяин по Чечне вскинул руки, телефон отлетел куда-то в сторону, и рухнул на капот внедорожника. Охрана немедля ожила. К двоим, шебуршившимся вокруг начальника, прибавился еще двое, все четверо немедля выхватили пистолеты и ослепив фарами кусты подле поселка, открыли суматошную, беспорядочную стрельбу в никуда. Когда магазин закончился, кто-то вытащил из багажника автомат и зарядил долгой очередью по дуге, рассчитывая хоть в кого-то да попасть. Пули свистели мимо кустов рододендрона, Бахва приказал отступать, но риск нарваться на шальной свинец был слишком велик, они подождали, пока патроны не кончатся, и охрана не начнет перезаряжать автоматы.

– Они вызывают вертолеты, – шепнул Иван.

– Кретин! Ты зачем выстрелил в грудь? Ты же не убил…

Ответ последовал не от него. Хозяин медленно вставал, все четверо оглянулись. Кто-то их охраны навел автомат на своего начальника, но тот лишь жалко щелкнул в ответ – патроны кончились. Вскрик, не то боли, не то отчаяния. Новая очередь, в упор.

– Быстро отсюда, – приказал Бахва. И тут же Ивану: – Для чего тебе понадобилось все это, немедля объясни.

– Наш шанс вырваться, – ответил Куренной, уже лишенный оружия, Манана незамедлительно после выстрела отобрала у него винтовку, вцепившись в нее, как в дитя, отобранное поласкать недобрым человеком.

Едва стрельба усилилась, Бахва выскочил из зарослей рододендрона и бросился к мосту. Манана успела проверить, ни на дороге к нему, ни на самом пролете, никого не было. Она так и бежала, держа винтовку наготове, изредка посматривая в прицел. Миновав мост, они бросились наверх, по глинистой тропе, петлями уходящей к перевалу. Редкие кустарники, еще могущие служить защитой, уже через час сменились просторными лугами, луна, с восьми вечера выкатившаяся матовым кругом из-за гор, ярко, в полную силу освещала склоны.

– Как на ладони, – буркнул Важа, когда они бежали по широкой тропе, буквально светящейся под полной луной, к перевалу. Здесь еще можно было проехать на машине, но вот дальше склон круто полез вверх. Тропа измельчала, расходясь в стороны тонкими извивами. Иван, видимо, действительно хорошо знавший эти места, приказал брать вправо, затем еще правее, Бахва без единого слова последовал за ним и даже Важа не стал спорить. Впрочем, он уже заметно выдохся и сил возражать просто не было.

Луна стояла в самом зените, когда они добрались до перевала. Отсюда открывался удивительный вид как на оставленный Кодори, так и на близящуюся Сванетию. Величественные горы и долины открылись их глазам, освещенные вековечным светом соседней планеты, пребывающей с ними миллиарды лет и столько же еще и пребудущей. Весь маршрут их разом оказался охваченным одним взглядом, как на карте: вот с перевала они проследуют вниз, до окрестностей разрушенного в ходе боевых действий поселка Квемо-Марги, затем, переправившись через Ненскру, доберутся до Джорквали, там находятся европейские миротворцы, и уже мимо них, по броду через обмелевшую донельзя Ингури, окажутся в Мухашуре, откуда вела прямая дорога в Большую Грузию.

Только Иван, шедший первым, остановился, полюбоваться открывающимся величественным зрелищем. Остальные лишь бросили взгляд, на мгновение подняв головы, оглядели далекие горы, покрытые ледниками и низины, одетые реликтовыми лесами, и снова отправились в путь. К утру им надо переправиться через пограничную Ненскру. Если все пойдет без приключений. В любом случае, засматриваться некогда, главное определить, как быстрее и безопаснее пересечь рубеж. Благо до него, от перевала, оставалось всего ничего.

Перевал Хида давно служил негласной границей России, и хотя номинально селения в долине пограничной Ненскры до самого впадения в Ингури считались абхазскими территориями, они, большею частью, контролировались смешанной контрольной комиссией по поддержанию шаткого мира между двумя странами, вот уже три года находящимися в состоянии перманентной войны. Именно поэтому абхазские ополченцы обычно обосновывались на тропах самого перевала, в пастушьих кошах возле крупных поселков, контролируя все перемещения по ним и давая понять, что и здесь, на левом берегу, и тем паче, за Кодорским хребтом находится именно их вотчина. Сейчас же перевал действительно, как и предсказывал Иван, пустовал.

Ненадолго остановившись, они огляделись, Манана пристально вглядывалась в уходившие вниз пологие склоны перевала, какой-то шорох, слышный только ей, не давал покоя. Она попросила тишины, и снова стала вглядываться, но недолго, Бахва призвал сестру не затягивать продвижения, времени до восхода у них и так мало.

В этот момент шорох услышал и Важа и так же остановился, подняв руку. А затем указал на соседнюю тропу, петлявшую метрах в полутораста от них. Все четверо пригнулись и стараясь скрыться за редкими кустарниками, стали внимательно вглядываться – шум шел именно оттуда.

Через несколько минут они увидели.

По исполненной лунным светом тропе шли люди. Бывшие люди, раз их не мог отследить инфракрасный прицел Мананы. Один за одним, а то и по двое, где позволяла самая широкая из троп перевала, они медленно  поднимались на Хиду, шествуя в гробовой тиши полуночи. И только шорох бесчисленных ног, услышанный издали востроухой Мананой, выдавал их тайное продвижение из долин Сванетии в Кодори.

Сколько их было, сотня или две, в первое время трудно было сказать. Они шли и шли, не останавливаясь и не обращая внимания на группу, находившуюся от них совсем рядом. Поднимались и поднимались к вершине перевала, и поток никак не заканчивался. Важа, пытавшийся считать, давно уже сбился, лишь про себя отмечая условные десятки прошедших. После третьей сотни, он бросил и это занятие.

Бахва приказал медленно, осторожно, спускаться по тропе. Там, дальше, тропы сходились, им пришлось идти по сланцам, стараясь не столкнуться с массой мертвых, пришедшей в движение. Они спустились с перевала, добравшись почти до самой Ненскры, но поток не ослабевал. И конца ему видно не было. Уж светало понемногу, а мертвые продолжали движение. Все больше восставшие, но среди них встречались и обращенные: грузинские спецназовцы, европейские миротворцы, российские и абхазские пограничники, но больше было мирных жителей, спавших вечным сном, и пробудившись, нежданно отправившихся в дальний переход.

– Мы видим историю, – неожиданно произнес Важа.  К нему обернулись. – Я так понимаю, это наши беженцы, некогда изгнанные русскими и абхазами из Кодори. Теперь они возвращаются домой. Иного объяснения я предложить не могу.

Бахва взглянул на поток, кажется, не одна тысяча бывших человек прошла в нем. И не одна тысяча, наверное, пройдет.

– Нам надо спешить, пока не рассвело, и сюда не прилетела авиация. Разносить в клочья этих беженцев. Как в Мели. Так что давайте пошевеливаться, размышлять о репатриации мертвых после будем.

– Бахва, это же их месть абхазам, изгнавшим наших земляков…

– Важа, я бы не стал бросаться словами. Если бы мы были еще в Сакене, то встретили бы их совсем в ином качестве. Так что винтовку на плечо и пошли. До поселка еще километров шесть, а солнце почти встало.

Важа ничего не ответил. Еще раз посмотрев на двигавшуюся колонну, он пошел вслед за группой, сам себе тихонько улыбаясь.

57.

Первые дни после объявления войны слились в один – заседания Совбеза, пресс-конференции, выступления перед журналистами самых разных изданий чертовой прорвы стран. Всем оказалась интересна начавшаяся война, особенно тем, кто находился от нее далеко.

Денис Андреевич дважды выступил перед разного рода россиянами, сперва просто обратился к народу, затем собрал депутатов Федерального собрания, которые автоматически, в тот же день, подтвердили участие пятьдесят восьмой армии в «освобождении Крыма от украинских националистов». Или в исправлении давней исторической несправедливости. В ночь на одиннадцатое кто-то проник на уже никем не охраняемое Новодевичье кладбище и взорвал могилу Хрущева. Несколько гранат той же ночью полетело и в посольство Украины, вроде бы обошлось минимальным количеством пострадавших, благо, страна уже вывезла свое посольство.

Интересный факт, сразу после полуночного вызова посла соседней державы Остапа Лазаренко, тот тоже долго не мог поверить словам президента, как-то не по протокольному мялся, когда перед телекамерами получал от Дениса Андреевича акт diffidatio, причем как в устной, так и в письменной форме. Получив сей манифест, Лазаренко, не выдержав, спросил Маркова: «Так вы это всерьез?», за что заработал дружный закадровый смех издерганной съемочной группы, среди которых был и украинский телеканал.

Ближе к утру, когда обстановка стала более-менее ясной, собрался первый в военное время, Совбез. Место Широкова в нем занял пока исполняющий обязанности министра внутренних дел Яковлев Юрий Семенович. Президент его кандидатуру утверждать не спешил, посему генерал-полковник чувствовал себя явно не в своей тарелке. Пока на южном фронте бои только начались, обсуждать их не имело смысла. Заседание началось с минуты молчания по погибшему министру, чей автомобиль попал под шквальный перекрестный огонь частей внутренних войск и армии. Что они не поделили, предстояло разобраться следствию, на тот момент стало уже очевидным, что подобное продолжаться не может. В «дружественном огне» погибли больше двух тысяч человек, не считая Владивостока, где под кассетные бомбы угодило еще почти столько же. В последние сутки, по подсчетам спецов из ФСБ, дружественный огонь унес едва ли не столько жизней, сколько и живые мертвецы. Леонид Никитич был прав, говоря в последние минуты жизни о необходимости скорейшего разведения армии и милиции, жаль только, что прислушались к его словам, во многом оттого только, что произнес он их перед кончиной и завещал выполнить.

О смерти Широкова, сразу как заседавшие сели на свои места, решил сказать несколько слов премьер. И вроде бы воздать хвалу хотел, да вышло у него это довольно странно.

– Леонид Никитич, – сказал Пашков, – стал для нас неожиданным воплощением экранных героев, столь старательно пропагандируемых голливудским кино. Он был умным, дальновидным, предусмотрительным и очень ответственным человеком, и оттого его смерть стала высшим аккордом его жизни. И последние свои минуты он посвятил своей работе, своим обязанностям, не став растрачивать их понапрасну. Жаль, его срок оказался столь короток, а дело, в сущности, передать-то некому. И еще жаль, что он не подумал о семье, прежде чем лихо мчаться в самое пекло, в прошлом месяце он стал дедушкой, – Пашков помолчал, обведя глазами собравшихся в немом изумлении смотрящих на него. И закончил: – Нам будет не хватать его. Мне уже его не хватает. И его бездумного геройства и остроты его ума. Всего.

Он сел, опустив взгляд и надолго замолчал. После короткой паузы президент попросил министра обороны отчитаться о последствиях проведенной операции по зачистке городов, сегодня как раз истекал ее срок.

Грудень доложил, что к утру десятого всего по России истреблено около семи с половиной миллионов мертвецов, потери – пятьдесят тысяч человек безвозвратными, как внутренних войск, так и армии, спецназа ФСБ, ГРУ, и всех задействованных в операции, включая потери пятьдесят восьмой армии, случившиеся во время очистки Тамани.

– Мы не можем подсчитать точно, поскольку нам до сих пор неизвестно не только потери, но даже точная численность православных дружин, которые собрала церковь. После того, как вчера армия штурмом взяла Елоховский собор и уничтожила всех, находившихся там мертвецов, включая Алексия Второго, попы напрочь перестали с нами контачить. Они и прежде не особо шли на переговоры, но теперь стали сами по себе. Я вам докладывал, Денис Андреевич, что результатом дискуссий последних дней стал шишок под носок. Если бы вы могли повлиять на патриарха.

– Я беседовал с ним вчера, – вместо президента ответил Пашков. – Он обещал содействие, но ровно в том случае, если войска перестанут лезть в святые обители.

– Это уже не святые обители, – заметил Нефедов. – Вам прекрасно известно, Виктор Васильевич, сколько святых мертвецов восстало. И сколько церквей нам пришлось зачищать, чтобы обеспечить безопасность близлежащего населения. Особенно это касается Москвы и Питера. РПЦ всего этого признавать никак не желает, что бы мы ни говорили, вот и сейчас Собор занимается тем, что решает, стоит ли вводить новые правила чтения канона по усопшим или нет. Восставших святых пока в регламенте нет.

– Я сам переговорю с патриархом. Принесу извинения.

– За Алексия? – недовольно поморщился Грудень. – Они бы его все равно не угрохали. Он же как свет в окошке.

– Валерий Григорьевич, прошу вас, перестаньте кощунствовать, – Грудень извинился, и, помолчав минутку, продолжил отчет.

– В настоящее время число восставших мертвецов сокращается стремительно, уничтожать их много легче, чем обращенных. Поэтому пока процент восставших среди уничтоженных доходит до сорока. Дальше будет сложнее, мы и так в отдельно взятых случаях напороли, частью со смертельным исходом, что греха таить. Как минимум это несколько десятков ни в чем не повинных граждан, в основном преклонного возраста. По этому поводу в народе уже анекдот сочинили: «Министерство обороны сообщает, что за прошедшие сутки было уничтожено полтора миллиона живых мертвецов, из них девяносто процентов обращенных. Если мы опять ничего не напутали».

Анекдот встретили гробовой тишиной. Грудень тоже не улыбнулся. Госпожа Паупер пристально смотрела на него, почти все заседание Совбеза, как смотрела и прежде. Ведь теперь они были одной крови. Вот только Грудень потерял всю свою семью: жену и двоих сыновей. Самолет, на котором семья перебиралась из Перми в первопрестольную, разбился через минуту после взлета. Говорят, попал в след предыдущего самолета. Впрочем, это мало кого могло утешить.

– Продолжайте, Валерий Григорьевич, – попросил президент.

– Особенные неприятности у нас со срочниками. Дисциплина, очень слаба. Да и конфликтов с местным населением не удается избежать. Ведь те тоже вооружились, дай бог. Чуть что, сразу в штыки. Только за последние сутки зафиксировано больше сотни столкновений, к сожалению, не обошлось без жертв, – впрочем, словами Грудень это никак не отобразил. Он словно читал чужой текст по бумажке.

– Вы, я так понимаю, решили не церемониться ни с нами, ни с ними, – неожиданно резко заметил секретарь Совбеза. – Понимаете, что коней на переправе не меняют, что вас заменят только в случае потери, и…

– Сергей Сергеевич… – призвал Белова к порядку президент.

– Если угодно, я режу правду-матку только потому, что… впрочем, вы знаете, почему. Кроме меня, больше вам никто ничего не скажет. Даже Владислав  Георгиевич, – почему-то  в этот момент все разом посмотрели на Нефедова. Генерал смутился, опустил глаза. Словно был связан некой тайной, закрывшей ему платком рот, от которой не мог отступиться. – И в заключение скажу вот еще. После того, как министр сельского хозяйства, к нашему общему сожалению, уже никогда не вернется из поездки на Кубань, предлагаю ввести на эту должность человека, так или иначе связанного с одним из силовых ведомств, еще лучше, из силового ведомства. Сейчас на Кубани, да на всем западе Северного Кавказа, жарко, там недовольство крестьян выражается особенно остро. Я бы не стал посылать туда срочников вообще, но вы, Денис Андреевич, настояли. А там народ дюжий, за себя здорово стоит, еще с Гражданской. Без пятьдесят восьмой там никто ничего даром не отдаст. Им урожай собирать надо. А нам Крым от кого-то освобождать приспичило.

Все молчали. Мне почему-то некстати вспомнился анекдот, вчера появившийся в «Комсомольской правде». «На расширенном заседании правительства, было принято решение о слиянии министерства обороны и сельского хозяйства в министерство обороны сельского хозяйства». Грудень едва ли не дословно озвучил его.

Госпожа Паупер незамедлительно поддержала Груденя. Напомнила, что упоминала о наличии у крестьянства незаконного оружия. Яковлев попытался создать им фронду, но его остудили разом и Нефедов и Лаврентьев. Силовики заняли непреклонную позицию и уломать их едва ли представлялось возможным. К ним примкнул и министр финансов. Роберт Романович просто заявил, что экономически выгоднее оставить крестьян в покое, а полпред в Центральном округе Ольга Константиновна предложила перебросить срочников к ней.

– Нам еще Подмосковье очищать надо, – напомнила Жиркевич. – Поля заброшены, урожай фактически не собирается. Полмиллиона тонн, это кот наплакал. И за целых две недели. Такого никогда не было.

Тандем правителей, наконец, сдался. Денис Андреевич отозвал свое распоряжение, Пашков поломался, но согласился.

– Хорошо, – добавил премьер, – но как мы это населению объясним. Как волю богов?

– Как обычно, – отрезала Юлия Марковна. – Ничего никому не объясняйте. Сами догадаются. Южане народ такой, сами с кем хочешь справятся. Если б можно было узнать только, как долго эта катавасия продлится. Владислав Георгиевич?

– Вы про «батарейки» у мертвецов? – Нефедов покачал головой. – Пока ничего нового. Восставшие, конечно, продержатся меньше, чем обращенные, но поскольку скоро обращенных будет большинство, хотя бы путем естественного отбора… трудно сказать. Пока наши спецы работают в поте лица. Я упоминал, что высокая радиоактивность им во вред?

– Да, – подтвердил Пашков. – И уже давно. Что-то еще раскопали?

Нефедов принялся перечислять, но по лицу собравшихся понял, насколько все сказанное фантастично к применению, и заметил только, что мертвецов доконает естественная амортизация.

После этого замечания Владислава Георгиевича, всем как-то захотелось разделаться с проблемой поскорее и порешительнее. Смешанное управление войсковой операцией было прекращено, все нити управления отдавались Груденю, который уже сам обязан был создать аппарат, долженствующий как обеспечить максимальные потери мертвецов, так и развести милицию и армию. Денис Андреевич попросил как можно скорее начать переброску войск в области с целью наведения порядка там, а тогда мы их уже погоним.

– Гнать некуда. К нам бы кто не погнал. Игорь Лукич, как там Китай? – Лаврентьев покачал головой.

– КПК объявила частичную мобилизацию, но даже их армии не хватает. Большая часть переброшена на юг, где дела совсем плохи, нам достанутся резервисты в лучшем случае.

– Я беседовал с председателем КНР, как раз по этому поводу, – заметил премьер. – Он меня понял с полуслова, все же русский знает. Особенно тот, на котором я с ним говорил.

На сей раз Пашкову удалось вызвать если не смех, то хотя бы его подобие. И все кончилось бы хорошо, кабы я некстати не напомнил об Исландии. Улыбки немедля погасли, все взоры оборотились ко мне.

– Харальссона мы просто подставили, – заметил я. – Честное слово, неудобно перед стариком, он и так для нас в свое время много сделал. В том числе и на международной арене.

– Мы для него сделали гораздо больше, – ответил Пашков, после долгой паузы. – Но вот Макдуф не согласился предоставить плацдарм для наших Ан-70. И вы знаете, Торопец, почему. Аэропорты Шотландии беспрестанно подвергаются атакам мертвецов. Это же касается даже военных посадочных площадок под Глазго. Плюс Англия продолжает наращивать военное присутствие вокруг Шотландии, справиться с ним будет тяжеловато. Блокаде не помешало даже то, что Аргентина под шумок отхватила Фолклендские острова. Но несмотря на это английский премьер приказал выслать к Рейкьявику два сторожевых судна.

– Виктор Васильевич, вы прекрасно понимаете, что на острове остаются несколько десятков тысяч наших соотечественников.

– Многие из которых проходят по статьям, – неожиданно влез Яковлев. – И я, как министр внутренних дел, обязан получить их. В то время как Макдуф публично пообещал не выдавать эмигрантов со статьями нашим органам правопорядка.

– Подождите, Юрий Семенович, – президент поднял руку, Яковлев умолк, как по приказу гипнотизера. – Артем, вы не в курсе всех дел, а дела эти очень… щекотливые, по меньшей мере. Сейчас близ Рейкьявика в нейтральных водах находятся суда шести держав: Норвегии, Ирландии, Шотландии, Англии, и США. Вскоре к ним присоединится Германия и Франция, а, вполне вероятно, Испания.

– Только Бургундии не хватало.

– Простите?

– Короля Бургундии Гюнтера, его сводного брата Хагена и Зигфрида короля Зантана…. Простите.

– Да, Артем, вашей мифологии тут самое место. Вся эта честная компания требует допуска на территорию нашей базы, а так же статуса наблюдателей. Как-никак, Юрий Семенович вам все объяснил. Пока мы вынуждены ждать подкрепления. «Петр Великий» прибудет не раньше следующих выходных. Северный Ледовитый океан сейчас сильно штормит.

– Из Североморска вышли еще три судна, – добавил Грудень. – Вдогонку к посланной эскадре. Два эсминца типа «Сарыч» и БПК «Адмирал Левченко». Надеюсь, их мощи будет достаточно.

Напоследок поговорили о закрытии бирж, о потерях на каждой, падении внутренней стоимости рубля, борьбе с инфляцией – но это была уже не беседа, а так, заклинания. По прогнозам Эггера, себестоимость рубля в августе упадет на двадцать пять процентов, и это в лучшем случае. Дальше все будет зависеть исключительно от мертвецов, успехов Крымской кампании и, конечно же, настроения в народных массах.

Через несколько дней усиленной пропаганды россияне все восприняли, как полагается. Рейтинг президента резко возрос, с пятидесяти восьми процентов девятого числа до шестидесяти девяти двенадцатого. Совбез по этому поводу собрали сызнова, тем же днем, но уже без госпожи Паупер, ее срочно вызвали в Абхазию. Юлия Марковна позвонила мне сама в тот же день. У меня оказался перерыв в делах, я успел на занятие по фехтованию, которые давно запустил, и потом, как раз перед поездкой в Кремль, принял у себя Валерию. Именно в тот момент, когда моя возлюбленная позволила расстегнуть крючки бюстгальтера, раздался телефонный звонок. Я долго не подходил, но телефон упорствовал, наконец, я взял трубку.

– Артем, ты явно не торопишься. У тебя кто-то есть?

Голос госпожи Паупер был непривычно взволнован. К тому же в трубке то и дело возникали помехи, оттого казалось, что голос вот-вот сорвется.

– Юлия Марковна? Что-то случилось? Вы где?

Валерия, стоявшая рядом, немедленно вышла из комнаты. Словно само  присутствие с говорящим с ее матерью, являлось для девушки чем-то неприличным. Хлопнула дверь в ванную комнату.

– Я первой спросила, – немедленно сказала она. И не дав мне ответить, продолжила сама. – Я в Абхазии, в Кодорском ущелье. Село Сакен, ну ты не знаешь, где это. Я почему звоню… понимаешь, его убили.

– Кого? – не понял сразу я, но тут же догадался.

– Да, именно его, чеченского президента. Не знаю, кто это сделал, мне сообщают, что вчера вечером, перед вступлением орды мертвецов в село со стороны Грузии. Возможно, он попал в засаду, может быть, его прикончили свои. Ну, доигрался, милок. Добегался по чужим территориям.

Последние слова прозвучали совсем глухо. Голос то пропадал, то возвращался.

– Связь ни к черту, – продолжила госпожа Паупер. – Ты то и дело пропадаешь. Ну да ладно. Скажу, пока совсем не накрылось. Я стою над его трупом. Он убит, кажется своими. Вернее, сперва снайпером, эксперты, они тут еще шуруют, предполагают американскую М-16, видимо, мстил кто-то из местных, Сакен – грузинское село с непростой историей. Вот его староста висит на столбе рядом со мной… – снова помехи и на сей раз надолго. Когда шум пропал, я не узнал голос. – Когда мне сообщили, что он умер, я немедленно поехала сюда. Не раздумывая. Я молилась за того, кто его убил, я благословляла его, я желала ему здоровья и долгих лет и… много чего я желала этому человеку. По дороге заскочила в храм, поставила свечку перед Николаем-чудотворцем. Правда, не похоже на меня? – я молчал. – Совсем не похоже. А только потом перед Богородицей за Милену. И… – снова статические разряды. Затем ее голос.

Ночью батальон чеченских мотострелков в нарушение задания – он направлялся в Южный приют, – по дороге заскочил в село Сакен, вырезав все местное население. И их предводителя в том числе. А затем отправилась на место выполнения основной работы. Ночью их срочно сорвали из поселка обратно: с территории Грузии, через перевал Хида, двигается колонна в несколько тысяч зомби. Их обнаружили, лишь когда те уже подходили к Омаришаре. По тревоге подняли всех.

Мертвецов удалось остановить и почти всех уничтожить. Не выдержав плотности огня, многие разбрелись по звериным тропам, рассосались на местности, вернулись в Сакен. В ночь их никто не преследовал. Утром, когда остатки батальона выдвинулись в Сакен, проводить зачистку, там они и наткнулись на своего президента. Одной из первых неведомым образом обо всем этом узнала госпожа Паупер. И немедленно вылетела в Абхазию, посмотреть на поверженный труп врага.

– Когда я прибыла на место, я… ничего не почувствовала из того, что ощущала прежде. Пустота, только пустота. Помнишь, я обещала рассказать тебе, какого это быть отомщенной?

– Да, я помню. Но я…

– Ты был прав, Артем, – она вздохнула. Долгая пауза, уже не прерываемая ничем, потянулась через эфир. Мне слышны были голоса на той стороне, кто-то просил передать рулетку. – Пустота. И ничего больше. Я… даже не знаю, как сказать. Я как будто перегорела. Меня выключили. Словно все, к чему я стремилась прежде, достигнуто, а все остальное время, что мне осталось… не имеет никакого значения. Совсем никакого. Страшное ощущение, Артем, очень страшное. Не дай бог тебе его пережить…. Тем более, Милена все равно не оставила меня. Она и сейчас со мной. Больше того, мы теперь с ней как одно целое. Скажи, а как там Валька?

– Она здесь. Может, вы хотите с ней переговорить?

Молчание. Я понимал, о чем думала госпожа Паупер. Но все же рискнула и согласилась. Я позвал Валерию. Но та молчала. Я подошел, открыл дверь ванной, выходить она не пожелала.

– Она убила кого-то, да? В отместку за Милену, я правильно поняла? – она почти кричала и старательно вырывалась из рук.

– Нет, он умер сам. Его убили другие. Она не при чем. Послушай, она просто хочет с тобой поговорить. Ну я тебя прошу, поговори. Что тебе стоит?

– Что мне стоит? Да многое! – я только сейчас понял, что госпожа Паупер прекрасно слышит нашу перебранку. – Отцепись от меня. Я в жизни не подойду к ней, хоть она на коленях стоять будет. Мне не о чем с ней разговаривать. Все давно уже кончилось. Лет двадцать назад. А теперь мне тем более ей сказать нечего. Она там над трупом стоит и радуется, ну так пусть радуется, пусть меня в это не втягивает, пусти меня немедля, я сказала, пусти, придурок! – она вырвалась и вошла в спальню, стала спешно одеваться. И тут заметила работающую трубку.

– Пусть радуется, но без меня. Мне нечего ей сказать, – она произносила четко каждое слово, торопливо застегивая рубашку. – И ей мне сказать давно уже нечего. Пусть поймет наконец, что она потеряла всех. Что она давно всех потеряла, что она одна, что она…

– Валя, но она об этом и хотела поговорить, пойми.

– Уйди, – она снова вырвалась. – Еще раз притронешься, получишь. И больше меня не увидишь, понял. Раз ты с ней заодно, я ухожу. Я видеть тебя не могу. Запомни, либо ты с ней, либо со мной. И третьего не дано. Я ясно сказала. Все меня поняли, все?

Она вышла в коридор, спешно надела «лодочки» и грохнув дверью, покинула квартиру. Я сел на постель взял в руки трубку.

– Юлия Марковна…

– Молчи Артем. Прости, что я…. Береги Вальку. Она… она еще ничего не понимает в жизни. А вам через такое еще придется вместе пройти. Нет, не надо говорить. Завтра она утихнет, ты придешь и покаешься. Ты будешь с ней, обещай, что будешь. А я… я вам никогда больше не позвоню. В самом деле, ни к чему это. Она права, поздно, а я, как дура…

Разговор прервался. Я все ждал, что госпожа Паупер перезвонит, но минуты текли, а телефон молчал. Когда перезвонил я, то услышал лишь, что «абонент временно недоступен». Я медленно положил трубку на смятые простыни и долго, очень долго сидел без движения. Телефон звонил несколько раз, но я, видя номер Администрации, не брал трубку. И только по прошествии долгого времени, снял, выслушав, ответил, немедленно еду, и стал собираться.

57.

Первые часы операции «Перекоп» прошли даже с опережением графика. Без сучка, без задоринки. Утром десятого, когда авиация вернулась на аэродромы, проутюжив цели в Керчи и на Тузле, сорок вторая дивизия быстро переправилась на вражескую территорию. Весь переход через пролив занял у нее чуть больше двух часов, никто не мешал, разве что живые мертвецы, скопившиеся на месте дислокации погранпостов. Но их уничтожение – это две минуты задержки, не более, после чего вся армада, так и не развернувшись, колонной, двинулась на Керчь. Передовые части не встретили никакого сопротивления. В Керченской бухте догорали остатки патрульных судов и рыбацких баркасов, на месте разрушенных зданий керченской механизированной бригады красовались барханы колотого кирпича, засыпанные бетонной пылью. Чтобы не вдаваться в подробности, авиация использовала кассетные бомбы.

В это же время наземные и авиационные службы радиоэлектронного подавления выключили большую часть ПВО противника. Тяжело груженые Ту-95 и Ту-160 потерь при подходе к целям не понесли. «Сухие» и «МиГи»  вступили в бой с поднявшимися с киевских и харьковских аэродромов теми же «Сухими» и «МиГами», разве чуть постарше да поменьше числом: большая часть аэродромов Малороссии, разом оказавшихся прифронтовыми, была уничтожена тактическими ракетами «Искандер» еще до того, как украинская авиация успела подняться в воздух. Переброску этих ракет в пограничные округа, украинский Генштаб откровенно прохлопал. После завершения операции первой фазы операции, российские ВВС потеряли сбитыми шестнадцать истребителей и перехватчиков, два бомбардировщика средней дальности и один сверхзвуковой бомбардировщик – самолет рухнул где-то под Курском, так и не вернувшись на базу в Энгельсе. К этому времени около девяноста процентов украинской авиации, порядка трехсот пятидесяти самолетов, было уничтожено. Непосредственно в крымской кампании во время налетов на Симферополь и Феодосию ПВО было сбито три «Су-24», еще один из-за неполадок в системе ориентирования упал в Черном море. Итого, за первый день войны пятьдесят восьмая потеряла двоих убитых и семнадцать раненых. Еще семеро летчиков были взяты в плен. Шестеро считались пропавшими без вести.

По данным разведки, в городах Крыма по-прежнему продолжались столкновения украинской милиции и татарских националистов с повстанческими отрядами, теперь, после объявления войны, они переросли в городские сражения. Черноморский флот с рейда Севастополя уничтожил вроде бы согласившийся бежать в Симферополь украинский гарнизон, ну да это дело десятое, не все ли равно, где его уничтожать. После чего флагман «Москва» отправился в Евпаторию, где на рейде дежурил украинский флот. Битвы так и не случилось, все, что осталось от Черноморского флота Украины к августу одиннадцатого года было затоплено на входе в порт, лишив возможности кораблям с ходу штурмовать город. При помощи подлодок частично удалось разрушить затопленные в заливе корабли но только к середине одиннадцатого числа. Вокруг города и без того украинцами оказалось насажено минных полей на километры моря. Десант пришлось высаживать возле Мойнакского озера, и озера Сасык, где располагались лагеря боевиков. Так что морпехи с ходу вступили в бой. Двенадцатого дамба, отделяющая соляные разработки на озере Сасык от моря, была взорвана, боевиков удалось оттеснить в город интенсивным палубным огнем и налетами бортовой авиации «Москвы». Битва за город только начиналась. А в это время с другой стороны войска, миновав Керчь, успешно продвигались к Феодосии.

После почти бескровного взятия города, дивизии разделились – девятнадцатая устремилась вдоль берега к Севастополю, с попутным заходом в порты, а сорок вторая, окончательно зачистив от мертвецов город и оставив батальон про запас, с шестнадцати по Москве отправилась напрямую к Симферополю, все это время подвергавшемуся интенсивному ракетно-бомбовому обстрелу. Одиннадцатого утром в Керчь прибыл сам командующий Корнеев.

Город был пуст и безлюден. Окраины разрушены авиацией, но в целом, Керчь почти не пострадала. Тихие пляжи, волны ласково шумя, накатываются на песчаный берег. На высоте виднеется памятник защитникам города, странно, что местные власти в антирусском раже его так и не демонтировали. Дальше, за горой, с западной стороны города, развалины Пантикапея. Корнеев несколько раз предупреждал летчиков лично, чтобы в этот угол карты они не совались, пусть уж лучше глушат рыбу, чем ссыпают бомбы на поля, где виднеются колонны и развалины ионийских храмов: все, что осталось ныне от Пантикапея. А ведь еще Страбон писал….

С времени Страбона прошло две с половиной тысячи лет. Войны проносились через пролив который, как считали строители Пантикапея, соединяет Европу и Азию, отделяя дальние ионийские, а затем и греческие колонии от варварских земель востока, где лишь скифы, тавры, синды, кого он еще учил по истории в пятом классе? Войны проносились, сколько их было, но вот пришла еще одна, хочется верить, последняя. Впрочем, когда предположения о войне сбывались? – всякий раз планы рушились, в спешном порядке менялись, подстраиваясь под новые реалии. Вот и теперь. Пятьдесят восьмая ведет битвы не только с украинскими войсками, даже пока не столько с ними, живыми, сколько с собственными мертвыми – и потерь от мертвых понесла куда больше, нежели от живых.

Накануне войны, вечером девятого в его штаб прибыл спецназ ФСБ, тот самый батальон, присланный, дабы оградить Тамань и особенно дороги от живых мертвецов. Батальон составлял всего шестьсот пятьдесят три человека. Понимая, что этого числа явно не хватит на поддержание порядка на Тамани, Корнеев отделил от сорок второй батальон в помощь. Тот самый, что прежде освобождал Кучугуры и окрестности от скоплений мертвецов, тот, кого он считал наиболее подходящим для выжидательной, действующей на нервы, изматывающей, сводящей с ума войны с мертвецами. В итоге пятьдесят восьмая, и так ослабленная отсутствием частей, расквартированных в Чечне и Ингушетии, отправилась воевать Крым числом, лишь немного превышающим сорок тысяч. Сперва ему отказали в псковских десантниках, потом начавшаяся раньше времени война стала выгрызать своих. Вот и в день перед убытием с Тамани, двое покончили с собой, еще десятеро бежали в море. В год беглецов в российской армии насчитывалось до ста тысяч, Корнеев вздохнул, нынешняя война будет покруче той, что он провел в Чечне. Уже по тому только, что пока его войска, не встретили достойного сопротивления не только регулярной армии, но и мертвецов. Которые, как и все прочие, в большинстве своем тоже покинули город. К моменту прибытия в Керчь штаба армии, зомби удалось уничтожить всего шестьсот штук. И освободить около шести тысяч русских жителей. Которые благодарили Корнеева лично, пытались целовать руки, и не понимали еще, куда их тащат товарищи в строгих черных костюмах от «Боско ди Чильеджи».

На следующий день из допросов службистов, проводимых той ночью над местными жителями, Корнеев узнал, что большая часть татар и вся регулярная армия покинули город за два дня до штурма – не исключено, узнав точную дату. Вполне возможно, и от бесчисленных перебежчиков так и сыпавшихся через Керченский пролив на крымскую землю. И предоставить сперва разбираться с армией вторжения мертвецам. А большую часть жителей забрав с собой в качестве живого щита.

Корнеев стоял у самого берега, босые ноги омывали нежные, ласковые волны. Сейчас казалось, война это миф, придуманный правителями, чтобы в страхе держать свое население. А ее служители не люди – фантомы. Приходящие и уходящие в безвестность. И он чувствовал себя именно таковым, призраком, который легко сгинет, стоит только ему выйти из спасительной тени пляжного домика, построенного у самой воды. В Керчи было жарко, температура опять зашкалила за тридцать.

Мимо проехала БМД, нещадно чадя мотором, негромкий хлопок, и машину обуяло пламя. Слишком жарко для техники, сколько ее вот так погорело в Южной Осетии.

Корнеев встрепенулся, прогнал прочь досужие мысли, и бросился к остановившейся машине. Из нее выбегали солдаты, кое-кто немедля падал на асфальт, бросался к пляжу, на песок, гася разгоравшееся на гимнастерках пламя. Внутри БМД защелкало, затрещало, словно масло капнули на раскаленную сковородку. Корнеев подбежал к машине, не соображая, что делает, сунулся внутрь, рванул за чей-то рукав, вытаскивая наружу солдата. Вытащив, бросился прочь, к морю, нежному, ласковому. Ему кто-то помогал, он не разобрался в спешке. Кто-то кричал о взрыве, пытаясь закрыть телом не солдата, вытащенного из машины, но его, невредимого.

В этот момент и ухнуло. Картинка потеряла звук, Корнеева бросило на песок, рядом упал солдат, весь в крови, и еще один, закрывавший его своим телом. Корнеев поднялся, оглянулся. Нет, с ним все в порядке, но с этими двумя…

– Поздно, – кто-то сказал ему, знакомый голос, прорезавший ватную тишину. Корнеев поднял глаза, да, Петренко. Со вчерашнего дня его заместитель. – Отойдите, Владимир Алексеевич. Дайте руку. Быстрее.

Корнеев поднялся сам, охнул от внезапной боли в плече. Оглянулся. Солдаты вставали тоже, несуразно, тяжело. Петренко нацелился. Корнеев отвел его пистолет, а затем, неожиданно перехватил.

– Это моя работа, Тарас Михайлович.

И тщательно прицелившись, выстрелил в поднимавшихся солдат. А затем, не оглядываясь, ушел в гостиницу. Заперся в номере. Выпил коньяку. Закурил. Вторую, третью, четвертую сигарету. Голова опустела.

Он потянулся за пятой, но пачка оказалась пустой. Смяв резко бычок в пепельнице, он поднялся. Вышел из номера. Побродил по коридору.

– Ну вот и ты тоже. Приобщился. С крещением, – пробормотал едва слышно Корнеев, осторожно прижимаясь холодным лбом к раскаленному гостиничному стеклу.

58.

Трейлер подъехал к заправке поздним вечером. Тяжело отфыркиваясь, машина остановилась, водитель устало выпрыгнул из кабины мощного тягача «Исудзу» и направился к окошку. В стеклянной будке сидела раздраженная тетка, значит, опять толком поговорить не удастся. Но он все же сделал попытку.

– Красавица, поищи, пожалуйста, дизелёк, литров пятьдесят, хотя бы. А то соседи что-то одичали, не хотят давать.

Она подняла голову, отвлекаясь от расчетов.

– О, господи, да сколько вам раз говорить, мертвяков выводят. Ничего нет и не будет. Понаехали тут на мою голову.

– Так не на танки все ушло, они ж на соляре.

– У меня не то внутренние войска заправлялись, не то внешние, уж не разберешь, все к трем часам высосали. Хочешь, могу солярку дать, у меня ее десять тонн. А больше ничего последние два дня не завозят…. А ты вообще, из каких краев прибыл, красавец?

– Из Владика, – он не стал скрывать. Она изумлено распахнула неловко подведенные тушью глаза..

– Что, серьезно? Да, ты видать, вообще не в курсе, что в стране творится. Сколько едешь?

– С тридцатого. Я в курсе, что творится. То дорогу перекроют, то мертвяки наскочат. Хоть из кабины вообще не выходи.

– Постой, так ты один, что ли, едешь, без напарника? – он кивнул. – Ну… у вас и порядки. Вы все точно там с ума посходили.

– Я уж пятнадцать лет баранку кручу, красавица, так что попривык.

– Сам из Владивостока, поди.

– Да, в Европу редко выбираюсь. Все больше там.

– А что за груз такой бесценный, что его поездом нельзя было? – он пожал плечами.

– Да ничего особенного. Китайские мягкие игрушки. Нет, не контрабанда, – усмехнулся он. – Для одной благотворительной организации.

– Что ж назад-то не повернули, когда припекать стало? – он только плечами пожал, сам не зная ответа. Вроде бы разговор с шефом был, но последний еще в Набережных Челнах, он стоял в пробке, ждал, когда очистят от мертвяков дорогу, а потом очень хорошо проехался до Нижнего с колонной БТРов. После и связь забарахлила и вроде уж совсем близко было. А в самом деле, он даже не заикнулся, чтобы развернуться. Никогда такого не было прежде, наверное, в том причина. Да и сам груз… он ведь важен получателю. Сам глава благотворительной организации говорил с ним перед выездом. Как его… Ширван Додаев. Тоже последние дни с ним не свяжешься никак. Телефон заблокирован. А может, номер сменили, всякое возможно в такой неразберихе.

– Да уж поди от этих детских домов не осталось ничего, – продолжала она. – Если слышал, что у нас по областям творится, знаешь, небось: всю глухомань жители побросали, в города ломанулись. О детях в таких случаях думают в последнюю очередь, – она вздохнула. – Сам, небось, неженатый, коль напросился в такую даль.

– Холостой, – кивнул он. – Можно сказать и напросился. Меня сам Дзюба послал, Лаврентий Дзюба, глава нашего профсоюза, слышала, может.

– Это который у вас там главный по бузе? Тогда слышала.

– У вас есть тут сход-развал? – вспомнил он. – Мне бы провериться.

– Ага, щас сходим, развалим. До утра придется ждать по-любому. Раньше никто сюда не придет. Даже мертвяки, – хоть она и пыталась шутить, но губы все равно плотно сжались, побелев. – Поздновато приехал, я вот уже и то закрываюсь. Еще б немножко и все….  Слышь, красавец, ты может, есть хочешь, у меня осталось кое-что на вечер. Так, лапша, но все-таки. На нас двоих как раз хватит.

Он секунду раздумывал, соглашаться или нет, но в последний момент его отвлекли. Вкрадчивый девичий голосок за спиной.

– Дядь, хочешь отдохнуть немного? Недорого возьму, – он резко обернулся. Перед ним стояла невысокая худенькая девица в зеленом топике и черной юбочке до колен. В пупке смешно топорщилось кольцо, лицо покрыто толстым слоем косметики, который можно смело называть гримом. Чтобы казаться чуть старше, чем есть.

Он улыбнулся чему-то своему. Вроде бы незаметно, но тетка за стеклом заприметила сразу. Глаза посерели, выцвели. Она сухо спросила:

– Будешь брать? Две сотни мне. Не боись, она чистая….

Он вытащил бумажник, выложил две замусоленных купюры на лоток, тетка немедля сложила деньги в карман рубашки. И буркнула вслед:

– Ну жеребись, жеребись, красавец.

Он сделал вид, что не расслышал. Девица прижалась к нему, изображая предвкушение, не очень умело, но ему и того довольно было.

– Тебя звать-то как? – зачем-то спросил он.

– Ангелина. А тебя?

– Егор. Красивое имя. Жаль, не настоящее.

– Не нравится, придумай другое. Мне все равно.

– Куда пойдем?

– К тебе, наверное. Не в подворотнях же перепихиваться, – оба синхронно оглянулись по сторонам. Самый край города, промзона. Интересно, подумалось ему, где живет эта Ангелина. – Ну, ты как?

– Да, пошли, – они прошли до трейлера, Егор подсадил хрупкую девчушку на сиденье. Откинул кровать.

– Лучше отгони фуру подальше, – посоветовала Ангелина. – А то утром нарвешься на обход, а они у нас лютуют последние дни. Оружие у тебя есть? – он кивнул. – Тогда тем более.

Интересно, подумал он, чем ближе к Москве, тем суровее становятся нравы у военизированных стражей порядка. Еще в той же Казани он парковался где бог на душу положит. Что-то будет в столице.

Пока Егор парковал фуру, у складов торгового центра Ангелина раздевалась. И сразу же набросилась на него, стоило ему поставить «Исудзу» на ручник. Все произошло стремительно, но он и не ждал подробностей. Ведь для нее это не просто работа, а еще и способ выживания. Кто знает, что стало с ее родителями, родственниками, подругами, друзьями в последние дни, раз она вышла зарабатывать тем, чему никогда не обучалась, но чем только единственно и владела. Не слишком умело, видимо опыта еще не было, так и он не привередлив.

И все время норовит всех оправдать. Он покачал головой. Ангелина пристально посмотрела на него.

– Нормально? – спросила она. И все же, в вопросе прозвучала тревога.

– Да все в порядке. Спасибо, – наверное, совсем неуместное слово, но она зарделась. Егор стал доставать консервы, неожиданно Ангелина остановила его.

– Постой. Я бы хотела…. Может, оставишь на ночь? – посмотреть ей в глаза он не смог. А она не отводила взор. – Я немного возьму. Даже совсем ничего. Просто мне ночевать негде, а сейчас комендантский час, и все такое, а эта жаба меня без места оставила. Думает, я к ней на коленках поползу.

Под жабой, понял он, подразумевалась тетка в будке. Он кивнул, Ангелина немедленно бросилась к нему на шею.

– А потом? – зачем-то спросил он. Девушка пожала плечами.

– Найду. Находила же раньше.

Значит, дело не в мертвецах. Странно, но это немного его успокоило.

– Ну хорошо, спи. С утра разберемся, что и как.

Ангелина успокоилась быстро. Потихоньку и он задремал. Усталость взяла верх, через несколько минут оба крепко спали. Покуда наутро из не разбудил обход. Егор предъявил документы, милиция не заинтересовалась девицей, лежащей на койке в кабине. Ее больше интриговало само присутствие дальнобойщика в этих краях.

– Значит, из Владика едем, – продолжил рассуждать сам с собой. – С китайскими игрушками. Где сертификаты? Ах, да. Оружие есть? – Егор молча протянул «Вальтер». Старший лейтенант, мужчина около сорока лет, может чуть старше, странно, что он до сих пор в столь низких чинах, повертел в руках пистолет, вынул обойму, вертел долго, но все же вернул.  – Надо бы конфисковать игрушку, ну да это другие за меня сделают. Транзит через Рязань запрещен с десятого, ты в курсе? У нас зачистка была, нам еще не хватало подцепить что.

– Как вас объезжать лучше? – спросил Егор. Лейтенант стал неторопливо объяснять. Путь выходил на редкость кружной, через бывшие поселки к югу от областного центра, через грунтовые дороги, не отмеченные даже на спутниковых картах.

– Так что собирайся и крути колеса, – подытожил лейтенант, спускаясь с подножки и в последний раз бросая недовольный взгляд на девицу.

– Мне бы заправиться. С тем, что осталось, я только до первой развилки доеду. Хотя бы полста литров, – лейтенант остановился, вздохнул, но кивнув, вернулся в кабину.

– Хорошо. Я прикажу заправить на вон той, им час назад завезли, не обеднеют.  Сотни хватит? – это как раз четверть бензобака, но Егор  и тому был рад. До Рязани он добирался со страшным скрипом, ему отдавали из последних запасов, литров по двадцать от силы, кто сколько мог.

– Спасибо на добром слове, командир, – Егор улыбнулся, но улыбка тотчас погасла, ибо милиционер приказал ему ехать как раз на ту бензоколонку, где он вчера встретился с Ангелиной. – А она мне точно отпустит? Вчера не давала ничего.

– Надо было лучше просить. И кстати, – после паузы и как бы невзначай заметил милиционер. – Ты мне так и не представил свою попутчицу. Где подобрал?

Он потянулся назад и резким движением откинул простыню. Лицо сложилось в неприятную усмешку. Егор пристально смотрел на руки лейтенанта, не отпускавшие ткань.

– Я и не знал, что ты здесь хоронишься. Думал, убралась, наконец. Ангелина, мне тебя опять отправить на пятнадцать суток или ты войдешь в мое положение?

Она молчала. Егор перевел взгляд на девицу, та пыталась прикрыть руками, но, скорее, лицо, нежели грудь. Лейтенант покачал головой.

– Сколько ты здесь? Полмесяца уже, или больше. Я забыл. И ведь раньше вроде нормальной была. А теперь. До плечевой докатилась. За бутерброд ножками двигаешь. Очень мило. Интересно, чем ты этого парня одарила, помимо своих ласк? Знаешь…

– Я чистая… – прошептала Ангелина.

– Ну, конечно. Это ты ему скажи. Да и потом, я ведь не из внутренних войск, я участковый. А ты мне всю статистику портишь. Да, представь себе, у нас в работе ничего не переменилось. Остальные давно к солдатне перебрались и там тихо-мирно работают. Обеспечивают поддержку фронта тылом, – зло произнес он. – И между прочим, под присмотром полковых врачей. А ты одна на весь мой район.

– Дядя Женя, я уеду, – тихо произнесла она. – Честное слово, уеду.

– И куда, хотел бы я знать.

– В Москву.

– Опять? И через сколько мне тебя ждать. Может, место в КПЗ зарезервировать. Скажем, на двадцатое, к тому времени ты точно будешь здесь, – неожиданно она заплакала. Милиционер замолчал. Потом коснулся ее плеча. – Ну, будет, будет тебе. Сегодня тебя обеспечили, но чтоб вечером я ни здесь, ни на районе тебя не видел.

Она кивнула, мгновенно перестав плакать. И повторила, сжавшись в комок:

– Все равно я уеду. Обещаю, – в ответ он только рукой махнул.

– Командир, мне можно ехать? – спросил Егор. Лейтенант кивнул. – Тогда я ее с собой забираю. Мы только вещи возьмем.

Милиционер помолчал, перевел взгляд сперва на водителя, потом на малолетку.

– До ближайшего КВД, я полагаю. Парень, ты сдурел от своего благородства. Чего тебе от нее еще-то надо. Ты до Москвы, думаешь, там лучше или дешевле не найдешь? Или она тебе из благодарности давать будет? – он помолчал, но пререкаться с ним никто не собирался. Милиционер вздохнул. – Ну ладно, давайте, голубки. Летите. И мой тебе совет, парень, как приедешь, проверься в первом же диспансере. Она тут не таких поднимала.

Милиционер устало выпрыгнул из кабины «Исудзу», медленно зашагал в сторону жилых домов.

– Ты это серьезно или чтобы его выпроводить? – жарко зашептала она в самое ухо Егора. Он упрямо кивнул. Новые объятия и поцелуи. Он вырвался. Обернулся.

– Мне напарник нужен. По радио передавали на дороге Москва – Рязань очень много мертвяков, бесчисленные заторы, никак не могут ликвидировать. Переберемся на Симферопольское, там говорят, чище. Ты стрелять умеешь? – Ангелина кивнула, потом потрясла головой. – Неважно, научишься. А в столице я тебя высажу, где скажешь.

– А ты?

– Мне надо… да и потом… – он замялся, не зная, как лучше сказать сразу о краткости их отношений. Но Ангелина поняла без слов.

– Хорошо, как скажешь. Мне тут недолго, я в одной каморке живу на улице Декабристов. Там таджиков беглых много.

– Он их имел в виду? – стараясь говорить холодно, произнес Егор. Ангелина побледнела. Но тоже сдержалась.

– Ты не за ту меня принимаешь. У меня временные трудности. А там у меня просто вещи остались, эта жаба сдает подвал беженцам, на всем хочет нажиться, пока может, – и тут же добавила. – Не думала, что ты об этом спрашивать будешь.

Путешествие до сырого затхлого подвала, где хоронились подпольные мигранты, враз лишенные и способов вернуться домой и найти какую-нибудь работу, заняло от силы минуты две. Егор зачем-то спустился вместе с Ангелиной, нет, не любопытство им двигало, но необъяснимое стремление увидеть своими глазами все, что там будет происходить. Впрочем, ничего особого там и не приключилось. Ангелина спустилась в грязный подвал, прошла по душному коридору, мимо батарей отопления, по которым медленно стекала влага, постучала в железную дверь. У открывшего на ладонь спросила старшего, Анвара, выяснилось, что тот спит. Вместо него вышел другой, Шерхон. Затхлый запах множества человеческих тел, высвободившись, заполнял коридор, Егор медленно отошел от железной двери, и вместе с девицей дожидался возвращения Шерхона. Наконец, тот протянул сумку, спросил, все ли в порядке, и, извинившись, закрыл дверь, объяснив, что из коридора дует. Они немедленно вернулись в машину.

– Ты здесь ночевала? – даже голова закружилась от свежего воздуха. Егор медленно приходил в себя, поглаживая руль и не глядя на Ангелину. Она только покачала головой. – Тогда едем в кафе, где-нибудь тут поблизости есть подходящее?

Они перекусили и привели себя в порядок в придорожной забегаловке, что еще сохранилась в бывшем поселке Храпово, от которого осталось только пост ДПС и вот эта харчевня, в полусотне метров от него. Жилые дома были разграблены или сожжены совсем недавно, поднявшееся солнце освещало безрадостную картину всеобщей паники и последующего оцепенения. Тишина стояла оглушительная, может быть, поэтому в закусочной, располагавшейся словно бы в центре кладбища, официантки столь шумно разносили еду, радио орало последние шлягеры и разговоры за столом, не прерываясь, велись на повышенных тонах.  Здесь собирались как раз дальнобойщики, да редкие жители Рязани, по какой-то надобности выбравшиеся в поселок. Последние либо при погонах, либо в штатском, но даже в последнем случае звездочки так и проглядывали сквозь пиджак.

Внезапно радио перестало орать «По Дону гуляет казак удалой», исполненную в стиле техно, переключившись на новости. «Ожесточенные бои в центре Феодосии продолжаются. Российская армия вплотную подошла к Белогорску и Судаку. Теракт в Керчи – татарскими бандформированиями атакована колонна мотострелков, есть убитые и раненые. Вымпел украинского флота крейсер «Гетман Сагайдачный» взорван в доках ракетой земля-земля. Президент Польши на внеочередном совете ЕС потребовал немедленного вмешательства Европы в конфликт, предложение было заблокировано Германией и Францией. Турция продолжает стягивать войска на границу демилитаризированной зоны Северного Ирака. Израиль вновь подверг массированному удару Сектор Газа и Западный берег реки Иордан, в ответ на вчерашнее решение Сирии не препятствовать переходу террористов и мертвецов на палестинские территории. Продолжается индийско-пакистанское противостояние в штате Джамму-и-Кашмир…».

– Да переключите вы это к чертям собачьим! – не выдержал кто-то. – Каждый день долбят одним и тем же. Пускай мир с ума сошел, но дайте хоть пожрать по-человечески.

Небольшой зал грохнул дружным хохотом, так что стекла зазвенели. Егор невольно улыбнулся. Ангелина ответила ему, с набитым ртом смеяться он не могла, и тут же снова склонилась над тарелкой. Видимо, нелегко приходилось последние дни, подумалось ему. Неужели в Рязани у нее действительно никого не осталось, он спрашивал, но Ангелина старательно уходила от ответа, покуда он не сменил тему.

– Кстати, – мысли облеклись в вопрос, – а ты в Москве бывала? – Ангелина потрясла головой. Сейчас в скромном бежевом платье, без косметики она казалась совсем девочкой. Как будто в забегаловку пришел отец с дочерью. Странная мысль, Егор только сейчас подумал о разнице в возрасте меж ними. Ведь со стороны это выглядит именно так. –

– Ни разу? – продолжал допытываться он. Она снова потрясла головой, на сей раз куда увереннее.

– А у тебя там связи?

– Надеюсь, что так, – он подумал поговорить с Додаевым, может, статься тот поможет. Да и потом, Москва все же пуп земли, наверняка для нее найдется местечко, не вечно ж на дороге стоять.

– Заранее тебе спасибо, – она тихонько сжала под столом его колено, созданная его воображением иллюзия мгновенно развеялась. Егор вздохнул и поторопил Ангелину заканчивать с салатом.

По дороге она продолжала расспрашивать про трассу, любопытствовать его водительскими историями. Егору показалось, что она делает это неслучайно, только для того, чтобы тому не было времени узнавать о ее житье-бытье. Егор попробовал проверить свою догадку, спросил, где она работала до того, как… ну ты понимаешь, о чем я. Но снова уперся во все ту же глухую стену.

– Слушай, а у тебя девушка там, в Владивостоке, осталась? – вопросом на вопрос ответила Ангелина.

– Наверное, да.

– Что значит, наверное? Девушка она либо есть, либо ее нет. Вы расстались перед твоей поездкой? И ты поэтому отправился? И что так и не созванивались всю дорогу?

Ну откуда ей знать, что произошло между ним и Дарьей. Только теории строить. Егор не знал, что ответить, Ангелина, сама того не подозревая. задела его за живое.

– Ну, – наконец, она заметила неловкость. – Может, там связь плохая.

– Все может быть, – тускло произнес он.

– А ты ей не звонил?

– Хотел, но…

– И не надо. Если она… словом, она сама должна тебе позвонить. А так – только нервы трепать. По себе знаю.

– Ничего ты еще не знаешь, – Ангелина не ответила и отвернулась.

Фура шла ходко, часть шоссе, проходившая через Рязанскую область, еще была сравнительно свободна. Он изредка поглядывал на часы, прикидывая, что эдак после обеда, часам к трем сможет добраться и до первопрестольной. Если конечно, он, как у Иркутска, не налетит на крупную аварию. Он обернулся на Ангелину. Девица устроившись на соседнем сиденьи, тихонько напевала какую-то песенку. Егор хотел сказать ей что-то, насчет дневного облика «ночной бабочки», но не успел.  Краем глаза заметил старую облезлую легковушку, болтавшуюся по шоссе из стороны в сторону. Это раньше он бы предположил пьяного водителя. Но теперь…

Он резко вывернул руль в сторону, стараясь избежать лобового столкновения: Ангелина не была пристегнута, сколько он ни просил. Старые «Жигули», которым давно место на свалке, снова резко дернулись в его сторону, так и норовя атаковать фуру.

– Держись, – выкрикнул он, начиная тормозить. Столкновение было неизбежным. Легковушка в последний момент затормозила, ударилась в борт «Исудзу» и замерла.

– Сиди здесь и не высовывайся, – приказал он девице, потиравшей ушибленный лоб. А сам вытащил пистолет и медленно открыв дверь, спрыгнул на землю. Стал подходить к «Жигулям», держа оружие наготове. И в это время, к немалому своему изумлению, увидел в точности такой же ствол, направленный ему в живот.

– Стой на месте, герой, – донеслось с заднего сиденья. – Еще шаг и будем считать дырки.

Егор замер. С переднего сиденья донесся приглушенный всхлип.

59.

Следующим днем я отправился к Валерии. Телефон никак не отвечал, сообщая лишь, что абонент недоступен, я решил нанести визит лично.

Дверь она открыла. Долго смотрела на меня, но, наконец, пустила на порог. Так же, не проронив и слова, пригласила в гостиную. И села напротив.

Некоторое время мы сидели молча, просто глядя друг на друга. Наконец, я решился:

– Валя, я хотел бы поговорить о твоей…

Она напряглась, я немедленно смолк.

– Если ты пришел только за этим, то лучше уходи.

– Но ведь она же была твоей матерью…

– Именно что была! И очень давно. Я даже не помню, когда последний раз это было. Наверное, в памяти не сохранилось.

– Ну как ты можешь.

– Как видишь! Ты думаешь, почему я все время так далеко, все по заграницам мотаюсь или просто не добираюсь до Москвы. Да потому что она здесь. А когда она переехала в Сочи, начала там олимпиаду обустраивать, я сочла, что на этом все и успокоится, и я никогда больше ее не увижу. Ну разве по телевизору, в новостях. Потому и перестала их смотреть. Чтобы даже так… даже так… – она не выдержала и готова была расплакаться. Но взяла себя в руки. – От нее все бегут. Все. Даже Милена.

– Теперь они вместе.

– Ой, только не надо мне этих ля-ля. От нее самой наслушалась. Все эти телефонные беседы по часу, убеждения, да я плохая мамка, но я же мамка, ты же должна. Да ничего я ей не должна. Даже теперь.

– Может, все-таки попробуешь ее простить, – Валерия подошла ко мне вплотную, я ощутил на щеке ее легкое дыхание.

– Артем, ты зачем пришел? Если ради нее, тогда уходи немедленно.  – я посмотрел на нее, но всей нежности, вложенной во взгляд, не хватило, чтобы растопить лед в ее глазах.

– Я соскучился по тебе. И к тому же мы вчера нехорошо простились, – взгляд помягчал, лед стал таять. – Я все это не мог носить в себе. Давай больше не будем, а? Я тебя очень прошу. Знаешь, ты последние дни… перед тем, меня так долго избегала. Я…

– Это из-за Милены. Ты никак не мог успокоиться.

– Но ведь ее больше нет, – я вздохнул. – Никого больше нет. Только мы одни. Знаешь, она просила, чтобы я никогда не терял тебя, и…

Ладонь звонко шлепнула меня по щеке. Первый раз в жизни Валерия подняла руку. Сделала это неловко, по щеке протянулась царапина от ногтя. Я коснулся пальцами щеки, на них осталась кровь.

Мы оба стояли и смотрели друг на друга, и каждый боялся нарушить тишину.  Наконец, она прошептала:

– Прости, – я кивнул, не зная, что ответить. Подошел, но она отстранилась. – Прости, но я не могу. Нам надо расстаться. Хотя бы на несколько дней. Пока ты не перестанешь….

– Да сколько ж можно повторять! – взорвался я. – Она жизнью пожертвовала ради тебя. Она там осталась только потому, чтобы никогда больше с тобой не встретиться. Чтобы не мешать тебе. Она об этом со мной говорила в тот час. О том, что уходит. И она ушла. Конечно, охрана отстреливалась, но она же знала…. А ты… боже мой, как же ты жалка в своей бездушной ненависти. Сколько же ты будешь ее ненавидеть. И главное, ради чего? Ради чего, я спрашиваю. Просто потому, что когда-то она мешала тебе. Так нет ее, ни ее, ни твоей сестры. Тебе никто не мешает больше. А через минуту вообще никто не будет мешать.

Я вышел в коридор, надел туфли, сорвал с вешалки пиджак и вышел к лифту. Уходя, все же обернулся: Валерия стояла на прежнем месте, не пошевелившись. Взгляд бездумно устремлен в никуда. Вернее, в то самое место, где я находился минуту назад. Словно, я и не покидал ее.

Я остановился. Хотел вернуться. Но потом взял себя в руки и захлопнул дверь. Плюхнулся в «Фаэтон» и некоторое время приходил в себя, глубоко дыша, как рекомендовал мне учитель фехтования.

У Трубной я остановился напротив маленького кафе. Зачем-то купил газету, «Комсомольскую правду», сел за столик на веранде, под ярким голубым тентом, перечитывая заголовок, разнесенный, как обычно, во всю первую полосу: «День флага будет отмечать вся Россия!». Я и забыл о таком празднике. Двадцатого Денис Андреевич отправлялся поездом в Питер. Там он и должен был принимать участие в торжествах. Наше управление готовило ему информационную поддержку, приглашало представителей прессы множества стран.

Я снова вздохнул. Развернул газету на середине и замер. Во всю ширь жирным ариалом был напечатан заголовок, бросившийся в глаза: «Я лицо фирмы, а не … из подворотни». И ниже: «Или что мы помним о Милене Паупер». Так мои бывшие коллеги по цеху отмечали девятины.

Я порвал газету и бросил ее в мусорное ведро. Официантка принесла кофе с коньяком, я медленно поднялся и оглядывая веранду кафе, подошел к занятому молодой особой, загородившейся от мира громадными черными очками. Возле ее столика так же валялись обрывки «Комсомольской правды». Я подошел и попросил разрешения присесть за столик. Она подняла глаза, скрытые темными очками, они несколько секунд внимательно изучали меня. Уяснив мой статус, девушка мелким кивком дала согласие.

– Тоже не любите прессу? – спросил я, кивая и стараясь улыбнуться как можно приветливее. Она молча кивнула и снова долго смотрела на меня. Будто ожидая каких-то других слов. – И предпочитаете уединение неумолимо наступающего летнего вечера земным заботам.

Почему-то хотелось говорить именно так, возвышенным штилем. Девушка приподняла очки, переместив их на лоб.

– Это серьезно? – спросила она после паузы. Я извинился, не понимая ее. – Не хочешь меня узнавать, просто делаешь вид, что клеишь. Я сперва подумала… – и тут же перебила себя новым вопросом: – Серьезно не узнаешь? А для чего тогда весь этот выпендреж? Еще бы стихами и розами меня поприветствовал.

Сказать, что я был растерян, значит, не сказать ничего. Первый раз оказался в таком странном положении. Хотел познакомиться с девушкой, так мимолетно, чтобы провести время до отъезда в Кремль по делам, и вдруг такой поворот. Я уразумел, что она явно звезда, вот только чего и откуда, это тот еще вопрос. Если сериала, гадать мне не перегадать, их по телевизору и так предостаточно, а я не смотрю ни один. Ну и как это объяснить сей взбалмошной особе, возомнившей себя центром вселенной?

Впрочем, я ее где-то видел. Точно видел, правда в другом ракурсе…в какой-то постановке что ли. Но единственная постановка, которую я смотрел в последнюю неделю, была запись трансляции из храма Ктулху, ну точно, новая верховная жрица, избранная на место Милены…

Наверное, лицо мое отобразило всю гамму переживаний. Девица, имени так и не вспомнил, усмехнулась.

– Значит, узнавание все же произошло. Очень рада, а то думала, так и останусь безымянной незнакомкой с картины Репина.

– Вообще-то Крамского.

– Да по фигу, – мы рассмеялись. – И как же ты смог вспомнить, интересно. У тебя такие сложные мыслительные процессы на лице отображались, я думала, перекипишь.

– Это точно. Смотрел на днях трансляцию из храма Ктулху. Ты была совершенно другой… не знаю, как сказать. В образе, мягко говоря.

– Под газом, – уточнила она. – Я тогда здорово махнула «ромашки», между нами, девочками. А больше ты меня так и нигде не вспомнил? – я покачала головой. – Вот здорово. Пять лет на телевидении, и выясняется, все коту под хвост. Приходит один молодой человек, и заявляет, что единственное, где он меня видел, так это в качестве сменщицы самой Милены Паупер, – произнеся это имя, она немедленно замолчала. И сидела, опустив глаза.

– Извини, мне надо было придумать другую историю.

– Нет, не надо. Просто с Миленой мы были… очень близки.

Я пристально вгляделся в ее лицо.

– Лена Домбаева. Я вспомнил. Мила мне рассказывала о тебе.

– Значит, ты тоже. Она мне тоже о тебе рассказывала. Артем Торопец, человек из Кремля, я не ошибаюсь? – я кивнул. Лицо у нее запунцовело. – Никогда не думала, что с тобою встречусь. Ты тоже?

– Наверное, мы и не должны были встретиться.

– Нет. Это судьба. Я в нее верю. Раз ты подсел ко мне, значит, так и должно было быть. И ты читал ту статью про Милену в «Комсомолке».

– Не читал. Только заглавие.

– Неважно, – она порывисто поднялась, я невольно поднялся следом. – Просто, треугольник замкнулся. И нам надо, мы просто обязаны…

Через несколько минут мы были у нее на квартире. Через несколько минут мы покинули ее. И разошлись. Как и положено во время сеанса внезапного секса. Наверное, она не обиделась, что я несколько раз называл ее в горячке страсти Милой. Равно как и она меня.

Я получил номер ее телефона на прощание. И приглашение на следующую службу в храм Ктулху. Служба проводится с реальными живыми мертвецами, как было напечатано на бланке. Дата – двадцать первое августа две тысячи одиннадцатого года, воскресенье. Начало в двадцать один час. Успокаивать гневливого морского бога будут как раз перед праздником, днем флага. Интересно, это как-то будет обыграно в программе?

60.

Тихон Куприянов, редактор отдела внешней политики, нашел Тихоновецкого, только во время обеденного перерыва. Валентин приехал с задания с репортажем о восстановлении сотовой связи в южных районах Ярославля и начале операции по уничтожению мертвецов на территории  ближайших деревень. Жизнь медленно возвращалась в проторенную колею, несмотря даже на начавшуюся войну за Крым, а может, отчасти, благодаря ей, в редакции почувствовали, что самое страшные пятые, шестые числа августа, уже никогда не вернутся. Что войска, преодолев разногласия, заново переформированные и перераспределенные, каждый на свой участок, никак не соприкасающийся с другим, выполняют свою работу, по всем фронтам тесня проклятых мертвяков. Об этом Валентин уже успел отписать в самых радужных тонах, насколько позволяла ему эйфория победных реляций последних дней, получив даже похвалу от человечка из «Единой России», занявшего намертво свой пост в кабинете по соседству с главредом.

Тихон присел за столик к Валентину, прихватив с собой кофе и молочный корж. И дождавшись, пока тот перестанет жевать, высказал новость последних минут, пришедшую как раз от того самого человечка. Смешно, но мало кто помнил его имя-отчество, все называли нового цензора просто «человечек из «Единой России», и название это намертво прилипло к нему, так что даже обращаться иначе казалось неуместным. Человечек был тихий, невзрачный, никогда не повышал голоса, только указывал на недостатки и всегда рекомендовал устранить. Иногда называя причину, иногда сроки – заключения, естественно.

– Слушай, Валь, ты у нас парень проворный, у меня есть для тебя непыльная работа вдали от наших палестин. Авансом обещают сорок тысяч. Ты только сразу не перебивай, договорились, – Валентин открыл и закрыл рот. – Вот и хорошо. Суть в двух словах такая. «Единая Россия» организует тур для журналистов ведущих столичных и провинциальных изданий в освобожденный Крым. Ну не сейчас, конечно, писать с места событий победные реляции будут не раньше двадцатого, а то и ко дню флага.

– Дню чего? – не понял Тихоновецкий.

– А ты вроде спецом считаешься, странно. Двадцать второго августа в России отмечают день флага. Россия это такая страна, где тебе угораздило жить и работать, если ты и тут не в курсе.

– А, так бы сразу и сказал. Все нормальные люди это называют день путча. Или победы над путчем, кому с какой стороны довелось побывать. Слушай, у меня один знакомый в Москве есть, Леня Оперман, я к нему обычно наведываюсь, когда в столицу приходится приезжать по делам, ну вот в тот раз, когда меня хотели сослать в храм Ктулху, к примеру.

– Ну да, а ты мужественно спасал отделение милиции от зомби.

– Я продолжаю. Прикинь, он как раз закончил школу, когда путч начался. Ну и когда объявили о разгоне Белого дома, естественно ломанулся туда, как истинный патриот своего отечества. Два дня торчал в оцеплении, а когда в ночь с двадцатого на двадцать первое полилась кровь и началось подобие штурма, в здании началась паника. Оттуда стали выносить всё, и все. Леня, не будь дурак, немедленно оказался в самой гуще событий. И получил новенький импортный видеомагнитофон, который, как реликвию, хранит до сих пор. Не хухры-мухры, а фирмы «Сони», до сих пор крутит на нем фильмы в переводе Володарского.

– Серьезно, – заметил Тихон. – Но я о другом…

– Так вот представь, те кто стояли в оцеплении и гибли, получили значок – типа, герой обороны Белого дома, чуть не на свои деньги созданный. А вот те, кто торчал внутри, или ближе к дверям, охраняя Бориса Николаевича со товарищи, здорово прибарахлился. Почувствуй разницу.

– Почувствовал. Бориса Николаевича, как я слышал, до сих пор ловят.

– Это дело десятое. До сих пор жалею, что меня там не было.

Тихон усмехнулся.

– Ты лучше б пожалел, что так поздно родился. Что бы ты делал там, едва научившись ходить?

Оба посмеялись, затем Куприянов вернулся к теме.

– Суть такая. Числа восемнадцатого надо будет вылететь в Москву, затем оттуда в Ростов-на-Дону, а потом в Керчь, где сейчас располагается штаб пятьдесят восьмой. После все покажут и расскажут. Может, полюбуешься на плененных генералов вражеских войск.

– Да каких к черту, вражеских, все хохлы испокон веку у нас работают. Без них ни маршрутка не поедет, ни автобус. И продавать на ярмарках выходного дня некому станет.

– Белоруссия нам поможет. А если серьезно, хохлы в целом позитивно отнеслись к тому, что у них Крым отбирают. По крайней мере те, что к нам заработать ездят. Так что Хохляндию можно смело делить на две части. Те, кто за нас, и те кто против. Малороссию и Галичину. Первая как пить дать станет протекторатом Москвы, вторая – Варшавы. Это я тебе говорю, как матерый геополитик.

– Да уж, в твоих статьях об Украине только мата не хватает, – Куприянов усмехнулся. – Но ты обмолвился о сорока тысячах.

– Это аванс. За все платит «Единая Россия». За перелет, питание, обмундирование, связь и прочее. Это они так перед выборами нашего брата ублажают. Потому как поговаривают, президент выдвинется в лидеры «Справедливой России», вот они и готовятся сразу устранить конкурента.

– Это я слышал. Сорок тысяч, сумма неплохая. А сколько ж всего?

– Даже не представляю. Как инфляция пойдет. И учти, поскольку командировка предусматривает посещение зарубежной страны, все выплаты будут рассчитываться в долларах. Вероятно, и на руки их выдадут. Так что инфляции можно не бояться. И что хлеб сейчас уже стоит сорок рублей, а будет сто – тоже.

– Ты все-таки неисправимый пессимист. А нас только по развалинам возить будут? Или может…

– Никаких может. Только по развалинам. Оттуда будете писать красочные репортажи о сражениях. Потому как для партии главное, чтобы никто не пострадал, особенно ее имидж. Иначе зачем посылать такую группу необстрелянных журналистов освещать войну. Достаточно военных корреспондентов Первого канала, НТВ и «России».

– Это ты кого сейчас назвал необстрелянным. В меня стреляли и газом и резиновыми пулями и шумовыми гранатами кидались, забыл? А в день сколько я получать буду?

– Глазки загорелись? Как военный корреспондент – двести баксов. Экскурсия рассчитана на месяц. Кстати, у главреда тоже примерно так же глаза загорелись – такой шикарный материал в газету пойдет. Это когда я сказал, что отправим Тихоновецкого.

– Да ладно, брось заливать, – но Валентин все равно запунцовел. Уточнил некоторые подробности, которые его впечатлили еще больше. И едва дождавшись конца рабочего дня, помчался домой на всех парах.

По дороге наткнулся на небольшой антиукраинский митинг, проходивший у стен здания горсовета. За неимением посольства или представительства той или иной страны, которой бы хотелось публично выразить свое возмущение, все митинги проходили именно тут. Собралось довольно много, по нынешними временам, народа, около трех-четырех тысяч. Больше было только на митинге против Эстонии год назад, но тогда народ свозили из ближайших деревень, что называется, «до кучи», сейчас пришли сами. В пылу страсти первых дней войны, в кои-то веки столь удачно начавшейся для России, народ требовал от Украины немедленного признания независимости Крыма, от Крыма – немедленного вхождения в состав России, от России же – немедленного подавления всех очагов выступлений. Поскольку их было не так много, пятьдесят восьмой армии больше мешались зомби, основные требования некоторых лозунгов, должны были, по идее, относиться к ним.

Впрочем, собравшимся, было наплевать. Разгоряченный нежданно-негаданно обретенной свободой от долгого страха перед мертвецами, народ затребовал пленения президента Украины. Тихоновецкий вспомнил, что он начал составлять летопись новой жизни, и немедленно выхватив мобильный, начал снимать. Отовсюду доносилось: «Панночку под суд, Панночку!», Валентин едва успевал вертеть мобильником по сторонам. Впрочем, через полчаса к взволнованным массам вышел представитель горсовета, попросил разойтись по домам, не скапливаться, а то мало ли что. Милиция вся в работе, ей сейчас не до вас. Народ еще пошумел восторженно, но, привычный слушаться, подчинился властному слову. Тихоновецкий отправился домой с новой записью. Позвонив в редакцию, он начал набрасывать заметку в завтрашний номер.

Отец отнесся к его заявлению с пониманием, мама, конечно, разнервничалась. На сорок тысяч аванса она ответила, что ей не хотелось бы получить сына в качестве груза двести. Ну тут уж возмутился отец, потребовавший никогда больше не сметь даже думать подобное.

– Уж насколько я не доверяю этим парням из «Единой России», но ради своей рекламы гробить парней они не посмеют. Партия итак только на Пашкове держится, так что господ борзописцев они будут холить и лелеять. Главное, чтобы те писали правильно. Вот это, конечно, неприятно. И я так понимаю, ты только ради денег собрался, – Валентин кивнул.

– Пап, я понимаю, что ты думаешь, но двести баксов в день, даже если я ничего не напишу… ну когда еще получится так сработать.

– Я понял. Продаваться, так подороже. Ладно, шучу. А вообще, сын, решать, конечно, тебе. Ты уже взрослый, самостоятельный, скоро сам в президенты избираться сможешь. И веди себя осторожнее. Не в смысле перемещений. Я про твой длинный язык. Не забывай ни на минуту, что это война, и что церемонится с тобой не будут.

– Пап, на войне я уже был. Прям здесь. Я даже показывал вам.

– Да уж, показывал, – вздохнула мама. – Лучше б ты другую дорогу тогда выбрал. Вот отец твой двести вылетов в Анголе совершил и тоже без единой царапины. А пулю схлопотал, уже когда возвращался на родину.

– Да, было что вспомнить. Нас перебросили в Анголу в восемьдесят втором, в самую заварушку. На год, как военных специалистов. А получилось, что вместо этих деятелей из МПЛА мы должны были выкашивать беспрерывно вторгавшихся южноафриканцев. Их пилоты только вертолетами хорошо владели, и то, когда никто не стрелял. Так что все на нас легло, – отец даже прикрыл глаза, это время он вспоминал с удовольствием. – Словом, застряли мы там на три года. База находилась в двадцати километрах от Менонгве, самый юго-восток страны. Высота там примерно километр, так что жара не такая уж и страшная, как в прибрежных районах, но очень засушливо. Летишь на задание, а внизу бескрайнее поле и изредка стада коз, да кружки деревень. Вот между прочим, когда нас перебрасывали на юг, так равнина была настолько пустынной, что водитель просто ушел к нам в салон автобуса ужинать…. И кого там только не было, помимо местных племен. Кубинцы, им проще всего за местных сойти, вьетнамцы, и дезертиры-южноафриканцы, какие-то партизаны из Намибии, Замбии, даже из Ботсваны. Зато водку все горазды были хлестать…. Короче, вылетали мы рано утром, или ближе к вечеру, когда разведка нам цели сообщит. Мы с утречка утюжили цели вокруг Кахамы, ух там бои шли, а если задание ближе к вечеру поступало, то пограничные Квангар да Дирико…

Отец пустился в подробности военной операции под Квангаром, где  его «МиГ» дважды за неделю попадал в передрягу. И всякий раз он буквально чудом умудрялся дотянуть машину до аэродрома и, что удивительно, советские техники, умудрялись в кратчайшие сроки привести в работоспособное состояние, чтобы затем снова в бой.

– А то не платили боевых, если твоя машина не на ходу. Учти на будущее, коли не будешь писать, попадешь в ту же ситуацию. О чем узнаешь только по прибытии. Я вот три года вместо положенных одиннадцати месяцев там оттрубил, а денег дали… ну только квартиру купить в кооперативе. Да вот тебя завести, – усмехнулся он. Мама смутилась. Подобные разговоры ее всегда смущали. – И кстати, война это не только битва, это больше ожидание битвы, смертная скука, мутная, непрестанная тоска по отечеству и смутное желание чем-то себя занять. До Менонгве редко добирались симпатичные девицы, это жуткая глухомань даже по местным меркам. Когда в восемьдесят четвертом до базы добрался женский отряд МПЛА, понятно, что началось.

– Аркаш, – наконец-то сумела побороть смущение мама. – Ну прекрати ты это. Как маленький.

– Вот на эту глупость не попался я, тогда по уши влюбленный в твою маму, и еженедельно писавший письма…

– А до меня от цензора вашего полка доходило только «Здравствуй», «Все в порядке» и «До скорого свидания», – попыталась перевести разговор на более спокойную тему мама.

– …наш звеньевой, политрук, Самойленко, Осипян, Несвижский, нет, так долго перечислять. Короче, семеро слегли в местной больнице с сифилисом. Думаю, не надо объяснять, что такое в глухомани больница.

– Пап, ну кого ты предупреждаешь. Я же…

– Ты же еще совсем молодой, потому всему учить приходится. Когда тебе переправляют в столицу?

– Пока точно неизвестно. Числа восемнадцатого. Как война.

– Таким ходом, может и раньше. Но все равно, я думал не сегодня, завтра. Да и ты прискакал, просто конь-огонь. У нас был похожий случай…

Отец снова пустился в воспоминания, а Валентин принялся писать заметку. День окончился незаметно, начался и прошел следующий, весь в смутном волнении и ожидании неведомого. Градус волнения постепенно повышался, сперва вроде бы незаметно, но вот когда подошло вплотную восемнадцатое, Валентин был уже сам не свой. Правда, не из-за приближающейся поездки в военный Крым. Просто вечером того дня он встретил призрак.

Он сам сперва подумал, просто показалось. Проезжал мимо, вот и почудилось в лице одной девушки знакомые черты. Тихоновецкий остановил машину, наверное, не надо было этого делать. Он припарковался, вышел, запирая старую потрепанную «трешку» на сигнализацию, хотя кто на такую позарится. И тут столкнулся с той, которая…

– Ты? – он даже отшатнулся, не ожидав увидеть ее прямо перед собой. Медленно бредущая вместе с редкими прохожими девушка остановилась перед ним, долго смотрела в его лицо. А ему все чудилось, будто сейчас она раздвинет руки и пойдет на него, булькая что-то бессвязное, как это обычно и принято у давно умерших.

– Я, – ответила она, выдержав долгую, очень долгую паузу.

– Яна… я бы никогда не подумал. Как странно тебя здесь увидеть.

– Я тоже живу в этом городе, – ответила она, продолжая вглядываться. Что она выискивала в его лице, какие сходства или различия между прежним и нынешним Валентином, оставалось для Тихоновецкого загадкой. Он закашлялся и осторожно коснулся ее руки.

– Проверяешь, жива ли еще? – но лицо осталось бесстрастным. – Вроде жива, как видишь.

– Прости. Я думал, ты уехала. В Москву. Я ведь… мы столько лет не виделись…. Ты ушла, я… – он не знал, что сказать явившемуся из глубины его памяти призраку, как вести беседу с ним, о чем говорить. Может, просто оставить его, попрощавшись? Наверное, так будет лучше для них обоих.

Вот только Яна неожиданно сказала:

– Я уже три года здесь живу. Сейчас на Московском шоссе у Которосля, – самый край Ярославля. – Знаешь новые дома там. Страшные такие, их сразу после кризиса строили. Сляпали кое-как. Но мне хватает.

– А он? – все-таки вырвалось. Но лицо девушки оставалось бесстрастным. Каковое и должно быть у призрака.

– Он остался в Москве. Я вернулась.

– Одна? – почему он спрашивал? Он и сам не понимал своих расспросов. Вроде давно уже все кончилось, все позади. А он в эти минуты все теребит и теребит прошлое. И так понятно, что оно не вернется, так чего же он добивается этими расспросами?

– Сейчас одна, – ответила она тихо. – Дочку схоронила два года назад, слава богу, не поднялась. Мы ее Валентиной назвали, в честь тебя. Ты же должен помнить, я говорила, Федор не мог иметь детей.

– Ты не говорила, – едва шевеля языком, прошептал он.

– Что-то наследственное. Смешно, правда. Бесплодие по наследству.

– Да,.. смешно…

– Генетическая предрасположенность, это так называется, – сказала она. Тихоновецкий заприметил, что Яна больше не вглядывалась в его лицо. Кажется, увидела в нем все, что было необходимо. – Я наверное, отвлекаю тебя. У тебя тоже семья, дети…. Как твои родители поживают, все в порядке?

– Да, пережили, спасибо.

Она кивнула, еще раз слабо улыбнулась, и стала прощаться. И именно в этот момент он понял, что не может отпустить этот призрак. Может, потому, что сам призрак того не захотел. И хлестнув в лицо ушат ледяной воды из Леты, теперь собирается уходить, сознавая, дело сделано, Тихоновецкий не сможет вырвать ни одного услышанного слова из сердца.

Снова привязан к ней той мучительной болью, что и составляла так давно, а теперь кажется, столь недавно, их отношения.

– А твои? – спросил он, предчувствуя каждое услышанное затем слово.

– Я же говорила, я одна, – он смутился, потупил взор. А когда поднял глаза, не увидел Яны перед собой. Она уже влилась робкий ручеек прохожих, направлявшихся мимо автобусной остановки. Оставив машину, Тихоновецкий последовал за ней. Нагнал у столба с вывешенным на высоте метров трех расписанием движения маршрута, вот и все, что представляла собой остановка. Она стояла, глядя вдоль улицы, поджидая автобус и не оборачивалась, хотя прекрасно знала, чувствовала его рядом с собой.

Голова закружилась, Валентин схватился за столб, потряс головой, прогоняя круговерть мыслей.

– Яна… – тихо позвал он. Она не откликнулась. – Яна,… может быть, я… провожу тебя. Подвезу тебя.

– Не надо, – ответила девушка не оборачиваясь. – Прощай.

Он пробормотал что-то в ответ, и пошел к своей машине. Увидел приближающийся автобус, заметил, как Яна села в него. Не соображая, что творит, сел в машину и поехал следом.

Она вышла на последней остановке. Дальше автобус снова  пересекал Которосль, возвращаясь обратно в город. Из Валентин машины не вышел, думая, что Яна его не видит. Конечно, только успокаивал себя.

Войдя в подъезд, Яна обернулась. На мгновение их взгляды встретились. Валентин вздрогнул. Дверь тут же захлопнулась. Он постоял еще несколько минут, а затем, когда в одном из окон, наверное, ее, зажегся свет, поехал домой.

– Ты такой бледный, – сказала мама, едва увидела его, снимающего туфли в прихожей. – Словно призрака увидел.

Валентин медленно кивнул.

– Наверное. Да, забыл сказать, выезд перенесли на день. В Крыму все еще неспокойно.

Голова снова закружилась, несколько мгновений жизни было  вычеркнуло из памяти странным полуобморочным состоянием. Тихоновецкий очнулся и медленно сел на стул.

61.

Новость оказалась ложной. Просто ребенок решил устроиться поудобнее, перед тем как выйти окончательно. Но всех переполошил здорово. Татьяна тревожно вслушивалась в себя, проверяя, как там дитя, до самого вечера. Да и ночью спала тревожно. Частенько вставала и надолго уходила в туалет. Андрей Кузьмич предложил ей посмотреть телевизор, она отнекивалась, говоря, что устала, но потом решила посидеть. Тут как раз выяснилось, что антенна не работает. Проверять отложили на завтра.

Часа в два первый мертвец ткнулся в колючку на огороде, за ним последовал еще один. Андрей Кузьмич, чутко спавший, проснулся, как ему показалось, еще до того, как услышал противное дребезжание металла. Он специально не стал закреплять колючку полностью, оставив некоторые части болтаться, как раз для подобной сигнализации. Он спал одетым, как и всегда в последние дни, начиная числа с десятого, так что просто поднялся, – Татьяна как раз ушла в туалет, вот этот момент он пропустил, – поплескал колодезной водой из ведра в лицо и взяв ружье, вышел в огород.

Четверо мертвецов медленно двигались вдоль ограды, со стороны огорода соседей. Прибытие Иволгина они почуяли и приветствовали живого, как обычно, коротким шипением сведенного горла. Ружье снова заходило в руках, сердце заколотилось выстукивая тревожный ритм. Картинка в глазах поплыла, давление сказывалось, все же четвертую ночь поспать нормально не дают, ни ему, ни Татьяне. Он покопался в карманах, выдавил на ладонь таблетку валидола с глюкозой, проглотил. Когда-то, еще год назад, была такая певица, Глюкоза, Татьяне почему-то нравились ее задорные песенки. Вот и сейчас он, глядя на полупустой блистр, неожиданно вспомнил анекдот той поры: «В аптеке проводится акция. Каждому купившему десять упаковок валидола с глюкозой, диск певицы в подарок».

Мертвецы медленно брели вдоль забора, через каждые два метра останавливаясь и проверяя новый блок на прочность. И ведь точно знали, где и как проверять, отметил Андрей Кузьмич. Ни разу не остановились у столба, хотя с противоположной стороны его не видно, особенно в такую темень, кажется, тот, что толкался в забор, очень хорошо знал, как это делать. Андрей Кузьмич вгляделся, через узкую щель в заборе, в бывшего мужчину в широкополой соломенной шляпе, больших солнцезащитных очках и яркой гавайской рубашке и бермудах. В свете полной луны, находящейся сейчас в самом зените, обнаженные ноги его виделись синюшными, покрытыми гематомами. Видимо, умер несколько дней как. И здорово сопротивлялся перед своей смертью.

Несколько метров они прошли друг подле друга. Мертвец каждые два метра стукался об забор, остальные следовали за ним по пятам, внимательно наблюдая за каждым действием своего товарища. Неожиданно шляпа упала, доски хрустнули. Мертвец обернулся к Андрею Кузьмичу, и в тот миг, как он снова ударил в забор, Иволгин узнал его. Сын соседей, Игнат, рукастый заводной парень, недавно развелся, и вроде как еще в воскресенье уехал в Подольск к родителям. Собственно, он и помогал чинить «дяде Андрею», как шутливо величал Иволгина, чинить соседнюю секцию забора. Они еще собирались отреставрировать доски вот этой… так вот что искал он.

Иволгин вздрогнул всем телом. Теперь он не сомневался, что перед ним Игнат, старый знакомый, человек душевный, хотя и бабник и выпивоха. А та девица, что шла следом, кажется, Лера, нет, Оксана, последняя его пассия. И ее брат. В соседний дом часто наведывалась их компания, шумели, пели песни под магнитофон и гитару, попивали пивцо на природе. Кто же четвертый… он смотрел, но не узнавал. Слишком далеко стоял, как бы отдельно от них. Может, к лучшему, что не узнал. Может…

– Ах, ты, господи, – пробормотал Андрей Кузьмич. – Савелий Игоревич.

Да, это был отец Игната. В последний раз приезжал как раз после Константина. Проверить, все ли в порядке. Но ведь он уехал в Подольск. Он ведь точно уехал. Игнат ему сам говорил, что посадил отца на электричку. Это как раз перед тем, как у них разговор зашел о слегка подгнивших досках секции, Игнат тогда, улыбаясь во весь рот, обещал: «всенепременно дядя Андрей, я как сивка-бурка». И смеялся, заражая своим смехом Иволгина.

А теперь придется в него стрелять. Ничего не попишешь, придется. Пока он не разнес ту секцию, что сам отыскал и сам готовился сделать. Значит, они так хорошо все помнят. Он слышал, по телевизору, о мертвецах, умеющих пользоваться ключами, даже пытающихся завести машину, правда, всегда неудачно, не хватало реакции и памяти, но вот чтобы так… запомнить секцию забора, чтобы потом ударить в нужное место, ударить посильнее, вот как сейчас они с Ярославом вдвоем, ударить, чтобы взять его крепость.

Неужели больше в поселке не осталось никого? Или к последним обитателям приходят только те, кто их хорошо знает?

Как только Татьяна родит, они немедленно бегут в Рязань. Он сможет довезти их до города, наверняка сможет. Вот только… он уже полгода, как не возился с «копейкой». Ну как с ней не все в порядке. Андрей Кузьмич попытался отбросить не нужные сейчас мысли, но улыбка Игната никак не давала. Он не выдержал, в самом деле, сколько можно давать им ломать забор, и выстрелил.

Промах. Первый раз с такого расстояния, всего три метра, он промазал. Прицелился из другого ствола. Нет, как же мешает эта добродушная, непритязательная улыбка. Как же мешает. Будто нарочно.

Он выстрелил снова. На сей раз в Ярослава, никак не мог стрелять в соседа. Не промахнулся. Молодой человек немедленно упал, Игнат обернулся к тому, словно расстроившись. А может, и на самом деле, огорчился? Когда он сызнова повернулся к Андрею Кузьмичу, спешно перезаряжавшему ружье, улыбки на лице не было. Игнат снова врезался в забор, дерево треснуло, Иволгин загнал единственный патрон, больше не успел в ствол, взвел курок и прицелившись, медленно, очень медленно, потянул крючок на себя.

Он даже не услышал выстрела. Только отдача в плечо. Игнат дернулся и рухнул. В этот момент к начавшемуся углубляться пролому подошли еще четверо, в том числе отец Игната. А со стороны дорожки тоже стали ломиться. В забитую позавчера калитку. И, кажется, она зашаталась под ударами. Андрей Кузьмич спешно подбежал, сминая картофельные грядки. У калитки собралось не менее пяти мертвых. По счастью, незнакомых ему. И били они слаженно, уверенно, все впятером. Все пятеро, здоровые крепкие мужики, обращенные. Эти могли сломать.

Только бы хватило патронов. Только бы хватило. Он сунул руку в карман – наощупь примерно дюжина. Сегодняшняя ночь может и пройдет, дай бог, а вот если и назавтра им придется остаться….

Нет, лучше не думать. Иволгин снова перезарядил ружье и подошел к калитке. Дважды выстрелил, в щель между колючкой и дверью, два тела осели наземь. Он снова перезарядил, но в это время забор со стороны соседа хрустнул еще сильнее. Иволгин обернулся и невольно замер с переломленным ружьем.

Они подходили, с каждой минутой их становилось все больше.

– О, господи! – выдохнул он. У забора уже стояло четверо. Плюс еще те, кто медленно брел через огород со стороны дома, через поломанную калитку соседнего двора. Мертвые стекались, как мотыльки на свет, нет, как шакалы на добычу. Пускай добыча еще может за себя постоять, но не будет же она делать это вечно.

А до зари еще ох как далеко.

Снова перезарядка, новые выстрелы, теперь над забором, в головы подошедших. Он старался не спешить, старался стрелять расчетливо, ведь каждый патрон должен убить одного. Может, тогда они хоть немного успокоятся, увидев скорость своего истребления, и хоть ненадолго оставят его в покое. Переламывая ружье, он стал читать про себя «Отче наш». Это его успокаивало. И прежде, когда ходил вместе с Татьяной в церковь. Он не был особенно религиозен, да и Татьяна тоже, она просто любила бывать в старой церкви, слушать голос батюшки. А ему было интересно побеседовать с отцом Дмитрием. О бытие и о горнем, обо всем, батюшка был занятным собеседником. Его счастье, уехал из поселка. Как и все прихожане, все, кто ходил в церковь каждое воскресенье. Где о нем, а больше, о его супруге, так любили судачить местные кумушки. Многие из которых сейчас мертвыми бродят по поселку. А она еще жива. И будет жива, слышите, будет!

Последние слова он произнес вслух, прокричал. Мертвецы ответили ему нестройным шипом. И сызнова навалились, теперь уже одновременно, как на забор, так и на калитку. Новый дуплет, вот ведь, оба патрона попали в одну голову. Отца Игната. Слишком медленно падал, слишком быстро стрелял. Нет, так не годится.

Он сунул руку в карман. Всего шесть. Надо же, ему казалось, больше. Он перебрал еще раз, вытащил два, продул дымящиеся стволы, вложил патроны, прицелился, выстрелил, методично продырявливая головы, вынул гильзы, вложил новую пару, снова прицелился.

Калитка затрещала. Нет. Только не в этот раз. Он снова начал читать «Отче наш», но понял, что слова лишь  отвлекают от стрельбы. Да и какого хлеба насущного он просит от Всевышнего. Патроны, ему бы патронов, да побольше. Эх, купил бы он тогда коробок. Когда они ходили на вепрей охотиться. Но нет. Пожадничал, решил сэкономить. Патроны стоили дорого, да и денег было в обрез. Вот где и чем его жадность обернулась.

Последняя пара. Теперь к калитке. Два выстрела, почти одновременно. Два новых трупа. Все. Ружье можно бросать. Да, бросать.

Но он не бросил. Медленно отступил к дому. У него же есть резинострела. Убогонький «Вальтер», что он в сравнении с настоящим ружьем, однако, какое-никакое, а оружие. Да, кстати, где он, директорский подарок? Надо вспомнить и побыстрее, со сна мозги еле ворочаются.

Иволгин бросился в дом, стал шарить по ящикам стола. Нет, не тут. Где же, нет, не здесь, он подошел к шкафу, переворошил его содержимое. Но ведь… может, Лиза забрала поиграться? Да нет, что за бред он несет.

– Андрюш, что случилось? – на шум вышла Татьяна. Лицо совсем белое, как ночная сорочка.

– Ружье кончилось, – просто ответил он. – Не помнишь, где мой «Вальтер»? Его Лиза не брала?

– Ты с ума сошел, как она-то… – но присмотревшись к его лицу, замолчала. И подойдя к тумбочке, вынула коробку. – Тяжело?

– Да, очень много. Патронов не хватает. Утром надо забить все. Я с трудом удерживаю. А ты как? Поспать удалось? – он говорил, словно во сне. Потом встряхнулся. Посмотрел на жену, совершенно не помня, что из всей тирады произнес вслух, а что лишь про себя.

– Я… ничего. Ребенок успокоился. Андрюш, может, тебе помочь чем?

– Посмотри Лизу. Я сам. Мне еще «копейку» разбирать. Хорошо вспомнил, про машину, да, Таня, пожалуйста, не забудь, напомни мне завтра утром, когда я забор. Да и про забор напомни.

Голова закружилась. Он подошел к ведру, поплескал на лицо. Помогло мало, он просто окунул туда голову. И едва не поскользнулся на мокром полу. Закашлялся. Татьяна помогла ему разогнуться, постучала по спине.

– Все, порядок? – она старалась заглянуть ему в глаза, он старательно отводил взгляд.

– Скорей бы, – пробормотал он, но жена услышала.

– Роды? Да скорей бы. Может завтра. Вернее, сегодня. Он совсем шевелиться перестал, подготовился. Знаешь, мне кажется, это будет именно сегодня, – произнесла она, осторожно поглаживая живот. Андрей Кузьмич коротко кивнул и еще раз напомнив посмотреть Лизу, вышел с резинострелом во двор. Затем вернулся и еще раз попросил завтра сказать про «копейку» и про забор. Нет, про забор не надо, и так понятно.

– Продукты остались, а то я натаскаю? – вдруг произнес он.

Треск, подобный выстрелу, заставил их разом вздрогнуть.

– Пора, – тихо сказала она. Андрей Кузьмич коротко кивнул и вышел. Подбежал к забору, дважды едва не упав по дороге. Голова по-прежнему кружилась. Но по крайней мере, это не мешало ему целиться. Магазин «Вальтера» вмещал восемь патронов, все восемь были израсходованы за четверть часа. Затем наступила недолгая передышка. После которой подошли новые мертвецы, а Иволгин, задремавший было на грядке с картофелем, очнулся и пошуровав по карманам куртки, понял, что не взял коробочку к резинострелу. Пришлось спешно возвращаться, сон мешал безумно, он едва вспомнил, откуда Татьяна брала коробку.

Взяв дюжины две, он вернулся. И перезарядив, снова стрелял. Куда реже, чем прежде, мертвецы, потеряв десятка два своих товарищей, не спешили на охоту за ним. Большею частью выжидали. А когда взошло солнце и вовсе отошли. Андрей Кузьмич ждал, что они сгинут, растворятся в наступающем дне, как делали это прежде, в прошлый раз, когда он держал осаду у дверей дома. Но этого не случилось. Мертвецы отошли метров на шесть от забора и медленно бродили, утаптывая соседский урожай. Андрей Кузьмич долго ждал, потом забылся коротким сном, потом снова ждал. И только потом понял, что они никуда не уйдут. А при первой же возможности примутся снова штурмовать его жилище, нынешней же ночью.

Он вернулся, выпил две таблетки аспирина, и пососал валидол. Татьяна через силу готовила завтрак, яичницу с луком. Хлеб кончился еще вчера. Лиза встала, помогала, чем могла. Объяснил ситуацию в двух словах, так, чтобы не испугать «своих женщин». Татьяна молча кивнула, Лиза поинтересовалась:

– Ну так ты победил?

– Еще нет. Они ждут. Ты только пожалуйста, не ходи во двор сегодня играть. Будь дома с мамой Таней, договорились?

– Я их не боюсь, – ответила девочка на редкость отчаянно. – Я их уже видела и совсем не боюсь.

Совсем по-взрослому. Иволгин взял тарелку с половиной яичницы, вышел во двор, нет, мертвецы просто прогуливались, действуя на нервы. Просто выжидали удобного момента. Проглотив через силу завтрак, он пошел чинить забор. Возился долго, давление начало скакать. При каждом новом ударе лопатой искры из глаз сыпались. Наконец, он сдался и отошел к сеням; снова забылся. Кто-то попытался проверить его оборону, тыкаясь в забор, устало поднявшись, Андрей Кузьмич взял резинострел и прострелил малолетнему пацану голову. Постоял, глядя на наваленные трупы. Надо бы убрать да сжечь, но сил нет никаких. Да и потом, если он высунет нос из своего убежища, вся эта орава, а он насчитал уже дюжину мертвецов, карауливших его дом, немедля кинется на него.

После полудня, привлеченная запахом мертвечины, прибыла стая собак. Семь или восемь особей, довольно крупных. Стая долго не решалась пройти к забору, потом долго грызлась за лакомые куски. Видимо, уже знала вкус человечины и не больно боялась мертвецов. Привыкла. Ведь те не нападали на зверей. Зачем они ходячим трупам. И хотя звери сторонились мертвых, убитых они растаскивали с особым удовольствием. Мясо, довольно свежее, только сейчас тронутое гниением.

Немного очухавшись, Иволгин снова принялся за забор. Искры из глаз уже не летели, но голова налилась свинцом, почти не соображала. Трижды он попадал молотком себе по пальцам, но боль приходила с заметным опознанием.

– Как эстонец, небось, – попытался пошутить он. Услышав его речь, собаки недовольно забрехали. Подошли ближе и злобно лаяли через забор, один здоровенный кобель, помесь овчарки и мастиффа, наверное, – жуткая зверюга из породы собак Баскервилей в два метра ростом, встала на задние лапы и стала гулко брехать на него через забор. Попыталась перебраться, да колючка здорово, со смаком ободрала морду. Кобель завыл и отбежал подальше. Лаял уже с безопасного расстояния.

Хорошо, что лают. Отвлекают от сна. Андрей Кузьмич закончил со столбом и перешел к калитке. Тут тоже неплохо бы вкопать столб. Сил совсем не осталось. Но надо. Хоть через не могу, но надо.

Он подошел к остроконечному бревну, попытался его поднять. Молния прорезала мрак затуманившегося разума, он пришел в себя лежащим на дровах. Некоторое время изумленно оглядывался по сторонам, не понимая, что же случилось. Потом медленно поднялся. Огляделся.

Он возился до самого вечера, жутко устал. Снова присел отдохнуть, снова провалился, несмотря на нестройный собачий лай. Затем гавканье неожиданно прекратилось. Стая покинула соседский участок – мертвые снова подобрались к забору, проверяя его на прочность.

– Нет, уж сейчас-то не пройдете, – заверил их Андрей Кузьмич и отправился в дом. Наскоро перекусив, он поднялся и снова отправился на участок. Мертвые неспешно пробовали взломать забитую калитку – только вечерело, торопиться некуда. Иволгин присел на чурбак. Видимо, снова провалился, поскольку, когда поднял глаза, перед ним стояла Татьяна, пристально вглядываясь в его лицо.

– Как ты? – спросил он. Она покачала головой.

– Без изменений. А вот ты совсем сдал. Может, мне?

– Ты с ума сошла! Тебе о другом сейчас думать надо.

– Может, в сумке доктора какие лекарства есть. Ну чтобы ускорить процесс. Когда я в прошлый раз лежала на сохранении, мне…. Хотя как мы их определим. Я посмотрела, есть несколько таблеток, какие-то капли, инъекции. Но… Андрюш, а ты не помнишь?

Он устало покачал головой. Если б даже и помнил, сейчас мысли все равно не ворочались в измученной бессонницей голове. А тут еще головная боль прицепилась. Хоть бы уже войска сюда вошли, вроде бы обещали не сегодня-завтра.

– Тань, принеси аспирин. Как Лиза?

– Рвется тебе помогать. Знаешь, Андрюш, я хотела телевизор настроить, хоть как, но после местных новостей электричество вырубилось.

– Совсем?

– Да, наверное, во всем поселке. Пробки я проверила.

– Что говорили? – она покачала головой.

– Все Крым да Крым. Про нас ни слова. Не знаю, может…

Калитка затрещала под натиском. Сколько ж их там скопилось? Андрей Кузьмич порывисто поднялся и сразу опустился – в глазах опять засверкали молнии.

– Нет, Тань, лучше валидол. Или нитроглицерин. Ничего не соображаю.

– Может, все же я…. Стрелять ты меня учил.

– Не дай бог. Если полезут… ох, ведь оказия, машину я так и не проверил. Ну что за голова.

– Давай, я проверю, – он даже усмехнулся. Татьяна покачала головой. – Ты меня совсем за неженку держишь. Ничего не трогай, никуда не ходи. Можно подумать, я….

Она присела рядом и произнесла тихо.

– Я проверю. Работает или нет. Просто включу зажигание, водить я ведь умею. Пусть без прав, но ты же учил. И таблетки принесу.

Он кивнул. Когда салют в голове немного затих, подошел к калитке. Их скопилось уже семеро. И еще дюжина со стороны соседей. Мертвецы вели себя пока пассивно, никак не могли подобраться к расшатываемой секции. А когда подобрались, поняли, что она надежно укреплена и не поддается более. И перешли к другой.

В этот момент он услышал странное шебуршание за спиной. Резко поворотился, в глазах снова заплясали искорки, когда они стихли, то за противоположной изгородью обнаружил еще четверых. Он подошел поближе, судорожно сжимая пистолет, все время казалось, что рука разжимается, наконец, он понял, почему: пальцы, вцепившиеся в рукоять, затекли. Он переменил руку, растирая ладонь кулаком.

Голова снова закружилась. Калитка скрипнула, новый удар, еще один и еще. С обеих сторон мертвецы синхронно поднажали на забор. Хотя пока без толку. А что будет через час, а по прошествии ночи?

Андрей Кузьмич рухнул на колени.

– Господи, воля Твоя! Помоги, Господи, дай силы одолеть проклятое наваждение, дай силы справиться с ними. Или прогони, Господи, помоги и прогони их прочь. Смилуйся над нами, над Таней, над Лизой, прогони, не дай им пропасть. Прошу тебя.

Он истово перекрестился. И в тот же миг увидел перед собой Татьяну коробочкой нитроглицерина. Андрей Кузьмич медленно поднялся.

– Я сейчас тоже молилась, – дождавшись, когда он примет таблетку, сказала жена. – Богородице. Чтоб я поскорее родила. – Она задышала часто-часто, и смолкла. Потом произнесла тихо: – Нет, ничего. Пока ничего.

И ушла, оставив его наедине. Ночь растянулась, подобно резине, мертвецы медленно, неутомимо, с настойчивостью океанских валов, накатывали на забор, на калитку, расшатывая столбы, выламывая доски. Пока конструкция, когда-то на совесть сделанная, держала. Андрей Кузьмич, то погружаясь в сон, то снова выплывая из него, наблюдал, как мертвые сойдясь вместе, по пять-шесть человек разом обрушивались на доски, скрипевшие пронзительно, но державшиеся. Удивительно, что и калитка не сплоховала, а ведь он заколачивал ее, порой не в силах понять, верно ли бьет или нет, уже не чувствуя ни ударов, не могучи понять даже, попадает ли по пальцам или по гвоздю. Наверное, он мог бы поспать эту ночь. Наверное, он немного, часок-другой и поспал.

Мертвецы не пробились. Оставили на потом. Ожидание затянулось, превращаясь в дурной, кошмарный сон, из которого, казалось, уже никак не выбраться. Оно затянуло, не давало поднять головы, оглядеться, понять, что же происходит. И сколько времени продолжалось, он в точности уже не мог сказать. Несколько дней, это точно, но вот сколько именно? Он помнил только, что осада вроде бы началась девятого, и после – как непроницаемый туман. Он лишь выполнял самые необходимые действия, забывая обо всем прочем, а едва воспоминания пробивались, немедленно просил, да хоть ту же Лизу, напомнить ему, когда он, за какой-либо надобностью, вернется домой.

Лиза напоминала, Иволгин шел выполнять дело, и снова возвращался к своим мертвым. Которые не здесь, так там пытались и пытались пробиться сквозь расшатанную ограду. Андрею Кузьмичу стало казаться, что и он неотличим от пришлых существ, что и он уже умер, но не заметив этого, все еще продолжает бороться с ними. И совершенно напрасно, наверное. Ведь все равно они неизбежно придут сюда, проломятся, а Татьяна…. Наверное, это какая-то уловка, и она никогда не родит.

Когда наступило очередное утро, и мертвецы угомонились, а собачья стая снова пришла, доедать свой завтрак, Иволгин поднялся. Татьяна позвала его к столу. Консервированная тушенка, жареная молодая картошка, не картошка, так, горох да и только, а так же немножко запоздалого укропа и салат. Собственно, это все, что можно было приготовить. Все, что у них осталось. Хорошо хоть дров в доме с избытком, печь топить, не перетопить. Но продукты подошли к концу. Если не в эту ночь, господи, да какую ж по счету, Татьяна не родит, им придется туго. И войска все не приходят и не приходят, будто их всех в Крым отправили, Татьяна достала приемник, по всем каналам либо бравурная музыка либо вести с войны. И так ежедневно.

Этим утром Татьяна сказала ему, что нет искры. Он проверил контакты, ну так и есть, придется менять свечу. Хорошо, одна в запасе у него всегда была. Дело пустяковое. Если бы не усталость. А так он провозился часа три, покуда переменил свечи, измазался. И всякий раз, на каждый шорох, реальный или пригрезившийся, испуганно оборачивался по сторонам и хватался за пистолет, который уже не выпускал из рук.

Днем, какое это уже было число? пятнадцатое, шестнадцатое? – неизвестно, мертвецы, окружившие участок, внезапно ожили. Стали стучаться в ворота. Но к тем был привалено еще в первый день два чурбака, тут они ни за что не прошли бы. Некоторое время Андрей Кузьмич просто смотрел за тем, как они пытаются прорваться, потом увлекся проверкой аккумулятора, заряда от силы четверть, но чтобы завести машину, хватит за глаза. Главное, выбраться. Бензина немного, но до Рязани хватит.

Особо сильный удар в ворота враз привел его в чувство. Андрей Кузьмич поднял голову. Начинало смеркаться. Он вышел из гаража, и отправился на участок.

А вот тут дела были хуже. Калитку сумели расшатать. Видимо, пока он возился с заметой свечи, возня не прекращалась. А он так привык, что не заметил. Устало подойдя к забору, он посмотрел на атакующих. Приготовился стрелять. И услышал шорох за спиной. Резко обернулся, с пистолетом на вытянутой руке.

Лиза отшатнулась.

– Дядя Андрей, я за тобой. Мама Таня… она рожает.

Сердце упало и заколотилось с бешеной силой. Красные круги величаво поплыли перед глазами.

– Давно началось?

– Полчаса, нет больше. Я кричала тебе, но ты в сарае ничего не слышал. Я уже и воду приготовила и простыни. Воды уже отошли.

Он беспокойно заметался перед ней, не зная, что предпринять первым делом. Потом остановился.

– Что ты сказала, Лизонька? – тихо спросил Иволгин, глядя на то, как спокойно девочка ждет, когда он обратит внимания на ее слова. – Повтори.

Она повторила. Он долго смотрел на девочку, не понимая, что перво-наперво сделать. Потом снова спросил:

– А ты откуда все это знаешь?

– У мамки тоже роды были. Год назад. А ты разве не знал? – и, помолчав, добавила: – Ах, ведь это было в Подольске. Мамка туда уезжала за деньгами. Ну и залетела.

– Лиза? – больше изумленно, нежели еще как-то отреагировал Андрей Кузьмич. Ему стало казаться, что девочка давно уже выросла, просто прикидывается крохой. А на самом деле ровесница Насти.

– И поехала к хахалю своему, меня забрала, – Лиза старательно выговаривала слова, чтоб все подробно объяснить. – Но у ней ничего не вышло, вот пришлось мне помогать. Она давала команды.

– А потом что?

– Младенчика подбросили соседям и уехали. Жалко, он такой… мне он сразу понравился. Тихий, не шумел, и вообще… Ну я пошла, помогать ведь надо. А ты смотри, если что, я покричу.

Андрей Кузьмич невольно кивнул, едва понимая, что за помощник ему сыскался. После прибавил:

– Кричи громче. Я могу заснуть. И не ходи больше на участок, смотри, как они лезут.

– Я привычная, – донеслось из-за захлопывающейся двери. Андрей Кузьмич походил по участку, сел, встал и поспешил домой.

Татьяна лежала на кровати, судорожно дыша. Вокруг бегала Лиза, беспрестанно поучая. Он невольно остановился в дверях. Татьяна оглянулась. Легкая улыбка украсила ее бледное чело.

– Видишь, какая помощница у меня. Так что не волнуйся, иди во двор. Патронов много осталось?

– Навалом. Этих навалом, правда они бьют всего с пяти метров, но ведь больше и не надо, не так ли? – кажется, он обращался к самому себе.

– Мама Тань, а ты дыши, дыши чаще. Нужно, чтоб она толкалась больше. А то долго будет. Мне мамка говорила, у нее вышел только через пять часов, я вся взмокла. Дядя Андрей, ты иди. Мы сами справимся.

И выпроводила его за дверь. Татьяна, вся мокрая от напряжения, только устало кивнула в ответ.

Он вспомнил о машине, надо ее отогнать к дверям. И войдя, удивился, уже все подготовлено. Вещи погружены в багажник. Когда? – непонятно. Он вроде бы не делал. Или делал? Иволгин покрутил головой, тут же раскаявшись в необдуманном поступке. Перед глазами все поплыло, как на карусели. Он протер глаза, снова протер. Затем вышел и вернулся на участок.

Как раз вовремя. Калитка вместе со столбами раскачалась настолько, что слабо закрепленная колючка соскочила и теперь болталась, обнажая проход, достаточный для того, чтобы подлезть. Одна из мертвых, молоденькая девушка лет семнадцати, в этот момент прилежно преодолевала преграду, веса в ней было совсем немного, потому и калитка почти не клонилась. Подойдя, он старательно – теперь все надо делать старательно – прицелился и выстрелил. Девушка сползла вниз, мешая пролезть остальным. Где-то через полчаса мертвецы догадались оттащить труп. За это время он успел взять лопату и загнать пару кольев в основание столбов, укрепляя. Так что следующий незваный гость был здорово изувечен колючкой и ненадолго отступился. Мертвецы перегруппировались и принялись расшатывать калитку. А потом резко перестали.

Пролом обнаружился в другом месте. Андрей Кузьмич поспешил туда, к соседскому забору, дом, давно выставленный на продажу, пустовал. Они и скопились вокруг без меры, штук двадцать, и ломились почти по всему забору, нащупывая слабую секцию. Равно как и со стороны дома Игната. Видимо, в поселке им больше некем заняться, раз жертвы их не волновали.

Он растерялся от такого дружного, спланированного натиска. Вцепился в пистолет. Потом сообразил, что если будет просто стоять, то дождется, что мертвецы хлынут к нему с обеих сторон. А с какой стороны двинутся раньше? Нет, не стоит гадать, ночь еще долгая. Иволгин подошел к забору, граничащему с продаваемым участком, и начал стрелять. После шестого выстрела, обойма кончилась. Он отошел, перезарядил. Отправился к участку Игната. Выпустил обойму в полезших мертвецов.

– Если начала рожать, значит, сегодня и тронемся. Ждать некого, уж точно не приедут, у них один Крым на уме. Так что патронов на вас я не жалею. И на собак плевать. Пусть приходят. Мне не жалко, пусть вас жрут, – говорил он, но в голосе все равно проскальзывали нотки тоски. Он так и не смог научиться убивать мертвецов, и каждый выстрел, сколько их ни было, давался с трудом, требовал сосредоточения. Ведь приходилось стрелять в лицо. Лицо, не искаженное гниением, не несшее не себе печать смерти, всего лишь неестественно белое, будто обмакнутое в пудру, было лицом человеческим, да и сам нападавший еще совсем недавно, несколько дней, максимум, неделю назад, был человеком.

– Вот перестреляю я вас всех, тогда и наплачемся. Учтите, сколько бы вас тут ни было, патронов у меня на всех хватит. Пятьдесят штук, это в два раза больше, чем вас всех, вместе взятых.

Они видели. Двумя обоймами Иволгин оставил на земле тринадцать мертвецов, затруднив остальным и так непростой доступ к расшатанным секциям. Тут и собаки потрудились. Ноги мертвецов скользили по останкам своих товарищей, они часто падали, образуя кучу-малу и медленно выпутывались. Этот момент был самым удобным для их уничтожения. Этим Андрей Кузьмич и пользовался. Правда, не всякая пуля достигала цели, зато мертвые не висли на заборе, не клонили его, а только мешались остальным.

Сколько же всего он уложил за это время? Наверное, не меньше тридцати. Он усмехнулся – хоть медаль вешай. Жаль, некогда. Вот жена родит, тогда он и попросит. Покажет, что собаки не успели дожрать и прямо так и скажет, мол…

– Дядя Андрей, можно тебя на минутку.

Что за бред он несет. Иволгин обернулся. Лиза высунулась из двери и махала рукой.

– Что случилось?

– Я устала немножко. Младенчик никак не выходит. И головка не появилась.

Она замолчала. Иволгин кивнул. Вошел в комнату. Татьяна нервно покусывала губы. Чемоданчик доктора Суровцева был распотрошен, повсюду лежали инструменты, посверкивая отполированным холодным металлом. Лиза села на стул, и устало зевала.

– Схватки почему-то прекратились, – тихо сказала жена. – Странно, со мной такое впервые. Лиза показывала, но у Суровцева одни гормоны. Я не решаюсь взять, – она покусала губы. – Это может повредить…

– Это больно, – добавила Лиза. – Мамка говорила, что я на гормонах вышла. И то с трудом.

Иволгин слушал, как сквозь сон. Потом пробормотал:

– Хорошо, я, подожди чуть, я посмотрю как там мои… как мертвецы.

– Да нет, все в порядке. Пускай мама Таня отдохнет. И я отдохну. Ничего, я же сказала, без тебя справимся.

Андрей Кузьмич походил по дому, нашел часы. Половина третьего. Это сколько уже? Наверное, часов пять прошло. Или больше? Что-то он и в часах стал путаться. Мыслей совершенно нет. Скорей бы это все кончилось.

Одно успокаивает, недолго осталось. Совсем чуть-чуть. Вот Татьяна родит, и они поедут, черт с войсками, все равно у тех один героический Крым на уме.

Он вернулся на участок и долго бродил там, уподобившись мертвому. Опорожнил еще половину обоймы на тех, кто копошился у калитки. Уже на всякий случай. Вот потеха будет наутро собакам. Хорошо бы они к тому времени оказались как можно дальше от этого места. За прошедшие дни мясо стало умопомрачительно смердеть.

– Это ведь не ты стрелял сейчас? – донеслось до него. Снова Лиза. Уже отдохнула? Сколько же времени прошло?

– Я стрелял.

– От дворика?

Нет, не от дворика. Какого дворика, о чем она.

– Дядя Андрей, я не понимаю, ты с кем сейчас говоришь?

– Что случилось?

– Мама Таня начала рожать. По-настоящему. Уже и головка показалась. И я… и кто-то стрелял от ворот. Я слышала. Я думала ты, а ты здесь, – он кивнул, все еще плохо понимая, что происходит. Но последнее известие его изрядно утешило. Он даже вздохнул с облегчением, словно сбросил многопудовую ношу. Значит войска подошли. Значит, осталось недолго, и теперь их вытащат, помогут, не напрасно они тут дожидались своих освободителей, не напрасно мучались, все не напрасно.

Андрей Кузьмич метнулся к дому, оставив огород.

– Пошел уже, младенчик-то, – донеслось до него из дома. Пока он бежал, слышал крики Татьяны, стоны, мучительные, рвущие сердце на части. Сколько ж она мучается вот так. Он-то родился быстро, за три часа, с десяти до часу, его маму едва успели до роддома довезти. А Таня…. Да еще в окружении этих тварей.

Когда он ворвался в комнату, увидел, как Лиза вытаскивает, из последних сил крохотное, залитое плацентарной кровью, существо. Пытается поднять его на обессиленных руках за ножки. Не выходит. Он пришел на помощь. Шлепнул, как это показывали в фильмах, по попке. Младенец, девочка, как ни удивительно, снова девочка, закричала. Лиза немедленно попросила ее на руки, стала обмывать и вытирать. И подала Тане. Та, обессиленная, прижала к груди ребенка, слабо улыбаясь.

Всё. Они выиграли. Андрей Кузьмич без сил опустился на пол.

– Спасибо, Лиза. Что бы мы без тебя делали.

– Да уж. Я спать хочу страшно.

Спать. Она права. Возможно, войска просто проходят маршем, выискивают скопления мертвецов и только тогда стреляют, надо бы сигнал какой подать или еще что. Погудеть из машины, нет рискованно, он посадит аккумуляторы, но ведь… они же пришли… а мертвецы… они ведь тоже рядом. Может, уже во дворе… господи, может прорвались.

– Надо уезжать, – неожиданно произнесла Татьяна, с трудом отдышавшись. Кажется, он снова мыслил вслух. И потревожил ее своими измышлениями. – Ты как-нибудь сможешь нас до шоссе вывезти?

– Сейчас? Лиза слышала выстрелы, со двора, я думаю, это войска все же пришли.

– Может, конечно может, – она слабо улыбнулась. – Но ведь как они нас найдут. Да и когда. Лучше навстречу, уж там они точно есть. Ведь поселок пустой обшаривать… сам посуди. Так что я… я сейчас поднимусь.

Он позвал Лизу. Та явилась, встрепанная. Послушала слова Андрея Кузьмича, затем Татьяны. Неохотно кивнула. А потом добавила.

– Правильно, надо сейчас. А то ведь забор, он ведь тоже может…

– Забор… – прошептал он. Только сейчас поняв, что регулярное позвякивание колючки, слышавшееся постоянно прежде, пропало. Мертвые уже не стучались в секции. – Надо уходить. Кажется, оборона… прорвана.

Лиза метнулась к окну. И в ужасе отскочила.

– Они… они идут!

Андрей Кузьмич схватил пистолет и на автомате бросился на участок. Потом развернулся. У самой двери. Запер ее, привалил тумбочкой, сбросил, пододвинул тяжеленный секретер. Точно не пройдут.

– В гараж, быстрее, – Лиза тянула его, плохо соображающего, к коридору. – Я младенчика возьму, я смогу. А ты маму Таню. Надо быстро уходить, они ведь тоже быстрые. Я знаю.

Заваливать крыльцо было некогда, да и потом, пока они догадаются. А ворота гаража как раз выходили на улицу. Андрей Кузьмич потащил Татьяну, Лиза взяла девочку на руки и сзади все торопила его. Он же едва шел, голова кружилась, события накатывали одно на другое, не оставляя места для размышлений. Хорошо Лиза, хорошо она.

Когда они забрались в «копейку», он даже прослезился. И не сразу заметил, как к его голове был приставлен ствол пистолета.

Андрей Кузьмич дернулся и обернулся. Лиза и Татьяна замерли, не отводя глаз от человека в черной плащевой куртке и серых джинсах, направившись ствол на главу семьи. Перед этим он знаком приказал им садиться – Татьяне с малышкой на заднее сиденье, Лизе не переднее. Лиза переспросила, он нервно ткнул ее пистолетом, она молча подчинилась. Всего этого, Иволгин, занятый оживлением машины, не замечал. Он только что завел зажигание, и вот теперь, поглощенный мыслями о Лизе-спасительнице, собирался выходить из машины, открывать ворота гаража. В этот момент его и прервали.

– А ну тихо, – приказал неизвестный. – Отдай пистолет.

Андрей Кузьмич обернулся и тут же получил по лицу. В глазах потемнело, он упал. Лиза с криком выскочила, мужчина немедля приказал ей забираться на место. Под дулом она неохотно выполнила приказание. Незнакомец вынул «Вальтер» из кармана Иволгина, плеснул ему в лицо воды. Андрей Кузьмич медленно пришел в себя, стал подниматься, поскользнулся, тогда уж незнакомец небрежно поднял его, словно мешок макулатуры и бросил на капот. А сам пошел отваливать шкаф, прикрывающий ворота от вторжения, да отпирать щеколду.

– Давай, очухивайся.

– Ты… откуда? – Андрей Кузьмич с трудом уразумел присутствие чужого в их осажденном доме. – Как попал? Где войска?

– Какие войска? Нет тут никого, поняли, никого кроме вас и меня. А я намерен продержаться еще долго и в лапы мертвякам не попасть. И  ты мне в этом поможешь. И вы все, слышите? – семья синхронно кивнула. Иволгин прищурившись присмотрелся к незнакомцу. Странным в нем была его нервозная скованность, да еще больше отсутствие матерных выражений. Он старательно подбирал слова, словно, ругаясь, мог пострадать. Или вид ребенка и только родивший женщины не давал ему возможности выражаться.

– Давно пришел?

– Не твоего ума дело. Что, удивлен, что машину не угнал. Ну так радуйся, тебя с собой беру. Сегодня добрый.

– Дядя водить не умеет, – констатировала Лиза и немедленно сжалась под его взглядом. Но тот неожиданно отмяк.

– Пигалица, а дело разумеет. Мы с корешами через ваш поселок продирались, так неподалеку и влетели. Тут их прорва, небось, давно сидишь всех собрал вокруг себя, а то, что из-за тебя мои дружбаны к этой кодле присобачились, ты котелком не поварил, – сказав, он несколько раз вздохнул и выдохнул. – Слава яйцам, вырвался. У тебя схоронился.

– Так это ты стрелял? – снова вылезла Лиза, почему-то решившая, что с ней чужой дядя и дальше ничего не станет делать.

– У меня патронов на всю вашу семейку еще вдвое. Не гоношись, пищалка. А ты давай, крути баранку.

– Надо ворота открыть.

– Отпер. Мертвяки их сами сейчас вскроют за милую душу. Подвинься, мадонна с младенцем. Вместе поедем, – он запихал Андрея Кузьмича на водительское сиденье, сам сел позади него. Мертвецы и в самом деле, отперли ворота, но пройти внутрь им не дала машина, слишком близко подогнанная к створкам. Зомби не долго думая, полезли на капот.

– Зараза! – заорал чужак. – Сдавай назад!

Андрей Кузьмич вышел из ступора и откатился до самой стены. А потом резко дернул рычаг, так что в коробке заскрежетало, и на второй скорости выскочил из гаража, сшибая окружавших машину. Каким-то чудом не въехал в противоположный забор, лишь поцарапал об него бампер. Оставалось только ужасаться тому, что было бы, застрянь он в соседском заборе. Мертвяков на улице была действительно тьма. Три штуки лежали на дороге, вероятно, их-то как раз и перестрелял, пробиваясь к дому Иволгиных незнакомец. Он снова рявкнул на зазевавшегося Андрея Кузьмича, тот с трудом вписавшись в один поворот, слишком резко положил руль в противоположную сторону и едва не заехал в собственный.

– Что, тоже водить не умеешь? Будешь машину дрючить, присоединишься к компании.

– Умею. А тебя из тюрьмы выпустили? – неожиданно спросил Иволгин. В этот момент он разглядел руку, державшую пистолет Макарова. На тыльной стороне ладони изображена была восьмиконечная звезда, а чуть ниже оскал пасти какого-то зверя, выглядывающий из-под манжеты куртки.

– Сечешь, – посмотрев на свои татуировки, заметил чужак. – Только не выпустили, сами по себе откинулись.

– Мой папка за пьяную драку сидел, – неожиданно вспомнила Лиза. Андрей Кузьмич вздрогнул. Чужак усмехнулся.

– Ну а чего молчал тогда, тютель? У тебя кликуха какая? Я Лазарь.

– Я про своего папу говорю. А не про дядю Андрея. А моего папу мертвые к себе пригласили насовсем.

Зэк хмыкнул, но ничего не сказал, и не сделал. Машина ехала медленно, Иволгин, подавленный присутствием заключенного на заднем сиденьи, державшем на мушке всю его семью, никак не мог сосредоточиться на дороге. «Копейка» шарахалась из стороны в сторону, словно ее вел пьяный. Когда они выбрались из поселка, чужак снова напомнил о себе, потребовав выбираться на шоссе Москва – Рязань.

– И дуй до Коломны без дураков. А оттуда можешь валить на все четыре – я сойду. И чтоб помалкивал и фарами не сигналил.

– Да ты посмотри, он же едва держится, – вступилась Татьяна. – До шоссе доберемся, может, ты бы поголосовал. А мы….

– Я сказал, без дураков.

Шоссе было пустынным, лишь изредка встречались машины – в основном, грузовики и раз прошмыгнул «УАЗ-3909» ВАИ, попросту «козел», заставивший шарахнуться «копейку» на обочину и набрать грязи.

Напряжение последних часов давало о себе знать все сильнее. Перед глазами плыло, изображение все время мигало, боковые зеркала заднего вида уже не показывали ничего, кроме размытых образов уносящейся вдаль дороги. Иволгин с трудом держал руль, внезапно обретший норов, и так и стремившийся вырваться из рук хозяина. На очередной колдобине ему это удалось, машину немедленно занесло на встречную.

– Куда? – запоздало заорал Лазарь, дернувшись на заднем сиденьи и размахивая пистолетом. Но было уже поздно. Иволгин хоть и ударил по тормозам, но запоздало, тяжелый трейлер надвигался на них, как стена. Водитель его был куда опытнее, он сумел отвести машину от лобового удара, вывернул руль, и «копейка», истошно визжа тормозами, впечаталась в спаренные колеса «Исудзу».

Водитель тягача первым выскочил на асфальт, подбежал к машине. И увидел направленный на него Макаров. Лазарь выбрался из машины, не выпуская водителя из-под прицела.

– Все, мужик. Теперь ты едешь обратно.

Он растерянно обернулся, услышав, как хлопнула вторая дверь, зацокали каблучки по асфальту, и прямо за спиной оказалась его попутчица.

– Настя? – донеслось из «копейки».

– Мама? – едва слышно ответила она. И не обращая внимание на качнувшийся ствол, бросилась в машину. – Мама, папа, как вы, живы?

Егор дернулся, но пистолет по-прежнему был направлен ему в грудь. И в этот момент:

– Ах ты, подонок! – отпрыгнув пружиной от «копейки», не в силах совладать с собой после увиденного, Настя накинулась на Лазаря, попыталась выбить оружие. Тот невольно нажал на крючок, Егор вздрогнул всем телом, но пуля прошла мимо, обжегши плечо, и он, бросился на заключенного. Они сцепились, рухнули под колеса трейлера. Егор несколько раз ударил кулаком по лицу беглого зэка и сел на него, тяжело дыша.

Визг тормозов «уазика» никто не расслышал. Только топот ног, и команду, прозвучавшую в мегафон:

– А ну, живо, бросай оружие, – единовременное клацанье передергиваемых затворов АКС-74 оказало на всех гипнотическое действие. Не подчиниться четырем направленным в голову стволам невозможно было. Егор медленно поднялся, положив руки за голову. Отбросил пистолет в сторону. Двое крепышей в серо-зеленой униформе приложили его к борту «Исудзу», обыскали, отобрали армейский нож и без вопросов оттащили в задний отсек «УАЗа». Егор даже не пытался сопротивляться. Сопротивлялась только Настя.

– Куда вы его тащите, подождите. Он же ничего не сделал, – цеплялась она за руки, приклады. Солдаты ее молча откидывали, но она все равно продолжала цепляться. Из «копейки»  с большим трудом открыв дверь, вылез Андрей Кузьмич. Поплелся к дочери, заметно прихрамывая. Следом за ним выбежала Лиза, если не считать синяка на лбу, девочка не пострадала.

– Разберемся, – коротко ответил лейтенант, когда вояки уже занялись Лазарем. Разглядев наколки беглеца, командир группы хмыкнул. И наконец, обратил внимание на спутницу Егора. – Так ты с ним едешь. Откуда?

– Из Рязани, – зачастила она. – Он ничего не сделал, он помог моим родителям. Он спас их. Этот подонок взял их в заложники, наверное, бил,  я не знаю.

– Бить не бил, но оружием угрожал, особенно младшей, – подойдя, сказал Андрей Кузьмич. Он благоразумно оставил расспросы дочери на потом, а сейчас старался помочь ей. – Сам признался, что бежал из мест заключения, что зовут Лазарем.

– Это я уже прочитал. У нас каждый день по полторы тысячи по стране сбегает, какое-то холодное лето пятьдесят третьего. А власти не чешутся, – неожиданно взорвался лейтенант. – Егор, как там тебя?

– Антипов, – ответил дальнобойщик.

– Где взял оружие?

– Выдали во Владивостоке. Для охраны груза.

– Что за груз?

– Китайская мягкая игрушка. Сертификаты у меня в бардачке.

– Еременко, разберись. Кто выдал?

– Лаврентий Дзюба, лично.

– Лицензия есть, нет? Для кого груз?

– Ну там же написано. Получатель Ширван Додаев…. Командир, я всего лишь оказывал помощь, задерживая особо опасного преступника.

– Ну да, ты это следователю скажешь. А что до твоего оружия… его мы, понятно, конфискуем. Девушка…

– Анастасия Иволгина.

– Тем более. Задержанный вам родственник? Нет? Так как вы познакомились?

– На подобные вопросы я…

– Ну началось, насмотрелись сериалов. Что я разбираться буду  с вами? Не хотите, не говорите.  У меня теперь к вам пара вопросов, только не увиливайте. Когда и как вы познакомились с задержанным, – он кивнул в сторону Лазаря, придвигая Андрея Кузьмича ближе к себе. Соображал тот плохо, еще хуже отвечал. Через пять минут лейтенант пристально вгляделся в его зрачки приказал закатать рукава рубашки. Покачал головой, видимо, поверив состоянию Иволгина. Подошел было к Татьяне, да Лиза не дала. Тогда лейтенант махнул рукой.

– Вот вам, держите на память. Прибудете в Рязань, отметьтесь. Все равно придется через посты проезжать. Предъявите там.

– Что это? – не понял Андрей Кузьмич. Лейтенант хмыкнул.

– Пропуск в Москву. На допрос к следователю по делу об аварии. Ну и обо всем остальном. Короче, держи при себе и смотри не теряй, – он обернулся: – Все, поехали. Еременко, про фуру не забудь.

– Подождите, вы же так не можете! – вспыхнула Настя.

– Разбираться приедете в отделение.

– Какое? – на глазах Насти выступили слезы. – Вы думаете, вы его спрячете. Я все равно найду.

– Кого прятать, его? Да с чего бы. Моя фамилия Чаплин, Игорь Станиславович, со своей группой придан в усиление поста ГАИ номер… короче, сразу на въезде в Москву, чтоб не путаться. Там найдешь все записи. Может, и меня. Все. Счастливо добраться. Еременко… фура!

Младший лейтенант забрался в «Исудзу» и медленно покатил за отчалившим «уазиком». Настя постояла нерешительно на середине пустого шоссе и подошла к отцу. Заплакала.

– Ну, будет, будет, дочка. Все обошлось. Ты как, в порядке?

– В порядке. А вот… вы-то как? – наконец, спросила она. Лиза, доселе безмолвно стоявшая на обочине, подбежала и прижалась к ней.

– Ничего. Я вот устал только… немного. Из-за всего этого, – от отца пахнуло прохладным запахом валидола. – Твоя мама молодец. Все прошло без сучка, без задоринки. А Лиза… без нее мы бы не справились.

– Они бы не справились. Мама Таня только к утру родила. А вечером воды отошли. Представляешь?

– Ты-то откуда в этом разбираешься? – но Лиза ничего не ответила и гордо пошла к разбитой машине.

– Можем ехать, – тихо сказал Андрей Кузьмич. – Настя, я бы мог тебя попросить. Немного повезти машину. До ближайшей колонки. Мы бы заправились, отдохнули, а потом…

Она помолчала. Татьяна выглянула в окно, прижала к себе новорожденную дочь, осторожно, чтобы не потревожить спящую красавицу, закутанную в простыню и плед.

– Дочка, поведи немного. Как умеешь. Отец неделю не спал, нас охранял. Ты даже представить не можешь, что было.

– Пап, ты только покажи, что и как. А то я…

Он показал. Сел рядом, пересадив Лизу на заднее сиденье, пристегнул к сиденью, завел машину, показав, как надо трогаться с места. Изредка помогал крутить ставший тугим руль, переключал за нее скорости механической коробки передач. Больше шестидесяти «копейка» и так не могла выжать, а после столкновения третью передачу и вовсе заклинило. Ехали от силы тридцать пять, но и это для Насти оказалось быстрым.

Дорога была по-прежнему пустой, лишь редкие спецмашины проносились навстречу или обгоняли их, недовольно сигналя фарами. Через полчаса Настя немного освоилась, и не шарахалась в сторону после каждого сигнала. Когда впереди замаячил мост через небольшую речушку, она управлялась с «Жигулями» достаточно уверенно. Уже не путала газ со сцеплением, спокойно держала руль. До Коломны оставалось всего ничего, когда позади сверкнула проблесковыми огнями и взвыла сиреной чиновничья машина. Не одна, три. Мегафон рявкнул: «Жигули», немедленно прижмитесь к обочине». Мост находился совсем рядом, кортеж пролетел пулей, тревожно завывая и покрякивая на едва ползущую «копейку». Обочины не было, но Настя послушно свернула. И от волнения снова позабыв, где тормоз, слетела с дороги, направив машину к реке. Тормоза взвизгнули и замолчали, заблокированные колеса потеряли землю, а когда обрели ее, неуправляемый автомобиль на невиданной для него прежде скорости летел под откос. И в конце пути косо ударился в молодые березки, ломая их, сминая кузов. Машину развернуло, бросило вниз, истошный крик, оборвался на излете.

Мотор зашипел и загорелся. Но из остановившейся у самой воды машины никто не вышел. Только спустя четверть часа Настя пришла в себя от сильного жара, смогла отстегнуться и выбраться наружу. Она обошла «копейку», стараясь не смотреть на изувеченные тела, и не могла не смотреть. Болел правый бок, кажется, перелом ребра. И рука покалывала, но ей она могла шевелить. Просто удивительно, что она так легко отделалась. Но ведь она была единственной, кто пристегнулся. Остальные… они еще шевелились. Нет, уже шевелились. Изувеченные тела пытались подняться, выбраться из «Жигулей», долго пытались, пока их не скрыло потихоньку разраставшееся пламя.  Так и не давшее ей подойти и помочь. Спасшее от неминуемой, ожидаемой смерти.

Зачем? Она не знала. И посидев до тех пор, пока машина не прогорела вся, до остова, пока тошнотворный запах паленого мяса не выветрился, пока слезы не иссякли, пока желудок не опорожнился, она поднялась к мосту. Встала на двойной сплошной, поджидая первую попавшуюся машину. Не загадывая. Ей теперь действительно было все равно, куда ехать. Оба города, что Москва, откуда ее изгнали, что Рязань, где ее продавали, были равнозначны. Так получилось, что была выбрана Рязань. Микроавтобус «Газель» остановился, женщина средних лет, сидевшая за рулем, согласилась подбросить. Она уселась на сиденье, оглянулась на пустой салон.

– Домой возвращаюсь, со смены, – сказала женщина. – А ты?

– Я… уезжаю, – тихо ответила она.

– Не против, если я включу музыку?

– Нет.

Из динамика донесся голос Джо Досена. Любимый исполнитель ее мамы. Но плакать она не могла больше, слушала, опустив покрасневшие, опухшие глаза к полу, песню «Если б не было тебя». Огни большого города приближались неотвратимо.

62.

Четырнадцатого собрался первый военный Совбез. Немного обсуждали ход операции, признав его «очень удачным», решили как-то это дело отметить. Президент заговорил о праздновании Дня флага. Думе неплохо внести этот день в число праздничных, пожертвовав бессмысленным, так и не прижившимся, четвертым ноября, а так же третьим-пятым января, взамен сделав выходным тридцать первое декабря. Кажется, Денис Андреевич, долго готовился к этому экспромту, его монолог прозвучал непривычно сочно и ярко. Пашков подхватил, остальные согласно подняли руки. На меня была возложена традиционная задача расписать красками перед прессой и обеспечить картинку на государственных каналах. На Яковлева – обеспечить безопасность массовых народных гуляний. На министра информации – обеспечение смысловой нагрузки этих гуляний.

Затем неожиданно заговорили о смерти президента Чечни от пули неизвестного снайпера. Решили еще повременить с известием о его гибели, обстановка в республике и так не радовала, если сообщить невовремя, еще народ выйдет на улицы праздновать. Кровников у него за годы правления набралось с дивизию. А пока этого не случилось, Совбез взял паузу до вторника. В тот день утром президент отправился на встречу с мэром столицы, по поводу проведения полномасштабных гуляний, а я, после дюжин обязательных звонков и факсов, заскочил в президентскую библиотеку, перевести одно довольно сложное эссе с немецкого, опубликованное в «Шпигеле». Уже закончив, в дверях натолкнулся на Пашкова.

– Практикуетесь, – хмыкнул он, глядя на журнал. – Может, помочь?

– Это техническая статья, много малоупотребительных терминов.

– Я так и понял. Скажите, Торопец, вы давно здесь сидите? С патриархом не сталкивались?

– А он должен был сюда зайти?

– Не ерничайте, он снова срывает встречу. Я подумал… да неважно. От Кирилла всего можно ожидать. Мы назначили переговоры на час, а сейчас уже четверть второго. В прошлый раз, вчера он отнекивался, принимая каких-то особых паломников, теперь до него вообще не дозвонишься. В Патриархии сообщили, что выехал, и как сквозь землю. Да лучше б так и было, – в сердцах разоткровенничался премьер. – На кой мы его выбрали, никак не пойму. Теперь собрал армию и нам же еще условия выдвигает.

– Вы про поповские дружины? – Пашков поморщился.

– Вообще-то, православные, Торопец. Православные, потрудитесь хоть при мне не демонстрировать свой гностицизм…. Видимо, так сильно надеетесь на Дениса Андреевича.

Я покраснел, но Пашков махнул в сторону стола, приглашая к беседе. Обычно он ничего подобного не делал, его редкие со мной разговоры проходили достаточно сумбурно и всегда на ходу. Либо он считал необходимым дать мне втык, либо в ультимативной форме порекомендовать какое-то задание. И вот теперь что-то в премьере переменилось. Что именно заставило его снизойти до меня, трудно сказать. Может, действительно просто не с кем. Или очень серьезно накипело.

– Заставь батюшку крестиком вышивать… – пробурчал Пашков и как-то резко закрыв рот, так что зубы лязгнули, присел отвернувшись, что-то бормоча под нос. Я примостился на крае стола, сложив свои записи на соседний стул. – Ваше информагентство получило информацию о дружинах Кирилла?

– Да, сегодня утром.

– Значит, хоть на это пошел. Точные данные сообщите.

– На первое августа в них состояло пять тысяч шестьсот человек по Москве и тридцать восемь тысяч девятьсот по России. Потери на вчерашнее утро – тысячу двадцать три по Москве и всего семь тысяч двести шестнадцать. На настоящий момент в столице действуют пешие и автомобильные патрули общей численностью шесть тысяч двести сорок пять человек, по России…

– Не понял.

– Он вербует из беженцев. По России общее же число сократилось до тридцати тысяч семисот восьмидесяти человек. Как бывший митрополит Калининградский, Кирилл большую часть вербует именно в этом городе. Поскольку в самом Калининграде обстановка неспокойная из-за беженцев из соседних Литвы, Польши и даже Германии, то число в пять тысяч не кажется мне преувеличением. К тому же они хорошо вооружены. В том же Калининграде открыты передвижные крестильные пункты, впрочем, в Москве они действуют, как выяснилось, с пятого числа.

Премьер посмотрел на меня, я отвел взгляд. Ему это, конечно, не понравилось, но играть в гляделки с Виктором Васильевичем я не мог – проигрывал немедля. Уж что, что, а нагнуть Пашков умел будь здоров. Особенно невзлюбил журналистов. Помнится, очень давно, еще во времена трагедии «Курска», он, недавно избранный президент, предстал перед враждебно настроенной аудиторией, задававшей ему уж очень неудобные вопросы. Почему немедля не прервал отпуск, как только случилась катастрофа на Белом море, почему сам путается в причинах аварии на «Курске», были или нет возможности спасти экипаж, ведь больше ста человек погибло… – и так далее,  и все в том же духе. Тогда, можно сказать, состоялось его боевое крещение. Он научился не отводить взгляд и отвечать, первой же фразой осаживая всякого, кто осмелится возразить. Так и была выиграна первая игра в гляделки. Аудитория расползалась медленно, буквально подавленная президентом.

И теперь ему никто не мог противостоять. Кроме патриарха Кирилла, тоже выдвиженца от власти на Святой престол. Тогда тоже все начиналось во здравие. Кирилл, в отличие от своего покойного предшественника, был патриархом мобильным, часто отправлялся за границу, встречался с самыми разными людьми, до Папы дело не дошло, но в Риме он был и с кардиналами переговаривался. Церковь пошла в гору, он усилил влияние священничества в войсках, ввел Закон Божий, в смысле, основы православия, обязательным к изучению в школе предметом, и неважно, какой конфессии принадлежал человек. Конечно, поначалу были выступления, но когда основной оппонент, президент Татарстана, под угрозой не избрания на новый, какой уж по счету срок, склонил выю, остальные поспешили смириться. Количество приходов росло в прогрессии, церковь поднимала голову все выше. И вот теперь задрала окончательно.

– Вы знаете, Торопец, чем они занимаются, помимо экспресс-крещения и разгона несанкционированных митингов?

– За Калининград не скажу, но по Москве они борются с проститутками, гомосексуалистами и противленцами православия.

– В курсе как? – я покачал головой. – Проводят рейды, врываются на адреса, уж кто им сливает информацию, понятия не имею, устраивают там погромы, изгоняют из города, а то и угрозами сажают в поезда. Вот последний пример, в пятницу четверо вооруженных до зубов головорезов зверски убили мать Ефросинью. Конечно, сейчас Кирилл отрицает всякую связь между этим убийством и его братками, но то, что ее распяли вниз головой и кровью написали на обоях строку из Евангелия, а всю ее библиотеку  уничтожили….

– Простите, Виктор Васильевич, кто такая мать Ефросинья?

– И это говорит глава управления информации. Вы что же, газеты перестали читать? Или в Интернет не выходите?

– Разве он еще существует?

– Сайт президента все еще существует. И даже несколько новостных порталов. И игровых тоже…. Матушка Ефросинья, бывшая инокиня Ново-Голутвинского монастыря, расстрижена четыре года назад за взгляды. Переехала в Москву, где эти взгляды довела до совершенства, в итоге три года назад создала свою Церковь всепрощения, на квартире, где совершала таинства крещения, отпевания, отпущения грехов и венчания для представителей… гм, нетрадиционных ориентаций. Мэр Москвы на нее наезжал лично, но тогда почему-то ее оставили в покое. Ах, да, с мэром тогда были проблемы, он и на нас наезжал.

– Пахомов ее пытался запретить?

– Он атеист, ему все равно. А вот Кирилл…. Знает, о чем я с ним буду разговаривать, вот и не хочет выбираться из Даниловского.

Пашков говорил так, словно не был всемогущим премьером. Словно, от меня жаждал получить какую-то помощь. А ведь кажется, совсем недавно, в девятом, появился в Сети анекдот: «Скандалом закончилась сегодняшняя попытка Священного Синода избрать своего патриарха. Когда были подсчитаны бюллетени для голосования, выяснилось, что семьдесят пять процентов голосов по привычке были отданы за Виктора Пашкова». И что теперь: главным россияне считают именно патриарха, что он неожиданно перетянул одеяло на себя, обратил влияние государства на церковь в свою пользу, и теперь уже слился с ним на своих условиях. Пятьдесят шесть процентов населения считает Кирилла самым влиятельным человеком страны, даже после восстания его позиции только укрепились. С большим отрывом второе место занимает все еще подающий надежды мой начальник. Пашков же с двадцатью процентами голосов получает неутешительную для него бронзу.

– Армия против него не пойдет, – как бы про себя заметил я, немедля получив в ответ злой взгляд Пашкова.

– Торопец, я не видел у вас прежде столь слабой головы.

В дверь стукнулся Сергей Балясин. Увидев премьера, хотел уйти, но Пашков молча поманил его пальцем. Тот вошел, помявшись, остановился перед премьером, не удостаивавшим более его взглядом. По-прежнему не поднимая головы, Пашков спросил:

– Вы ведь занимаетесь суммированием результатов военной операции. Сколько на сегодня?

– На полдень уничтожено двенадцать с половиной миллионов.

– Я говорю о наших потерях.

– Разменяли пятьдесят тысяч. Плюс боевые в Крыму. Но там пока немного.

– Что значит «пока»? – Пашков даже поднялся. Сергей, которому так и не было предложено место, невольно отступил на шаг.

– Мертвые. Они просто покинули Керчь и окрестности. Нам кажется, они туда еще вернутся, как только стихнут бои.

Пашков недовольно махнул рукой и ни слова не говоря покинул библиотеку. Я последовал за ним, хотел кое-что уточнить, но премьеру было явно не до меня. Сергей догнал меня уже на первом этаже, попросил вернуться в отдел, посмотреть новую версию программы подсчета жертв с обеих сторон, повышенной релевантности. Пока программа висла и глючила, то есть сама еще была неадекватна, я успел осведомиться о новых конфликтах в мире. Благо в день их вспыхивало порой по дюжине.

– Люди удивительные существа, – заметил Сергей, показывая мне распечатку, в основном она касалась Южной Америки и Африки. –  Как только они приняли зомби как данность, свыклись,  с ними, сразу стали использовать в своих целях. И ведь удивительно, еще и месяца не прошло с начала восстания. Хотя в некоторых местностях восставших до сих пор почитают как божеств, а не используют как пятую колонну в стане врага.

– Если еще осталось кому почитать. Ты прав, люди приспосабливаются к любой ситуации очень быстро. Первыми, что неудивительно догадался до этого Пакистан. Ну да, в тех местностях, где и обычная человеческая жизнь не стоит ни ломаного гроша, ни выеденного яйца, обычная человеческая смерть тоже идет на военные нужды. Боюсь до этой методики дойдут и крымские татары.

Сергей неохотно кивнул и снова стал манипулировать с клавиатурой. Дождавшись, когда программа адекватно станет показывать адекватные данные, я ушел к себе в кабинет, и до вечера занимался связями с прессой. Потом позвонил Валерии.

Трубку она отказалась снимать, к тому же аппарат очень недовольно среагировал на определитель номера. Или она внесла мой номер в черный список? Я вздохнул и неожиданно для себя решил позвонить Домбаевой, с мобильного. Для этого пришлось выйти из здания Сената, на улице моросил, навевая вечернюю прохладу, мелкий августовский дождик.

Я не представлял, как она воспримет мой звонок, но Лена только обрадовалась. Видимо, внезапный секс не исключает и более тесных личных контактов.

– Мы на днях едем на сафари, – восторженно сказала она. – Присоединяйся к нашей честной компании. Не все же в Кремле прозябать.

– Не понял, вы что там с ума посходили? В Кению собрались или ЮАР? Ты будто не знаешь, что в первой идет война, а в последней последних белых доедают.

Она легко рассмеялась. Давно я не слышал такого по детски непринужденного смеха. Отсмеявшись, Лена произнесла:

– Да какое там. В Россию собрались, в ближайшее Подмосковье. Наверное, в середине недели отправимся, может, в четверг, пока не наметили. Антон Сердюк собирает, ты его должен знать. Буду точно я, Рита Ноймайер, Света Шульгина, Дана Шеффер, из мальчиков должен обязательно присоединиться Миша Копылов и Илья Веснухин, это группа «На двоих», ты их тоже помнишь, хотя бы по ящику, потом… – перечисляла она довольно долго, компания собиралась порядочная. Закончила она так: – Хорошо бы наш жрец присоединился. В смысле отец Кондрат. Видел, сам говорил, что смотрел наш первый молебен в храме Ктулху. Хороший парень, мне он сразу понравился. И еще всех спас.

Я немедля вспомнил суету и суматоху в храме, возникшую сразу после появления таджикских зомби. Да, жрец что-то там командовал, но недолго, вскоре посох и роль руководителя у него отобрал Ширван Додаев…. Похоже, это имя запомнится мне надолго.

– Так куда вы собираетесь. И вообще, в чем смысл поездки?

– Ну как в чем: как всегда – отдохнуть, развеяться. Зомби пострелять, пока всех не извели. Племянник мэра, ну наш Марат Бахметьев, я совсем про него забыла, обещает всем по помповому ружью и пулемет на самый экстренный случай. Настоящий «Винчестер», он мне уже показывал, правда по мобильнику, – она еще сказала несколько хвалебных фраз, пока я не опомнился и не прервал ее поток чистого, незамутненного восторга.

– Вы там все с ума посходили, да? Охотится на зомби, да вы что…

– Как что, мы же на «джипах», у Марата, вообще «Хаммер», настоящий армейский, ему дядя-мэр из Детройта привез.

– Детский сад какой-то. Они вас окружат, и на этом охота закончится для вас, и начнется….

– А мы их подавим, – она снова рассмеялась, ну, чисто первоклашка, получившая набор кукол Барби. – У нас же «Хаммер», не забывай. Он и не таких давил. Да ты что, на «Хаммере» никогда не ездил…. Хотя откуда у вас там, в Кремле, «Хаммер» появится, вы же отечественных производителей в поте лица поддерживаете. Ну или немецких. Вот кстати, повод, узнать, чем американский военный автопром отличается от европейских аналогов.

Поняв, что ее не переубедить, я решил прекратить попытки, и останавливать, когда первый пыл спадет – то есть, во вторник или среду.

– А ты сам мне звони, ведь знаешь, что до вас на рабочий номер через мобильник практически не дозвонишься. Черные списки есть, что ли.

– Просто запрещено разговаривать по личным делам через служебную связь.

– Да, связь у нас с тобой явно не служебная, – хохотнула она и отключилась. Я постоял недолго и посмотрев на небо – над Москвой снова собирался дождик, – отправился обратно на этаж. Сергей нагнал меня с папкой входящих, снова пришлось включиться в работу и не разгибаться до тех самых пор, пока не появится мой начальник, не выслушает последние новости и сам не уйдет на боковую. То есть, очень поздно, как раз под комендантский час. К этому времени собрали депутатов Федерального собрания, они, сбитые с толку напором, с перепугу немедленно ратифицировали все поправки. И даже лишние – те, что были заготовлены только на будущую неделю. Как раз к новому заседанию Совбеза.

Он собрался уже в среду. Перед тем, как пройти в зал заседаний, Пашков отловил меня, прижал к стенке и напомнил, что давешнего разговора в президентской библиотеке меж нами не было, иначе никаких отношений с мая следующего года мне ждать не придется. Я кивнул, немного помедлив, так и не понял, что именно хотел сказать Виктор Васильевич: не то он согласно правилам шантажируемого, оставит меня в своей Администрации, не то напротив, в любом случае, выпрет из нее при первой же возможности.

Первым докладывал Грудень. Пересыпая факты цифрами, он обрисовывал общую картину, не такую радостную, как на прошлой неделе, но все еще удачно складывающуюся. Он не старался очернить или обелить действия пятьдесят восьмой или противостоявших ей татарских инсургентов и регулярной украинской армии, просто описывал ситуацию таковой, какая она виделась ему, а не сидевшему через место председателю Генштаба Илларионову. Тот, недовольный, только покусывал губы, едва сдерживая порывы. Конечно, ему хотелось высказаться, поскольку все, произносимое Груденем, шло вразрез с его выступлениями перед прессой.

– Александр Васильевич, у вас есть, чем дополнить? – наконец, спросил президент, углядев за ерзаньем начальника Генштаба. Илларионов вынырнул из дум, посмотрел на Дениса Андреевича, на Груденя, но ничего не сказал, только недовольно сжал губы. – Валерий Георгиевич, вы ездили во Владивосток, скажите, есть ли какие-то улучшения в ситуации?

– С мертвецами воюем со скрипом, – ответил он. – Элементарно не хватает людей, более того, многих сорвали и зачем-то отправили в Магадан и Находку. И это после того, как я распорядился об усилении…

– Валерий Григорьевич, я вам докладывал, что эти два батальона подпали под влияние Лаврентия Дзюбы и потому ненадежны, – заметил Илларионов. Грудень резко обернулся к своему заместителю.

– Он что, мертвец, чтобы подпасть под влияние. Или у нас там другие враги нашлись? Вы что себе позволяете, Александр Васильевич?

– Это было мое распоряжение, – вмешался Пашков.

– Почему через мою голову, позвольте узнать?

– Скажу честно, потому, что иначе оно бы не прошло. Не поймите неправильно, Валерий Григорьевич, но Дзюба как кость в горле.

– Простите, я понял правильно. Владивосток задыхается без воды, электричество дают по два часа в день, канализация ни к черту, мертвецов не удается выбить из города. А вы отзываете войска потому как командиры слушают не те слова. Дзюба, если и выступал перед солдатами, то только в моем присутствии. И уверяю вас, я во многом согласен с его речью.

– Но не с человеком, – тут же ответил Пашков.

– Да, человек он не наш. Не ваш, – поправился Грудень. – И все же, Виктор Васильевич, я бы попросил уведомлять меня о ваших порывах.

Пашков вспыхнул, но ничего не ответил. Только испепелил министра обороны взглядом. И напомнил о наследнике президента Чечни.

К слову, известие о смерти Кадырова пока еще оставались для россиян тайной за семью печатями. Знал только узкий круг – в том числе самые близкие родственники покойного. Для всех остальных он по-прежнему занимался проверками личного состава в Кодори.

– В девяносто шестом, он так медленно штурмовал Грозный, занятый боевиками, что за это время генерал Лебедь подписал Хасавюртовский мир, – напомнил Пашков, неприязненно глядя на Нефедова. – Вы этот факт вычеркните из его биографии или поставите в заслугу?

– Простите, Виктор Васильевич, мне представляется, он действовал грамотно. Лучше разобраться тогда, почему группа в полторы тысячи боевиков оказалась на тот момент в городе и выдавила мотострелков в Старопромысловский район за один день. Каюков сохранил жизни сотням срочников, которых тогдашний министр обороны Грачев потребовал послать на убой без поддержки с воздуха, вообще без подготовки. Мы это проходили в январе девяносто пятого, когда мотострелки брали город, а воздух праздновал новый год. Вспомните, он тогда командовал механизированным корпусом, в котором срочники составляли…

– Я вас долго и внимательно слушал, Владислав Георгиевич, но не нашел оправдания. Жалея одних солдат, он загубил других, вы что будете считать убитых воинов по головам, сколько спас, а сколько из-за него вынуждены были погибать на площади Минутка, не дождавшись подкрепления? Да вся тридцать четвертая бригада полегла! Или вы считаете, он спас больше, чем потерял? Давайте поднимем архивы и проверим.

– Подождите,  Виктор Васильевич, – вмешался, наконец, президент. – Вы, как я понимаю, желаете выдвинуть свою кандидатуру, в противовес.

– Да. Ахмед Зарипович Исаев, глава департамента администрации президента и правительства Чеченской республики по взаимодействию с правоохранительными органами и силовыми структурами. Правая рука президента. Доверенное лицо и человек, лично мне хорошо известный.

– До двухтысячного или позже? Помнится, при Масхадове он занимался в министерстве шариатской безопасности. Головы представителей ПАСЕ мы видели. Расстрелы тоже. Что-то еще интересное он нам сможет продемонстрировать?

– Господа, прошу вас, утихомирьтесь, – президент несколько раз произнес эту фразу, прежде чем ее смысл дошел до обоих спорщиков. – Конфликтовать сейчас не самое подходящее время. Нас через час будут снимать. Вы что, Виктор Васильевич, всерьез решили подпортить имидж Владиславу Георгиевичу? Давайте отложим это на потом.

– В таком случае, Денис Андреевич, прошу, прислушайтесь к моим словам. Исаев достаточно лоялен нам и имеет безусловный авторитет среди как сограждан, так и аппарата президента и его администрации. Я прекрасно осведомлен о его темном прошлом, но сейчас он активно сотрудничает с нами и делает довольно много созидательной работы.

– Простите, с кем он сотрудничает? – не выдержал Нефедов. – Я, как директор службы, с коей ему полагалось бы иметь дело, ни разу не слышал.

– Сотрудничает, – согласился Яковлев. – Мы с ним часто вели переговоры. Особенно после того инцидента с покушением на покойного президента, ну вы помните. Я был единственный, кого допустили в  родовое село. Исаев лично разбирался в деле, да, он мне тоже показался человеком хоть и крутым, и спорым на расправу, но… нашим.

– Что он сделал с напавшими на президента? Сварил в кипятке или закопал заживо? Знаете, у нас версии разнятся.

Яковлев закрыл рот так, что клацнули зубы. Еще полчаса препирательств, и кандидатура была пробита. Исаева вызвали в Кремль. И занялись вопросами внешней политики. Тут о себе напомнил Лаврентьев.

– Немного не по моему окладу речь, уж простите, Валерий Григорьевич, но корабли Северного флота до сих пор не могут встать на рейд Рейкьявика. Двадцать четыре корабля НАТО встали насмерть и требуют взять на борт «Петра Великого» депутацию генералов для проверки нашей деятельности в стране. Не будем ли мы ущемлять права граждан РФ в розыске, как далеко зайдем в разблокировании своего аэродрома, вместо того, чтобы все силы бросить на Кефлавик, куда они уже готовы высадить десант.

– Что Харальссон? – резко спросил президент, опередив даже Пашкова.

– Пока держится, хотя только по тому, что понимает – он сейчас разменная монета в большой игре. Но по нашим данным, в порту Рейкьявика намеревается высадиться десант. Около сотни «морских котиков» из Англии, сейчас находящиеся на одном из вымпелов. Они собираются разблокировать международный аэропорт Кефлавик и взять его под временный контроль, если ситуация не разрешится в ближайшие дни. Провести гуманитарную помощь и заодно, обеспечить, чтобы на нашу базу самолеты так и не сели.

– Игорь Лукич, почему не сообщили раньше? – немедленно поднялся из-за стола Грудень. – Мы бы уж встретили непрошеных гостей.

– Вот именно поэтому не сообщил. Я настаиваю на переговорах. Ситуация сложная, а лишних козырей у нас нет. Если дело дойдет до конфликта, мы проиграем.

– Но «Петр Великий»…

– А там уже авианосец США «Рональд Рейган», английские крейсера типа двадцать три «Ланкастер» и «Вестминстер», плюс натовская мелочь. Англичане на Фолклендские острова плюнули, но к берегам Исландии половина флотилии послали. Вы же знаете, какое в Англии мощное лобби.

– Простите, но дело не только в лобби, – влез я. – Вспомните, Игорь Лукич, сельдевые войны восьмидесятых. Да что так далеко ходить, отношения с Шотландией складываются по нисходящей. Послами страны, видимо, так и не обменяются. А если учесть, что немаленькая часть английских ВВС базировалась на базе в Кефлавике, которая ныне отошла к нам, но которую так хочется вернуть.

– Да, в этом вы правы, – согласился руководитель ГРУ. – О сельдевой войне я как-то и не вспомнил.

– Давайте вернемся к нашим проблемам, – Денис Андреевич ненадолго выключился из беседы. – Игорь Лукич, ваше мнение по Исландии.

– Ждать, – коротко произнес Лаврентьев. – Пока мы можем только это. Страны НАТО хотят вернуть территорию себе, Англия заинтересована больше всех, поскольку оттуда она сможет легко перекрывать морские пути да и контролировать рыбную ловлю в регионе. А это удар по Шотландии.

– Флот дает возможность рыбакам выходить в море? – спросил я.

– Да, пока да. Иначе исландцы бы не смогли продержаться столько. А вот с нашей базой неприятности.

– Я знаю, – ответил Грудень, поморщившись. – Если вы о беженцах, то мы приняли две с половиной сотни человек с обоими паспортами. И пока отстреливаемся, слава богу, только от зомби.

– Вполне возможны провокации со стороны англичан, – предупредил начальник ГРУ. – Макдуф обещал принять суда с беженцами, англичане пока совещаются, как их пропустить, как обыскивать на предмет наличия провокаторов или представителей нашего Пятого управления.

– Скорее, они найдут там нас, – заметил Нефедов. – Наших на острове сейчас сто двенадцать человек, и с беженцами отправятся многие.

Спорить никто не стал, поговорили о возможных ответных действиях. Затем Грудень доложил о ситуации с живыми мертвецами.

– В настоящий момент войска зачищают основные магистрали и прилегающие к ним поселки. В дальнейшем, с конца этой недели мы перейдем к планомерному освобождению захваченных территорий.

– Простите, Валерий Григорьевич, с конца, это с какого именно числа? – тут же встрял я, вспомнив о сафари.

– Не раньше двадцатого, Артем. К празднику должны создать пояс вокруг обеих столиц, а там проведем передислокацию и будем действовать разрозненными группами. Возможно, для скорости, в сентябре подключим и срочников, на резерв. Они уже пообтерлись, к тому времени привыкнут, – он помолчал и добавил, – Хорошо бы к этому времени наш аэропорт восстановился бы. Ситуация в Исландии очень тяжелая.

И замолчал. Слова больше никто не брал, Денис Андреевич попросил сообщить министра финансов Эггера о прогнозе ситуации на рынках. На этой приятной ноте и закончили.

Все оставшееся время до выходных я крутился как белка в колесе, получая и передавая распоряжения, касательно совмещения действий президента и прессы. Визит в Питер Денис Андреевич не отменил, торжества он планировал начать там, а вечером прибыть в Москву на концерт.

В пятницу утром мне позвонили из Ганновера как раз насчет концерта. Любимая группа президента «Скорпионз» прослышав о намечающихся торжествах, а о них трудно было не прослышать, мы раструбили об этом на весь мир, возжелала принять в них участие. И всего за полмиллиона евро. Можно за четыреста тысяч, не стал упираться агент.

– Концерт бесплатный. Мы все делаем для народа, – отрезал я. – Так что мы с удовольствием примем вас, но оплатить сможем только перелет, проживание в гостинице, ну и… как это у называется… причуды певцов.

Агент хохотнул, но, отключив связь на минутку, вернулся и дал согласие. «Скорпионз» согласились выступать за икру. Всем, кроме Дениса Андреевича, конечно, я немедленно растиражировал грядущий анонс, пускай для него выступление артистов будет сюрпризом.

Как-то вот так в делах время докатилось до субботы. Глава Администрации умчался в Череповец, где я его видел по телевизору, а затем он мне дал несколько ЦУ посредством видеосвязи. Утром, закончив встречу с представителями Первого канала, я вернулся к себе и стал изучать полученные сводки, затем происшествия, ленту новостей. Около полудня, да, на часах значилось примерно столько, я наткнулся на сообщение с пометкой «срочно». «Вчера вечером по невыясненным причинам, погибла известная поп-дива, актриса и ведущая Лена Домбаева. В настоящий момент сотрудниками МЧС ведутся розыски тела покойной. Несчастье произошло во время пикника вблизи подмосковного Звенигорода, где собрались отдохнуть…». Дальше я не стал читать. В глазах потемнело.

Я выключил монитор и откинулся на спинку кресла. Женщины уходили от меня одна за одной. Словно сама Милена следила, чтобы ее сон сбывался с исключительной точностью. Уходили, не задерживаясь, создавая пустое пространство, в котором, как в эпицентре урагана, я пребывал в полнейшем безмолвии. Я набрал номер Валерии, но линия по-прежнему отвечала однозначными пустыми гудками. Она не хотела вычеркивать меня из черного списка. И тогда я позвонил единственной, кому был всегда дорог и на кого мог рассчитывать, что бы ни случилось. Прежде я не звонил ей, вот уже сколько, несколько недель, месяц, наверное. Только она тревожилась за меня, она одна. Набрал со служебного номер телефона в Барвихе, после третьего гудка трубку сняли.

– Мама, – тихо произнес я, – можно я приеду к тебе сегодня?

63.

Кондрат собрался рано, еще не было и пяти. Впрочем, Сердюк и просил приехать пораньше, непредвиденные изменения в программе, он сам должен все понимать, придется менять и перекраивать на ходу. Он понимал. Вздохнул и положил трубку на базу. Повернулся к поджидавшему его Кольке. Обнял, хотел поцеловать, но Колька вывернулся.

– Телячьи нежности на возвращение, когда я соскучусь, – безапелляционно ответил тот. Уже стал ершистым, выставил свои колючки. Не терпится остаться одному.

– Будешь гулять, возвращайся не поздно.

– Уж точно пораньше тебя.

И наконец, смилостивился, согласился на поцелуй. Кондрат еще раз обнял его, перекрестил, и вышел, дождавшись, чтобы Колька закрыл за ним дверь. Только убедившись, что замок щелкнул, подошел к лифту и нажал кнопку вызова.

Кто только придумал назвать Южное Бутово Москвой? Это такой край земли, такая глушь, кажется, из другого города попасть в нужное место первопрестольной несравнимо проще. Ведь машины у него как не было, так и нет, в «гламурной церкви», средство передвижения у них с иереем одно, новенькая серебристая «семерка» БМВ, а если Кондрату самому было надобно попасть на требу, то он прекрасно добирался на своих двоих, благо, все жили по соседству, жены, мужья, любовники и любовницы, а так же сами высокопоставленные, знаменитые или просто очень богатые люди. На требах Кондрат исполнял разве что самые простые обязанности, да и в церкви, вершить судьбы людские просили прежде всего протоиерея отца Анисима, а уж потом, за голос да несравненную риторику, отца Савву. Впрочем, многие говорили, будто ритор он получше самого отца Саввы, а потому, когда ему в кои-то веки приходилось читать проповеди, народ собирался искушенный –молодицы одного с ним возраста да помладше. Впрочем, на уме у них явно было не душеспасение, наоборот. Молодой дьяк, с льняными волосами до плеч в модного кроя рясе – ну чем не завлекательный персонаж. Как подобное случилось – сказать спасибо следует отцу Савве, именно по его протекции, на выпускных экзаменах семинарии, его отпустили в помощь иерею, поостерегшись обычного для таких случаях жребия. Неудивительно, что новоиспеченный дьяк бродил, аки тень, за своим благодетелем.

Он ведь детдомовский, вот и узрел в отце-настоятеле не виденного прежде родителя. Как пытался узреть в прежних учителях семинарии. Как пытался еще раньше, в детском доме…. Всякий раз безуспешно. Он искал потерянной любви, но в том месте всякий искал ее. И находил разве что среди своих сверстников. В странных играх, пришедших к ним в пору созревания, коим и названия никто не придумывал. Просто игрались, и все.

Вот только, как вышло, для него это был не переходный период на пути к завершению поисков. Это само по себе сперва стало потребностью – прижаться к приятелю, прижав его к стенке, и коснуться интимного места, сжать, не больно, но достаточно, чтобы дать понять, дать почувствовать, получить в ответ. Возможно, он заигрался в них. Он пытался уйти – в семинарию, как это называлось «познать Бога», но только чувствовал, что это как раз Бог познает их – и снова становился тем же податливым и желанным, чего от него и добивались товарищи по игре. Он желал их желаний, их сбитого взволнованного, встревоженного дыхания на своей шее,  прижавшихся тел. В те годы он не видел в том греха, никто из игравшихся греха не видел, ибо они знали, предчувствовали: сейчас ты таков, а через пару лет позабудешь о прежних своих устремлениях.

Он заигрался. И когда остался в желаньях своих один, попытался поначалу вытравить их из себя. Стал смиренным, впрочем, ему было не привыкать. Стал покорным и внимательным. Пытался стать аскетом, но и это давалось ему лишь три долгих-предолгих года. Многие семинаристы стремительно выскакивали за семинаристок, благо тех на их курсе оказалось куда больше мальчиков, распределялись по церквам.

А он остался до конца учебы. Покуда его не нашел отец Савва. Покуда он не перебрался в причт «гламурного храма». И покуда ему не выпало благословение на нравоучительные беседы с детдомовцами, коих курировала церковь, готовя себе пополнение в недалеком будущем.

Одного из тринадцатилетних он выделил особо. Он тоже играли в знакомые игры, Кондрат заметил. И незаметно стал наставником Николая. С разрешения отца Саввы стал учить непосредственно его одного премудростям богословия, благо, Колька сопротивлялся не шибко сильно, сам почувствовав влечение к молодому дьяку с нежным лицом и вкрадчивыми речами. Сам обнажившись впервые пред ним. Отдав свое тело его тонким пальцам.

Подъехавший автобус устало фыркнул, обдав собравшихся на остановке обжигающим жаром раскаленного мотора. Кондрат очнулся от сладких воспоминаний, достал проездной, стал протискиваться в салон. Южное Бутово это так далеко не Москва, что Микешину понадобится часа два, дабы добраться до храма Ктулху. Сперва автобусом он доберется до легкого метро. Потом обычным, пересекши Третий Рим, он доберется до троллейбуса, который и привезет его к храму. Туда он прибудет в семь, как раз за два часа до начала представления, как и просил его Антон Сердюк. Микешин давно не был в тех местах, сейчас, когда он трясся в переполненном автобусе, с нетерпением ожидал конца бескрайней поездки, дабы увидеть, убедиться, все ли в порядке с удивительным храмом. Противоестественный для всякого воцерковленного человека, для служителя особенно, храм этот притягивал Кондрата подобно тому, как магнит собирает стальные опилки.

Вот и легкое метро. Микешин поднялся на станцию, возвышавшуюся над улицей метров на десять, и надежно прикрытую от взглядов ненадежными пластиковыми щитами – якобы поглотителями шума, ни в коей мере шум этот не поглощающие. Дождался подхода поезда, и всю дорогу, поверх щитов, разглядывал приближающуюся Москву. Когда короткий состав, в котором народу набилось как сельдей в бочку, подходил к конечной, Кондрат приподнялся на цыпочки, выискивая в просветах домов окружную дорогу. Он давно уже слышал, первый раз от покойной Лены Домбаевой, что Москву оцепят. Пока этого не случилось, пока проезд всякого встречного, поперечного в нее открыт, только на станциях лютует милиция, задерживая всех, у кого подозрительное лицо и не в порядке регистрация. Но после небольшой взятки отпускает. Сами ведь не местные, что другим жизнь осложнять.

Вот только по настойчивым требованиям мэра, который выделил и гастарбайтеров и технику в кратчайшие сроки, уже вовсю идут работы по созданию «пятого кольца», как ее уже прозвали острословы-москвичи. Полоса безопасности перед МКАД и развязками уже создана, пустое пространство шириной метров сто, под это дело снесено изрядное количество гаражей, ветхих строений, в том числе жилых, чьи жители переселены в экстренном порядке, уж так и быть, в первопрестольную. Мэр не остановился даже перед сносом двух огромных торговых центров, построенных впритирку к наружной стороне автодороги, хотя страшно даже представить, какие деньги на этом потерял – ведь это была собственность его супруги. Теперь на развязках спешно оборудуются посты ГАИ, а по всему периметру дороги возводится четырехметровая стена из рабицы и колючей проволоки. Вроде бы необходимость в сооружении этой преграды отпала, однако, несмотря на все заверения военных, она продолжает возводиться.

Микешин всматривался меж домов, и успел-таки увидеть блеснувшую колючку, выровненную контрольную полосу перед ней и строительную технику, продолжавшую укреплять подходы к Москве. Словно мэр не надеялся на военных, а решил защищаться самостоятельно. И неважно во сколько ему это встало – спокойный сон дороже. Хотя мэр и так живет за семью печатями, что ему переводить весь мегаполис на осадное положение?

Купол храма, возвышающийся над продуваемой всеми ветрами землей, оказался лишь слегка поврежден Константином, все выбоины и царапины давно отреставрировали, снаружи он, как и в момент открытия, выглядел на загляденье. Будто древность неведомых веков, только что извлеченная на поверхность трудами батальона архитекторов. Тот же величественный портик, украшенный поразительной красоты фризом, те же статуи неведомых существ живших, в незапамятные времена, когда боги были еще так молоды, та же таинственная подсветка возле каждой колонны, придававшая входу в храм еще большее величие. И конечно, безумной красоты отделка внутреннего убранства сооружения. Говорят, на него бухнули около сотни миллионов долларов, тех еще долларов, докризисных.

Войдя через главные двери, Кондрат невольно замер, оглядываясь. Неожиданно он услышал знакомый булькающий звук, не воспроизводимый ничем иным в этом мире. Вздрогнул и оглянулся, едва не столкнувшись с Сердюком.

Антон подошел к нему, тряхнул за руку, вокруг еще ходил обслуживающий персонал, переговариваясь по рации, где-то слышался стук молотка, нервные голоса доносились из коридоров. Храм спешно готовился к приему гостей.

– Программа у нас поменялась значительно, – сказал Антон, приступая сразу к делу, подсовывая распечатку. – Я бы с  удовольствием прикрыл эту шарашку, но народ требует зрелищ, и не только наш народ. Прошлую программу посмотрело, с учетом повторов, полмиллиарда человек, нынешнюю в прямом эфире будет зреть не меньше. Выходим на олимпийский уровень, – он хмыкнул. В этот момент звук повторился, Кондрат, подумавший было, что это не более чем слуховые галлюцинации, нервно сжал Сердюку руку. Тот посмотрел на Микешина недовольно. – Да, мы завезли зомби. Поймали тут, в лесу, и завезли. Все обращенные, так что для убедительности их пришлось немного гримировать. Они там, на входе, в клетке. Транквилизаторы их не берут, так что пришлось связывать…. – Микешина передернуло, но Антон не обратил на это малейшего внимания.

– Так что с программой? – выдавил Кондрат.

– Сам понимаешь, Домбаева бродит, неприкаянная, невесть где. Жалко девочку, вот так попала по глупости. Вместо нее теперь будет Ноймайер. А на смену Светлана Шульгина. Ты ее должен хорошо знать, она вела передачу «Третий Рим» на Третьем канале. Твоего отца Анисима туда приглашали.

– Разумеется, помню, – немного заторможенная, потерянная девица, дочка хозяина этого канала, неожиданно решила стать ведущей в главной передаче у папы. Хорошо, ей в помощь был придан молодой человек с языком без костей, так что Шульгина просто красовалась в кадре – на что имела полное право – ее аппетитные формы служили предметом для бурных дискуссий в сети. А о романе с Ритой Ноймайер, по-моему упоминала она сама. Или ему теперь во всем и во всех в этой среде видится греховная изнанка? А если так… почему она до сих пор ведет ту передачу? Вроде бы богословская, просветительская, для молодежи, да еще одобрена самим патриархом – неужто он не в курсе? Или цель оправдывает средства? И что ведущая церковной передачи может преспокойно сообщать подробности своих отношений с депутатом Госдумы, председателем комитета культуры безо всякого стеснения? Хотя о каком стеснении можно говорить в этой среде.

– Теперь нам придется выкручиваться. Лена бы хорошо сказала, язык у девочки подвешен, трещала без умолку, – Кондрат не понимал, Сердюк всерьез опечален гибелью Домбаевой или ему все равно. – А тут такая жестокая случайность. Обидно, просто обидно. Особенно теперь, когда Ноймайер будет вести представление. Она же хоть и депутат, но двух слов без бумажки связать не может. Гимнастка, что же ты хочешь. Да и Шульгина…. Ладно, ты хоть текст помнишь? – он кивнул, Антон, на ходу доставая мобильный, вышел в коридор.

Кондрат проглядел поправки, их было немного, запомнить несложно. Времени до начала представления без меры. Но одному было как-то неспокойно, он вышел в коридор, отыскал Сердюка. Вдвоем прошлись по «ответственным местам», как называл их сам Антон. Спустились в подвальные помещения, к колодцу, Кондрат долго изучал люк, пока Сердюк ссорился с рабочими. Позже они поднялись на верхние этажи, изучая расположение софитов. Затем вернулись в кабинет.

Через час прибыла Рита Ноймайер вместе с Маратом Бахметьевым. Хозяин придирчиво оглядывал прибывшее телевидение – человек тридцать съемочной группы, продажа прав прямой трансляции на семьдесят восемь стран мира. Осветители уже закончили монтаж дополнительных софитов. Техники спешно выставляли на отведенные места камеры, завершали проводку звукозаписывающей аппаратуры. Бахметьев прошелся по местам дислокации камер, затем так же спустился к люку колодца. Кондрат наблюдал за ним из окна кабинета Сердюка, не видного из зала.

Неожиданно дверь открылась, вошла депутат Госдумы, председатель комитета по культуре, Рита Ноймайер. Невысокая, темноволосая девица, не сказать, чтобы худощавая, стройная, сохранившая былую гибкость, преумноженную той томной, изысканной грацией, что далась ей многочасовыми тренировками. Она вошла в кабинет без стука, подошла к столу хозяина и, тут только заметив Кондрата, остановилась.

– Мой сценарий у тебя, жрец? – улыбнувшись спросила она, протягивая руку. Микешин поднялся и быстро пожал ладонь. Лицо Ноймайер отобразило мимолетное недовольство, у Кондрата разом вспотели руки. Так всегда с ним, когда он волнуется. Наверное, она уже знала, потому пожатие было столь кратким, он даже не успел как следует сжать ее ладонь. И почему-то подумал, что руку следовало бы поцеловать. – Не в курсе, куда Антон его запихал?

– Ах, да… сейчас, – Микешин подал ей папку с инициалами «Р.М.», Рита немедленно открыла ее и разочаровано закрыла.

– Этого мне за неделю не выучить. Вот чертова работенка, на самом деле. А завтра выступление на заседании.

– Сочувствую, – пробормотал Кондрат, собираясь снова углубиться в текст, и решая про себя, дадут ли ему на сей раз посох, или обойдется; но Рита была настроена на разговор.

– Слышал скандал, насчет кинотеатра «Фитиль»? Нет? Не в курсе? Надо же. А там подпольно крутили мультики для детей. Вот недавно даже премьеру устроили… как же его… «Приключения зайчика Шнуфеля». Что за дурацкое имя, еврейское, что ли, на самом деле, не понимаю.

– Вам, немцам, видней, – но Рита не заметила подколки. – А что такого, ведь для детей старались.

– Подпольно, – строго сказала Ноймайер. – Я, на самом деле, и то не хожу по казино, хотя они работают, и по ночным клубам и вообще. А тут дети. С таких деятелей, на самом деле, должен быть спрос по полной программе. Мы уже подготовили запрос президенту. Я завтра озвучу, – и спохватилась. – Мне надо переодеться. Куда Антон задевал мой наряд?

Она вызвонила Антона, тот примчался и отвел ее в соседний кабинет, где долго уговаривал, упрашивал, а затем ругался и пытался мириться. Микешин устал от этого ора, посмотрел вниз в последний раз – народ уже начал подтягиваться в храм, кажется, он узрел несколько знакомых по обложкам лиц, – а затем вышел в коридор, в поисках местечка поспокойнее. И тут же столкнулся с Шульгиной.

– Я Антона ищу, – медленно, словно пребывая в глубоком трансе, произнесла она. Хотя это и было ее привычной манерой вести диалог. – Где он? Только сейчас ругался. А теперь замолк. Я не соображу. Вроде не от себя, – Кондрат кивнул на соседнюю комнату, гардеробную, Шульгина пошла туда. – Рита, как я рада тебя видеть. У нас будет время…

– Нет, черт возьми, в прошлый раз чуть не запороли, в этот. Не будет у вас времени, надоело мне это все! – взвился Антон. – Учи сценарий, Света. Вот лист. Только умоляю, у тебя всего пять фраз, не забудь изменения.

– Я два года на телевидении, я профессионал, – донеслось до него.

– Ну да, профессионал. Ты только текст телесуфлера читаешь.

Микешин усмехнулся и спустился на нижний этаж, гости перестали собираться, двери по традиции заперли, начались танцы отвязных девственниц – рабынь великого Ктулху. Затем наступила очередь транс-шоу. Около десяти Рита Ноймайер была уже облачена подобающим образом, в черный балахон с белым кушаком на бедрах. Белый кушак, как объяснил Сердюк, означает право пройти в качестве жертвы вне очереди.

На какое-то время Антону удалось разлучить подруг, во что бы то ни стало вознамерившихся уединиться. Дабы предотвратить подобное, он поручил Ноймайер Микешину, а Шульгину отправил в свой кабинет заучивать изменения к тексту.

Уединение прошло в полном молчании. Рита просто сидела в кресле, разглядывая потолок и совершенно отключившись от происходящего, наверное, настраивалась на выступление. Закалка гимнастки, уметь отключаться в любом месте на любое время. Недаром на олимпиаде в Пекине, она принесла России две золотые награды. Плюс еще четыре первых места на мировом первенстве, и шесть на европейском.

А теперь звезда снимается в кино, в фильмах о себе, любимой, в фотосессиях для мужских журналов, проводит время на подиумах, где представляет коллекции дома своей подруги, Валерии Паупер. Да вот еще избрана депутатом Госдумы, от одной из партий власти, Кондрат уже не помнил, какой именно. Там таких много, спортсменов, представителей эстрады, деятелей шоу-бизнеса, чьих-то родственников и знакомых. И кто сказал, что кухарка не может управлять государством?

Рита зевнула и посмотрела на него. Кондрат, наконец, решился.

– Я давно хотел тебя спросить. По поводу Лены Домбаевой. Ведь вы вместе тогда поехали на сафари.

– Ну? – Рита напряглась. – Тебе-то зачем?

– Нет, ты ничего не подумай. Я просто, – он немного стушевался, – я узнать хотел, что у вас там произошло. В новостях говорили какую-то несуразицу, я ничего не понял толком.

– Несуразица и произошла. Вылезли под Звенигородом, красивые места. Пошли пострелять, ну, на самом деле, на природу вышли. Марат выдал всем по ружью. Сперва стреляли вообще по банкам, потом подошли мертвяки. Унюхали, верно. Стреляли уже по ним. Нет, сперва, Марат приказал всем сесть. Ну, в смысле, по машинам. Потом поехали: стреляли из окон, давили. Было весело, вообще-то, – но на лице снова ничего не отобразилось, это было похоже на неудачный дубляж: Ноймайер лишь открывала рот, а слова за нее произносил кто-то другой.

– А дальше? – Рита посмотрела на него пустым взглядом. Но продолжила после недолгой паузы.

– Дальше все погнались за горсткой мертвяков. Вообще-то далеко отбежали, так конкретно метров на двести, на самом деле. Ну, от машин. А лесок, березняк, мы как-то растерялись. В смысле, потеряли друг друга. А мертвяки… наверное, это была засада. Они сразу полезли со всех сторон, вообще. Все побежали к машинам. Потом посчитались. Не было Лены…. Кто попал в нее я на самом деле не знаю. Я… – и резко замолчала.

– То есть, ее убили?

– В нее попали, а потом не смогли найти. Решили уехать. Уже темнело. Долго искали, на самом деле.

– И все? – осторожно спросил он. Ноймайер кивнула.

– Я испугалась. Мне кажется, я ее видела. А попасть могла и Шеффер, и Голубчик, и вообще любой. Я сразу ее потеряла из виду. Хорошо больше никто не пострадал.

Она замолчала, молчал и Микешин. Спустя какое-то время прибыла Света, радостно сообщив, что выучила все, что требовалось. Ноймайер немедленно встрепенулась, подруги обнялись.

– Ты уйди минут на пятнадцать, – запунцовев, попросила Шульгина. – У нас дело.

Появившийся минутами позже в дверях Антон только чертыхнулся.

– Это становится традицией. Ваш внезапный секс меня так задолбал… знаешь, Свет, раз на то пошло, в следующий раз тебе придется трахаться с Даной Шеффер.

– Она замужем… но я попробую уговорить.

– Попробуй, – зло произнес Антон, вместе с Кондратом, отправился к себе в кабинет. Там его уже ждал Марат Бахметьев. В белой майке, обнажавшей щедро, до самого локтя витиевато татуированное плечо, похожее на персидский ковер, в черных кожаных штанах с большой стальной пряжкой с черепами, в остроносых лакированных ботинках так и сиявших при свете бра, владелец храма больше походил на заштатного стриптизера или известного футболиста на отдыхе. Он сидел в кресле Антона, задрав ноги на стол, и курил сигару, совершенно не идущую к его клоунскому наряду.

– Все готово? – спросил Марат, оглядывая Кондрата. – Чего ты его еще не одел? Время поджимает, без четверти одиннадцать.

– Три минуты, – заверил Сердюк, хватаясь за Микешина.

– Укладывайтесь за две и вниз, я не хочу подводить компании. Ты даже не представляешь, сколько они заплатили. Если что-то пойдет не так, я…

– Я в курсе, уже смазал вазелином, – Антон предпочел немедленно убраться в гардеробную. Пока Кондрат переодевался, Антон судорожно искал посох, потом выскочил в коридор, через минуту вернулся, сжимая драгоценный артефакт. – Марат, зараза, чуть себе не присвоил. С него станется шутки шутить. Ты готов? – Кондрат кивнул. – Пошли покажемся.

Они вернулись в кабинет – Марат не переменил позу, по-прежнему восседая за столом Антона. Критически осмотрев Кондрата, он раздавил сигару о край пепельницы и кивнул.

– Голос можно не показывать, я уже слышал в прошлый раз. Все, давайте, ловите девчонок и вперед. Да, скажи Хохлову зайти сюда, на пару слов. Мне текст концовки не нравится.

– Но он уже начал вводную, – Марат прислушался, в самом деле, диктор сообщил зрителям, о начале действа «обретения новой верховной жрицы нашего великого бога». Помост танцевавшие уже освободили, ведущий начал нагнетать, как и в прошлый раз, обстановку, рассказывая о трагической гибели Лены Домбаевой в таких чертах, что пробирало до костей.

– Вот черт, ну пусть потом, в паузе, подойдет. Я черкну несколько строк. А вы не стойте столбами, живо вниз. Девчонки уже построены, и кстати, где Ноймайер и Шульгина? Я ни на одной камере их не вижу.

Антон спохватился, бросился вниз. Рита уже закончила с внезапным сексом, они со Светой стояли внизу, как раз под камерой наблюдения и напоследок целовались так, словно разлучаются навек. Сердюк подхватил и их, вытащив как раз ко времени, когда ведущий объявил о начале церемонии. Пожелав ни пуха, ни пера, помчался назад. Вернулся и отдал посох жрецу. Кондрат постучал в двери. Возвестил о своем прибытии.

Далее пошло по накатанной. Обряд следовал один за одним, Рита хорошо выучила текст и шпарила как по писанному. Зал бесновался, требуя скорейшего принесения жертвы, камеры не успевали вращаться, запечатлевая ликование собравшихся. Света стояла в сторонке, и главное, пока не портила общей картины, тем временем, Кондрат занялся лебедкой. Пристегивая Ноймайер, Микешин оглядел храм. Отчего-то ему в голову пришла странная мысль, будто он участвует не то в гекатомбе в храме Нептуна, не то в амфитеатре приносит в жертву христианскую мученицу.

Он содрогнулся. Зал завел и его, Кондрат торопился опустить Риту в глубины колодца, он сам едва понимал, что делает. И, главное, почему именно мысль о христианской мученице пришла в голову, совершенно неясно, ну да, Рита крещеная, но не более того, здесь все крещеные, но не более. Пожалуй, даже он не более.

От последней мысли стало не по себе. У Кондрата подогнулись колени, он едва сумел справиться с пультом, нажать нужную кнопку. Под ликование вконец озверевшей толпы Ноймайер скрылась в колодце. Оттуда ответно донеслось эхо ее не то испуганного, не то восторженного голоса – визги, свист и вой не смогли перекрыть его. Храм Ктулху открывал самые черные стороны человеческой души, как-то разом выворачивая ее наизнанку у всех присутствующих, и тогда безумство становилось искренней радостью, а плохо скрываемая ненависть олицетворяла восторженное поклонение.

Он провел в храме две мессы. И все это время храм давил на него, поглощал его, засасывал в себя. Когда Ноймайер скрылась в зеве колодца, коснулась земли, и прошла к люку, он поднял голову и возопил о жадной страсти в кои-то веки проснувшегося бога к своей верховной жрице, о радости их слияния и о фонтане жизни, долженствовавшем завершить их краткий, но плодотворный союз. Внизу зарокотало, зашумело – то колодец стремительно наполнялся речной водой. Толпа заорала, глоток уже не хватало, скорее, засипела, и звук этот на пределе человеческих связок невольно заставил Кондрата содрогнуться всем телом и прижать к себе посох – или самому прижаться к посоху, а Светлане подбежать к нему, словно и она искала укрытия от людей, разом превратившихся в злейших своих противников, разом омертвевших в жутком храме, вывернувшим наизнанку их дырявые, рваные, никчемные души настолько, что их носители разом превратились в живых мертвецов.

А впрочем, его душа ничуть не лучше иных душ собравшихся. Или на ней не лежит непрощаемого греха? Или он забывшись, посчитал себя действительно избранным, вечным жрецом, которого не коснется, не коснулась участь собравшихся? Участь мертвого, позабывшего свою суть и тщетно прикидывавшегося, на потеху Всевышнему, живым.

Вместе с шумом воды, стремительно заполнявшей колодец, до его слуха донесся глухой стук, затем вскрик, а затем – он едва успел отбежать – фонтан воды извергся из колодца, щедро оросив всех собравшихся. И  в фонтане том, – «семя Ктулху», возопиял Кондрат, повторяя слова сценария, «долгожданное семя Ктулху оросило нас», – была выброшена из черного зева Рита Ноймайер. Обнаженная, она неловко ударилась о край колодца, и сползла лицом вниз на помост. Ее черный балахон плавал в центре враз успокоившейся воды.

Тишина обуяла храм, разом заткнув рты омертвевшим участникам действа и собравшимся всем, истинной смертью. Минута шла за минутой, растягиваясь в вечность, но Рита Ноймайер не шевелилась. Кондрат медленно, едва заставив себя, подошел к ней, склонился над бездвижным телом, чьи руки навек вцепились в холодный мрамор помоста, потрогал пульс. Повернул голову, к ужасу своему замечая сколь легко далась ему это действие. Мгновенно, он понял все и отступил.

И, все еще во власти храма, по-прежнему проникнутый насквозь его тяжкой, липкой атмосферой несдерживаемых желаний, он поднялся на ноги, стукнул посохом о край помоста и обернувшись к собравшимся, медленно, звучно, прокричал во весь голос:

– Жертва не принята!

Молчание было ему ответом. Все такое же, тревожное ничем не прерываемое молчание. Кондрат медленно подошел к краю помоста. Ступеней он не увидел, спрыгнул так. Первый шум донесся до него из-за плотно сомкнутых дверей. Какие-то хлопки. Он напряг слух и догадался.

За ненадобностью в подсобных помещениях убивали истинных живых мертвецов. Для представления в роли стражей Ктулху они оказались не надобны.

64.

Валентин все же нашел ее. Выждал момент, когда Яна вернулась домой и зашел следом. Он не был уверен, конечно, что огни именно ее квартиры видел вчерашним вечером, но решил рискнуть. Ошибся, но ненамного. Открывшая ему женщина средних лет в застиранном халате указала на противоположную дверь. Звонок не отзывался, верно, не работал, Тихоновецкий постучал. Долго ждал ответа, наконец, Яна открыла.

– Снова, – тихо сказала она. Валентин так и не понял, вопрос это или констатация факта. – Ну проходи, что ж теперь.

Он вошел, протиснулся в крохотную прихожую новой кособокой многоэтажки, которую волею судьбы, вернее, ее неблагосклонности, выбрала себе в место обитания его бывшая возлюбленная. Столь давно бывшая, что казалось, все их прежние отношения быльем поросли. Ан нет, достаточно было вчера ее увидеть, чтобы разом вспомнить все, прочувствовать, и ощутить тот самый горький осадок, что лег на сердце столько лет назад.

Ему помогло только снотворное. Оно действовало и сейчас, или Тихоновецкому лишь казалось что действовало. Голова была пустой, бессмысленной, и бесчувственной. А потому разговору ничего не мешало, даже сердце на ускорило стук, когда он присел напротив Яны на старый диван, который хорошо помнил, и задал первый вопрос.

– Как ты сейчас?

– Как видишь, – тихо ответила она. – Может, выпьешь?

Он покачал головой. Яна все равно достала из бара бутылку портвейна, самого дешевого, налила себе, Тихоновецкий не сводил с нее взгляда. Она проглотила содержимое рюмки одним махом, словно это была вода, и посмотрела на гостя. Взгляд постепенно начал мутнеть, расплываться.

– Ты одна? – она только кивнула. Отставила бутылку на край журнального столика. – А родственники?

– Никого. Константин приходил, всех забрал. Не хочу говорить на эту тему. Я… – и замолчала. И после паузы: – А ты как? Как твои?

– Нормально. Я теперь с ними живу.

– Как тогда. Помнишь, ты всегда ко мне прибегал, когда не мог своих из дому вытурить. Ну как было тебе отказать. Ты же мастер уламывать девушек. Небось и таким же и остался…. – он хотел перебить, но Яна не дала: – Да знаю я. Кто у тебя теперь?

– Никого, – и для убедительности покачал головой.

– Да брось, не поверю, чтобы ты…

– Серьезно, никого. После тебя… я два раза пытался. Но надолго не смог.

– Я помешала, – он кивнул. – Вот ведь бяка. Никак не выкидывается. Ну прости, Валька, видимо, здорово ты тогда втрескался.

Голос сорвался, сфальшивил, Яна замолчала.

– Это ты меня прости. Мне не следовало бы…

– Меня находить снова. Да, не стоило. Но раз нашел, что поделать.

– Я просто не мог не проведать тебя.

– Почему? Нет, не говори. Иначе я начну мучаться, что все так вышло. Еще больше, чем сейчас. Я только заглушила, а ты хочешь снова все расковырять. Знаешь, как это больно.

– Знаю. Мне тоже было непросто проститься с тобой. Ведь прощался-то навсегда, даже сейчас я не…

– А мне? – Яна успокоилась. Заговорила ровно, будто читала заранее заготовленный в памяти текст, не испытывая ничего. Валентин внимательно посмотрел в ее глаза, она не отводила взор. Пустая поверхность, под которой скрывалась бездна, лишь слегка затуманенная алкоголем. Опорожнила она всего ничего, а уже повело. Тихоновецкий невольно вздрогнул. – Мне ты думаешь просто сейчас жить. Хотя нет, что я говорю, жить. Смешно. Существовать. Избывать день один за одним. Видишь как оно вышло: сперва рассталась с Федором, знаешь, он очень любил меня… или мне казалось, что любил. Так сильно, что частенько бил. Просто так, ему думалось, иначе я не смогу остаться с ним. Он же ведь стерилен. А ребенок от тебя. Он все время думал, что я сохну по тебе в браке. А брак по расчету. А расчет все равно замыкается на тебя. Все тогда замыкалось на тебя. А он действительно меня очень сильно любил. Однажды чуть не раскроил голову, чуть не сел, мне с едва удалось убедить милицию, что я сама ударилась головой. Он плакал, первый раз я видела, как он плакал. Это страшно, когда так плачут. Наверное, я не смогла бы второй раз подобное вынести. Да и он не смог. Поэтому мы и расстались. Я уехала. Обратно.

– Ты виделась с ним – после?

– Нет. Не могла. Да и… потом умерла Даша. Два года назад. Пневмония, тут уж я недоглядела. Не надо было ее в больнице оставлять. А там про нее просто забыли. Ну не вспомнили, что у них девочка есть больная. А денег не было, чтоб напомнить. Утром позвонили, сказали, забирайте. Или кремация. Мама слегла. На кладбище не поехала, хорошо, что не поехала. Федор оказывается там был, я видела его, но слава богу, он не нашел нас. В тот день много детей хоронило. Авария какая-то в детском садике, не нашем, наш-то просто закрылся, а вот там всех отравой в тот день накормили. Он все думал, будто я там, в другом конце кладбища. А может, запамятовал, что дочка выросла, искал среди совсем маленьких. Хорошо не нашел. Наверное, подумал, что ошибся. Его счастье.

Валентин не сводил с нее глаз. А Яна продолжала читать текст, что вырисовывался перед ее пустыми, задернутыми рюмкой портвейна, глазами.

– Мама так и не встала. Поэтому когда пришел Константин, она…. Ну и отец тоже не мог уйти, – странный хриплый звук донесся из ее горла. Вроде бы смешок даже, Тихоновецкий не разобрал. И поежился. Слишком уж звук этот напомнил ему тот, что вырывался… нет, лучше не продолжать. Здесь и так холодно. На улице поднялась жара, парило, опять собирался ливень, а в комнатке казалось, наступила зима. Давно, очень давно. – А я только получила эту квартиру. Вернее, отец получил, он ветеран, долго хлопотал, после моего возвращения…. Знаешь, я перед Константином к ним собиралась ехать. Мама отговорила… мне казалось, просто предчувствовала. А потом, соседи сказали, очень плохо ей было, ее хотели выносить, а… – снова пауза. – Отец как обезножел. Спасателей не было – дача губернатора загорелась. Так что никто не приехал. Соседи вынести не успели. А он не стал уходить. Хотел остаться с ней. Да и мне не мешать. Вдруг, что наладится. Правда, смешно?

Он вздрогнул всем телом. А через несколько минут не выдержал, стал прощаться. Яна улыбалась ему вслед, той же пустой бессмысленной улыбкой. Его передернуло. Будто все это время он находился в обществе мертвой. Хотя… почему «будто»? так оно и было.

Он пришел домой и сразу сел за компьютер. Родителей попросил не мешать. Включил диктофон, который брал с собой на встречу с Яной. Долго писал. А затем поехал в редакцию.

Илья Ефимович успел прочитать статью – едва Тихоновецкий прибыл в редакцию, главред немедленно вызвал его к себе.

– Хорошо написано, правильно, – сказал он. – По живому писал, да? Знакомая? – глаза неприятно сощурились, но Валентин смолчал. – Ладно, не буду дергать. Пойдет в номер. Хорошо, вовремя сдал. Дадим на третьей странице, без купюр. Как раз уложится. Только фото не надо. Будет как собирательный портрет. Ты правильно сделал. Хотя, если по-человечески, а не как журналист, то по-свински.

Тихоновецкий уже выходил из кабинета, когда его окликнул главред.

– Да, извини, тут на тебя телега пришла из штаба этих, – он кивнул в сторону кабинета человечка из «Единой России». – Ты у них в черном списке и вытащить оттуда ни за какие заслуги не удастся. Так что поедет другой. Извини за утраченные надежды. Видимо, в наказание.

Валентин еще немного пошатался по опустевшей редакции, где остались только работающие в ночь корреспонденты сетевого издания, и поехал домой. В машине было все так же морозно, он поминутно вздрагивал.

65.

Банда собралась около восьми. Солнце уже зашло, но небо на закате, подернутое мутными облачками, еще голубело Ждали Марио, он вечно запаздывал. Когда, наконец, появился, Леха Трактор разъяснил ситуацию.

– Я предупреждал, если чего. Сегодня идем таможенный брать и это не шуточки. Марио, относится к тебе. Ты у нас самый мажор.

Колька, которого в банде и прозывали этим именем, вероятно, памятуя  фразу из мультфильма «Ограбление по-итальянски»: «Мы тебя так долго ждали, Марио», действительно имел привычку все время запаздывать. Вроде бы и собирался вовремя, и выходил загодя, но что-то вечно приключалось, так что частенько его поджидали недовольные члены этой не шибко организованной группировки. Но достаточно преступной – если бы Кондрат знал, упал в обморок от проделок своего послушника. Во-первых, Колька, то есть, Марио неоднократно крал, из продуктовых магазинов вещи.  Вместе с бандой, конечно. Делалось это крайне простым образом: часть продуктов рассовывалась под одеждой, незаметно, во время движения мимо прилавков, часть оплачивалась на кассе. После чего все могли спокойно попить стыренного пивка, закусив оплаченными сухариками.

Еще раз они обчистили кассу платного туалета, когда кассирша сама отошла по надобности – грех было не воспользоваться случаем. У них вообще считалось страшно неприличным платить за нужду. Вот Леха Трактор тот вообще ни разу не платил, из принципа. Поскольку он был главным заводилой в банде, да и старшим, в этом году стукнет шестнадцать, то его принципы становились общими и обязательными к употреблению.

Его и слушались. У Лехи была семья, больная мать и младшая сестра семи лет, которую он ставил на ноги, работая на предприятии; что-то связанное с обслуживанием охранных систем. Волей-неволей, подобное вызывало уважение.

К Марио относились несколько иначе. В среде банды его поведение не считалось зазорным, скорее, напротив, ну как же, парень из детдома пользуется удачным случаем, тянет соки из влюбленного попика. Тем более, Колька никогда не говорил, что делал это из взаимных побуждений, подобное почти наверняка понизило бы его статус до изгоя. А Кондрат ему и в самом деле нравился, особенно, когда он сажал Кольку на колени и шепча что-то из «Песни Песней» ласкал. Колька таял.

К слову, ровно так же устроилась и Марианна, то бишь Маринка, одноклассница двух других членов банды: Перца и Карлсона. Она была на содержании какого-то богатого чурки, кажется, азера, вроде семейного, но пристрастившегося к девочке и щедро молоденькую одаривавшего. Иной раз Марианна и сама гуляла с бандой. Увивалась за Трактором, но Леха ей не особо интересовался, цели у него были другие: дорасти до восемнадцати, устроиться, а уж потом все остальное. Такой основательный принцип был положен в основу действий банды: сперва дело, гулянки потом.

Вот и сегодня. Леха всех предупредил, на что идут. Дело серьезное. Брать будут магазин таможенного конфиската – небольшое одноэтажное строение, площадью метров полтораста. Половина здания занимал конфискат, вторую половину делили аптека и сотовая связь. Леха посоветовал одеться во все темное, неприметное, Марио, как всегда, ковырялся дольше остальных – выбор оказался велик. Наконец, нацепив темную ковбойку и черные джинсы, он пришел в соседний двор, место встречи, неизменное за прошедшие несколько месяцев, когда банда обрела свой нынешний состав. Дождавшись, Леха начал объяснять.

– Итак, дело такое. Последний раз предупреждаю, кто не хочет, я не держу. Хотя мы все моложе шестнадцати, ответственность нести будем. Потому как ЧП, – молчание было знаком согласия, никто не отказался. После минутной паузы, Леха продолжил: – Тогда так. Я за вчера-позавчера разведал многое. Магазин дохлый, но вчера был завоз, много шмоток приволокли. Мне они нужны: и себе на осень и сестре подберу.

– Мне тоже не помешают, – заметил Перец. Парень был из неблагополучной семьи, а потому неизбалованный ни родительским вниманием, ни щедростью. Так что приходилось выкручиваться самому. А с летнего подработка его поперли. Оставалось ждать сентября, ресторан заключил с ним договор на работу посудомойки. Школу он окончил, получив незаконченное среднее, но денег на продолжение бесплатного образования ни в родных стенах, ни  в техникуме, куда он собирался поступать, не было. Он решил подождать годок, а дальше – твердо идти в армию. Парень он двужильный, и хотя в год в этой самой армии погибало около тысячи человек, если не врала статистика  министерства обороны, все равно, шансов стать самостоятельным, у него было куда больше, нежели дома.

Что до Карлсона, то он просто был пройдохой. Единственный из банды, кто продолжал обучаться в школе. Родители денег на него не жалели, а все равно Карлсон рос Маугли, – тянулся прочь от опеки, жаждал свободы и приключений на свою голову. Потому и предложение обчистить таможенный воспринял натурально с ликованием.

– Черный вход у них дрянь. Замок там на соплях держится, мы его вскроем без вопросов.

– Это моя работка, – заметил Карлсон, вечно ошивавшийся у торговцев краденым. И в доказательство потряс набором отмычек, трудно сказать, где он их достал. Явно не сам сделал, руки у него не из того места росли.

– Не твоя. Так выломаем. Чего у двери суетиться, сразу надо входить.

– А сигнализация?

– У нас будет двадцать секунд после срабатывания и до отправки сигнала. Я что зря через черный ход поперся? Наша там стоит, ее блокировать как два пальца об асфальт. Меня еще в том году научили.

Настроение сразу поднялось. Колька заулыбался, Карлсон потирал руки в предвкушении. Перец кивнул довольно, он всегда был скуп на проявление чувств. Подождав, когда восторги утихнут, Леха добавил:

– Тащить будем сообща. Фонарики и сумки возьмем на месте, там все продается. Перчатки  у всех? Вот и хорошо. Мне еще в аптеку надо. Матери лекарства тыщи стоят, если найду, сэкономлю.

– Мобильники тоже тыщи стоят, – тут же заметил Карлсон. Но Леха Трактор лишь покачал головой. – Ну, …, вот что не так? У меня мужик есть, через него все устроим, сколько хочешь, все возьмет. За половину стоимости, но ведь это ж будет не одна сотня на нос.

У Перца глаза загорелись.

– Надо брать, – преодолевая собственную молчаливость, сказал он.

– Не надо, – ответил Леха. – У них может быть своя сигнализация, я ее не вскрою. Я даже не знаю, какая она.

– Ты что же, совсем …, думаешь, они бункер себе построили? Там двери стеклянные и камера на входе, что они еще что-то прикрутят? Да ведь сотни тысяч лежат, а мы пустые с тряпками уйдем?

Леха дал Карлсону в ухо, и неожиданно опустил руку.

– Ах, ты ж, …, может и так. Не сообразил. Надо отложить визит.

– Ну уж нет, – разгорячился Карлсон. –   Разберемся на месте. Если будет по-моему, возьмем все и сразу. Ну, кто за?

Этого Леха не ожидал. За оказались все. В меньшинстве находиться и признавать свое поражение ему еще не приходилось. Он помялся, покряхтел, но вынужден был признать его предложение состоятельным. Впервые за всю историю банды. Карлсон возликовал, Трактор оборвал его восторги, предложил перекурить, а то потом будет проситься, а неизвестно, сколько времени уйдет на очистку.

– Да и таблетки не сразу найдем, – вспомнил Перец. – Мне тоже не помешают, если их в сейфе не держат.

– А ты удержаться совсем не можешь? – спросил недовольно Леха. – Лучше кури косяки и без вопросов.

Перец ничего не сказал, друзья перекурили, Марио тоже сделал несколько затяжек предложенной Лехой «Явы». Он курил только в банде, старался себя держать. Не то, что Карлсон, смоливший по две пачки в день.

Придя на место, они долго осматривались, и лишь затем подошли к зданию. Леха фомкой выломал хлипкий замок, подошел к красной коробке сигнализации, легко вскрыл ее взятым с собой ключом, нажал какую-то кнопку. И обернувшись, махнул рукой.

– Всё, менты не приедут. Закройте за собой дверь.

– Да темно как у негра в заднице, куда идти? – стараясь казаться совсем своим, спросил Марио. Правильной речи подростка-матершинника он так и не научился.

– Перец, иди первый. Возьми вправо, там дверь… – Леха договорить не успел, послышался хруст, дверь распахнулась, стукнувшись о «сандвич» стены. Перец вошел, и нащупав что-то тихо матюгнулся.

– Это пила, …. А вот он, – яркий светодиодный фонарь мгновенно ослепил вошедших. Проморгавшись, Леха отобрал светоч, и выискав налобные фонари, выдал всем.

Последним вошел Карлсон, покрутившись возле убогих кожимитовых курток, он сообщил, что порыщет, что поинтересней. Зал конфиската был условно поделен стеллажом на две части – слева инструменты, посуда, парфюмерия, косметика и мелкая бытовая техника, справа – одежда и обувь. В ней как раз возились все трое, примеряя или ища по размерам. Колька выбрал себе шелковую рубашку, но потом вспомнил, что Кондрат все равно найдет и устроит разбор полетов, положил на место. Пошел к Карлсону, тот открыл витрину и вынимал часы. Взял несколько штук, подороже, духи и чекушку туалетной воды «Антонио Бандерас» белорусского производства в качестве подарка Кондрату на день рождения, что будет в начале сентября. Кассу вскрывать не стали, понятно, что там ничего нет. Леха уже затарился и пошел в аптеку, расположенная в центре здания, она не имела окон, так что свет можно было включать спокойно. Карлсон отправился в салон, Марио последовал за ним. Через минуту к ним присоединился Леха, недовольный тем, что его команда разбредается. Перец остался искать лекарства по списку. Полез на стеллаж и сверзился, оказавшись под завалом подгузников.

– Камера тут одна, реагирует на движение, – направив светодиодный фонарь, сообщил Леха. – Я эту модель знаю. Датчики те же самые.

– Значит, одна на всех. Ну а что я говорил, – торжествовал Карлсон, потирая руки. – Сейчас принесу инструмент, поработаем на славу.

– Только медленно. Два сантиметра в секунду – предел, – Леха показал. Карлсон принес здоровенные кусачки и обломил ими язычок замка. Дверь открывалась на себя, следующие минут десять он двигался к камере, потом осторожно завесил ее курткой. Потом выяснил, что камера не работала, предназначавшись для устрашения любителей легкой наживы. Оба ругнулись, но больше для приличия, потому как товар оставалось только аккуратно упаковать, чтобы продать подороже.

– Все, бабки наши, – Карлсон вскрыл первую витрину и начал выгребать мобильники. Пошарил по ящикам, присвистнул, внутри обнаружились дорогие модели. – Марио, сумку да побольше.

– Лучше две да поменьше, – заметил Леха. Колька помчался исполнять, вернулся с сумкой, и к удивлению своему заметил, что оба стоят, не шевелясь. Он открыл рот, но тут же закрыл.

– Тихо! – оборвал его Трактор. – Лучше предупреди Перца. Кажись, кто-то еще сюда лезет.

И верно, в дверь черного хода скреблись. Медленно, неуверенно. Пытались открыть, дергали, но так слабо, что даже отпертый замок не поддавался. Минута прошла в немом молчании, первым догадался Карлсон.

– Мертвяк! – рявкнул он, мгновенно выпрыгивая из-за витрины и бросаясь к выходу. – Я запру, Марио за мной!

Дверь отворилась, на пороге стояла невнятная фигура молодого человека с посиневшими кровоподтекам на лице. Марио отшатнулся, но Карлсон немедля шарахнул по голове мертвеца черенком метлы, тот отшатнулся, Карлсон закрыл дверь на щеколду.

– Вот …, откуда ж его принесло. Ведь неделю, нет, больше, как зачистили все.

– Как же теперь выберемся? – растерянно спросил Марио.

– Через вход, – но там тоже образовался мертвец. Оба сразу вспомнили, что по одному зомби не ходят, и растерянно завертели головами. Мертвецы синхронно начали раскачивать двери, один ломился с черного хода, другой стучался с парадного. Через пару минут к ним присоединился еще один.

– Вот, …, за хлебушком сходили, – ругнулся Леха, но как-то беззлобно. – Если дверь даже не выбьют, догадаются в окно полезть.

– Может, пока шумят, мы и выберемся.

– А они дорожку дадут? Карлсон, не …, придумай, что получше. Кстати, а где Перец? Он все в аптеке шурует? – Перец был именно там. Набрав лекарств, он уже расположился и принял несколько таблеток, запив минералкой. Увидев разгневанное лицо Лехи, Перец молча протянул пузырек.

– Это аспирин. У меня башка с вечера ломит. Давление.

– От давления прими валидол. Вот, …, сообщники достались. У одного аллергия на все подряд, у другого давление.

– На себя посмотри, – буркнул Перец, выискивая таблетку валидола в разваленной груде. – У тебя плоскостопие и дальнозоркость. Марио, тебе что надо тут? Может твоему … что?

Колька дернулся, не привыкший к такому обращению к своему любовнику. Но попросил найти феназепам и почечный чай.

– Дети цивилизации, – хмыкнул Карлсон. – Ни одного здорового. А я вот читал, в Помпеях, когда раскопали город, то у всех были здоровые зубы.

– Помпеи тебе не Южное Бутово. Кстати, это где?

– Леха, тебя в школе только сигнализации учили? – зазвенело разбитое стекло, все сразу вспомнили о мертвяках. – Вот, …, кажись, лезут. А мы тут балакаем. Перец, таблетки от склероза.

– Уже нашел, – он вернулся из таможенного магазина с лопатой, Леха незамедлительно последовал туда же и вооружился по примеру товарища. Карлсон рванул в салон связи. Марио, растерявшись, пошел за ним. Карлсон столкнулся с ним на выходе.

– Я давно его заприметил, но не хотел вам говорить. А то бы ты, Леха, точно его захапал. От тебя все надо подальше держать, – в руке Карлсона был отечественный вариант знаменитого австрийского пистолета «Глок» – тульский пластиковый ГШ-18, оружие, виденное бандой прежде только в фильмах про спецназ. Легкий, удобный, он идеально лег даже в неокрепшую ладонь Карлсона. И теперь выдрать его не смог бы даже Леха.

– Ты, …, чем … лучше сообрази, как он работает. У него даже курка нет, – зло сказал командир, явно раздосадованный добычей Карлсона. – Вон один уже влезает. Ну, что встал? Иди спасай всех.

Но спасение пришло раньше и с другой стороны. Два выстрела по зданию заставили банду немедленно улечься на кафель пола, а мертвяка, влезавшего разбитое окно, – рухнуть на осколки и медленно оседать на них, слегка подергиваясь. Марио вырвало от этого зрелища. Остальные отползли, а затем, очухавшись, и вовсе перебежали в таможенный магазин.

– Менты приперлись, – прошептал Леха. – Перец, тащи сюда Марио, он кажись, отрубился.

Кольку вытащили вперед ногами. Менты уже пристрелили и второго мертвяка, и сейчас светили в разбитое окно, определяя, что там, внутри, происходит. Дверь в здание, что с парадного, что с черного ходов, выводила в свой небольшой предбанник, где человек уже определялся, в какой из магазинов ему следует направиться – с целью купить или занести товар, соответственно. Марио очухался, стал бормотать что-то, Леха немедля прикрыл рот ладонью.

– Заткнись, черные тут.

Меж тем менты оставили осмотр и отойдя чуть, разделились, двое пошло к черному входу, двое осталось. Один из них позвонил, но даже и в разговоре не перешел со своего языка на русский. И только под конец рявкнул:

– Сигнализация не сработала, дура, что ты мне еще будешь говорить!

– Хачи, – пробормотал Карлсон, потряхивая пистолетом, впотьмах пытаясь разобраться, как работает предохранитель у ГШ. – Точно говорю хачи, не азеры. У меня семья хачей живет в квартире напротив, я с их балаканьем хорошо знаком.

– Валить надо, – подтвердил Перец. – Пока они нас не окружили.

– Они и так пошли к черному входу.

– Так чего ждать?

Одиночный выстрел заставил всех четверых синхронно вздрогнуть. Хачи, обошедшие здание, пришили и того мертвеца, что ломился в дверь черного хода – о нем приятели успели подзабыть. После выстрела до их слуха снова донеслась резкая, отрывистая речь кавказцев. Марио съежился. Карлсон нервно дернул пистолетом, Леха на всякий случай подтянул к себе лопату, а Перец инстинктивно вжался в кучу сваленных с вешалки курток. Когда первый хач вошел в предбанник и отворил дверь, произошло самое неожиданное. Пистолет, что Карлсон прижимал к себе, направляя на вошедшего хача, пока еще никого не нашедшего фонарем в кромешной темноте магазина, все же выстрелил. Карлсон додавил спуск, автоматический предохранитель, заперший крючок в крайнем положении, сработал, освобождая крючок, Карлсон снова нажал. Отдачи почти не было. Полимерная рамка поглотила удар. Мент всхлипнул и медленно осел.

Карлсон в ужасе вскочил и бросился вон, с силой распахнув дверь черного хода и врезавшись во второго хача бестолково протянувшего вперед свой Макаров. От неожиданности тот рухнул, попытался схватить Карлсона, но не успел, тот стремглав поднявшись, рванулся и в три громадных шага нырнул в ближайшие кусты. Хач дважды стрельнул ему вслед, но промахнулся. Тогда он рявкнув что-то непонятное своим, бросился на помощь раненому товарищу.

Тем временем, с другой стороны хачи ворвались в таможенный магазин и открыли беспорядочную стрельбу из автоматов. Кто-то из банды вскрикнул, только тогда менты догадались включить свет. Включив же, замерли. Переглянулись. Пошептались на своем. И глядя прямо в глаза последнему оставшемуся в живых, Марио, еще раз выстрелили в грудь. Последнее, что помнил Колька, как ему в руку пытаются впихнуть какой-то холодный металлический предмет. Очень тяжелый и очень холодный. И только после этого, почудился новый выстрел. Боль разорвала мозг кровавыми брызгами и мгновенно ушла в небытие.

66.

Двенадцатого парламент Крыма выпустил воззвание «К жителям Украины», в котором призывал помочь освобождению полуострова от «фашиствующей власти «оранжевых»». На призыв немедленно ответила Коммунистическая партия и Партия регионов, на экстренном заседании съезда которой, было одобрено вторжение в Крым и любая помощь российским войскам. Президент попыталась закрыть партию, но оказалось, что закрывать некем: милиция, призванная в городах обеспечивать указ главы государства и пальцем не пошевелила, а в Донецке, вотчине бело-голубых и вовсе митинговала вместе с партийцами. Хотя Донецк тоже бомбили ночью десятого. Равно как и Киев.

В самом Киеве десятого собрался митинг: пришло несколько тысяч человек с мишенями, прикрепленными на лоб, выкрикивали антироссийские лозунги и дружно пели: «Киев бомбили, нам объявили, что началася война». А в это время гарнизон Симферополя получил приказ арестовать парламент, попытался выполнить указание министра внутренних дел, но тщетно. Отряды самообороны отбили атаку милиции, организовав отход членов парламента в Севастополь. Погоня, устроенная по дороге, напоминала боевик – в обстреле колонны депутатов был задействован единственный на весь Крым милицейский патрульный вертолет. Правда, увлекшись погоней, он довольно скоро врезался в провода ЛЭП и рухнул. А колонна, под восторженные приветствия повстанцев, гордо вошла в Севастополь, откуда уже изгонялись или бежали сами националисты и им сочувствующие – в прямо противоположном направлении.

После успешного, и, главное, почти бескровного захвата Керчи, штаб армии оставался там недолго. Уже четырнадцатого числа Корнеев приказал паковаться и перебираться в поселок Останино. Общее число спасенных жителей Керчи к тому времени достигло десяти тысяч, большинство из которых согласилось перебраться в палаточные городки, под надзор федералов. В совершенно пустом городе они по-прежнему мнили себя в опасности, а потому не возражали постоянным допросам службистов, и стойко переносили спартанский дух спешно развернутого лагеря. В последние дни перед началом войны в Керчи, как и во всем Крыму, ситуация сложилась аховая. Чему немало способствовали татары, устраивавшие погромы русского населения начиная с конца июля. Отряды самообороны, пытаясь защищать жителей, встречали немедленный и сверхжесткий ответ спецназа, потери были колоссальные. Что и говорить, когда город покидали последние бандиты, уводя пленников, его население в большинстве составляли мертвецы. По предположению чудом оставшегося в живых и потому ежедневно допрашиваемого мэра, из полутораста тысяч больше половины составляли «армию теней».  Здесь старались не произносить слово «мертвый» вслух, слишком уж явным и пугающим оно было для жителей.

Теперь же мертвецы ушли от войны подальше, попрятались в близлежащих холмах, забрались в горы. Где именно они могли прятаться, Корнеев пытался вызнать с самого захвата Керчи, как показал случай – везде. Уже перебравшись в Останино, Корнеев отправил отряд добровольцев прочесывать побережье лимана близ поселка Золотой. Назад из роты не вернулся ни один человек. Их долго искали, потом, найдя, бомбили.

Тринадцатого Корнеев отдал распоряжение взять под контроль государственные границы Крыма своими силами. Четыре роты мотострелков прибыли на места дислокации, заняли стационарные посты ДАИ с помощью местного населения, превратив их за ночь в миниатюрные крепости. Однако весь перешеек этими силами взять под контроль не удалось, мотострелков постоянно тревожили регулярные войска и мертвецы, особенно из уничтоженного Армянска. Удерживать подход резервов удавалось только постоянными ударами по колоннам, однако уже с пятнадцатого украинский генштаб перестал перебрасывать бронетехнику и сосредоточился на диверсионных группах. Корнеев сосредоточился на окружении Симферополя и подавлении Феодосии и Судака.

Все три города предстали ему крепкими орешками. Особенно столица, куда было переброшено до двадцати тысяч войска и националистов, и где отряды самообороны были либо уничтожены либо изгнаны. Симферополь был единственным городом в Крыму, где произошла зачистка от мертвецов, причем, уже во время военных действий. Феодосия и Судак контролировались в основном, националистами, при поддержке регулярной армии, в первой общая численность противника составляла до пяти тысяч человек, во втором вдвое меньше. Однако, за время, прошедшее с введения визового режима между странами, то есть почти за год, татарские и украинские бандформирования, проникавшие все это время в города превратили их в крепости. Уже на подходе к Феодосии войска наткнулись на обширные минные поля. А когда четырнадцатого, начался штурм самого города, ответный огонь был столь плотен, что вынудил Корнеева перегруппировать полки и изменить тактику. К тому же в город было согнано до пятидесяти тысяч русского населения, использовавшегося в качестве живого щита. Боевики загоняли в подвалы и на верхние этажи зданий беженцев, а сами вели огонь по бронетехнике а так же вертолетам, барражирующими над городом, со средних этажей. В таких условиях приходилось действовать небольшими группами, зачищая квартал за кварталом, что называется, вручную, для разведки используя БПЛА, коих пятьдесят восьмую снабдили с излишком – выделив двести штук.

Причина проста – беспилотные самолеты производили жуткий шум и скверно маневрировали, так что являлись неплохой мишенью для боевиков, с их помощью легко можно было выявлять очаги сопротивления и в режиме реального времени подавлять ракетным огнем со штурмовиков.

Именно поэтому штурм Феодосии затянулся до двадцать первого числа. К этому времени сорок вторая уже взяла в мешок Симферополь, освободила Бахчисарай, Евпаторию, еще с десяток мелких городков. Наконец окончательно перекрыла административные границы Крыма, превратив их полуостров в бастион. Новая столица, Севастополь, уже девятнадцатого была полностью разблокирована и очищена от живых мертвецов. Двадцатого пала Ялта. А Феодосия все держалась. Осада города превратилась в спецоперацию ограниченного контингента девятнадцатой дивизии против запертых в городе боевиков, сражавшихся за каждое здание с отчаянием обреченных. Впрочем, так оно и было, пленных Корнеев брал только в начале операции, когда же узнал, что боевики расстреливают заложников просто потому, что те пытаются бежать из города во время «часов тишины» или, ближе к концу осады, из-за нехватки продовольствия, чтобы сократить лишние рты, он приказал пытать выходивших вместе с мирными жителями татарских боевиков. Трансляция пыток велась по местному радио, через которое прежде Корнеев пытался вразумить инсургентов отпустить мирных жителей. Пленные, хотя и знали обо всем, все равно раскалывались, называя дома в частном секторе и опорные пункты по которым, опять же в режиме реального времени, незамедлительно наносился удар. Который тут же комментировал сам Корнеев. Когда пленные кончались, подвозились новые, штурмовые группы к тому времени освободили окраины города и подбирались к центру, эта трансляция продлилась больше суток.

И только затем, двадцатого, нервы защитников Феодосии дрогнули, татары начали уничтожать опорные точки, вместе с собой и заложниками, но большинство предпочло сдаться. Чем и воспользовались штурмовые отряды, мгновенно переброшенные в самое пекло, в район улиц Чкалова и генерала Горбачева,  начала Симферопольского шоссе и Советской улицы. Штурм был завершен в четыре утра освобождением последней группы заложников почти в тысячу человек из отеля «Алые паруса» и еще двести – из расположенного неподалеку музея Грина.

Корнеев попросил доложить начальнику Генштаба о завершении операции своему заместителю теперь уже генерал-майору Петренко. Через минуту тот вручил трубку самому командующему. Илларионов кипел:

– Вы там с ума сошли! – крикнул он так, что в трубке что-то звякнуло. – Устраивать публичный Освенцим. Да еще когда вся Европа против нас. Поляки рвут и мечут, напоминаю, они председательствуют в ЕС в этом полугодии; их президент уже договорился о вводе ограниченного контингента в Галичину  в качестве контрмеры; вы вообще, в курсе того, что творится вне Крыма? Президент завтра тайно встречается с этим упырем в Выборге, вы знаете, что там будет творится? А если поляки действительно введут контингент, да еще вместе с немцами? Это же третья мировая!

– Вы забыли о мертвых, – напомнил Корнеев, слегка побледнев и покачнувшись.

– Нет. А вот вы забыли о живых. Впрочем, теперь все равно, – Илларионов, не прощаясь, бросил трубку. Гудки ударили Корнеева наотмашь. Он отошел от стола, его трясло. Особенно сильно дрожали руки.

Не выдержав, Корнеев стукнул по столу что есть силы, так что посуда в горке задребезжала. И крикнул на телефон, словно все еще беседовал с Илларионовым:

– Да насрать мне на вашу Европу, насрать! У нас здесь своя война, своя Чечня, и свои порядки. Если бы я не сделал этого, я погубил бы сотни, тысячи жизней. Татары никому не нужны, важен только принцип. Геноцид, …! С этой … толерантность они уже … всех! Сами лезут, но что у себя творят, так это их дело: не суйтесь, …, быдло, у нас две тысячи лет демократии, прям с самого Перикла, чтоб вам…

Он замолчал, переводя дыхание, нервно вздрагивая. Тут только заметил, что в комнату вошел Петренко.

– Простите, Владимир Алексеевич, – тихо произнес он.

– Нет, – Корнеева подташнивало, – это вы меня простите, Тарас Михайлович. Мерзость какая-то. Самому тошно.

– Вам лучше бы отдохнуть. День был очень тяжелый.

– Вы правы, – Корнеев пошарил в карманах в поисках сигарет. Пачка оказалась пустой. – Найдется лишняя?

Петренко дал закурить. Поблагодарив кивком головы, Корнеев затянулся, сел на краешек стола.

– Это был самый рациональный выход. Я говорю вам как спец по таким делам. Теперь они все посыплются, – продолжил его зам. Корнеев кивнул, жадно затягиваясь. Сигарета по его меркам была слишком легкой.

– Спасибо, Тарас Михайлович. Пережить бы войну, а мир как-нибудь переживется сам. Будет что-то по Судаку, сообщите сами. Если Илларионов спросил, я убыл. На фронт.

Петренко кивнул, проводив Корнеева до комнаты. Командующий медленно сел на кровать, да так и лег, не раздеваясь, только ботинки снял. Через минуту он уже видел сны.

Когда сдался Судак, а это случилось около трех часов местного времени, Петренко хотел постучаться к нему с приятной новостью, но не решился. Командующий пятьдесят восьмой армии и так был уже трое суток на ногах, всем нужен хоть небольшой, но отдых. Петренко только позвонил  Илларионову. Тот поздравил обоих, сообщил о том, что доложит президенту, раз кампания пошла так удачно, обоих представят  к награде. А что пленных взято всего двадцать шесть человек… ну, значит, не судьба.

– Большие потери? – наконец, спросил он.

– Шестьдесят восемь безвозвратными, около четырехсот санитарными.

– А всего?

– Сто двадцать девять и семьсот семьдесят. Примерно треть из-за отказов техники. Очень жарко, моторы горят. Да и сама техника, изношена до крайности, вы же знаете.

– Знаю, но нам осталось совсем немного. Я полагаю, от силы неделя.

– Может больше. Я бы положил дней десять.

– Постарайтесь, я уже доложил о дате президенту, – Илларионов дал отбой, снова не простившись. Петренко вышел. А примерно в семнадцать по местному времени он вынужден был постучаться в комнату командующего.

– Извините, что беспокою, Владимир Алексеевич. Срочное дело.

– Взяли Судак?

– Судак сдался днем. Сейчас ведутся переговоры о сдаче Гурзуфа и Алушты. Скорее всего, до ночи они продержатся, но не более. Но я не об этом. Мне поступили известия из Керчи.

Корнеев резко поднялся.

– Что еще стряслось?

– Нападение на лагерь беженцев. Вы помните, службисты велели всем с полуострова определяться в лагерь в Глазовке. Они до сих пор возились, выясняли принадлежность. Там скопилось порядка десяти тысяч.

– Кто напал?

– Мертвые.

– Много?

– Видимо, да. Лагерь остался полностью без охраны, люди, кто мог разбежались. Сейчас на месте действуют те две роты, что остались в городе.

– Две роты? Был же батальон… – Корнеев вздохнул. – Не объясняйте. Немедленно перебросьте еще батальон из-под Феодосии. Когда было нападение?

– Этой ночью.

– А сообщили только сейчас?

– Службисты, видимо, пытались скрыть, но своими силами…

– Я поговорю с Нефедовым. Я… неужели он не в курсе? – Корнеев застегнул рубашку и стремительно вышел из комнаты, Петренко последовал за ним. – Все, начался второй этап войны. Как сердце чуяло. То мы с местными живыми рубились. Теперь пришло время биться за Крым с местными мертвыми. Едемте в Керчь.

И набросив на плечи пиджак, стал спускаться по лестнице.

67.

После долгого перерыва кладбище снова заполнилось живыми. Так непривычно, так странно это было, что Косой сперва не понял, кто бродит среди могил. Ранним утром ворота со скрипом отворились, на территорию вошли первые тени. Только по спецодежде Косой понял, с кем имеет дело. Работники кладбища, в привычных синих робах, бродили столь неуверенно, иной раз шарахаясь друг от друга, казалось, они ступили на чужую, враждебную территорию. В определенной степени так и было, ведь именно отсюда, да с других кладбищ и свалок пришла беда, которой не ждали, но о которой было снято бесчисленное множество фильмов, написано книг, создано игр, нарисовано комиксов. И эту нежданную беду люди хоть и сумели превозмочь, по крайней мере, в рамках города, но истребить страх перед местом ее зарождения еще не могли.

А потому первый день появления кладбищенских уборщиков ознаменовался лишь давкой у ворот, толкотней и постоянным беспокойством. Лишь на следующий день, когда вся та же группа прибыла в сопровождении двух позевывающих милиционеров при автоматах, она смогла заняться своими непосредственными обязанностями. Работники чистили дорожки, поминутно оглядываясь, убирали давно увядшие цветы и венки; когда прибыл трактор, занялись приведением в порядок порушенных могил. Косой, глядя на их действия, долго решал, что ему делать. Ведь уйдут они не скоро, или, чем черт не шутит, вдруг найдут его. Но осторожность взяла верх: он просидел в своем склепе до тех пор, пока работники не привели в порядок все захоронения. Убрав наспех кладбище, они к обеду убрались сами. Ворота снова захлопнулись, Косой вздохнул с облегчением.

И впервые за долгое время рискнул сызнова отправиться в город. Снова пролез через дыру в заборе, отправился в мир живых. В парк.

Много перемен случилось с городом за прошедшие дни. Да и с ним самим тоже. Все время после операции, на кладбище он оставался один. Почему-то ждал появления мертвых, первые дни, едва ли не с каким-то детским ощущением потери. Убеждал себя, что уж завтра, этой ночью они обязательно должны были вернуться. Но время шло, а никто из шатающихся по кладбищу, пахнущих землей и прелью мертвецов не приходил. Косой чувствовал себя брошенным.

Одно время он утешался пустынным кладбищем, уверяясь, что сюда еще не скоро придут люди. И все в округе принадлежит ему; он приглядел себе склеп попросторнее, с массивным памятником, изображавшим склонившегося в глубокой печали ангела, в одной руке держащего крест, а в другой венок, готовый опустить на голову умершего. Умершим оказался похороненный в девяносто седьмом году местный авторитет по кличке Султан, склеп ему подельники отгрохали преизрядный, просто не склеп, а однокомнатная квартира, с зарешеченными окошками, с каменными скамейками. Массивный гроб розового дерева с золотыми ручками и окошком для обозрения ссохшегося лика покойного, которому разнесли голову во время разборки, а затем очень удачно загримировали дыру, лишь приглядевшись можно было заметить небольшой изъян, имел две кнопки. Косой долго ломал голову над их смыслом, покуда не попробовал нажать одну. Откуда-то из глубины гроба донеслись странные звуки, сперва Косой принял их за пробуждение мертвеца, но все оказалось проще: то заработал проигрыватель компакт-дисков, включивший любимую мелодию покойного – «Владимирский централ». Вторая кнопка, открывала крышку гроба.

Косой с интересом заглянул внутрь. Пистолет «Глок», мобильный телефон «Моторола», неработающий кондиционер в ногах, вмонтированный прямо в гроб, махонькая малахитовая коробочка, в которой обнаружились нательные иконы и кресты, весьма солидных размеров и всё золотые, бумажник с изрядной суммой в валюте. Последнему Косой обрадовался чрезвычайно – десять тысяч долларов ему не повредили. А вот рубли пришлось выбросить – после проведенной в следующем по смерти Султана деноминации они уже не представляли никакой ценности.

Когда он располагался в склепе, ему пришло в голову: теперь он может натащить сюда приличных шмоток, сделать запасы на зиму, и вообще, самому одеться поприличней.

Признаться, первую ночь в склепе Султана он нервничал. Почему-то в памяти всплыло проклятье гробницы какого-то Тутанхамона, опять из прежней жизни фраза, кто это такой был и кому насолил, Косому сказать было трудно. Жаль, его верного товарища, любившего исторические курьезы и могущего дать ответ на настойчиво стучавший в голове вопрос, его помоечного друга Чумы, уже не было. Так что какое отношение Султан мог иметь к Тутанхамону, Косой так и не высмотрел в дырявой своей голове. Потому, пронервничав ночь, на следующую о проклятии он позапамятовал, и спал без задних ног.

Когда он уходил из склепа, взял с собой только сто долларов из всей пачки. Старые, еще с маленьким не смещенным Франклином в центре. В обменнике могли придраться. Но не решились. Он обменял в первом же попавшемся пункте – подвале на углу Дзержинского. А затем пошел в парк, привести себя в порядок. Наверное, от него преизрядно пахло землей, потому он учинил себе головомойку, прямо там, в теплой, но немного грязной водице речушки по имени Карлутка. Река, одно название, енот вброд перейдет, но ему и было-то помыться до пояса, и еще ступни, чтоб в магазин потом пускали. Надо было бы и ногти состричь, да пока нечем. Ничего, у него все впереди.

Оставив часть верхней и нижней одежды у места своего омовения, он направился на барахолку к дачным участкам. Он вспоминал, что во время спецоперации торговцев разгоняли, но может быть… да, он не ошибся. Мир вернулся к своему первоначальному состоянию, маленькая барахолка у АЗС на 10 лет Октября действовала. Несколько десятков человек, разложившись близ проезжей части предлагали скороспелку: яблоки, сливы, вишни, иргу, а еще молодую картошку, капусту, зелень. Тут же продавали и тряпье, он долго бродил среди коробок с товаром, пока не нашел рубашку сделанную в Малайзии, белорусские майку и трусы, ну и еще чего по мелочи. Мыло, это непременно, он взял два куска. Ведь на следующий день ему идти в магазин, надо выглядеть соответствующе. Поэтому и брал качественный, как ему казалось, товар. Что вызывало улыбку у продавцов. Попрошайки и бомжи снова появились в городе, как ни в чем не бывало, а он ведь один из них, чего это вдруг ему так расфуфыриваться?

За последующие дни Косой изменился до неузнаваемости. Наверное, так он выглядел когда-то, в те времена, когда в голове не было дырки. Теперь его невозможно было принять за нищего попрошайку, он сам кому хочешь мог дать милостыню. Но, зная цену мольбам и надписям о помощи у калек и молящих, никогда не подавал. Сколько бы те ни просили на лечение сирых и убогих деток, тряся перед носом справками, купленными на рынке, по сто рублей штука. Проходил мимо, изредка останавливаясь, чтобы почитать слезные надписи на картонках; странно, но как в былые времена, любопытствующего прохожего не прогоняли с руганью, покорно ждали, может, подаст. Видимо, за прошедшие дни войны получили хороший урок.

Косой вздохнул и побрел прочь, к троллейбусной остановке. Он доехал до ЦУМа, но цены, увиденные им, заставили поежиться. И выйти из магазина. Косой прошел далее по улице Карла Маркса, оглядываясь по сторонам. В центре города он бывал редко, да и нечего делать здесь ему, жителю окраины, совсем другая группировка, куда более могущественная, чем даже та, что контролировала свалку, обосновалась здесь. Потому даже проход к пруду, где он любил посидеть на лавочке и полюбоваться закатом, был закрыт. Или он любил посидеть и полюбоваться в другой жизни – до дырки в голове? Косой вспомнить никак не мог.

Вокруг располагались фешенебельные дома и дорогие магазины. Он даже не смел заходить в большинство, лишь увидев на одном старую надпись «распродажа», решился войти, но тут же выскочил назад: во-первых, цены все равно зашкаливали за все разумные пределы, а во-вторых, распродавалось женское белье. Он сел на трамвай, прокатился до конца улицы, но и там не встретил ничего путного. Трамвай свернул на улицу Кирова, остановился у магазина «Весна» – те же несусветные цены, пусть у него и было с собою около тысячи долларов наличными, но решиться потратить почти четверть суммы на новые ботинки он не смог. Не пересилил себя. Хотя ботинки были очень хорошие, немецкие, качественные, удобные, как по нему сшиты. В таких он мог бы лет пять ходить, а то и больше. Если протянул бы столько. Он вздохнул, покачав головой, положил ботинки в коробку, отдал продавцу и вышел из отдела.

Следующим днем он отоваривался на Восточном рынке. Все то же самое, только многажды дешевле. Тут он чувствовал себя кум королю. Брал много, и вроде бы не особо востребованные вещи. Новую сумку, мощный фонарик, подушку, драповое пальто, еще одни брюки, хотя и так имелись две пары почти новых, и даже ему идущих. Дождевик, еще пару белья и солнцезащитные очки, вроде как сделанные в Англии. Сунув все это в сумку, он вернулся домой, и долго сидел перед склепом, выбирая наряды. Потом упихал большую часть обновок в дальний угол, за гроб, а сам остаток для провел на природе, в парке. Гулял, пил чай, разносимый торговками, и даже пробовал читать газету, от которой его немедля стало клонить в сон. Слишком много информации и мало фотографий, слишком мелкий шрифт. Он бережно положил газету во внутренний карман куртки и хотел было вздремнуть, прямо здесь на лавочке, нацепив на нос солнцезащитные очки, чтобы уж совсем не походить на бродягу. Вот только…

Только слишком уж много в парке было народа. Нет, подумалось ему, народу как раз немного, в выходные бывало и больше. Хотя сегодня, да, судя по газете, как раз суббота. Но далекие крики детей и шорох шагов от проходивших мимо парочек его начали раздражать. Как совсем недавно его раздражали толпы покупателей Восточного рынка. Особенно под конец, когда сумка была набита, а он собрался пройти в обувной, чтобы присмотреть себе пару всепогодных ботинок поприличней. Так и не смог этого сделать. Люди мешали. Страшно мешали люди.

Косой понял, что устал от них. Ничего не поделаешь, отвык. И никак не мог привыкнуть снова. С мертвыми было куда проще, они и ходили тише, и не голосили, вообще не разговаривали меж собой. И не обращались к нему с ерундой, просили закурить или интересовались, который час. Или спрашивали как пройти до палаток с посудой, техникой, еще чем.

Это было невозможно. Он сбежал от них на другой конец города, в парк Космонавтов. Недалеко от его дома, несколько остановок на автобусе. Но люди были и тут. Бродили, громко разговаривали. Дети галдели, кто-то из них плюхнулся на противоположный конец скамейки, окончательно прогоняя дремоту. Косой поднялся и пошел к остановке. Добрался до железных ворот, их так и не заперли с последнего визита работников, проник внутрь. И успокоился только возле своего склепа.

Только тут он мог вздохнуть с некоторым облегчением. Придти в себя и снова попытаться вернуться в мир людей. Ведь он же один из них. Странная мысль, но верная, хотя Косого она и покоробила слегка. Он ведь действительно один из них, надо привыкнуть, надо приучить себя. Будто ничего и не было. Ведь все вернулось на круги своя.

Он с грустью огляделся по сторонам. И горько усмехнулся. Нет, кладбище он не покинет; по крайней мере, до тех самых пор, пока его отсюда не погонят силком. А произойдет это в ближайшие дни, когда оно будет официально открыто. В понедельник, если быть точным. В день флага. В новый праздник – так писалось в газете, что он купил в парке.

Воскресенье он посвятил уборке своих следов – мало ли что. Убедился, что дверь склепа запирается надежно изнутри, и никто не сможет проникнуть внутрь, когда он находится рядом с Султаном. А в понедельник, как заскрипели на все кладбище, тяжелые ворота, стал ждать посетителей.  С тревогой – но и некоторым даже нетерпением, непонятным ему самому.

Только в десять часов он увидел первых. Двое мужчин прошли по соседней дорожке, он пригляделся, сощурившись привычно. Нет, на посетителей они походили мало. Скорее, службисты. Как смотрят по сторонам, синхронно поворачивая головы, как пристально оглядывают пространство кладбища. Да какие одинаковые, с иголочки, на них костюмы, строго черные, и серые галстуки – одно это уже говорит о многом.

Косой поежился и полез внутрь, заперся получше. И практически весь день просидел в своем убежище. Пару раз выходил по надобности, а однажды решился выглянуть, посмотреть, что же происходит вне стен его дома. Ведь кладбище так и не привлекло скорбящих. Кроме службистов никто не прибыл, а те, поболтавшись недолго, осмотрев все, что им было велено, покинули его дом. Косой вздохнул с облегчением. Его или ему подобных они явно не искали.

Наконец, он осмелился и пошел на праздник. Народу на улицах было во множестве, Косой вышел заполдень, так что встречались уже хорошо поддатые жители города, на которых, впрочем, даже если они валялись на скамейках или под ними без движения, внимания никто не обращал. Правда, еще обходили стороной, на всякий случай, но и только. Словно ничего страшного, пугающего, ужасающего, начавшегося первого числа, для этих людей не существовало. Словно у них, как у Косого, такая короткая память.

Он брел по парку, разглядывая шумные веселые компании, старательно обходя стороной детей и подвыпивших взрослых. Купил бутылку пива, посидел на скамеечке, благо, день выдался замечательным, посмотрел афишу предстоящих празднований. Сегодня вечером обещали, помимо «грандиозного салюта» еще и бесплатный киносеанс на открытом воздухе в Летнем саду, прямо на берегу пруда. Будет установлено несколько полотен и кинопроекторов, приносите с собой стулья и кресла, сеанс начнется, как только стемнеет и продлится до полуночи.

В этот момент его кто-то фамильярно хлопнул по плечу. Косой подскочил от неожиданности, внезапно ему подумалось, что это Чума. Но нет, рядом стоял мужик лет сорока, слегка небритый, взъерошенный, раскрасневшийся, в расстегнутой до пупа светлой рубашке, обнажившей волосатую грудь и пивной живот.

– Ну что, мужик, скучаем? Давай с нами, погудим, вместе все веселее. А то, я вижу, уже допил, а еще хочется. Пойдем.

Косой поднялся и молча побрел куда глаза глядят. Ему показалось, что тот «пивной живот» станет его догонять и требовать присоединиться к честной компании, он оглянулся, но мужик не то искал другого собутыльника, не то возвращался к «теплым» товарищам. И все же, выходя из парка, он торопился, едва не сбиваясь на бег. Сам не зная, куда. Покрутился среди домов, однообразный, как каждый новый день, сел на трамвай, поехал в центр. Тут же вернулся на автобусе.

А через несколько часов подобного блуждания – казалось, весь город вышел на улицу праздновать день флага, когда уже начало потихоньку смеркаться – сам не заметил, как оказался перед воротами Северного кладбища. Они были открыты, Косой, не задумываясь, зашел внутрь. Хотел даже закрыть ворота, но вспомнив о стороже, одумался. Если он есть, то он единственный из живых, кто сторожит его ночной сон.

На кладбище не было никого. Тишина и покой объяли его.

Косой вздохнул с облегчением и постояв недолго у ворот, неожиданно наткнулся на странного человека. Сморщенный старик, он неловко топтался у ворот, словно сам не зная, выйти ему или остаться. Косой хотел обратиться к нему с вопросом, но слова разом застряли в горле. Перед ним стоял мертвец. Он проглотил слюну, коснулся неживого тела, проверяя, не в силах удостовериться, так ли это на самом деле. Старик посмотрел на него, что-то булькнул по-своему в ответ, чем привел Косого едва не в восторг. И медленно зашаркал на выход.

– Подожди, постой. Это ведь… – старик не оглянулся, уходя все дальше и дальше. Возможно, он и не слышал речей живого. У Косого перехватило дыхание. На глаза навернулись слезы. Словно он враз обрел и потерял друга.

Он вздрогнул и хотел было идти за стариком. Но тот, пересекши улицу, неожиданно исчез, скрылся, словно его и не было. Или вправду, не было. Косой потряс головой, проморгался, всматриваясь в потемки. Нет, никого. Но не мог же старик просто раствориться среди редких кустов боярышника да жимолости. Не мог. Неужто ему все это померещилось? Ведь он и появился так неожиданно, тоже вроде бы ниоткуда.

Косой, совершенно раздавленный, вошел на кладбище, затворил за собой ворота. Прошел по аллейке до склепа, нырнул в него. А когда в небе зажглись, зарокотали первые залпы салюта, закрыл глаза и заткнул уши.

68.

Дозвониться до Слюсаренко удалось только шестнадцатого числа. В сети Виталий появился столь неожиданно, что Оперман даже не поверил своим глазам. А потом, боясь сглазить, дважды робко кликнул мышкой по зеленому огоньку вызываемого абонента.

Связь была скверной, постоянные помехи на линии. Но он сумел докричаться через шум, через абсолютную тишину, прерывающую шум, через попискивания и странные стоны сетевой связи.

– Ты как? Как у вас там? Сильно бомбили?

– Привет! Рад слышать, – донеслось с того края бесконечности через десяток секунд. – Все вроде в порядке. А чего нас бомбить-то. Ты ж знаешь, в Запорожье только артиллерийские склады, так они сами каждое лето взрываются, никакой авиации не нужно.

Голос был на удивление спокоен. Словно ни войны, ни обрыва связи, ни долгого молчания – ничего не было. Обычно они с Виталием связывались пару раз в неделю, чаще он говорил по сети только с Борисом, ну так тот и жил в одном городе. А сейчас десятидневный перерыв.

– Тебя ужасно плохо слышно, – кричал Оперман, поднося камеру ближе к лицу, ища дырочку встроенного микрофона и стараясь говорить в нее. – Может, отключить видео?

– Я тебя вроде нормально слышу, можешь не орать так. Кстати, мне кажется, у тебя пломба на левом нижнем коренном соскочила.

Леонид не посмеялся.

– Давай, рассказывай, что у вас там.

– Да что у нас тут. Все, как всегда.

– Ну интересно, война ведь началась.

– Ну да, я в курсе. Вчера сам на митинг ходил. Народ поддерживает вашего президента, желает удачи в Крыму Корнееву и активно записывается в добровольцы. Слух прошел, что всем, кто отправится в ополчение, потом в Крыму дом выдадут. Там ведь ваш генерал уже много татар разогнал, так что их хоромы теперь добровольцам отойдут.

Слюсаренко говорил обо всем так спокойно, словно речь шла об обыденной политической перебранке между главами государств, в которое, подыгрывая одной из сторон, решило втянуться население.

– Ты так об этом спокойно рассуждаешь.

– А что ты хочешь. Мы и не такое переживали. И это переживем. Вот жил бы я в Киеве, да, было бы страшно. Потому как Киев бомбили, нам объявили, ну дальше ты знаешь. А мы провинция.

Казалось, его ничем невозможно было пронять. Прочие кризисы, а сколько их было на Украине, и не перечесть, выработали у молодого человека стойкость несравненную, которой Оперман мог только завидовать.

– Послушай, но ведь ты же сам на войну ходил, причем не просто войну, а гражданскую да в собственном городе. По-моему это было страшно.

– Вот это как раз было интересно, – Оперман прикрыл глаза, вспоминая октябрь девяносто третьего.

Тогда все действительно было интересно. В новинку, хотя нечто подобное уже случалось: на улицах Москвы бронетехника появлялась за два года до этого, во время путча. Оперман, тогда еще только закончивший школу, посчитал за лучшее появиться на месте событий, потрясших всю страну, лично. Стоило только президенту новой России рассориться с парламентом до такой степени, что в первопрестольной снова появились танки, Оперман немедля покинул МИСИС, был как раз день занятий по «войне», чтобы снова оказаться в истории. Утром вместо одного из центральных каналов гоняли бесконечный прямой эфир с Си-Эн-Эн, показывающий как защитники Белого дома отстреливаются от наседавших танков. Пропустить подобное зрелище – это было не для него. Ну когда еще вот так запросто можно было на войну сходить? Да еще на метро доехать до места сражения. Словом, пусть жители Грозного завидуют.

Удивления от происходящего почти не было, казалось, в Москве и должны каждые два года появляться вооруженные люди, чтобы решать государственные проблемы. Да и сами москвичи, большею частью, относились к проблеме философски – повоюют и помирятся.

Оперман без проблем доехал до «Киевской», выбрался, огляделся. Площадь перед вокзалом бурлила своей привычной жизнью, ничто не напоминало о войне, разве что далекие автоматные очереди. К его удивлению, оцепления, преграждавшего кому бы то ни было путь к войне не было, посему он беспрепятственно прошел до гостиницы «Украина», что напротив Белого дома, через реку. А там было на что посмотреть. На мосту, в центре, располагался танк, как и показывали по Си-Эн-Эн, возле моста куча милиции, а подле нее уже собралась неимоверная толпа. В точности такая же у парапета на набережной Тараса Шевченко и на крышах соседних домов, и на балконах гостиницы, и в скверике, возле памятника кобзарю.

Близко к реке Оперман подходить не стал, удобно устроился на скамеечке и стал наблюдать. Народ собрался неугомонный, как и полагалось настоящим москвичам: если долго не стреляли, бегали к милиции, спрашивали, может, чем помочь. Некоторые пытались прорваться к танку, посмотреть или тоже поспрошать, один совсем было прорвался, да военные спохватились и выгнали. Но большинство, устав от наблюдения, шло к ларьку за пивом. Ларек этот – а цены там втрое против обычных были – в тот день озолотился.

Война протекала на редкость вяло, сторонам надоело затянувшееся противостояние, к этому времени продолжавшееся пятые сутки, если считать с момента указа о роспуске парламента, так что боевики и солдаты ограничивались автоматными перестрелками. Только раз около полудня, неожиданно ожил танк и шарахнул по Белому дому, в окно не попал, но его зато стали обстреливать из подствольных гранатометов. Выстрела три в ответ было, один ударил аккурат возле набережной, ухнув в воду. Толпа шарахнулась от набережной, но те, что посмелее немедля заняли освободившиеся места. Вскоре подъехал фургон с какими-то снайперами, человек пять, они  проползли мимо народа, оцепления, доползли до середины моста и оттуда начали палить. Перестрелка усилилась, в кого-то из них все же попали, – буквально через пять минут приехала скорая ей никто не мешал, забрала раненого (толпа волновалась вовсю и давила на милицию) и умчалась. Бойцы поползли обратно, всосались в фургон и уехали, вскоре появившись на другой позиции, уже по ту сторону реки.

Народ прибывал и прибывал, уж и место особенно не оставалось, разве что для свадеб очищали. Ну это было святое. Когда еще и у кого будет свадебная фотография на фоне войны? Посему кортежи шли одни за другим.

К двум дня стрельба стихла почти совсем, стало скучно. Только дым еще клубился над Белым домом и то какой-то неубедительный. Многие, как и сам Леонид, не видя продолжения, стали собираться и уходить. И даже начавшаяся перестрелка одиночными почти у самых стен (а тогда Белый дом еще не был окружен нынешней жуткой оградой, и к стенам можно было спокойно подойти) – никого особо не взволновала. Война заканчивалась, на следующий день, пятого, объявили о капитуляции. Остальное можно отыскать в учебниках истории. Где, естественно, такие подробности не были предусмотрены.

– Вспоминаешь? – вырвал его из грез Слюсаренко. Леонид кивнул. – Но согласись, у нас тут война идет только по телевизору, вот разве что народ митингует. А у вас тогда, и в девяносто первом и в девяносто третьем, жутковато было.

– Это была гражданская война, – попытался оправдаться Оперман.

– Не думаю, что гражданские войны безопасней обычных.

– Авиация не участвует, – Виталию пришлось согласиться. – Но все же, хоть какой-то намек на войну был. Ведь сирены должны выть или что-то в таком духе.

– Скорее кто-то. Псы войны, – они посмеялись. – Нет, ничего не было. В четыре утра никто не тревожил мой сон. Узнал, когда проснулся.

– Ну а как узнал, все же екнуло что-то, ведь…

– Да, екнуло, – он пожал плечами и выудив из-под стола пачку «Мальборо», принялся ей играться, что выдавало невольное волнение. – Знаешь, когда включил телевизор, вернее, жена включила, она всегда так делает перед уходом на работу, все по всем каналам твердили о российской агрессия. Сперва я не понял, подумал, неужели ваши напали вообще на нас и сейчас, пока я кофе пью, российский десант высаживается в Киеве. А потом, как узнал, что война за Крым… странно, – он помолчал немного. – Вот не могу объяснить, что на душе стало. Тем более непонятно, если учесть, что в свое время, при Кравчуке, был записным патриотом, – Виталий снова взял небольшую паузу. – Понимаешь, такая ситуация. Я как услышал, что ваши стали Крым утюжить, подняли даже стратегическую авиацию, мне почему-то подумалось, ну наконец-то. Уж столько твердили, что русские начнут войну за Крым, столько стращали, а я вот проснулся, началась война, уж шесть дней длится, а ничего. Никакого протеста. Ни раздражения, что наши войска сдаются в плен охапками или бегут с позиций. После того, как вы уделали Грузию, нам только об этом и твердили. Подготавливали, что ли. Или сами не понимали, что каркали.

– Да нет, я думаю, у нас еще задолго до войны с Грузией началась охота за Крымом. И политики, вон наш мэр особенно, и писатели, все предрекали скорый переход Крыма в российскую вотчину. Ну а когда начался трындеж, что Россия встала с колен и все в таком духе, сам понимаешь. У одного издательства, без имен, даже серия вышла – все книги на подбор, сплошь война за Украину. То с США, то со всем блоком НАТО. Хоть плачь, хоть смейся. Особенно после недавних данных нашего же генштаба: дескать современная российская армия в условиях нынешнего убожества может дать достойный отпор странам, слабее Турции. То есть с Турцией исход войны еще не ясен, – он вздохнул. – Вот так-то.

– Я читал много подобных книг. Написано гадостно, конечно, но какой-то смысл в них есть.

– И какой же? – не выдержал Оперман. – Кроме пропаганды.

– Кроме пропаганды, я увидел веру в Россию, чего раньше не замечал, – брови Опермана невольно поднялись вверх, достигнув экстремума. – Понимаешь, раньше вашу страну не воспринимали всерьез. Никто, даже ее жители, не то, что страны золотого миллиарда, – он хотел возразить, но Слюсаренко не дал. – А сейчас Россия действительно немного окрепла, по крайней мере, закрепилась на своей позиции правопреемницы СССР. К тому же, стала для многих родиной, особенно, для тех, кто в ней, уже в России, родился. И им она нравится. Со всеми ее минусами, здесь им комфортно и именно здесь им хочется жить. Они ощущают ее частью себя. И пытаются как-то выразить это ощущение. Пусть этот гражданский пафос сливается с имперскими желаниями, но Россия, наверное, страна, не могущая быть ничем, кроме империи. Иначе она просто перестанет существовать. Так что граждане нашли себя в устремлениях Пашкова, а Пашков, наконец-то обрел нужных граждан.

– По-моему чистая демагогия, уж извини. А как быть с рожденными в СССР, вроде нас с тобой?

– А тебе разве не приятно, что Россия встала с колен и начинает расширяться?

– Провокационный вопрос, – заметил Оперман. – Но я… понимаешь, я даже не знаю, что тебе ответить. С одной стороны, когда играют старый гимн с новыми словами в честь спортсменов, это приятно и повышает адреналин. Но когда все то же самое происходит в актовом зале Кремля, при стечении чиновного люда, это дико раздражает. А еще…

Он не закончил фразы. Потому как никому не мог признаться в главном – его родиной навсегда остался СССР. Да, Союза давно нет, и на его костях выросло новое поколение, ничего о прежней стране не знающее. Да, Россия столь прочно заняла его позицию, что теперь даже по действиям своим неотличима от прежней сверхдержавы, хотя бы по тем показушным действиям, что демонстрируются миру, но рассчитаны только на внутреннего потребителя: все новые открытые по всему миру военные базы, бряцание оружием в Черном море, да вот эта война за Крым, затеянная в промежутке войны с мертвецами. Все это коробило его. Ругаясь, он выключал телевизор, едва заслышав сводки, понимая, как далеко позади по всем показателям находится нынешняя страна против Союза, как бы ни убеждали в обратном гладко выбритые, надушенные и напомаженные политики в костюмах, продав который, можно кормить одну малообеспеченную семью целый год. Сколь предательски вылезает правда всякий раз, когда президент едет в глубинку, убеждать телезрителей в верности выбранного пути…. Нет, лучше не думать об этом. Тем более, во время разговора со старым приятелем.

– Но согласись, несмотря на место в тройке по уровню коррупции, на вывоз активов и пассивов из страны, на весь нигилизм новых радетелей отечества, нефтедоллары приносят и простым гражданам пускай немногое, но хоть что-то с барского стола.

– Я смотрю, ты все еще непоколебимо любишь Пашкова.

– Нет, просто мне он по-прежнему симпатичен. Несмотря на войну. Кстати, у нас, в Запорожье, народ издавна проникся к нему симпатией.

– Просто потому, что вы его плохо знаете.

– Вероятно, мы и Ельцина плохо знали, но он здесь нравился только коммунистам и моей маме. Я его на дух не переносил.

– Как у вас сейчас с мертвяками? – раз на то пошло, спросил он.

– Так себе, – вздохнул запорожец. – Армия у нас хуже только в Лихтенштейне, так что воюем, в основном, своими силами. Было две попытки очистить Запорожье от зомби, десятого и пятнадцатого, но результата хватало ровно на заявление мэра. А потом мертвяки появлялись опять. А у вас, я слышал, поспокойнее?

– Да, – Оперман вспомнил свои перебежки до работы или магазина и обратно  в первые дни после восстания  и невольно вздрогнул.

– А мы, вот, кажется, привыкли. Нас, казаков, ничем не запугаешь, – Виталий улыбнулся, но улыбка вышла невеселая. – Я к родным думаю переезжать. Потеснимся, но ведь мои старики не больно горазды с мертвыми сражаться. Жена уже перебралась, мы с ней поругались недавно, – признался он. – Вот сколько… дня четыре не созваниваемся. Наверное, даже хорошо, что ты так и не женился, – неожиданно прибавил он. – Куда меньше беспокойства.

Разговор потихоньку стал закругляться, наконец, Виталий задал традиционный вопрос «Что качаешь?». Оба они, как только появилась возможность подключения к быстрому Интернету, только тем и занимались, что выуживали старые и новые фильмы из сети.

– Сейчас впал в детство и выуживаю «Телефон полиции 110», сериал ГДР, помнишь, конечно.

– Конечно, помню. А я, как на грех, тяну чехословацкий сериал «Тридцать случаев майора Земана».

Разговор постепенно заканчивался. Наконец, Виталий попрощался и отключился. Оперман еще немного посидел перед монитором, потом позвонил Борису. Тот откликнулся с заметным запозданием.

– У нас сегодня заседание кафедры было. Решали, что делать первого сентября. Вроде бы набрали народ, а половина не приехала: кто-то по личным причинам, кто-то из-за дальности, иностранцы и вовсе отмелись сразу, а иных уж нет.

– А что ты хочешь, количество населения ныне стало таково, что мест в вузах больше, чем молодежи.

– Это пускай твой МИСИС говорит подобное. У нас еще конкурс был.

– Как новый выходной праздновать собираешься?

– Да ну его, – Борис плечами пожал. – Ерунда все это. Боюсь, мои студенты совсем из колеи выбьются. Какие-то дискотеки устраивают. А двадцать третьего первый экзамен для «хвостатых». Боюсь, приду только я.

Борис извинился за то, что не может долго говорить, дела, и тоже отключился. Оперман остался один. Он побродил немного по комнате, потом вышел на улицу, в магазин, подкупить пива. А затем отправился на работу. Несмотря на установившийся в городе относительный порядок, продажи техники никак не хотели расти, шеф, видя, что забитый доверху склад, не пустеет, рвал и метал. Звонил во Владивосток и продолжал тоже самое.

Его можно было понять. Дорога через Сибирь числа с тринадцатого-четырнадцатого оказалась заблокированной наглухо, с восемнадцатого встал уже и Транссиб, в основном, из-за постоянных нападений живых мертвецов, просачивающихся не только из Китая, но и Монголии и Казахстана. Впрочем, если учесть, что между странами входящими в Шанхайскую организацию сотрудничества, границы отмечали лишь таможенные посты, поток беженцев, а следом за ними и зомби, в Россию только возрастал. А вот теперь о том же говорил шефу подрядчик из Владивостока. Дорога перекрыта наглухо, в те города на Транссибе, что уже пережили и появление зомби и их очистку, вновь пожаловали живые мертвецы. Так что транспорта скоро не ждите. Шеф разъярился и бросил трубку мобильного на пол, размолотив ее на куски.

– А дорогое барахло из Европы попробуй реализуй, когда народ скупает только товары первой необходимости. Тут никакие распродажи не помогут, – зло произнес он, немного придя в себя. – Пока был «Самсунг» «Филипс» никому и даром не всучишь. Тем более сейчас. А европейцы только накручивают цены на провоз. Слышали, что во Владивостоке опять подняли пошлины на подержанные иномарки и технику? – народ покачал головами. – Со среды как раз. Чует мое сердце, это всем боком обернется.

Он не докончил говорить, ушел в кабинет. Беседовал с кем-то по городскому телефону оттуда, тоже ругался, но уже тише. Потом, ближе к вечеру, велел всем расходиться.

– До вторника. Праздновать будем. И слава богу, что из зарплаты не вычтут, – добавил он напоследок.

Оперман снова ушел последним, сторож закрыл за ним калитку и глухо звякнул замком. Вернувшись домой, Леонид сразу отправился на боковую, а утром прошелся по магазинам. Купил побольше пива. В праздник выходить он никуда не хотел, едва только услышал о решении правительства устроить выходной и веселье на всю катушку. Во-первых, давно уже чурался подобного рода увеселений, а во-вторых…. Как объяснить. Он и для себя не находил должных ответов. Напротив, было странное ощущение: с одной стороны, как ни старался скрыть от себя Леонид, но война в Крыму, задела его, задела сильнее, чем он предполагал. Он сопереживал, и вот тут начинаются странности. Он и болел за наших, но одновременно с этим  желал, понимая, что они все равно победят, желал больших потерь. Как в  футболе, когда сборная рвалась на чемпионат мира, он болел против нее, за любого противника, но всякий раз праздновал победу России и огорчался, когда она терпела поражение.

Нет, не как в футболе, здесь все было слишком реально и зримо. Все по-настоящему: каждая смерть, каждая потеря приходила не с полей олимпийских сражений, а с битв то незримой, то явной войны. А то и обеих кряду. Сообщали – наши несут потери от прорвавшихся в Кодорское ущелье зомби, несколько десятков человек личного состава, не считая извечного абхазского ополчения, погибло, в воздух поднята авиация, два самолета разбились в первый же день. Он и смеялся зло и печалился горько. И не мог объяснить такой вот разброд в мыслях, всю эту шизофрению.

А началась она ох как давно. С той самой поры, как на картах мира образовалась Россия. Вернее… нет, он лжет самому себе, позже. После того как парламент был расстрелян из танков, после начала войны в Чечне. Тогда, когда он окончательно похоронил  в себе свою родину. Ту, что всегда считал отечеством – Советский Союз. А ведь так же шизофренически странно все начиналось: весной девяносто первого, когда из магазинов пропало все, а цены, впервые за долгое время взлетели вверх, когда волнения в разных частях страны стали нормой, когда внутренние войска не успевали перебрасывать на новые мятежи, когда юмористы горько шутили о том как сердце воюет с печенью, намекая на битвы Ельцина и Горбачева за власть – именно в эту пору прошел референдум с единственным, поистине гамлетовским, вопросом: быть или не быть. Союзу Советских Социалистических республик. Восемьдесят процентов населения пришло к урнам в тот день, несмотря на препятствия некоторых республик, кажется, все той же Грузии и Прибалтики, и три четверти из них ответили «да» на незамысловатый вопрос референдума. А всего через полгода, в ноябре Советский Союз официально прекратил свое существование. Пятнадцать республик – пятнадцать сестер, отправились в самостоятельное плавание. Все больше и больше отдаляясь друг от друга. Поначалу незаметно, ведь и единой валютой для всех был рубль, и язык оставался общий, да и команда на олимпиаде девяносто второго оставалась единой, пусть и под флагом МОК. Но чем дальше, тем больше и больше проявлялось различий. Несмотря на митинги протеста, на призывы оппозиции, на свержение и убийства самих президентов – союз все больше походил на тень, терявшуюся во мраке наступающей ночи.

Вот тогда он и перестал и верить и надеяться и любить. В нем поселилось что-то желчное, злое, неприятное самому. Что-то, что не давало покоя презрением и нетерпимостью. Но не твердо сидело внутри, не желало выкорчевываться, и лишь выпускало пар накопившегося негодования.

Запорожцу повезло больше. Он, хотя и старше его на три года, но все же сумел жениться, как раз, когда Украина кричала, что москали все сало сожрали, и он был одним из кричавших. Быстро развелся, женился повторно. Сумел устроиться на хорошую работу, имел продвижение по службе, правда, после кризиса девяносто восьмого, потерял все, но не отчаялся, а встал на ноги сызнова. И еще раз, уже в восьмом. И теперь снова набрал обороты.

А Леонид – поработав в типографии до того же девяносто восьмого, после кризиса он переключился на мебель, потом стал наладчиком компьютерного «железа», а вот теперь устроился «ночным бухгалтером» на склад сети магазинов. Это не повышение, это плескание в луже. Бессмысленное барахтанье, хотя бы потому, что сам барахтающийся не видит ни выхода, ни нужды что-то менять.

В тот день Оперман напился.

69.

– И все же объясни мне, зачем ты стрелял? – в сотый раз спросил Важа, с трудом приходя в себя после длительной пробежки. Они схоронились в подвале одного из полуразрушенных домов городка, чтобы добраться до места, им предстояло проделать куда больший путь.

– Важа, перестань, – устало попросила Манана. Но Важа настаивал, Иван снова сказал, в который, уже раз, что этим пытался отвлечь охрану президента Чечни. Что, если бы не его выстрел, не суматоха, возможно, им не так просто удалось бы уйти. Или не удалось бы вообще. Бахва Куренного немедля поддержал, но Важа требовал пояснений.

– А если предположить, что ты изначально знал о прибытии президента и погнал нас долгой дорогой именно для этого? Чтоб свои дела поправить. Может, тебя специально подослали его убрать. У вас ведь его не любят.

Подобные версии Важа излагал уже давно. С того самого времени, как они, миновав перевал и переправившись через Ингури, добрались до территории Большой Грузии. Его не слушали, но Важа отчаянно, как все молодые, стоял на своем.

– Да, не любят. Что с того. Президент всегда может просто снять, – Бахва стал объяснять молодому подробности малоизвестной тому российской политики.

– А может, решили не снять, а вот так вот, прихлопнуть на приграничной полосе, и обвинить во всем нас, грузин. Ну чтобы опять, как в восьмом, начать. И еще что-то оттяпать. Они ведь и на Сванетию глаз положили, и не говори мне, Бахва, что это не так.

– Даже спорить не буду.

– Мне завидно, – произнес Иван, и от его голоса Важа неприятно поморщился. Никак не мог привыкнуть, сколь хорошо русский говорит на их языке. – Какие ты мне способности приписываешь. Просто диву даюсь. Это надо ж так все рассчитать. И вашу группу, и мертвецов и…

– А не сложно. Понятно, что одинокого мотострелка мы захватим в плен. Понятно, что нам дадут уйти. А ты вотрешься в доверие Бахве.

– Важа, ты считаешь меня идиотом? – на чистом русском спросил Бахва, даже не обернувшись. Наступило молчание. Вздохнув, командир добавил: – Все, кажется, улетели.

Они пробирались мимо развалин домов по центральной улице поселка. Бывшего поселка Мухашура, после налетов от него не осталось ни одного целого строения. Российская авиация вот уже четвертый день утюжила прилегающие к Ненскре и Ингури поселки с таким остервенением, что поначалу группе показалось, будто меж двумя странами и, в самом деле, началась полномасштабная война.

Все началось еще утром тринадцатого, как раз когда Бахва вывел своих к Квемо-Марги. Крохотное селение, прилепившееся к мелководной в это время года Ненскре. В иных местах лишь галька отмечала русло реки, сама же Ненскра шумела где-то под ними, тихо, неприметно. Только в самом центре русла тек ручеек, перепрыгнуть – и ты на другой стороне реки. Бахва так и сделал, и поскользнувшись на мокрых камнях, упал, отбив бок, жалея о собственной никчемной браваде. Остальные преодолели ручей куда спокойнее. Манана шла замыкающей, Иван любезно подал ей руку, она ответила. Брат недовольно взглянул на сестру, но ничего не сказал. Ей решать. Вчера она безропотно отдала русскому свою винтовку, и вот ныне, как продолжение. Как развитие темы.

Он покачал головой. Возможно, все это надумано. В самом деле, она прекрасно знает, что будет с русским, стоит им добраться до Кутаиси. Особенно сейчас, когда они выяснили, что происходит. Приемник, Бахва все же сумел зарядить его от крупного лимона, сорванного у самой реки, поработал четверть часа, но смог выдать им две музыкальные композиции и блок новостей. От которых всем четверым стало не по себе.

Теперь с русским возиться точно не будут. Выкачают все, что он знает, а он знает, Важа тут прав, много больше, чем пытается представить, и тут же отправят к праотцам.

Бахва вздохнул устало. Последнее время, как он нашел батарейки на разбитом складе канцтоваров, слишком часто слушал радио. Грузинское почти не ловилось, что обидно, а вот российское вещало в любом диапазоне, заглушая все остальные станции. Он снова взглянул на небо. Штурмовики улетели, пора двигаться дальше.

– Группа, – шепотом произнес Бахва, – давайте, за мной. Пока еще не стемнело, надо выбираться из поселка. Важа, ты  у нас самый глазастый, ищи не разбитую машину. Здесь где-то должна быть автостоянка.

Бомбили только днем, ночью власть переходила в руки мертвых. Российская авиация так и не научилась летать в темное время суток. Разве что беспилотные самолеты, шумно тарахтящие над головой, выискивающие не то живых, не то мертвых, некие, не ведомые группе цели, по которым днем наносились все новые удары. Поэтому у группы было немного времени на рассвете и закате, чтобы передвинуться еще дальше от границы, еще ближе к дому. Туда, где уж точно русские не дотянутся. Не посмеют. Хотя…

Вот это «хотя» преследовало Бахву всю дорогу до Мухашуры. В поселок они вошли семнадцатого, тот предстал им грудой развалин, высота которых едва превышала вдвое человеческий рост. Понятно, что русские стремились упредить всеми силами новый прорыв зомби, но уж больно сильно было упорство и решимость командования, приказывавшего изо дня в день крушить до фундамента поселки и дороги, превращая их в бесконечную зыбь из бетона, камней и арматуры.

Тринадцатого же Бахва вышел на связь с батоно Ираклием последний раз. Обстоятельно рассказал о своей деятельности, о пленнике, о поселке Сакен и о перевале Хида. О том, что, возможно, доберется до Кутаиси через пару дней, самое позднее. Тогда, еще до первой бомбежки, он и не думал, что русские будут столь усердно мстить мертвым за потревоженный покой. Тогда, утром тринадцатого, выходя на связь, он еще видел живых. И они, хотя и прятались, но тоже лишь от мертвых, завидев группу, жители поселка, кто знает, какой они были национальности, да это не так и важно, успели поприветствовать их взмахами руки. А уже через четверть часа началось светопреставление. Продолжавшееся с перерывами все четыре дня. Поневоле начнешь думать, что именно твой звонок вызвал весь этот кошмар, и что именно за твоей группой охотится почти авиация южных частей, не переброшенная в Крым, ведь она расширяла площадь бомбовых ударов как раз сообразно тому, как группа пыталась выбраться из-под обстрелов.

По окончании последней бомбежки Бахва связался с Кутаиси еще раз. Безрезультатно. Он повторил попытку сызнова, но ему все равно не ответили. И вот когда группа разбрелась по поселку в поисках транспортного средства, чтобы как можно скорее выбраться по еще не уничтоженной окончательно дороге на юг, из зоны бомбежки, ему в голову пришла простая, но удивительно ясная мысль. Странно, что за все это время, за полмесяца пребывания вдали от центра, она так ни разу не посетила его.

Столько времени прошло. Столько всего случилось за эти полмесяца. Кому теперь нужна его информация, его доклад, его пленник, наконец? В центре мягко поблагодарили, но это вовсе не означало, что они не успели переменить и мнение, и тактику. Столько событий наслоилось, накладывалось одно на другое каждый день. Теперь, когда в его распоряжении был работающий приемник, Бахва понимал, сколь нелепы, быть может, все его устремления, все действия, и сколь ненужны уже все наставления, что он получил когда-то. Какой смысл в организации повстанческого движения в Абхазии, когда парламент этого региона уже грозится России о выходе из состава, если та не поможет с уничтожением мертвых, не подвезет гуманитарной помощи, не выделит транш на пару миллиардов? Какой смысл устраивать акции против федеральных или абхазских войск в Кодори, если все это  и много лучше делают живые мертвецы? Какой смысл в сборе информации о передвижении войск, если войска эти маневрируют каждый день, проходя десятки километров в погоне за неуловимым, почти неуязвимым врагом, – и на черта теперь России Грузия, когда она и так борется на два фронта. Вернее, на три, прежде всего со своей армией. Нежданно прорвавшийся в эфир турецкое радио, разбавлявшее попсу новостями, сообщало на чистом русском о массовых побегах заключенных, о войне вооруженных сил с милицией, о дезертирстве из армии, достигшем, трех тысяч человек только с начала августа. А что будет в Крыму, который, как напоминали ядовито ведущие, согласно Кучук-Кайнарджийскому мирному договору и последующим соглашениям, в случае отторжения от России, может быть возвращен Турции, как правопреемнице Османской империи, ведь этот договор никто не аннулировал.

Бахва заметил, как далеко отошел от товарищей, и совсем не видит Ивана. Он окликнул Манану, та зашла в аптеку и довольно долго оттуда не возвращалась. Снова оглянулся, на этот раз в поисках Важи. И вздрогнул, услышав гул мотора. В наступившей тишине, которую не пытались прервать даже птицы, отчетливо доносился звук подъезжавшей машины. Манана торопливо вышла из аптеки, рассовывая по карманам бинты. Важа появился с другой стороны улицы, в проеме разбитого окна. Все трое синхронно подняли оружие.

В Мухашуре не было местных жителей. Или они спрятались слишком надежно, чтобы их могла заприметить даже диверсионная группа. Или находились под завалами, а, значит, на пути к верной смерти, ибо никому уже невозможно теперь помочь им. Ядовитая тишина распростерла свои смертные объятия над поселком, обволокла его, так что даже шепот воспринимался как крик о помощи. И вот теперь, после отлета российской авиации, первый звук прервал многочасовую тишь. Бахва рванулся к ближайшему завалу, Манана спешно вернулась в аптеку.

У поворота остановилась открытая машина, «Лендровер».

– Это я, не стреляйте! – донесся до Бахвы голос Ивана. Он опустил карабин. – Я вам нашел средство передвижения… Так себе, одно колесо спущено, но главное, бензин забыли слить. Очень спешили.

Важа подошел к машине последним. Сел позади Ивана, держа карабин на коленях. Он никак не мог понять, откуда русский выкопал этот внедорожник, ведь он сам обошел все окрестности, внимательно просмотрел и стоянку, на ней находилось шесть машин, разбитые в хлам, но никакого «Лендровера» и в помине не было. Откуда Куренной смог его выкопать? Загадка. Очередная, на которую у Важи не было ответа. Как будто нарочно, новое звено в цепи. Все той же, которую молодой диверсант конструирует с момента встречи с русоволосым богатырем. Теперь он был убежден прочно и безоговорочно, что та встреча была неслучайна, и что этот богатырь ведет их сам, с одной, ему только ведомой целью. Пока их движение совпадало, возможно, Ивану и в самом деле, надо было попасть в Кутаиси. Но что выйдет дальше? Важа терялся в догадках. Подозревал неладное, ощущение это не давало ему покоя, но выразить на словах свои переживания не мог и не решался. В основном из-за Мананы. Слишком неровно та дышала к пленнику, и не заметить этого невозможно.

«Лендровер» разогнался до сорока километров, и на этой скорости по ухабистой дороге сумел добраться до Джвари. Приграничная трасса была безлюдна, ни машин, ни пеших. Даже в селах, большею частью так же разнесенных в щебень авиацией, не было слышно ни малейшего шума, не видно ни единого движения. Мертвые ушли вместе с живыми. Или схоронились вместе с живыми. Или исчезли под ударами. Так же вместе с живыми. Манана, сидевшая на заднем сиденьи, позади брата, просматривала берег Ингури в поисках возможной живой души.

От Джвари дорога повертывала на юго-восток. Именно здесь, обойдя Дауч с другой стороны, и спустившись с перевала между горами Акиба и Охачкуе, группа изначально должна была выйти к реке. ГЭС принадлежала уже Грузии, и северный берег Джварского водохранилища контролировался грузинскими войсками и европейскими миротворцами. Манана не увидела ни тех, ни других. Впрочем, посты вынесены слишком далеко, возможно, она просто не увидела. Ей хотелось надеяться на это.

Не заезжая в Джвари, они увидели несколько мертвецов, так что рисковать не стали, свернули на бетонку в сторону Джгали, и далее сумели добраться до Мухури, прежде чем в баке внедорожника кончился бензин. Здесь русские уже не наносили удары, дорога была свободна, чиста, но жителей в поселке они по-прежнему не увидели. Видимо, как предположил Бахва, все бежали прочь от огня авиации.

– Или, еще раньше, от мертвых, – предположил Иван. Он все это время вел машину, под его управлением «Лендровер» шел ходко, не обращая внимание на лопнувшие шины, искря на камнях ободами, послушно уворачиваясь от воронок. Даже прошедший короткий дождик, уже когда они свернули к Джгали, не убавил уверенности Ивана ни в машине, ни в собственных навыках. Сидевший прямо за ним Важа послушно отнес их в тот же список. Манана, стоило им съехать с приграничной трассы, теперь искоса посматривала на Куренного, занятого дорогой, и эти взгляды  поминутно перехватывал Важа. И тревожно посматривал на Манану. Будь он повнимательнее, заметил бы, что Иван видит его беспокойные взоры в зеркало заднего вида.

На окраине Мухури остановились. Не разбитая бензоколонка, увы, пустая, выкачали досуха. Внедорожник докатился до центра поселка, не тронутого ударами с воздуха, но на большее бензина не хватило. Группа вылезла оглядеться. Прежняя уж очень знакомая тишь давила на уши. Важа зачем-то крикнул в пустоту, эхо пару раз ответило ему, пустое, глупое эхо, вызвавшее трепет надежды и тут же его похоронившее. Он растерянно огляделся и пошел к магазину за припасами.

Сельпо, наверное, единственный магазин в поселке, был обклеен объявлениями так, что стекол не было видно. Маленькие листочки бумаги трепыхались на ветру, когда Куренной подошел ближе, они что-то напомнили ему, он тщился вспомнить, где и когда он видел нечто подобное. Покуда не вчитался в торопливые буквы наспех написанного письма.

«Лала Гугава, двадцати одного года, с красивыми волосами, которые заплетены в косу до пояса, рост метр шестьдесят пять, одета в белую майку с иностранной надписью, серый дождевик и темно-синие джинсы. Кто видел,  пожалуйста, отпишите родным в Сенаки. Лала, если ты прочитаешь это объявление, пожалуйста, не задерживайся, отправляйся следом. Мы вероятно остановимся там по адресу…». Объявлений подобного рода на дверях, стеклах сельпо насчитывалось не меньше сотни. Должно быть, все они писались либо когда через город прокатилась волна мертвецов, либо позже, когда толпа беженцев из приграничных районов, обстреливаемых российской авиацией, пошла в панике на юго-восток, увлекая всех за собой.

Иван наконец, вспомнил, где видел эти записки. Документальный фильм о Сталинграде, снятый, кажется, немцами. На переправе через Волгу, на каждом столбе, на каждом ящике, доске, на полуразрушенных домах у реки, от самой земли до высоты метров двух виднелись схожие клочки бумаги. Когда немцы сжали кольцо вокруг города, вошли в него, только тогда Сталин отдал приказ эвакуировать жителей, прежде служивших живым щитом. Многие терялись в спешке эвакуации, семьи разъединялись, растворяясь на другом берегу. Оставались лишь эти бумажки. Последнее напоминание.

К Ивану подошел Бахва, Куренной, читая листки, даже не заметил, как тот вырос у него за спиной, и невольно вздрогнул.

– Что это? – спросил командир. Иван посторонился и зачем-то прибавил вполголоса:

– Как в Сталинграде.

Оба помолчали невольно. Затем Бахва неожиданно произнес:

– Брат моего деда там погиб. Он как раз эвакуацией занимался.

– А мой на подступах, в ноябре сорок второго. Арсений Лукич Куренной.

– Константин Георгиевич Шалимов. Может…, слышал? – в голосе прозвучала робкая надежда. Но Иван медленно покачал головой. Бахва снова вздохнул и оглянулся. Манана вышла из магазина, молча разведя руками. Важи видно не было – он побрел в поисках заправки на другой конец поселка. Через полчаса вернулся с пустыми руками. Многие дома в поселке были разграблены – или самими жителями, в спешке бравшими все, что могли взять, или мародерами немного позже.

Они постояли немного у сельпо. Солнце медленно закатывалось за отроги Эгрисского хребта, уходившие далеко на запад, к самому морю.

– Переночуем здесь, а завтра пойдем пешком, – коротко скомандовал Бахва. Никто не протестовал, они подыскали себе подвал понадежнее для отдыха. Перед отходом ко сну, Бахва еще раз попытался связаться с Кутаиси, но нет, результат был все тот же.

– Может, их тоже эвакуировали? – предположила сестра. Брат пожал плечами: все может быть.

– В любом случае, нам надо добраться до места и все выяснить.

С этим никто не спорил, группа улеглась спать. Наутро предстоял долгий путь. Иван предложил спуститься по отрогам к трассе Зугдиди – Кутаиси, но Бахва настоял двигаться вдоль хребта. Возможно, обстрелы еще продолжаются, рисковать больше он не хотел. А тут, в горах есть мизерный, но шанс найти спокойное, не оставленное жителями село. Мало ли откуда пришли мертвые, может, как раз с долин.

Четыре дня они двигались вдоль хребта, медленно спускаясь по отрогам, покуда не достигли Цхалтубо. Последние дни шли с трудом, Манана подвернула ногу, вывих оказался достаточно серьезным, лодыжка опухла, причиняя сильную боль. За все это время им не встретилось ни единой души, если не считать сумасшедшего старика, жившего в одном из пастушьих кошей. Он крикнул им что-то о торжестве справедливости и призвал остаться с ним и дождаться прихода этой справедливости. Бахва вежливо ответил отказом и продолжил путь. Старик кричал им вслед что-то, но ветер относил его слова в сторону гор.

Только в Цхалтубо им встретились и живые, и мертвые, и первых было больше, чем вторых. Иван подошел первым к первой же попавшейся им на пути группе мужчин, сидевших на корточках возле старого «командирского» УАЗа, попросил машину, просил подвести, но собравшиеся на него старались не реагировать. Будто и не было его вовсе. Иван покусал губы и пошел далее, Важа, как привязанный, следовал за ним. Бахва сам остановился у мужчин, спросил тоже самое. В ответ ему покачали головой, разговаривать не стали.

Городок замер, затаился. Пришествие в него незнакомцев вызвало цепную и всегда одинаковую реакцию у всех встречавшихся им на пути – отторжение. Бахва несколько раз пытался заговорить, покуда не помог одной старухе перетащить до дома канистру с водой. Та сперва недовольно, но все же приняла его помощь. А затем, заместо прощания, сказала:

– Все вы приходите, а зачем приходите, и сами не знаете. Все бежите, а куда, снова непонятно. Некуда бежать больше. Земля круглая и со всех сторон море. Куда ни поплыви, везде одно и то же. Если не все равно, где помирать, умирай там, где родина. Зачем еще бежать. Ну скажи, зачем?

– Нам в Кутаиси надо, калбатоно.

– Ты там родился?

– Нет. Но нам все равно очень туда надо. Моя сестра подвернула ногу, мы могли бы дойти, но боюсь, до темноты не успеем. Всего ничего осталось, – он не понимал, почему рассказывает все это старухе, закутанной во все черное, только седые пряди выбивались из-под платка.

– Десять километров, – уточнила старуха. Бахва кивнул. – Да, с сестрой тебе тяжело придется пешком-то. Мертвые, они как партизаны, сейчас еще прячутся, ждут, а придет их времечко…. И никуда вы от них не денетесь, ни в Кутаиси, ни в Тбилиси, ни на краю земли. Вон мужчины наши в горы ушли, в пещеры, – она махнула рукой в сторону кряжа. – Думают, там не то отсидеться можно, не то семью сберечь. А уж не сбережешь. Мне хорошо, я восьмой десяток разменяла, все видела. На войне дважды была. Дом мой в Сухуми разбомбили свои, сюда ушла, к сестре. Ее схоронила, так теперь… нет, теперь здесь моя родина, никуда отсюда не двинусь. Незачем. Да и некуда. Это пусть молодые бегут, пока могут. Жаль, что недолго осталось…. Жаль мне вас, молодых. Не повидали вы мира, не пожили, не любили, не грустили, не расставались. Ничего не поняли еще. Вкуса мира у вас еще на губах не побывало. Жаль мне вас, – повторила она, сокрушенно кивая в такт медленно истекающим с губ словам.

Бахва извинился. Неожиданно ему вспомнился Отари Георгиевич из Мели. После разговора с ним оставался в точности такой же осадок, как и сейчас. Он хотел было идти, но старуха задержала его, дернув за рукав.

– Хорониться, конечно, глупо. Я вам помогу. Мертвые сюда приходили, да быстро ушли. Я осталась, а вот племянника моего они с собой увели. От него во дворе старый «Москвич» стоит, если хотите, забирайте. Не знаю, почему прежде ее не отдавала. Старая стала. Жадная. Не дала тем, кто в ней так нуждался. Ведь до Кутаиси всего десять километров.

– Мертвые из Кутаиси шли? – она покачала головой. Бахва вздрогнул. Обернулся. Манана разговаривала с Иваном. О чем они могли шушукаться? Ему не хотелось думать. Иван и так тащил ее весь последний день, сестра старалась без него шагу не ступать. И отказалась от услуг Важи. А тот… хоть бы сделал вид, что все еще в команде. Нарочито ушел в себя, теперь не подступиться. Нодар бы нашел слова, а вот ему они не приходили в голову. Да, Нодар нашел бы… он вспомнил разговор с Иваном. Кажется, в семье Нодара тоже кто-то погиб на той войне, и кажется, в Белоруссии, в первый месяц. Да, верно, он рассказывал. Сказать Ивану, ведь он когда-то спрашивал? Наверное, у них бы нашлась тема для беседы о войне, для долгой беседы. Почему-то несмотря на погибших дедов, у Бахвы поговорить с Иваном не получилось. Он хотел, но…

– Ну что стоишь, проходи, – старуха открыла калитку, повела Бахву за собой. Прямо у ворот стоял побитый «Москвич-2141», прежде ярко-красный, ныне совершенно облезший. Старый, как горы вокруг. Хотя нет, горы молодые, по меркам вечности. И городок молодой, основан меньше ста лет назад. Просто выглядит старо. Здесь все выглядит старым, прожившим свое, или, скорее, пережившим. Перешедшим свой срок и почему-то оставшимся на срок следующий. Бахва влез в легковушку, огляделся. Тесновато, но грех жаловаться. Тем более, за руль все равно сядет Иван. Он посмотрел на приборную доску. Бак был полон.

– Спасибо вам большое, калбатоно. Я… мы обязательно вернем машину.

– Даже не вздумай, – тут же ответила старуха. – Ни к чему она мне, а бередить рану, тем более не надобно. Все, езжай.

– Спасибо вам еще раз, – старуха не ответила. Он выехал на улицу, подрулил к своей группе. На сей раз Иван сел на заднее сиденье, вместе с Мананой, оставив командира за рулем. Важа, недовольство уже не сходило с его лица, втиснулся на переднее, попытался отодвинуть его чуть назад, но не смог, видимо, механизм заржавел.

– Все, поехали, – негромко произнес Бахва.

– Давай, командир, – непривычно веселым голосом произнес Иван. Бахва уж забыл его ернический тон, с которого началось их знакомство. – Последний поворот, и запах каши ближе.

«Москвич» выехал на дорогу, ведущую до Кутаиси.

70.

Когда Карлсон вернулся, родители уже спали. Они привыкли к поздним возвращениям своего сына, привыкли и перестали ждать. Но в этот раз все было иначе. Он долго возился с ключами, не нашел нужный, пришлось позвонить. Мама поднялась, открыла, увидела пистолет. Пришлось рассказывать. Хотя бы часть правды.

Она немедля подняла еще сонного отца только недавно пришедшего со смены. Он работал в ЧОПе, охранял одно из отделений сбербанка, поднявшись, первым делом молча влепил Карлсону подзатыльник, от которого у того голова загудела, точно колокол. Достал рабочий мобильник, и потребовал объяснений у сына.

– Так говоришь, одни хачи были, уверен? – переспросил он, нервно набирая номер. Карлсон кивнул, потирая затылок, напомнил, что в соседней квартире живет семья армян, уж коль на то дело пошло. – Номеров машины, конечно, не рассмотрел. Хотя бы номер ППС…. Ну ладно, сейчас все и так выясним.

– Ты в милицию звонишь? – немедля спросила мать.

– С ума сошла? Своим. У меня друг в Собственной безопасности работал, он сейчас пробьет. Алло, Максим? Такое дело, да знаю, поздно, но это очень срочно. Сын влип в историю, четверо ментов постреляли его друзей. Сколько… да полчаса назад, не больше. У тебя каналы остались, ну да, Собственной… очень хорошо. Мне надо достать этих сволочей хоть из-под земли…. Нет, не наши. Он говорит, хачи. Уверен. Да, четверо, одна машина, «ауди». Номер ППС тоже не помнит. Но ведь это не проблема узнать, где одни хачи в смене…

– Они и на армянском с дежурной связывались, – прибавил Карлсон.

– Слышал? Отлично. Перезвони, как только сможешь, – и сыну. – А ты сиди и не высовывайся. Если придут, я отвечу. К телефону не подходи. Сиди, жди, когда Максим придет. Ему все подробно расскажешь, – отец положил пистолет на тумбочку в прихожей, тот гулко бухнул о крышку, заставив всех непроизвольно вздрогнуть.

Максим Криницкий прибыл только около двух. Карлсон, несмотря на охватившее его волнение, все же смог забыться на какое-то время. Подействовала валерьянка, ложку которой дала выпить мать. Впрочем, приход Криницкого немедля растревожил всех, заставив испариться тревожный сон окончательно.

– Пробили, – бросил он с порога, не раздеваясь, лишь обменявшись коротким рукопожатием с отцом. – Патруль Акопова, Эдгара Акоповича, старшего сержанта, родился в Степанакерте, в Москве с третьего года. В органах с седьмого, у нас работает с девятого, на участке возле станции легкого метро «Бунинская аллея». Два прокола по части УСО, оба случая замялись на корню. Последний в этом году, стырил что-то ценное с места происшествия. Закрыто за недоказанностью.

– У него есть лапа?

– Нет, вряд ли. Обычная порука. Тем более среди нацменов. Когда их целый кружок, не прошибешь. Я задолбался таких рассаживать по местам, а вот Гиоргадзе до сих пор пашет. Он сейчас подъедет.

Прибыл Тимур Гиоргадзе, выслушал рассказ сперва отца, затем самого Карлсона. Ничего не сказал, только кивнул. Куда-то позвонил, уточняя.

– На месте работает следственная группа, – наконец, произнес Гиоргадзе. – Наряд застрелил трех мертвецов, двух у магазина и одного на подходе, утверждают, что в самом конфискате встретили вооруженное сопротивление. Один с серьезной раной доставлен в больницу. Кстати, по данным, два Макарова уже найдено. Сейчас пробиваются номера.

– Но ведь дети! – не выдержав, воскликнула мать.

– Не было там никаких Макаровых, – тут же возразил Карлсон. – Только этот ГШ.

– Позволь, – старший лейтенант Управления еще раз взвесил пластиковый пистолет в руке. – Умопомрачительная штука. Это из магазина? – Карлсон кивнул. – Как же ты умудрился ей воспользоваться?

– Само пришло, – хмуро ответил пацан.

– Верю, – Гиоргадзе разобрал пистолет, вынул магазин, снял затворную раму, все осмотрел, собрал. – Да, похоже им стреляли один-единственный раз. И то не пойми как, – он вздохнул и произнес коротко: – Значит так, теперь слушай меня и запоминай каждое слово. Пистолета у тебя не было и быть не могло. ГШ спрячьте куда подальше, а лучше выкиньте, с такой штукой хлопот не оберешься. Если найдут, а что найдут, это точно, молчи и все. Несмотря на ЧП, они долго тебя держать не могут, если не предъявят обвинение – только три часа, и допрашивать могут лишь в присутствии родителей или адвоката или классного руководителя. Но скорее всего, никого не пригласят. Бить будут, не сомневайся. Им нужны показания, но полагаю, такой храбрец как ты, может потерпеть.

– А как же… – не выдержала мать. – Неужели обязательно будут бить?

– И бить и протоколы подсовывать. Значит так, протоколы либо не подписывай, либо пиши «с содержанием не согласен» – сможешь запомнить? – Карлсон конвульсивно дернул головой в знак согласия. – Но эту бумажку попробуй забрать. Конечно, дадут вряд ли, но будешь требовать, уже хорошо. Я постараюсь обеспечить доступ защитника. Деньги у вас есть? – Родители синхронно кивнули. – Денег никому не давать. Когда придут, ничего не делать, не сопротивляться, не капать на мозги, не устраивать истерик. Если придут эти самые хачи, потом перезвоните мне, – он снова вернулся к Карлсону. – И главное, как вошел в камеру, представься. Запомнил? Первое правило: обязательно представился, , сообщил, что шьют кто бы там ни находился. Сел и замолчал. Спрашивают – отвечай, но сам в разговоры не вступай. Сигареты возьми обязательно, несколько пачек, а вот мобильник ни в коем случае. Приводы у тебя уже были?

– Да вы что, откуда! – взвилась мать. Гиоргадзе пожал плечами.

– Значит, боевое крещение. От сумы до тюрьмы не зарекайся, сами знаете. Я вас только утешить чем могу: адвокат постарается к нему пробиться в самое ближайшее время. Я так понял, «пальцев» вы там не оставили? Хорошо. Бить будут точно, и тут главное молчать. А защитника я гарантирую. Ну все, с богом. Сейчас прямо ждать их не стоит, а вот после полудня, да вполне вероятно.

Оба ушли, оставив семью в совершенной растерянности. Когда, уже поздним утром, в квартире зазвонил телефон, долго никто не подходил, точно не в силах стряхнуть с себя страх случившегося и еще больший ужас перед предстоящим возмездием, слепым, но беспощадным.

Отец подошел, взял трубку. Попросил повторить.

– Марат. Интересуется, как там. Говорит, чтобы кто-то из нас не ходил на работу…. Спасибо, полагаю, сегодня мы оба не пойдем. Да, такое дело. Свяжись с шефом, объясни ему как-нибудь. Все равно выплывет…. Ну не сейчас, так потом. Нет, спасибо. До связи.

В полдень или около того, никто на часы так и не глянул, телефон звякнул еще раз. Снова подошел отец. Снова просил повторить.

– Старшая по дому. Ей все уже известно, насчет…. Короче, свидетелей была куча, магазин рядом с домами. Многие видели, как менты…. – он не выдержал, замолчал, ком сдавил горло. – Короче, приглашает идти на место.

– Я пойду, – поднялась мать.

– Нет, лучше ты останься.

– Нет, ты оставайся. Ты лучше сможешь. А я… я хоть… посмотрю, – последние слова она произнесла едва слышным шепотом. И бросилась в прихожую, торопясь одеться, словно ее могли бы остановить. Или она сама передумала бы.

Хлопнула дверь, больно хлопнула, точно разорвав невидимые нити. Не дождавшись лифта, она побежала по лестнице, торопливо спускаясь мерзким, затхлым черным ходом, насквозь провонявшим испражнениями и дурью. Этаже на шестом неожиданно остановилась. Прежде она пользовалась черным ходом чуть не год назад, когда лифты остановились на неделю, с той поры стены успели покрасить – вроде как косметический ремонт провели тридцатилетнему зданию.

Здесь, рассказывали, обитали наркоманы, пацаны, нюхающие клей, не то из этого дома, не то еще и с соседних. Прогнать их не было никакой возможности, особенно зимой. Тут тепло, топят, не на улице же парковаться, пережидая кайф. Куда она только не обращалась, участковый так и вовсе ее слушать не стал.

Теперь же площадка была свободна, мусора почти не было, старый обгаженный матрац приваленный к углу, да пара использованный невесть когда шприцев – вот и все, что осталось от компании. Нет, еще то, что привлекло внимание изначально – надпись на стене. Стихи:

«Я быть устал среди людей,

Мне слышать стало нестерпимо

Прохожих свист и смех детей…

И я спешу, смущаясь, мимо,

Не подымая головы,

Как будто не привыкло ухо

К враждебным ропотам молвы,

Растущим за спиною глухо;

Как будто грязи едкий вкус

И камня подлого укус

Мне не привычны, не знакомы…

Но чувствовать ещё больней

Любви незримые надломы

И медленный отлив друзей,

Когда, нездешним сном томима,

Дичась, безлюдеет душа

И замирает не дыша

Клубами жертвенного дыма».

Она стояла, читая, перечитывая, не в силах поверить увиденному. А потом, разом вспомнив, вздрогнула всем телом, словно каленым железом прижгли меж лопатками, ставя незримое клеймо, и побежала дальше.

Автобус уже стоял на остановке, забирая в свое нутро последних пассажиров; несмотря на довольно ранний для праздничного дня час, народу внутри набилось порядочно. И все, как один, сошли на «Бунинской аллее». Двинулись в скверик у станции со стороны входа. Сперва просто топтались, перешептываясь, толпа росла, но покамест безмолвствовала, внутри нее гуляли разговоры, рождались и умирали слухи об убитых пацанах, об их родных, о том, что собираются делать менты, чтобы защитить своих, на какие подлости способен их род, и что надо встать на защиту, пока хачи не собрались с духом. Толпа явно разогревалась, с каждой минутой повышая градус внутренней температуры, однако, пока крышка общественного приличия еще держалась наверху, не давая выплеснуться содержимому бесед громогласно. Люди приходили сами по себе, узнав по сарафанному радио о случившемся, или услышав об этом тут же, привлеченные, притянутые толпой. Сколько здесь уже было – тысяч пять, а то и семь, не меньше, но никто не расходился, все ждали, сами не понимая, чего именно ждут. Терпеливо стояли, переминаясь с ноги на ногу.

Наконец, кто-то вскарабкался на скамейку. Она поднялась на цыпочки, будучи невысокого роста, ей плохо было видно взобравшегося. Только светлые всклокоченные волосы да рука в красно-белой спартаковской майке, поднявшаяся вверх, призывающая к тишине. Разговоры постепенно утихли.

– Вы просили имена, – крикнул мужчина, только сейчас она углядела маленький клочок бумаги в руке, плотно сжатой в кулак. – Я нашел вам имена. Все они… нет, я зачитаю. Старший в наряде, старший сержант Акопов Эдгар Акопович из Степанакерта. Сержанты Осипян Левон Акимович и Нерсесян Мурат Дадурович, оба из Еревана. Младший сержант Довтян Багдасар Шаваршевич из Армавира, – по толпе прошел ропот. – Да мы знали, кто они, – продолжал мужчина, – но теперь мы знаем поименно, кто убивает наших детей. Откуда они прибыли. Нам известно, – рев толпы перекрыл его голос, несколько минут она ничего не слышала и ничего не могла разобрать из-за разом вскинувшихся в небо рук и истошных воплей, перешедших в яростное скандирование: «Хачи! Хачи!».

Пока не прибыл первый грузовик с ОМОНом.

По толпе будто прошел электрический ток. Люди разом замолчали, напряглись, заволновались, сосредоточенно глядя на разворачивающихся в фалангу милиционеров, плотно закрывшуюся щитами, выставившими вперед дубинки, которыми немедля, едва только закончилась передислокация, начали колотить по щитам, создавая перед собой дополнительный барьер страха. Мужчина, стоявший на скамейке, не пошевелился, видимо, участвовал в подобном не раз – в Бутове многажды разгоняли демонстрации, все, кто собрался здесь, прекрасно знали, чем им грозит любое сборище. А потому сознательно бросили вызов двигавшимся на них щитам. Мужчина, внимательно вглядывающийся со своего возвышения, внезапно воскликнул:

– «Зубры» пришли. Своих покрывать нашей кровью! – и толпа немедля ринулась на омоновцев.

Она попыталась выбраться, но ее смяли, толкнув сперва по направлению к «зубрам», затем обратно. Едва не упала, лишь большая плотность толпы не позволила попасть под ноги. ОМОН ловко вклинился в ряды митингующих, стал дробить на группы, оттесняя от станции в скверик. Она оглянулась, несколько омоновцев рванулись к скамейке, однако мужчины в красно-белой майке на ней уже не было, он исчез столь же стремительно, как и появился.

Некоторое время происходила давка, прибывших сил правопорядка явно не хватало, масса никак не желала делиться, напротив, по прошествии какого-то времени, снова слилась воедино, выдавливая ОМОН из сквера на проезжую часть Бунинской аллеи. Проносящиеся машины сигналили в поддержку, толпа заводилась, в руках появились палки, вырванные у ментов дубинки.

К сборищу подъехала еще одна группа ОМОНа. Всего два грузовика, но хорошо вооруженных громил, занявших позицию позади коллег и изготовившихся стрелять слезоточивым газом. Через пять минут прибыло несколько расчетов пожарных машин, тушить накалившиеся страсти. И тут снова, как чертик из табакерки, выскочил спартаковец – выкрикнул заветное:

– Что черти черножопые, не можете русских сломить? – толпа взревела сызнова, опьяненная успехом.

Она только успела заметить, что на сей раз в кулаке, потрясавшем воздух, была не бумажка – заточка. Которая тут же пошла в дело, с хрустом раскурочив шлем ближайшего к нему противника. Послышался истошный крик и тут же радостный рев – толпа наконец-то почувствовала запах крови. Ощутила разом, как единый организм, что в этих недрогнувших римских фалангах, двигавшихся на них, можно проделать пробоины, бреши, можно рубиться на равных, можно отмстить за все, за все прошедшие побои и унижения, сколько их там накопилось за долгие годы.

Толпа завелась, и остановить ее стало практически невозможным. Барабанная дробь ударов посыпалась на головы омоновцев, в ответ те столь же нещадно, стали применять свои «средства сдерживания», впрочем, они и прежде при разгонах, не церемонились, но теперь тоже вошли в раж. И толпа сошлась в отчаянной схватке, давила, затаптывала павших бойцов, не обращая внимания на потери, жаждая только мести, крови, боли и долгожданной победы.

Шипение и посвист – полетели шашки со слезоточивым газом. Однако, сильный ветер не позволял разогнать толпу. А она все росла, множилась на глазах, будто где-то внутри нее происходил незримый постороннему процесс деления, людей, пожелавших свести счеты с «зубрами» становилось все больше, и шли в бой они уже не с пустыми руками, неважно, были то сопливые подростки или зрелые мужчины, а порой и женщины. Ярость требовала выхода. Просила его, умоляла. Даже она теперь кричала вместе со всеми, потрясала кулаками и пыталась пробраться из оцепившей ее массы наружу, туда, где можно было бы вздохнуть и во всеуслышанье воскликнуть:

– Это они вчера ночью пытались убить моего сына, это они, они! Это  они хотят придти за ним и забрать его, забить его, сгноить в камере.

Наконец, ей удалось выбраться и прокричать свою фразу. К ней немедленно подбежало двое крепких бритых ребят, она повернулась к ним, улыбающаяся, счастливая уж тем, что наконец ей удалось высказать свою боль, свой страх, душу свою излить от черной тугой боли, сковывающей голову, не дающей дышать свободно, ломящей затылок.

И едва они приблизились, эти крепкие молодчики, как она почувствовала крепкий захват на обеих руках. Она истерически закричала, сразу поняв, кто они, и зачем это делают. Не за себя испугалась, за сына. Пыталась вырваться, отчаянно, но ничего не вышло.

– Не дергайтесь, гражданочка, вы арестованы, – произнес один из них. И тут же упал с проломленным черепом. Второй не задумываясь выхватил откуда-то из-под черной кожаной куртки пистолет, к нему подбежало еще двое, таких же бритых лбов, как и он сам.

– Стоять, зараза, не двигаться, СОБР, – это было последнее, что она услышала. Ни хлопка, ни удара, только ослепительная вспышка, взорвавшая затылок, и следом за ней ватная темнота, окутавшая  и медленно понесшая тело, такое беспомощное и беззащитное, в дальние дали.

Она упала, не услышав хлопка первого выстрела. Не услышала и последующих – долгой перестрелки между молодчиками в штатском и простыми бандитами, решавшими по-своему помочь и разобраться с ненавистными серыми мундирами. Люди разбегались, пытаясь укрыться кто как, топча ее, но она уже ничего не ощущала. Карета «скорой» забрала ее, лишь через полтора часа – когда смолк последний выстрел и поле брани было очищено, оставив больше сотни раненых и два десятка убитых.

71.

Милиция прибыла на удивление быстро. Никто еще не успел придти в себя, а зал заполнился прибывшими милиционерами, перекрывшими входы и выходы. Тут же появилась разметка вокруг колодца и таблички с номерами у тела погибшей. Милиция сновала везде, оценивая ситуацию и опрашивая возможных свидетелей происшедшего. Камеры продолжали работать, у Кондрата создалось вполне бредовое, но вписывающееся в рамки места впечатление, будто все случившееся сделано по указанию Бахметьева и под его непосредственным контролем. Для повышения и без того немаленького рейтинга. Если не считать убийства террористами своих пленников на камеру. Но это редко происходило в прямом эфире и через спутник передавалось на половину стран мира. Самую дорогую половину мира, чьи зрители уже пресытились прочими действами, всеми возможными, что можно увидеть по «ящику», а потому ожидали от него чего-то необычайного. Необычайное не замедлило себя ждать – ни в первый раз, ни теперь. И потому невозможно было отделаться от постановочной нереальности происходящего, вернее, от реальности режиссированной и оплаченной. С неизбежными трупами, с леденящим ужасом, враз заполнившим храм, от которого Кондрат не мог оправиться даже спустя полчаса после внезапного окончания действа.

Следом прибыли представители Следственного комитета при прокуратуре и шишки из самой генпрокуратуры. И снова, никто еще не подал команду выключить камеры, все происходившее в храме продолжало транслироваться по миру, без стыда, без зазорности, нагло, самодовольно, что называется, бия зрителя в лоб. Следователи немедля шуганули милицию, приступили к опросу свидетелей и оценке ситуации.

Только тут дело дошло до Кондрата, доселе недвижно стоявшего у входа в храм, напротив колодца, и разглядывавшего происходящее совершенно отключившись от него, словно он тоже телезритель, жаждущий новой порции смертей и страхов. Словно их мало было в реальной жизни, или в реальности они оказывались не столь значительными, как в голубом экране.  Ведь мир теперь познавался через плоскую грань ящика, вещавшего о мелочах и о главном в жизни всякого обывателя, где бы он ни жил, неважно: в картонных коробках Сан-Паулу, или роскошном особняке Санта-Барбары. Мир приходил именно оттуда, пестрый, многогранный, значительный, всегда больший, чем тот, что обретался вокруг самого мирянина, сколь бы высокий пост он ни занимал, какими бы глобальными проблемами ни занимался. Этот мир давно уже вытеснил собою реальность, вобрав в себя все устремления, все желания, все чувствования, сомнения, боль и радость человека. Став для него пророком, собеседником, родителем, любовником, да кем угодно. Вроде бы исподволь, незаметно, но с годами влияние его росло и ширилось, а с некоторых пор стало трудно, почти невозможно представить свою жизнь без экрана, что-то рассказывающего, показывающего, гордо или горько, сладко или славно, неважно. Ведь он давно уже больше, чем член семьи, для некоторых он вообще все в этом мире. К некоторым и вера приходит только через него.  Вот только во что вера? В него или в Бога? Или даже эти понятия стали нерасторжимы?

– Кондрат Микешин? – голос заставил его вздрогнуть и оглянуться, оторвав от мыслей. Перед дьяком стоял полковник в синей форме, внимательно разглядывающий жреца. Кондрат мелко кивнул и обернулся. – У меня есть к вам несколько вопросов.

– Я вас внимательно слушаю.

– Вы, судя по одежде, являетесь жрецом храма Ктулху и проводили церемонию…. Да выключите вы камеры, наконец! – рявкнул он так, что Микешин подпрыгнул. – Простите. Вы проводили эту церемонию. Были какие-то срывы, недочеты, неясности перед началом, в самом начале?

Микешин замолчал, задумавшись. Вспомнил, как его таскал Сердюк по коридорам, показывая все подряд, объясняя, какую работу проделали его люди, чтобы, наконец, пустить воду. Кондрат собрался с мыслями – речь зашла о люке, только что не то переделанном, не то просто усиленном. В прошлый раз нужды в нем не было, вода все равно не желала идти в храмовый колодезь. Да в него тогда и не успели спустить Милену….

– Я полагаю… мне трудно сказать,  не могу припомнить. Вы лучше спросите организатора, Антона Сердюка, он, вероятно…

– Его уже допрашивают. А пока мы бы хотели получить ответы от вас. Вы сами что-то подозрительное, не вписывающееся в рамки, заметили?

– Мне трудно сказать что-то определенное. Антон меня водил, показывал нововведения…

– Ага, значит показывал. Интересно, продолжайте.

– Простите, что? Ах, да…. Мы спустились вниз, осмотрели люк, Антон мне показывал не то какие-то переделки, не то… простите, и тогда была сумятица и сейчас подавно.

– Я не буду на вас давить. Но вы утверждаете, что спускались с Сердюком к люку. Он демонстрировал вам механизм открывания? И еще, – добавил полковник спешно, – люк был открыт или закрыт?

Микешин смутился. В голове все перемешалось, а тут еще мысли о телевизоре отвлекли. Он никак не мог вспомнить.

– Не могу сказать уверенно. Кажется, закрыт.

– Сердюк его открывал?

– Да, – несмело ответил Кондрат. – Кажется, предлагал мне.

– Вы воспользовались предложением?

Открывал ли он люк сам? Вот странно, в голове этой информации не сохранилось. Кондрат еще больше смутился и замолчал.

– Простите, – после долгой паузы, наконец, выдавил он. – Не могу вспомнить. Кажется, нет.

– Ладно, разберемся, – телефон полковника пискнул, – Да, слушаю. Нет, еще не был. Что там? Хорошо, скиньте сюда, я посмотрю.

Следователь отвлекся от Микешина, занявшись своим мобильным телефоном. Ему передали какие-то кадры, должно быть, снятые во время службы. Кондрат попытался взглянуть через плечо, но ничего толком не разглядел, мешали софиты, бликовавшие на поверхности экрана. Внезапно полковник убрал телефон и столь резко обернулся к Микешину, что тот невольно отпрянул на шаг, едва не поскользнувшись: пол все еще был мокр.

– В двух словах расскажите, что было во время церемонии.

Микешин замялся, но затем начал рассказывать. Когда дошел до спуска Риты в колодец, полковник остановил его, попросив уточнений. Нет, возразил Кондрат, он не в курсе, кто и как чинил колодец, он сам туда не спускался и ничего не проверял, подходил только к люку, ведущему из него. И не в курсе, спускался ли в жерло вообще хоть кто-то.

– Вы хотите сказать, Рита Ноймайер могла быть испытательницей нововведения? – резко спросил следователь. Кондрат смутился.

– Я этого не говорил. Вряд ли. Я просто не знаю. Нет, наверное… Антон мне говорил что-то по поводу надежности системы подачи воды в колодец, я не могу сейчас вспомнить.

– Тогда оставим. Вы давно знаете Риту Ноймайер?

– По телевизору, да, довольно давно. А что до личных встреч, мы познакомились только сегодня… вернее, вчера вечером. Когда она прибыла, и Антон подал ей исправленный сценарий.

– Что за исправления в сценарии?

– Это касалось живых мертвецов. Сердюк решил вставить их в программу, поскольку ребята Бахметьева их отловили где-то в Подмосковье.

– Трупы я видел. Ну и о чем была беседа с Ноймайер?

Снова пауза. Он не помнил.

– Мы просто разговаривали. Кажется, насчет сценария. Правок, – смутившись окончательно, он замолчал. Ему показалось, полковник начинает его подозревать. И от этого волнение возросло многажды. Начали мелко, незаметно пока, трястись руки. А затем дрожь пронизала все тело. Полковник еще раз оглядел жреца и подытожил:

– Я вас понял. Хорошо, идемте наверх, в кабинет, ваши показания запротоколируют.

По прибытии на место – а им оказался рабочий кабинет Сердюка – выяснилось сразу две вещи. В кабинете собрали всех, так или иначе подозреваемых в смерти Риты Ноймайер, их оказалось семеро: сам Сердюк, Бахметьев, Шульгина и еще четверо техников, чьих имен Кондрат не знал. Кроме того, каждый вынужден был пройти процедуру снятия отпечатков пальцев, больше всех протестовала Света, поскольку выяснилось, что после эффектной смерти Ноймайер, вода из кранов ушла неведомым образом и вымыть руки не представлялось возможным.

Техников отпустили сразу после перекрестного допроса – как ни странно, но у всех четверых оказалось подходящее случаю железное алиби. А всех рабочих храма следствие брать не решилось, ограничившись предупреждением о нежелательности выезда из города. Впрочем, никто и не собирался выезжать – в нынешнее время себе дороже.

У остальных алиби не было. Посему Бахметьева просто отпустили, предупредив о возможности нового допроса, Шульгину отпустили вскоре, как она, выплакавшись, закончила монолог о своих переживаниях по самому разному поводу, поверив, что все сказанное ей действительно серьезно. Сердюка же задержали, попросив уточнить, с какой целью он гулял с Микешиным по коммуникациям, и кто из них трогал люк.

– Люк трогал Бахметьев, по крайней мере, последним, он мне так и говорил, – немедленно ответил Антон, пытаясь смотреть майору прямо в глаза, но не выдерживая тяжелого взгляда.

– Я спрашиваю про вас.

– Я трогал, да, могу сознаться. И Кондрат тоже трогал, но люк мы не открывали. Он может подтвердить.

– Он не может, – ответил за Микешина полковник, – поскольку ничего не помнит.

– Кондрат! – возмущенно воскликнул Сердюк, пытаясь встать и смахивая на пол записи майора.

– Да, после всего этого я… извини, Антон, но я действительно…

Телефон полковника пискнул снова. Тот взглянул на пришедшее сообщение, хмыкнул.

– Отпечатки пальцев всех вас четверых, – подытожил он. – С двумя мы разобрались, остальных попрошу за мной.

Антон нехотя поднялся, недовольно пробурчав про следственный произвол и кучу дел, словно не верил в случившееся, Кондрат, стоявший у дверей, замер, закостенел. Он тоже не соглашался поверить, что его, простого человека, вот так, возьмут и отправят. Куда, в КПЗ, в СИЗО? – он не знал. Ведь ни за что… разве за то только, что он с Сердюком лазал по всему храму, что он вообще пошел в этот храм, что попросил кучу денег за новую службу, и ему эту кучу незамедлительно дали, да что говорить, вот она, куча, в конверте в его пиджаке – стоит только осмотреть карманы, и улика выпадет на стол. Он невольно присел, когда его тронули за плечо, приглашая следовать за работниками СКП.

Глупая нелепая смерть. Он уже понял, что произошла она из-за того, что люк не открылся, но ведь разве не могло быть так, что Рита просто не смогла открыть его. Кондрат не спрашивал, спускалась ли прежде Ноймайер в люк, училась ли открывать, или это было настолько простым делом, что никому в голову не пришло объяснить и показать. Но что толку спрашивать, когда вопросы тут задают другие. Что толку сетовать, когда любое слово будет обращено против него. Какой смысл надеяться, когда теперь его жизнь, изменится кардинально, подчинится обычаям, абсолютно неведомым ему, а потому особенно страшным. Неведомое страшит всегда, что толку цитировать Екклесиаста.

Он видел сериалы, краем глаза, слышал рассказы, краем уха, читал газеты, между строк – обо всем этом. Лучше бы он делал это внимательнее, от сумы да от тюрьмы в этой стране никто никогда не может быть заречен. От последнего уж наверняка, недаром, снова газеты, в застенках сидят больше миллиона человек. Как при Сталине. Вот только населения тогда было побольше нынешнего. И половина почти сидела по политическим статьям. Хотя разве сейчас не так? Нет, не так, политических куда меньше. Насколько? Он не знает. Он вообще ничего не знает о пенитенциарной системе России, как и любой другой законопослушный гражданин своей страны. Только слухи, сплетни и байки – опять неизменный телевизор, ну еще немного Интернет и газеты.

Кондрат вздрогнул, когда ему велели наклонить голову, сел рядом с Сердюком. Надо же, он полагал, за ним прибудет «воронок». Но нет, обычная серая «Митсубиси», каких в городе полно. Следом сел майор, заполнявший протоколы, впереди разместился еще один в том же звании, Микешину совершенно не знакомый.  Машина тронулась.

С отстраненным любопытством Кондрат наблюдал, как полковник по телефону прямо на ходу возбуждает дело об убийстве Риты Ноймайер, обращается с ходатайством в Хамовнический суд о привлечении по делу подозреваемых Антона Сердюка и Кондрата Микешина, просит рассмотреть в экстренном порядке, ну вы же понимаете, дело громкое, наверное, уже получило огласку. Было стойкое ощущение, что здесь что-то не так, что перед ним по-прежнему продолжает разыгрываться некий фарс, та же трагикомедия, что была в храме Ктулху, то же безумное действо, смесь забористой хохмы и невыразимой драмы, смешанной в гремучем коктейле сценария, который переписал за всех работников пера сам Господь.

Микешин несколько раз нервно оглянулся по сторонам, ему велели сидеть смирно. Он смирился. Уставился в затылок сидевшего перед ним майора. Несколько раз вздохнул, пытаясь успокоиться.

Постепенно, благо машина никуда не спешила по пустым улицам ночной столицы, ведь полковнику еще надо было дозвониться и получить согласие, Кондрат начал приходить в себя. Он захотел помолиться, прося Всеблагого, никоим образом не изменить уготованную ему долю, но направить его на путь, указав его каким-то образом, равно как и указав оный всем, находившимся с ним в машине. Однако, нужные слова никак не подбирались. Не помогли и четки, извлеченные из кармана. В машине сделать это представлялось не слишком удобным, и не потому, что вокруг люди, странно, в эти минуты он меньше всего думал об окружающих, но потому, что Микешин внезапно осознал: что бы он сейчас не говорил Творцу, все это будет лишь жалким проявлением его, именно его, а не чьей-то иной, слабости. Все равно попыткой изменить предначертанное и попытаться загладить свою вину. Хотя бы, да хотя бы ради Кольки. Ради него, а не ради абстрактного полковника и майора, сидевших с ним в машине, чьи имена и так проскользнули мимо его разума. Ведь он наверняка дома. И наверняка волнуется, звонит на его сотовый, а телефон… Кондрат задохнулся.

Быть может, он видел все, происходившее в храме. У одного из знакомых Кольки есть спутниковая тарелка. Если тот увидел трансляцию, сейчас он пытается пробиться к Кондрату, но механический женский голос мягко сообщает ему, что «абонент находится вне зоны доступа сети». Да, его телефон выключен полковником и убран в карман форменного пиджака следователя. Ничего более у Кондрата не забрали, ни денег, ни ключей. Ни галстука, лежащего в кармане. В первый момент родилась идея, что все обойдется, что, возможно, он уже этим днем вернется домой, но когда старший следователь по особо важным делам, а именно такую должность имел полковник, дозвонился до суда, и к немалому удивлению, суд –  и это было в  четыре утра – видимо, собрался на слушание, а через полчаса, когда они подъезжали к Новокузнецкой улице, постановил дать согласие на возбуждение уголовного дела в отношении задержанных Сердюка и Микешина. У Кондрата упало сердце.

Микешин нервно дернулся на сиденьи, в этот момент машина остановилась у крыльца здания СКП Москвы, Микешина и Сердюка вывели из «Митсубиси». Кондрат только успел посмотреть перед собой – его завели в мощное многоэтажное здание советской постройки, с позолоченным фронтоном, единственным украшением нового времени, на коем красовались надпись «Следственный комитет при прокуратуре Российской федерации». Через проходную повели к лифту, вверх, на пятый или шестой этаж, он не разобрал, затем коридоры, одинаковые двери кабинетов. Их с Антоном разделили, полковник ввел Микешина в кабинет, где уже находился еще один майор, молодой человек, вряд ли намного старше Кондрата.

Они смерили друг друга взглядом, прежде чем Микешин сел и в присутствии полковника, стал повторять ответы на вопросы майора. Он ведь тоже представился, мелькнуло в голове Кондрата, а имя, фамилия снова выскочили из головы. Как нарочно. Будто все в этом здании для него должны были оставаться безымянными, а потому, одинаковыми. И непременно майорами, словно в СКП офицеров низшего разряда просто не могло быть. Непременно темноволосыми, аккуратно выбритыми в строгих синих мундирах.

Допрос продолжался часа три, все вопросы сходились на Рите Ноймайер и люке, который он не то трогал, не то не трогал. Нет, трогал, ведь у них есть его отпечатки, снятые оттуда. То есть, открывал или не открывал. А отпирающее устройство, как уточнили эксперты, оказалось выведенным из строя незадолго перед тем, как в колодец по тросу с лебедки отправилась Рита Ноймайер. Так что вопросы стали звучать куда серьезней и ответы требовались куда обстоятельней.

Когда допрос подходил к концу, полковник вышел. И пришел перед тем, как Микешину предложили подписать протокол. Кондрат не спорил, поставил автограф, где просили. В этот момент телефон снова пискнул. Кондрат нервно оглянулся: ведь этот аппарат приносил только плохие новости. И еще это пищание… не звонок, а именно пищание, словно предсмертный писк мыши, получившей тяжелой дугой мышеловки по хребту. Всю жизнь он терпеть не мог этих мышеловок, но в его детдоме, от этих зверьков никаким иным способом не избавлялись. Мальчишки любили забавляться с дохлыми мышами, а иногда ловили мышей сами и, издеваясь…

Полковник взглянул на пришедшее сообщение. Смотрел долго, но не потому, что не верил своим глазам, просто тянул и тянул паузу.

– Не буду задавать лишние вопросы, – спокойно произнес полковник, разрывая мысли Кондрата. – Вы ведь знали Николая Самозванца, естественно, вы ведь сожительствовали  с ним. Как в дурацком анекдоте, у меня есть для вас две новости: хорошая и плохая. Начну с хорошей – за связь с несовершеннолетним подростком вам ничего не будет. Если вы настаиваете, я могу сообщить вам плохую новость, почему именно.

Микешин разом все понял. Земля ушла из-под ног. В глазах все поплыло, майор то скрывался в подступившей пелене, то враз выплывал из нее, всякий раз в новом месте, словно, играя в прятки.

Полковник потряс Кондрата за плечо. Он обернулся.

– Расскажите.

– Мне кажется, вам…

– Расскажите, – резко произнес Кондрат, срывая руку с плеча и едва не разорвав пиджак – столь цепко за него держался полковник. Тот пожал плечами и читая с экрана мобильного, а изредка тыкая в него пальцем, чтобы перелистнуть страницу, начал говорить.

Кондрат понимал и не понимал, что произошло. Кажется, больше не понимал, ведь Колька… он хоть и ершистый, но такой робкий, нежный, тонкий, мягкий. Никак не вяжущийся с теми определениями, что давал полковник. Никак, никакими силами представить его в роли преступника, да еще и покушающегося на чью-то жизнь, не было сил.

Кондрат отчаянно затряс головой. Полковник прервался, бросив взгляд на жреца, разом все понял.

– Информация пока проверяется. Милиционеры задержаны, сейчас дают показания. Вот только, кажется, один из банды сбежал, по их утверждениям, возможно, ранен.

– Не Колька? – вспыхнул и разом осел Кондрат, плохо понимая, что говорит и слышит. Полковник промолчал и продолжил с прерванной строки.

– Мы сейчас пытаемся его разыскать, предполагается, у подростка имелось оружие. Трудно сказать, откуда. Но мы выясним. И вот еще что…

Впрочем, достаточно было посмотреть на Микешина, чтобы вопросы отпали сами собой. Полковник – первый раз за все время пребывания с Кондратом – смутился и произнес вполголоса:

– Подпишите здесь, и здесь, и вас отвезут. Если хотите, сперва на опознание, – Микешин собрался подняться, но услышав эти слова, покачал головой. – Ваше право. Личность подростка все равно установлена. Поднимайтесь, мы отправляем вас в изолятор, ну поднимайтесь же.

В коридоре он столкнулся с Сердюком, судя по выражению лица Антона, его все же отпустили – под подписку о невыезде. Голова снова закружилась.

– Идемте, – полковник нетерпеливо дернул за рукав пиджака. Кондрат обернулся. Внезапно он почувствовал какую-то удивительную легкость. И лица окружающих куда-то поплыли, поплыли…

Он услышал только «в отдельную камеру… я сказал, найди, где хочешь»…. И на этом, казалось, все кончилось. Но нет, открыв глаза, он обнаружил, что прежняя пелена спала, а он сам находится в одиночной камере. Как он туда попал, Кондрат не помнил. Да это и не имело значения. Дурман, прежде окутывавший его, потихоньку спадал. Глаза все еще были мокрыми, значит, даже в обволокшей его мгле, он плакал. Горюя по своему любимому, ершистому, колкому, язвительному, но такому милому, доверчивому и верному, так и не покинувшему его. И еще, наверное, по себе. Потерявшему самое дорогое, что у него было. Только вера, одна лишь она и осталась с ним, одна. И еще Он.

Кондрат спустился с откидных нар, стал на колени и, не имея представления о востоке, повернулся на свет, тихо струящийся из зарешеченного окошка под самым потолком. Как это, наверное, делали многие до него, из оказавшихся здесь. Сложил аккуратно ладони, словно семинарист первой ступени, опустил голову. И начал моление за упокой, как этого не делал, наверное, ни один из преклонявших колени. Слова подбирались легко, и на душе стало немного светлее. А вскоре засветлело и в оконце – теплый, тяжелый дождь прошел, заметно посвежело, стало легче дышать. Глаза его были мокры от слез, но Кондрат почему-то был уверен, что заступился пред Всеблагим за молящегося, и что теперь Кольке, где бы он ни пребывал в ином мире, станет немного легче. А быть может Господь сделал так, что Колька, как невинно убиенный… и то, что по окончании молитвы, окончился и дождь, стало знамением для него… для них обоих… он снова заплакал, но совсем иначе. Высвободив из себя боль и муки страдания, он плакал об освобождении,  о знаке, который видел. И о том пути, что им, разлученным на два света, еще предстоит пройти.

72.

Сложив бумаги в портфель, Дзюба вышел из кабинета. Секретарша распечатывала документы, одновременно, что-то выправляя в ведомости, кивком головы она попросила минутку подождать.

– Лаврентий Анатольевич, а про Егора что-нибудь слышно? – неожиданно спросила она, закончив правку и выходя из программы. Дзюба не понял, попросил уточнить. – Ну про Савского. Которого вы в Москву отправили с игрушками.

– Ах, да, неплохой малый, единственный, кто решился отправиться в долгий путь, когда все остальные делали вид, что бастовали и перекрывали федеральную трассу. Заработался, надо бы позвонить ему, узнать, что да как. Или Ширвану Додаеву. Знаешь, мне самому интересно это узнать. Он не звонил, не писал, с числа пятнадцатого как провалился. Хотя нам тут «восьмерку» теперь отрубили, так что все может быть. А сотовая связь работает через пень колоду. Надя, а чего это ты им так заинтересовалась.

Мог бы не спрашивать, и так все понятно. Надежда зарделась, аки маков цвет, и опустив очи долу, тихо сказала:

– Ну как же, Лаврентий Анатольевич, он ведь мой жених.

– Ты его точно в армию проводила.

– Не смейтесь, пожалуйста, у нас серьезно.

– А шашни с начальником только для пользы дела. Ладно, молчу, молчу. Сегодня же постараюсь связаться либо с ним, либо с получателем груза. Сообщу тебе. А ты что сама?

– Так мобильный не отвечает. Вне зоны доступа. Вначале мы договаривались, что он будет звонить, еще перед отправкой, а потом…. Знаете, мы с ним нехорошо расстались….

– Узнаю насчет Егора, если смогу пробиться в Москву. Нас ведь тут как в мышеловке держат, – она вздохнула и опустила голову.

– Вы правы, как в мышеловке…. Возьмите распечатки, все готово, – Дзюба посмотрел на часы, положил листы бумаги в папку и заметил:

– Все, до пяти меня не будет. Может, больше.

– Мне вас обязательно дождаться? А то ведь пятница, короткий день, мне еще к маме надо заехать….

– Желательно. Потому что на выходные у меня есть планы. И ты в них тоже принимаешь участие, – секретарша зарделась, но ничего не сказала. Только кивнула в ответ. Дзюба улыбнулся тихо: да, теперь она точно дождется. А что до выходных, придется ее расстроить. Планы на выходные подразумевали канцелярскую работу в его конторе.

Он вышел на улицу, шум порта отсюда доносился громогласным ревом, как тут могут жить, непонятно. Хотя моряки и их семьи, люди привычные. Да взять ту же Надю. Этой весной, в мае, он вывез ее на природу, на воздух, ее, прожившую все двадцать два года рядом с морем и ничего, кроме моря, не видевшую, он вытащил в глухую тайгу под Уссурийском, в берлогу, как он называл свой небольшой дом, метров двести площадью, два этажа, гектар земли угодий; здесь, в этом доме, в забор которого упирались кряжистые сосны, вымахавшие на полсотни метров вверх, чьи ветви скрипели тоскливо на промозглом ветру, Лаврентий приходил в себя, набирался сил и, казалось, напитывался вечностью. Ведь он как раз был уроженцем Уссурийска, во Владивосток приехал, когда работы в родном городе не нашлось. Приникал к корням, когда совсем допекало. А Надя… вот Надя никак не могла привыкнуть к непроницаемой, беззвучной таежной тиши, от которой ей становилось не по себе. Первый раз настолько, что пришлось включить тихую музыку, иначе она бессонная, ворочалась в постели, не веря тишине, от которой закладывало уши.

Он взглянул на часы, времени до встречи оставалось немного. Господин Тикусемо ждал его в своей машине – серебристой «тойоте», на стоянке на площади Луговая. Здесь шум порта сливался с грохотом железной дороги – рядом, на другой стороне площади, находилась одноименная станция, сливался так, что становился фоном. Именно на этом фоне Акио-сан и хотел побеседовать с ним.

Дзюба сел в машину, закрыл дверь, шум разом стих, он испытал чувство, отчасти похожее на то, что изведала Надя, оказавшись в его медвежьем углу, только неизмеримо слабее.

– Рад вас снова увидеть. Мне очень приятно, что вы согласились встретиться со мной еще раз.

– Президент решил устроить праздник, вот и пришлось перенести. Правда, праздник коснется только жителей европейской части России. У нас тут, кроме зачисток митингующих, ничего не намечается.

– Праздник это всегда хорошо. Это отдых души. Жаль, когда он бывает омрачен политической подоплекой. Особенно жаль, когда без нее сам праздник теряет смысл, – сегодня господин Тикусемо говорил по-русски очень чисто, много лучше, нежели пару дней назад, словно все это время прилежно, как и положено истинному сыну нации, брал уроки. – А у нас ближайший будет только в третий понедельник сентября, девятнадцатого. День почитания пожилых людей. Знаете, это очень интересный праздник. Когда-то в старину считалось, что человек прожил жизнь, если ему исполнилось шестьдесят. Пять циклов по двенадцать лет, – Акио-сан мягко тронул водителя за плечо, тот молча кивнул. «Тойота» отправилась в путь куда-то на север. Дзюба решил не спрашивать маршрут следования, в городе не разгуляешься, но если поездить, можно вычислить не только машину, едущую следом, но и всю опекающую их «коробочку», если ФСБ не жалко времени и людей на подобное.

– Я понял, восточный календарь, по которому вы живете.

– Именно. Но времена изменились, в нашей стране очень много долгожителей, а возраст шестьдесят лет и вовсе не считается пожилым. Более того, с него начинается, как бы, новое младенчество.

– Впадает в детство? – усмехнулся Лаврентий.

– Ну что вы, все куда серьезнее, – Акио-сан покачал головой, не принимая шутки, – это серебряный возраст человека. На шестидесятилетие ему дарят красный жилет и шапочку, символизирующую младенчество новой жизни.  Цикл начинается заново. В этом возрасте человек обретает истинную мудрость, а в сочетании с оставшимся ему крепким здоровьем, это поистине начало новой жизни. Ведь не секрет, что японцы живут дольше всех в мире, в нашей стране почти двадцать пять тысяч человек старше ста лет. В честь этого события различными благотворительными организациями устраиваются всевозможные концерты, раздаются подарки, медицинские учреждения устраивают бесплатные медосмотры…, – Тикусемо говорил и говорил, увлекаясь все больше, казалось, он совершенно забыл о причине встречи с Дзюбой, и просто рассказывал человеку о своей родине. По которой, верно, успел соскучиться. Ведь сколько он уже здесь безвылазно. Поневоле начнешь изливать душу: вот ведь родина, в паре сотен километров, но поди до нее доберись. Как будто все это время меж материком и островами бушует камикадзе – божественный ветер, никак не дающий доплыть до отечества.

– Простите, я отвлек вас своим рассказом. Мы говорили о переносе манифестаций и митингов на день флага, который теперь у вас стал праздничным днем. На понедельник запланирована акция в Токио и Киото, в поддержку вашего движения, – и в ответ на изумление Дзюбы только раскланялся, насколько это возможно сделать в легковушке. – Ну что вы, это лишь маленький жест жителям Дальнего Востока, нуждающимся в  неотложной помощи и эту помощь никак не получающих.

– Вы правы. Более того, нам просто вырубили связь с внешним миром, мало того, что «восьмерка» не работает, они с вчерашнего дня начали блокаду электронной корреспонденции. К празднику, боюсь, нас просто выключат. Ори не ори, не услышат.

– Важно, чтобы вас услышали не только в стране, но и в мире.

– Если будет как в прошлый раз – я имею в виду вмешательство вашего правительства, – мы только проиграем. Сейчас ситуация критическая, Пашкову достаточно не обращать на нас внимания всего пару недель. А там проблема рассосется сама собой.

– Ну что вы, выступать в столицах будут ваши же соотечественники, а так же сочувствующие.

– Это не так много.

– Примерно по сорок тысяч в каждом городе я вам обещаю. Видео мы будем транслировать  в режиме реального времени и на Владивосток и на Москву, спутников у нас хватит. Наш премьер-министр обратится к вашему главе правительства с предложением помочь урегулировать сложившуюся ситуацию, получив отрицательный ответ, он направит транспортные корабли с гуманитарной помощью, к Владивостоку и Комсомольску-на-Амуре. Вряд ли Пашков решится противодействовать.

– Тихоокеанский флот пока, знаете ли, не собирается переходить на нашу сторону.

– Вы совершенно правы. Но ситуация зашла так далеко, что требует немедленного введения хотя бы частичного самоуправления. Невозможно и дальше действовать, только получая подсказки из Москвы, особенно, когда Москве не до вас. Кто-то обязан взять ситуацию под контроль. Так получается, что это будете вы. А мы будем вам всемерно содействовать.

Дзюба замолчал, обдумывая ситуацию. За время разговора «Тойота» проехала весь город до северных окраин, и теперь возвращалась, развернувшись на Проспекте столетия Владивостока. Других сквозных магистралей, ведущих в центр из района Зари и Второй речки не имелось, так что волей-неволей Лаврентий стал выглядывать из окна, присматриваясь к соседним машинам. Невдалеке прозвучала автоматная очередь, Дзюба оглянулся нервно, стреляли у подъезда жилого дома напротив. Несколько военных загнали зомби в глухой переулок меж домами и методично добивали. От невозмутимости этого расстрела веяло какой-то не то смертной тоской, не то обреченностью. Дзюба невольно вздрогнул.

Вот в точности так же все случилось в Уссурийске. Он не смог попасть туда, слышал рассказы очевидцев, видел кадры с места событий, заснятых на камеры мобильных телефонов. И скрипя зубами, бессильный что-либо сделать, словно в наказание за собственную никчемность, потом смотрел все местные каналы, просеивал Интернет в поисках роликов, где показывали одно и то же. Толпы живых мертвецов захватывают город, колоннами идут по магистралям, просачиваются мелкими группами, точно диверсанты, со стороны частного сектора из ближайших поселков Городского района. Собираются в толпы, медленно окружают город. Входят в него, гоняя беженцев по улицам, заставляя их искать убежища в корпусах предприятий – больше всего они собрали урожай в полузаброшенном локомотивном заводе, являющим собой идеальное место охоты мертвых на живых. Милиция города, а вместе с  ней и власти, бежали первыми, поддавшись общей панике. Еще когда можно было организовать круговую оборону, раздать оружие и стоять насмерть, дожидаясь подхода, такого неспешного, воинских частей.

Но никто не выдал оружия, ни власти, ни военные, не таков закон, не таков приказ, город со стапятидесятитысячным населением оказался захвачен в течении нескольких часов. И лишь треть жителей сумела выйти из осажденного Уссурийска, прежде чем подоспела авиация. С аэродромов в Находке взлетали десятки бомбардировщиков, осыпавших дороги и просеки кассетными бомбами, и неважно, кто оказывался под смертоносным градом, командованию было ни до чего, приказ остановить мертвецов надо было исполнить любой ценой. Они и выполнили, уничтожив колонны зомби у Артема. Среди которых было так много обращенных, и едва ли не больше живых. В том числе и вся его родня. Вся.

Он скрипнул зубами и отвернулся. Нет, не время давать себе слабину. Совсем не время. Вот отстоят они этот праздник, отобьются от ОМОНа, а уж тогда, когда появится повод поднять бокалы, чтобы помянуть, вот тогда….

Он очнулся от слов Тикусемо.

– Слежки нет, – спокойно говорил Акио-сан, оборачиваясь к Дзюбе и словно не замечая, какая буря разыгралась в его душе. – Уверяю вас, иначе Тацуо давно бы заметил, – шофер обернувшись, приветственно улыбнулся Лаврентию, натренированной с малолетства японской улыбкой кивнул и снова вернулся к вождению. – Но мы отвлеклись. Вы согласны с нашей идеей, или вам требуется дополнительное время на размышление?

– Скажите, вы предлагали то же самое Устюжному, но он отказался? – Тикусемо вежливо, но настойчиво покачал головой.

– Простите, господин Дзюба…

– Лаврентий.

– Лаврентий, хорошо, это конфиденциальный разговор, и его содержание обязано быть оставленным между нами, – как-то непривычно внезапно услышать неправильно построенное предложение от весь день столь педантично, столь правильно, без единой шероховатости и помарки, изъясняющегося на русском Тикусемо. Он снова нервничал, как следствие начал путаться в словах чужого языка. Видимо, очень рассчитывал на Глеба Львовича. А тут такая незадача. И теперь им спешно приходится менять все планы.

– Я надеюсь, обиды у вас быть не должно, – продолжил Тикусемо ошибаться. Лаврентий кивнул. – Тогда спасибо за доверие.

– Я хотел уточнить только одну деталь, – Дзюба решил еще чуть надавить на человека из посольства. – Вы очень рассчитывали на участие Глеба Львовича?

Долгая пауза в ответ. Тикусемо куснул губы, прежде непроницаемое лицо исказилось, он немедля тронул водителя за плечо, быстро заговорил на японском, столь стремительно, что Лаврентий понимал едва ли каждое пятое слово. Выяснил только одно: после поездки, просит как можно быстрее везти в консульство. В его речи дважды прозвучало слово «человек из Москвы», хотелось бы знать, что это значит.

– Простите, что заставил вас долго ожидать, – Тикусемо снова улыбнулся в ответ, прекратив стремительный диалог с той же скоростью, с какой начал. – Безусловно, на Устюжного мы очень рассчитывали.  Могу вам в этом признаться,  – речь вновь стала идеально правильной. Волнение ушло, загнанное под пресс внешнего спокойствия, – Глеб Львович, безусловно, очень близок нам и нашим идеям.

– А что именно помешало?

– Нет-нет, простите, не могу сказать. Он отказался, но не от участия в наших проектах, но от возглавления их. Мне кажется, признаюсь вам откровенно, на него кто-то или что-то давит. Что, повторюсь, весьма печально.

– И давно?

– Простите?

– Давно он отказался?

– Вчера днем…. Но он рекомендовал нам вас, это да, – Тикусемо внезапно замолчал.

Это вряд ли, подумалось Лаврентию. Иначе Акио-сан позвонил бы ему через минуту после окончания разговора с Устюжным, а не тянул кота за хвост столько времени. Верно, в посольстве долго решали, как поступить, консультировались со своими спецами по Дальнему Востоку. Тем не менее, Лаврентий согласился. «Тойота» как раз добралась до Луговой улицы, высадила его на пересечении с улицей адмирала Юмашева, недалеко от дома. И стремительно развернувшись, помчалась к японскому консульству – а куда еще с такой скоростью мог направиться господин Тикусемо.

Дзюба позвонил Устюжному. Тот откликнулся немедля, будто давно ждал этого звонка. Когда Лаврентий спросил напрямую о разговоре с японским гостем, тот не стал ничего скрывать.

– Вы знаете, Лаврентий Анатольевич, это предложение для меня не было неожиданностью. Я ждал чего-то подобного, но к сожалению, не смог принять его, сами понимаете, и мою загрузку, да и мои годы в расчет примите. Я уже не так молод, чтобы лезть напролом, я… каюсь, давно не на баррикадах. А вы совсем иное дело. Вы мой воспитанник, лучший ученик, что скрывать. Я вами искренне горжусь, ведь именно по моему совету вам доверено столь ответственное, столь важное дело.

– Почему же только сегодня, хотел бы я знать.

– Я могу ответить и на этот вопрос. Вне сомнения, господин Тикусемо не имеет окончательного голоса, позволявшего бы ему единолично решать подобные вопросы, потому он и обратился…. – далее Дзюба не слушал, все и так ясно. Устюжный закончил свой монолог, продлившийся минут десять, обыкновенно: – Но вы безусловно можете рассчитывать на мою помощь в любой момент времени. Вы все вопросы с Тикусемо согласовали?

– Более-менее. Осталось согласовать еще с Ткаченко.

– Послушайте моего совета, Лаврентий Анатольевич, – после недолгой паузы произнес Устюжный. – Тут все не так легко и просто. Начальник УВД по Приморскому краю это вам не депутат городской Думы, с ним запросто не получится. И не поминайте, что он ваш друг, я его хорошо знаю, он слово даст любое, а вот сделает так, как ему будет удобнее.

– Но я-то его знаю куда дольше.

– К сожалению, это не синоним слова «лучше». Впрочем, – тут же оговорился Устюжный, – дело ваше. Поступайте, как решили. Я… в случае чего, вы знаете, как меня найти.

– На основной митинг вы прибудете?

– На Луговой? Безусловно. Мне есть что сказать. А вы планируете, как раньше, перемещаться по городу с воззваниями?

– Я надеюсь затронуть как можно большую часть населения. Вы же знаете, народ бурлит. Так что я утром буду на Второй речке, затем на Некрасовском путепроводе, а после переберусь на Луговую. Ведь сколько времени прошло после прорыва, а нам до сих пор не могут ни внятно объяснить его причины, ни провести зачистку города. Больше того, у нас отняли нашу же армию, послав ее черт знает куда и вырубили «восьмерку», перлюстрируют почту, словом, делают все для того, чтобы никто в России вообще не узнал, что…

– Лаврентий Анатольевич, приберегите свой пыл до понедельника, – Дзюба смутился. – Он вам еще ой как понадобится. Что до освещения событий – я уже созвонился и пригласил обозревателя «Новой газеты», он прибудет сюда завтра, а так же журналистов с двух дециметровых каналов Европейской части России. Здесь же будет Би-Би-Си, Си-Эн-Эн, Фокс, и ряд других зарубежных средств телевещания. В Европе сейчас началась заварушка, так что их внимание мы особо не привлечем своими проблемами, а вот Англию и США, это да.

– И Японию, – тут же вставил Дзюба.

– Это само собой, японские журналисты будут куда раньше начала любого митинга и в куда большем количестве, нежели митингующие.

– Значит, будем делать митинг из них, – усмехнулся Лаврентий.

После разговора с Устюжным у него немного полегчало на душе, та тяжесть, что сдавила сердце при виде расстреливаемых мертвецов потихоньку уходила. Или просто притаилась до поры, до времени? Он позвонил Федору Ткаченко, начальник УВД снял трубку незамедлительно. Тоже словно ждал. Впрочем, он-то ждал, они еще с позавчерашнего дня договаривались. Объявив, что будет через четверть часа в условленном месте, Дзюба дал отбой, и на автобусе, чего с ним не случалось уже очень давно, добрался до Алеутской улицы. В дверях УВД его ждал старый знакомый, тоже из Уссурийска. В кабинете Ткаченко предложил чай с коньяком и варенье – все это было настолько несообразно цели визита Дзюбы, что поневоле заставило его принять предложение и минут пятнадцать ему следовать: вести беседу о временах молодости, вспоминать общих знакомых и дымить в открытое окно за которым неспешно собирались мощные тучи грядущего тропического ливня. Лишь когда чашки опустели, а бутылка ополовинилась, Дзюба приступил к делу. Поставил на стол кейс и, вздохнув, начал говорить о главном. Ткаченко не пошевелился, чтобы убрать кейс или хотя бы открыть его, он внимательно слушал, пристально глядя на собеседника. Лишь когда Дзюба закончил, и, недоуменно взглянул не собеседника, удивленный его реакцией, тот произнес:

– Знаешь, я своих увез в Японию. Давно, еще до прорыва, пятого числа. От греха подальше, как говорится. Потом увидел, что правильно сделал. Там на островах, правительство если и воюет, то с париями, мертвецов почти нет. Север, правда, неспокоен, но моя семья в столице, – он помолчал и добавил: – А меня по-любому после вашей акции выпрут на пенсию. Разгоню я вас, не разгоню: на тридцать тысяч и хоть ты что. Реформа, брат, она такая, нам пенсии только понижают, пока работаешь, сам себе создавай запас. Так что понимаешь, почему я так к тебе неравнодушен на новой должности? Ты одну выгоду имеешь, свободу слова, передвижений, как тебе угодно ее называть, я с этого другую.

– За мной постоянно следят, – напомнил Лаврентий.

– Не наши. ФСБ, может, но я команды не давал. Видимо, за это меня в отставку и выпрут числа двадцать пятого. А зато с сентября, дай бог, все наладится, одна дочь в колледж пойдет, другая в токийский университет иностранных языков. Она у меня способная. В любом случае, сколько бы там обучение ни стоило, голодать не будем. Я правильно понял? – Дзюба, потерявший ход мысли товарища, осторожно кивнул, никак не понимая, в чем причина задержки с кейсом. – Ну раз так, открой чемоданчик. Открой.

Лаврентий послушно открыл. Ткаченко пристально посмотрел на пачки, покачал головой.

– Серьезная сумма. Знаешь, Лаврентий, я ведь и так мог бы на все закрыть глаза, если бы ты попросил, – он хмыкнул. – Кстати, почему в долларах, а не в иенах? Доллар-то падает.

– Знаешь, Федор, у меня такое впечатление, что ты сам себе цену набиваешь, – недовольно произнес Дзюба.

– Считай, разыгрываю спектакль театра Кабуки. Полагаю иены бы не поместились, я прав? – Дзюба кивнул, он снова усмехнулся. – Да, еще одна важная деталь. Про ваш митинг кому надо все равно хорошо известно. Будут провокаторы. Так что придерживай коней, Лаврентий, коли не хочешь неприятностей. Знаю я вас, либералов, как понесет, не остановишь. Просто птица-тройка какая-то: куда несешься ты, дай ответ. Не дает ответа.

Ткаченко начал перекладывать пачки из кейса в полиэтиленовый пакет для мусора, перевязал его и положил в стол. Наступившее при этом молчание было тягостно обоим.

– Еще коньячку? – предложил Ткаченко. Дзюба замотал головой.

– Откуда провокаторы будут? – спросил он.

– Даже не представляю. Это работа министерства обороны, кого-то из высших чинов. Я предполагаю, что прибудут пацаны из Москвы, ну те самые молодежные движения. Пашковцы, как я их называю. Не меньше тысячи. Считай батальон пятой колонны появится. Возможно даже их лидер прибудет из Госдумы, Емельянов. Эту птицу, надо думать, вам не сшибить. Так что поэтому будь вдвойне осторожен. Наглый парень, когда его два года назад по голове ударили во время митинга в Бутове, три генерала погон лишилось. Это он так с коррупцией поборолся.

– Я понял. Спасибо, Федор.

– Да за такое я должен благодарить, а не ты. Кстати, откуда такая куча, кто на сей раз? – Дзюба замялся. – Да ладно, тут жучков нет, можешь говорить спокойно.

– Ты сам первый сказал, у меня в мыслях не было. А деньги из Японии.

– Значит, мне вслед за ними. Ну хорошо. Жаль, что это последняя наша, так сказать, официальная встреча. Я отчитаюсь, что лидер профсоюзов был предупрежден об ответственности и все такое, ты, что деньги потрачены не зря. И все довольны. Просто поразительно – все довольны, – странным голосом произнес он.

Попрощавшись с Ткаченко, Дзюба отправился в свой кабинет, Надя его заждалась. Тут же спросила о своем Егоре, разумеется, в беготне Лаврентий и думать забыл о звонке. Пришлось соврать, что звонил, не дозвонился, но на всякий случай Дзюба перезвонил еще раз, уже в ее присутствии. Результат был тот же – абонент не отвечал, хотя оставался доступен.

– Скорее всего, спит.

– Нет, вы же не знаете Москвы. Мне Егор говорил, там ночная жизнь такая…. А Додаев из ночных клубов не вылезает. Вы же знаете.

Он знал. Как и знал, чем именно занимается в клубах Додаев. Становилось понятной и стремление его семьи к благотворительности – как компенсация, для достижения равновесия, когда на одно благодеяние приходится ровно одна мерзость.

– Впрочем, все равно хорошо, что ты меня подождала. У меня к тебе есть дело особой важности, – он нагнулся к ней поближе, и Надя потянулась навстречу. Впрочем, напрасно, когда она узнала, что назавтра ему нужна всего лишь заготовка выступления в трех вариантах – перед пенсионерами, офицерами флота и общим митингом, она фыркнула и отвернулась.

– А завтра тогда что?

– Как что? – притворно удивился начальник. – Править будем. В понедельник ответственейший день. Так что завтра к десяти как штык.

– Кто бы говорил про штык, – недовольно буркнула секретарша, направляясь к дверям. Впрочем, на следующий день появилась как и договаривались и работала, покуда сам Дзюба не попросил передышки.

А в понедельник, ровно в половине десятого, Лаврентий по своим заготовкам взывал к народу, рдея на площади красным галстуком, выбившимся из заколки и подхлестываемым промозглым северным ветром. Ветер гулял по площади, но перекричать Дзюбу ему не удавалось.

– Они должны помнить прежде всего об уважении к своему народу! И неважно, за сколько тысяч километров от Кремля мы находимся. Мы должны показать, что не твари дрожащие, но право имеем, – зачем Надя пихнула в текст цитату из Достоевского, непонятно, но пришлась к месту, толпа забушевала в ответ. Потом подарит Наде джемпер и янтарные бусики. – И мы покажем, обязательно покажем! Пускай власти скрываются за отключениями связи, пускай пытаются отъединить нас от большой земли – не выйдет, господа! Мы вам это говорим! Наше слово вышибет ваши двери!

Толпа заревела восторженно, поддерживая трибуна. Дзюба поклонился в ответ, заводя собравшихся еще больше. А после помчался на следующий митинг, снова разогревал и подзуживал, доводя до умоисступления несколько десятков тысяч человек. В дороге на Луговую площадь, получил послание от Ткаченко: «Смотри не перестарайся. Я тебя предупреждал о крысах – их тут навалом».

Стерев сообщение, Лаврентий подъехал к главному митингу – здесь уже собралось не меньше сотни тысяч человек. Вся площадь была заполнена, едва сдерживаемая ОМОНом толпа, гудела, размахивая советскими и российскими флагами. Кое-где были и флаги ЕС, а так же Японии, ну да без них не обходился ни один митинг этого года. «Мазда» припарковалась на самом краю площади, оцепление было суровым, кроме закованных в броню омоновцев, пожарные машины, броневики, только в подворотнях Луговой Дзюба насчитал сорок автозаков. Но пока милиция силу не применяла, Ткаченко держал слово. Оцепление стояло мирно, спокойно, кое-кто из милиции переговаривался с протестующими. Добрый знак, потасовок и мордобития не будет.

Увидев Дзюбу на трибуне – перед ним как раз закончил выступать, нагнетать обстановку Устюжный – толпа снова завопила, зашлась в диких криках. Будто и не было предыдущего оратора, а все ждали только его. Возможно, так и было. Устюжный пользовался уважением, но последние годы старался на публике не выступать. Никак не мог угодить вкусам. Дзюба подошел к Глебу Львовичу, пожал руку, поблагодарил. Крики, одобрительный свист. Он словно бы получил эстафету от старшего товарища. И повернувшись к собравшимся – нет, надо же сколько их, море, – воскликнул, не обращая внимания на микрофон:

– День добрый, друзья! – толпа немедля ответила ему. – Я рад, что вы пришли в праздник сюда, поверив, что этот день действительно будет добрым. И я в это верю, иначе не пригласил бы вас. Верю и надеюсь, что наше слово не канет даром, – он пошарил глазами по толпе, выискивая телевидение, ну да, вот оно, два микроавтобуса, надо же один принадлежит компании НТВ. Не иначе как Устюжный расстарался. – Не буду в этот праздничный день говорить вам о том, сколь бедственно наше положение. Тише! – он поднял руку, заслышав стрельбу где-то на окраине толпы. И повинуясь его слову и жесту, народ враз замер. И тоже услышал. – Слышите. Даже сейчас нам не дают покоя восставшие. Даже сейчас мы не можем избавиться от них раз и навсегда. А почему? У нас отняли армию, две армии, распылили их по бескрайним степям Украины и Казахстана, по китайской и монгольской границам. И не стало нашей армии. И лишь крохи сейчас пытаются справиться с насевшей на наши головы саранчой. Границы с Китаем как не было так и нет, через нее ежедневно проходит несколько тысяч мертвяков. Но правительство будто не замечает этого. Нет, что я говорю, не замечает. Прекрасно знает. Прекрасно! Но делает все, чтобы знание свое употребить нам во вред. Нас лишили связи с внешним миром, у нас кончаются запасы продовольствия. Фактически, это не им, – он простер руку в сторону затихших выстрелов, – а нам центр объявил войну. И вы знаете почему. Помните. И про то, как расформировывались лучшие воинские части как вместо них перебрасывались едва закончившие срочную службу контрактники. Пацаны, которым и двадцати не стукнуло. Именно они встретили первую волну зомби из Китая – именно они пытались сдержать ее вплоть до Артема – и сколько ж их полегло. В том числе от «дружественного огня» – ах, до чего же мерзкое определение. Авиация не разбирала, где свой, где чужой, тупо исполняя приказ бомбить людские колонны.

Толпа заволновалась. Он умел задеть за живое. Здесь собралось множество беженцев из Уссурийска и поселков, оказавшихся в зоне поражения. Они могли порассказать такое, что лучше не транслировать во всеуслышание.  Устюжный склонился к Лаврентию, напомнил, чтобы он не слишком заводил толпу, подстрекателей полно. Дзюба только плечами пожал

– Но мы выстояли тогда, выстоим и сейчас. Нам затыкают рты, но мы рвем наброшенные платки, нас гнут, но мы снова встаем. Так просто нас не сломать. Мы живем на самом краю земли, дальше только океан, а потому и характер у нас с детства крепкий. Не вышло с правым рулем, и в этот раз не выйдет. Мы выстоим. Вы отключили связь, отдали трассы на откуп зомби, ничего, крепкое дерево бури не боится. Я знаю, Виктор Васильевич меня сейчас точно слышит, уже проснулся и внимательно вглядывается в телевизор, уж ему-то канал обеспечили. Так вот, господин Пашков, лично для вас послание: если вы так и не пожелаете убрать блокаду, уверяю вас, сами справимся. Без ваших старых песен о главном, – толпа завизжала и заулюлюкала. – В прошлый раз вы сдались, поему бы вам не повторить удачное начало? Уверяю вас, господин председатель правительства, мы тут не будем мух из супа выуживать.

Вывернутая наизнанку цитата Пашкова, в десятку. Толпа восторженно заревела и замахала флагами. Устюжный заколебался  и отошел от Дзюбы на пару шагов. Когда Лаврентий закончил выступление, Глеб Львович заметил, покусывая губы:

– Пашков будет в ярости.

– А что вы хотели бы. Он и так на нас зубы точит. Обломается.

– Вы еще от ража не отошли, – пытался остудить его пыл осторожный старик. – Все же постарайтесь удержать толпу от необдуманных действий.

– Я же не на штурм ее веду.

– Но многие могут неправильно истолковать…. – в разговоре повисла неловкая пауза, Устюжный помялся, но вынужден был признать: – Белый дом сейчас на ушах стоит. Не знаю, хорошо ли это, плохо, но… знаете, Лаврентий Анатольевич, мне кажется, свое дело мы сделали. Если и после этого власти не почешутся….

– Мы их почешем, – мрачно закончил Дзюба. Устюжный робко улыбнулся в ответ, мелко кивнув.

– Да, это будет карт-бланш для оппозиции. И еще какой. Мы такого сроду не получали. Да еще с теми деньгами, что дает японское правительство.

– Вот меньше всего мне хочется от кого-то зависеть.

– Но согласитесь, на голом месте мы ничего не сможем построить. Да еще чтобы в пример другим.

– Колчак тоже хотел построить. И чем все кончилось? Знаете, Глеб Львович, я не против сотрудничества, но в зависимость впадать…

– Ну что вы, пока нам до этого далеко. Да и при том, к чему сейчас делить шкуру неубитого медведя. Хотя и очень хочется, но все же…. Нет, не удержусь, скажу еще раз, эта акция чертовски удачна. Как в других городах?

– Тоже успешно. Мне звонили из Хабаровска, Находки, да почти отовсюду, даже с Петропавловска-Камчатского. Акции проходят спокойно, народу пришли десятки тысяч, двести гигабайт одного видео получил с мест. Чертовски удачно. Чертовски.

– Скажите, вы все средства на взятки грохнули? – Лаврентий кивнул. – Не страшно. Господин Тикусемо обещал еще подбросить и прислать гуманитарную помощь. После праздника она нам очень бы не помешала.  Хлеб уже за сто рублей перевалил, да и мясо заканчивается, только бензин есть…. Знаете, Лаврентий Анатольевич, если вы так боитесь влезть в долги, господин Тикусемо мне заявил, если что, будете расплачиваться нефтью. Японцы помогут нам довести до ума НПЗ в Находке, так что будем торговать мазутом.

Они еще долго беседовали, спорили и строили планы на далекое и близкое будущее в салоне «мазды». Митинг постепенно подходил к своему логическому завершению, Дзюба то и дело получал звонки с мест, большею частью восторженные или хотя бы просто сулящие удачный исход дела.

Пока, в половине восьмого, выйдя из ресторана, где шумно праздновалась первая победа оппозиции, и собралось немало его соратников, он не услышал восторженные крики – но совсем иного содержания. Кто-то восторженно кричал в мегафон: «Славься Россия!» – и многотысячный ор в ответ: «Россия, славься!». И снова эти пароль и отзыв, заставившие Дзюбу побледнеть и бросится на площадь.

Милиция его вовремя скрутила, оттаскивая от места события. Не разобрав, кто перед ним, трое бугаев из Средней Азии швырнули его на тротуар, на ломаном русском объяснив, чтоб не совался на демонстрацию.

– Это фашисты! – заорал Дзюба, поднимаясь. И тут же упал обратно.

– Не велено мешать. Отойти, быстро! Приказ, – Лаврентий шарахнулся, и двинулся следом за толпой. Среди молодых людей уже появились факела, в свете которых он разглядел биты и «коктейли Молотова». Когда толпа достигла площади перед Думой, вся ее мощь оказалась направленной на здание. Пацаны, а они составляли большинство толпы, выворачивали скамьи, били стекла, первая бутылка с зажигательной смесью ударила в здание Думы. Лаврентий, замерев, в ужасе смотрел на происходящее, не веря собственным глазам. И только в ушах гремело «Славься, Россия!» – «Россия, славься!», на фоне разгорающегося пламени.

73.

Я ехал в Администрацию, когда со мной решил связаться премьер. От неожиданного звонка мобильника я вздрогнул, машину чуть занесло. Хорошо в это время пробки уже кончились, так что летевший под сто «Фольксваген» не втемяшился ни в кого со встречной полосы.

– Торопец, вы нам нужны, – точно от лица обоих соправителей произнес Пашков. – Подъезжайте к Белому дому…. Нет, без всяких споров, ваш отдел я предупредил. Да и не факт, что вы в него вернетесь… – Виктор Васильевич весомо помолчал и добавил: – достаточно скоро.

– Что-то серьезное?

– На месте, все на месте. Включите сирену, вы нам нужны немедля.

Я развернулся через две сплошные и, распугивая гаишников, помчался к Дому правительства.

Пашков находился в зале заседаний, меня сразу направили к нему, стоило только предъявить внизу удостоверение. Кроме него, в огромном помещении находилось всего четыре человека, силовой блок страны: Грудень, Нефедов, Яковлев, Лаврентьев. Не хватало руководителя федеральной службы охраны, но Пашков, видимо, решил обойтись самым узким составом. Что абсолютно не объясняло присутствия меня на этом заседании. Впрочем, первый вопрос, который я задал, войдя в зал, был по регламенту. Остановившись у двери и оглянувшись, я удивленно спросил:

– Я не вижу стенографиста. Настолько серьезно?

– Да, настолько серьезно, – рыкнул Пашков. – Торопец, входите и закрывайте уже за собой дверь. Сквозит, знаете ли.

Вероятно, об этом заседании вообще ничего никому не объявлялось. Создавалось впечатление, что председатель правительства просто искал подходящее помещение, и не найдя нужного, устроился решать вопросы тут. Я присел напротив Нефедова, Пашков, дождавшийся, когда я выберу себе подходящее место, произнес:

– Действовать надо быстро и не привлекая особого внимания. Пока Денис Андреевич ведет переговоры с польским и украинским коллегами…

– Простите? – вырвалось  у меня.

– Ах, да, вы не в курсе. Ладно, объясню потом. Если вас все это будет еще интересовать. Владислав Георгиевич, прошу.

– Я начну с самого начала. Кандидатура Исаева была предложена президентом на утверждение госсовета Чечни восемнадцатого. Мы и так потеряли шесть дней, да тут еще возникли проблемы с транспортировкой кандидата. Словом, он вылетел только двадцатого: зачем-то участвовал во встречах с представителями чеченской диаспоры в Москве, потом в Ростове-на-Дону. Денис Андреевич не возражал его поездкам, сам Исаев называл их предвыборными, хотя поторопиться надо было бы. Словом, в Чечню он не спешил. Не знаю, может чуял что. Потому как едва он прибыл в Грозный, до нас стали поступать противоречивые сведения об обстановке в самой республике. Естественно, я тут же связался с Исаевым и предложил ему немедля покинуть город и выехать в родовое село, не дожидаясь коронации… одобрения госсовета. Он упорно отказывался, и покинул город лишь после заседания. И в сопровождении чеченского ОМОНа. В дороге, как утверждают наши источники, на него было совершено нападение. Омоновцы просто разбежались, я не исключаю, что часть из них была задействована в покушении на Исаева. Мы отловили троих, сейчас допрашиваем, уточняем подробности…. Словом, через час нам стало известно о его смерти.

– Президенту вы не сообщили, – снова влез я, решивший, раз уж пригласили, то пусть терпят возражения.

– Сообщили, – ответил Пашков. – Я позвонил. Довольны? А теперь слушайте далее. Как понимаете, Исаев пробыл на должности немногим более четырех часов, мы едва сообщили народу о смерти одного президента Чечни, как стало известно о гибели следующего. Информация просто дикая. И если первую смерть мы сумели списать на живых мертвецов, то бывший министр информации, даже не желаю вспоминать его имя-отчество, просто ляпнул журналистам канала «Россия» о теракте. Уволили всех четверых под угрозой возбуждения уголовного дела.

– Журналисты по-прежнему находятся в КПЗ, – напомнил Яковлев. – Хотя я ходатайствовал об освобождении по случаю праздника.

Пашков неприязненно взглянул на министра внутренних дел.

– Это о причине вашего появления здесь. Короче, мне нужен проворный человек, умеющий держать язык за зубами, когда надо, а когда очень надо, умеющий им молоть. Именно такой, как вы.

– В этом и состоит ваше предложение.

– И ваше тут появление. Кстати, все, что вы здесь услышите, останется в этих стенах.

– Sub rosa, – хмыкнул я.

– Называйте на любом языке. Мне нужен человек, аккуратно и четко могущий объяснить народу, что у нас в стране творится. Но так, что при этом народ не будет ни шокирован правдой, ни унижен недоверием. Вы можете подумать. Во-первых, до конца заседания. А во-вторых, если не надумаете, до конца дня. А пока слушайте.

– Простите, Виктор Васильевич, каковы мои шансы уйти отсюда помощником президента?

– Увидите. Владислав Георгиевич?

– Да, продолжаю, – Нефедов стоя смотрел все это время на Пашкова, не проронив ни единого слова. Хотя, как мне казалось, высказаться директору ФСБ очень хотелось. – В чем причина промашки. Вы знаете, последние годы, особенно после кризиса в отношениях между президентами Чечни и России, число сотрудников моей службы в Чечне было резко сокращено. А часть заменена на местных службистов. Я это не приветствовал, но  приказ есть приказ. Чечня постепенно возвращалась к полной автономии, в том числе и в вопросах внутренней политики, а оба правителя ей потакали, боясь нового столкновения, – Пашков дернулся, но промолчал. –  В этом был резон до тех пор, пока интересы президента Чечни не пошли дальше обычного отстрела своих противников.

– Владислав Георгиевич, прошу вас, не отклоняйтесь от темы.

– Короче, мы прохлопали обострение отношений между кланом президента и кланом Додаевых из Ведено. А так же объединение кланов Додаевых с кланом Шакировых и Ильясовых, контролирующих практически весь юг. То есть, горы. Мы узнали о встрече Додаевых и Шакировых, состоявшейся семнадцатого, лишь двадцатого вечером. О чем я немедля доложил Исаеву. Он не посчитал это интересным для своей персоны и поплатился. А  сегодня ночью вооруженные всех трех фамилий – это около трехсот человек – штурмуют родовое село президентов Чечни. Еще к ним подтягиваются боевики из Дагестана и Ингушетии, взятие села, вопрос нескольких суток, если охрана не разбежится раньше.

– Я настаиваю немедля начать вывод войск из Чечни. Предложил сделать то же самое и Юрию Семеновичу. Он отказался, – Грудень пожал плечами. – Мне кажется, вы не понимаете, с чем имеете дело.

– Ильясовы входили в состав правительства и госсовета Чечни, – сказал Яковлев, – но я не думаю, что надо вот так вот просто покидать только завоеванное…

– Кем и что завоеванное, Юрий Семенович? – поинтересовался министр обороны. – До вас еще не дошло, что в Чечне началась гражданская война? В половине городов и поселков проходят стихийные митинги в поддержку этой «горной оппозиции». В другой половине, в том числе и в Грозном, молча выкапывают из садов автоматы и ждут. Я ни одного солдата не дам на то, чтобы снова утихомиривать республику. Солдаты мне дороже. Вот разберутся, кто там главнее, тогда и посмотрим, с кем будем говорить.

– Боюсь, что говорить вы будете только со мной, – произнес Пашков, дождавшись, когда Грудень выдохнется и замолчит. – А Чечня опять отправится в свободное плавание. И половину Кавказа за собой потянет. Или вы этого не понимаете?

– У меня армии не хватит, чтобы утихомирить каждого кавказца. И у вас не хватит.

– Вы говорили так же и о Южной Осетии. Предлагаете нам просто сдать ее, если я правильно вас понял.

– Вам и президенту о ситуации в Южной Осетии я докладывал еще до отъезда Дениса Андреевича. Артем, вы тому свидетель, – я кивнул, в самом деле, Грудень позвонил президенту, именно в тот момент, когда я последний раз разбирал с ним порядок ведения дел во время его отъезда. Меня или кого-то из Администрации он брать не стал, сославшись на ненужность. Однако, было понятно, что встреча с польским коллегой, да еще и действующим председателем ЕС, просто так не пройдет. А что в Выборг пожалует Панночка, я вообще услышал только сегодня. Неужели все настолько серьезно, что мои предположения касательно Украины сбудутся?

– Докладывали. Вы же и сообщали о действиях авиации. Причем весьма успешных, особенно в Кодорском ущелье и на Ингури. Вы же треть Грузии раскатали ковровыми бомбардировками и вчера уверяли меня, что операция завершена.

– Да, пока сделать мы ничего не можем. Президент Грузии страну уже не контролирует, как нам стало только что известно, беженцы покинули Гори, Кутаиси и некоторые другие центральные города поменьше. Основная часть населения концентрируется в еще подконтрольных правительству крупных городах, где более-менее наведен порядок. Но там уже начинается гуманитарная катастрофа, поскольку все пути подвоза продовольствия перекрыты потоками зомби. Так что многие пытаются бежать либо в Турцию, либо в Азербайджан, либо пробирается горными тропами на территорию Чечни и Ингушетии. А через Сванетию, где давно уже никто ничего не контролирует, самые смелые переходят на территорию России и тащат за собой мертвецов.

– А Чечню и Ингушетию вы уже вычеркнули из ее состава.

– То что происходит сейчас в этих республиках, да и в южных районах Дагестана, наводит меня на весьма горькие размышления о дальнейшей судьбе этих республик.

– Вы генерал, – зло заметил Пашков, – менее всего вам следует заниматься подобными рассуждениями и более – действиями на благо отечества. Или устав учит чему-то другому?

– Сложись ситуация по-иному, я бы действовал. Но мне просто нечем орудовать. Тем более, приходится воевать с бывшими частями внутренних войск, набранных на территориях республик и в сопредельном Азербайджане. Юрий Семенович вам сообщал, что в этих трех республиках начался массовое дезертирство, а так же переход войск на сторону боевиков. Не знаю, как их называть сейчас в Чечне.

– Не понял?

– Если они возьмут Грозный, вернее, когда, то сформируют правительство, а значит, нам придется вести с ними переговоры.

– Вы переговоры точно вести не будете. Или вы все же добиваетесь свержения законной власти в республике? Я вас не понимаю.

Грудень замолчал. Молчал и Пашков. Некоторое время в зале заседаний царила ватная тишина, пока ее не прервал Яковлев.

– Я постараюсь в течении трех дней перебросить части внутренних войск из Чечни, Ингушетии и Дагестана в другие проблемные регионы. Устроить ротацию, взамен них отправить части с Дальнего Востока. Из тех, что еще мне подчиняются, – несколько виновато начал он. – Вы же помните, Широков Леонид Никитич сразу после своего назначения начал массовую перестановку командования в округах.

– Действуйте немедля, – распорядился Пашков. – Пока время еще есть. А вы, Валерий Григорьевич…, – Грудень кивнул в ответ, устало вздохнув:

– Я выполню ваше приказание, Виктор Васильевич.

– И не забывайте, у вас армия миллион человек.

– Уже меньше, Виктор Васильевич. Дезертирство и жертвы… и еще минус пятьдесят восьмая, лучшая, – Грудень явно хотел что-то добавить про Крым, но поперхнулся и замолчал. Я посмотрел на Яковлева. Тот сосредоточенно вглядывался в листки своих записей, наконец, поднял глаза, едва Пашков, прокашлявшись, решил выяснить, какие известия министр получает с Дальнего Востока.

– Ситуация сложная, Виктор Васильевич. В сегодняшней акции протеста принял участие и ОМОН Владивостока, Находки, Хабаровска и Артема. Митинги во многих городах переросли в массовые акции с погромами и поджогом машин. Толпа совершенно не управляема. Вероятно, дом правительства может пострадать так же как пострадала Дума. Как я сказал, ОМОН просто не сопротивлялся.

– Вы сказали, перешел на сторону.

– По сообщению службы внутренней безопасности, часть милиции участвовала в митинге, но в штатском. Потому ОМОН и не препятствовал. Сейчас вся надежда на московский «Зубр». Я отправил туда батальон…

– Во Владивосток? А другие города?

– Московский ОМОН сейчас занят в Южном Бутове. Там буквально только что начались волнения. В Москве просто не наберется столько милиции. Тем более большая часть находится в режиме патрулирования территории и трогать ее…

– Да, черт возьми, я вас понял! – резко произнес Пашков. – Срывайте ваших хлопцев с Кавказа и тащите на Дальний Восток. Делайте ротацию. Если сможете вытащить оттуда свою милицию и внутренние войска. Только делайте быстро, каждый час на счету. Много народу участвует в митинге?

– На десять утра было пять тысяч.

– Причина?

– Убийство прошедшей ночью тремя милиционерами из Азербайджана подростковой банды, грабившей магазин. Вы знаете, Бутово это ж самый криминальный район, это как Косино, может, еще хуже.

– А что наши молодежные движения?

– Пока не пришло время, народные гуляния начнутся в полдень.

– Необходимо оградить народ от любых известий о беспорядках. Все съемочные группы, что окажутся в Бутове – немедленно в КПЗ.

– Как только на месте окажутся активисты, я немедленно обеспечу их доставку в Кресты, – тут же проявил активность Яковлев.

– Позвольте, я свяжусь с Балясиным? – Пашков кивнул, вытребовав по селектору связь в зал заседаний. Я подключился к сети, связался с Сергеем. Тот немного помедлив, начал сбрасывать данные.

– Общее количество участвующих на текущий момент не менее десяти тысяч, большая часть в районе станции легкого метро «Бунинская аллея», прибывший ОМОН не дает им развернуться, но народ только прибывает. Полагаю, максимум будет к часу-двум. Пока беспорядков нет, но милицию уже крепко прижали, вот кадры с места событий, – я повернул ноутбук Пашкову, так, чтобы и другим было видно. – Люди требуют расправы над милиционерами. К несчастью, им стали известны фамилии патрульных, убивших подростков. Не исключены суды Линча. Помните, как это было в восьмом, когда в Бутове пьяный омоновец сбил ребенка. Его ведь нашли раньше, чем МВД успело перевести на другой участок.

Пашков поморщился. Камера, установленная на одном из домов бульвара, показывала все возраставшую толпу. Я переключился, другая камера, высветила массы, перекрывшие Варшавское шоссе. Машин на дороге было немного, в основном, грузовики, но тут хотя бы милиции оказалось больше, демонстрантов начали оттеснять с проезжей части.

Я поднял глаза на премьера, Пашков начал нервно покусывать губы.

– Если так и дальше дело пойдет, мы и столицу не удержим, – буркнул он. – За последние дни в ряды москвичей влилось трехсот тысяч до полумиллиона беженцев из Подмосковья. И это по официальным данным.

– Грубо говоря, и число москвичей за август поредело, – сказал я, заметив тут же на себе недовольный взгляд Груденя, и осекся. Немедленно вспомнилась Милена. Я отвернулся от министра, но взгляд жег, пронизывая насквозь. – Извините, вырвалось, – произнес я негромко.

– Что еще у нас плохого? – спросил Пашков, сминая возникшую паузу. – Как переговоры в Выборге?

– Пока никакой информации, – Нефедов взял у меня ноутбук, помеченный инвентарным номером дома правительства, ввел пароль, заходя в запретную территорию сайта ФСБ. – Обсуждение условий продолжается.

– Тимошенко так просто не сдастся, – отрезал Пашков. – Мне ли не знать Панночку. Сколько с ней с глазу на глаз переговоров провел. Торг будет долгим, и уж что, что, а выторговать себе условия она сможет. Даже в таких отвратительных стартовых условиях.

– Просто русско-японская война какая-то, – брякнул я, некстати вспомнив графа Витте, прозванного в народе «Полусахалинским», как раз за успешное ведение переговоров по провальной для России войне. Впрочем, такие прозвища дают явно не за заслуги перед отечеством.

– Кстати, о войнах, – заметил Лаврентьев, все это время старательно молчавший. – Мы глубоко ошибались, предполагая что Франция и Германия отправляют крейсера нам в пику в Исландию. Немецкие и французские сторожевые корабли сейчас оккупировали голландские территориальные воды, к ним в помощь идет испанская флотилия. Да, испанцы вчера вечером потребовали от англичан немедля убираться с Гибралтара – как раз через него, вы слышали проходило марокканское судно с неслыханным грузом наркотиков – почти четыреста тонн. Испанские пограничники потопили корабль и после этого выслали ультиматум англичанам. А сейчас шерстят свои дороги, по слухам еще пятьдесят тонн «травы» ушло фурами через территорию Испании.

– Извините, Игорь Лукич, все это прекрасно, но вот другие войны нас беспокоит куда больше. А именно передел власти в странах латинской Америки. Бразилия и Аргентина на пороге коллапса, центральной власти де-факто не существует. Из-за чего на днях мы получаем последние порции мяса, сои, овощей и фруктов из этих стран. Это же касается Мексики, Эквадора, Венесуэлы, Колумбии, да что перечислять. Импорт еды у нас составляет почти семьдесят процентов, скоро элементарно нечего будет есть.

– Подождите, Торопец, и до еды доберемся, – прервал меня Пашков. –  Значит, от Исландии немного отлегло. Что англичане?

– Начинают выводить флот от берегов острова, – продолжил Лаврентьев. – Видимо, на блокаду Шотландии, Уэльса и отправки десанта на мятежные Фолклендские острова кораблей не хватает. Придется отказаться от чего-то. Вот их вымпелы и начали спешно сворачиваться. Скорее всего, их пошлют в Гибралтар. Так что мы увидим новое противостояние Англии и Испании. Как во времена Великой армады.

– Очень мило, что вы вспомнили, вот только у Испании нет и в помине подобного Великой армаде флота, – напомнил Нефедов. – Хотя коалиция Франции, Германии и Испании весьма интересна. Ну испанцы давно уже натерпелись от наркотраффика в Голландию, так что скорее всего они высадят десант.

– Отомстят за Утрехтскую унию, – мрачно добавил я, вполуха слушая разговор, перешедший от насущных проблем к проблемам Европы. Беседовать о них участникам было куда интересней, эту тему смаковали не менее часа. Ничего удивительного, большинство газет выходили с сообщениями о новых войнах по миру, а новости, даже увеличив хронометраж, только и успевали, что ежечасно убеждать россиян, сколь тяжела жизнь за рубежом. Благо кризисы и войны так и сыпались со всех сторон. А прежде постоянно расширявшийся список государств, теперь стал стремительно сокращаться. Сперва с карты исчезло Сомали, затем Эритрея, после чего Израиль отменил Палестину сперва де-юре, а по прошествии нескольких дней ковровых бомбардировок обедненным ураном и де-факто; еще несколько мелких африканских и латиноамериканских государств исчезло во всевозрастающей черной дыре. Теперь вот очередь дошла и до Европы. Я не представлял, что коалиция собирается делать с Нидерландами, но намерения они демонстрировали самые серьезные.

Впрочем, к тому времени международные проблемы отошли на второй план. Беспорядки во Владивостоке достигли исторического максимума. В начале ночи по местному времени здание городской Думы было захвачено беснующейся толпой, немногочисленные защитники его попросту растворились в ближайших подворотнях. ОМОН окончательно вышел из-под контроля, в этот момент он попросту покинул площадь перед зданием. После поджога здания, толпа двинулась к дому губернатора – тот спешно покинул Владивосток, направляясь на личном самолете в Москву. Пашков предусмотрительно потребовал от Нефедова прекратить любую передачу информации с Дальнего Востока, иначе чем по правительственной связи, была выключена не только сотовая, но и всякая Интернет-трансляция данных. Управление ФСБ, приемная премьера, а так же некоторые другие здания местного самоуправления так же подверглись нападению молодчиков.

Впрочем, что происходило там в полном объеме мог знать только Лаврентий Дзюба, чья фигура явно прорисовывалась тенью за всеми этими акциями. Трудно сказать, насколько хорошо он овладел ситуацией, я на некоторое время вынужден был покинуть центр слежения за Приморьем и отправиться в Питер. Вечером, двадцать второго, как раз в самый разгар праздника, Денис Андреевич в срочном порядке вызвал меня к себе. Я перезвонил премьеру, несколько сухо извинился за отклоненное еще ранее предложение о назначении на пост и повторил отказ снова. Пашков во время разговора заметно разволновался, чувствовалось, ему необходим был кто-то, на кого он мог бы спокойно повесить всех собак за неудачи на Кавказе и в Приморье, и потом, когда ситуация бы стала возвращаться к нормальной, с треском отправить в отставку. По крайней мере, одно время мне так казалось.

Ночью я прибыл в Пулково, меня немедля перевезли в Выборг, где в частной гостинице, которой владел кто-то из родственников президента, решалась судьба чужого государства. Решалась она уже довольно давно, еще начиная с воскресенья, когда в Питер прибыл Мирослав Палка, польский президент, залетевший по дороге в киев за Панночкой. Переговоры все это время велись в закрытом режиме, Денис Андреевич давно уже долженствующий принимать у себя в Горках-9 гостей из Германии, я имею в виду группу «Скорпионз», все еще вел четырехсторонние переговоры.

В Питере, пока меня везли по празднично освещенным проспектам, народ ликовал и гулял, отовсюду были слышна музыка, восторженные крики уже хорошо поддавших людей, хлопки петард и гудки авто. Мимо нас проезжали кортежи из нескольких легковушек и высунувшихся до пояса полуобнаженных молодых людей, накачанных пивом и размахивающих флагами. Они что-то кричали при этом, но язык не слушался, разобрать можно было только слово «Россия», повторявшееся как заклинание. Словно в этот день мы праздновали некую великую победу. Как в то время, когда питерский «Зенит» выиграл Кубок УЕФА или после долгого перерыва наша футбольная сборная заняла на чемпионате Европы третье место, а хоккейная – первое. Победу в войне за Осетию и Абхазию так не праздновали, а ведь все случилось в один год. Вот и сейчас – восторг был явно спровоцирован чем-то менее значимым для истории, но куда более важным для них. Хотя бы внеочередным выходным днем, недавно отгремевшим салютом и тем, что уже неделя как в городе не видно живых мертвецов.

Пакт Молотова – Риббентропа был подписан только под утро в среду: Панночка оказалась на редкость упряма. Все это время я оказался отвечающим за связь, вернее, отсутствие связи с общественностью глав государств. Встреча была организована силами безопасности всех трех стран, поэтому о журналистах подумали в последнюю очередь, видимо, именно поэтому вызвали как раз меня, как одного из них, только переметнувшегося на другую сторону. Вечером во вторник мне даже пришлось показаться перед камерами: давать объяснения очередной задержке пресс-конференции. Наконец, в четыре часа, вот удивительное время, последний акт был подписан всеми высокими договаривающимися сторонами, Денис Андреевич Марков и Мирослав Палка вышли к журналистам, а госпожа Тимошенко, тайно, переодевшись в женское платье, вылетела в Киев

Конечно, на коротком брифинге, – все устали, и держать дольше получаса президентов не решились, – говорились только общие слова о наконец-то закончившихся переговорах, Палка даже высказал крамольную мысль о достижения согласия с позицией российского руководства по проблеме Крыма, видно было, насколько он был выжат беспрерывными требованиями Панночки, вот и ляпнул, уже устав думать. После чего гости разошлись отдыхать.

Подписанные президентами соглашения предусматривали следующее. Крымская область в полном составе отходила к России, и Панночка с этим поделать ничего не могла. Единственное, что ей оставалось, так это отговорить западных украинцев от образования отрядов ополчения и и по возможности убедительнее обратиться к осажденному Симферополю с пожеланием прекратить бессмысленное сопротивление, больше не к горожанам, а к оставшимся в городе двум генерал-майорам: внутренних войск и сухопутных сил.

Далее: на референдумах о доверии Киеву незалежная будет постепенно разделена на два государства. Но это начнет происходить не ранее января-февраля двенадцатого года, когда все более-менее устаканится и границы разобщаемых миров Галиции и Малороссии обретут четкие очертания. Единственное условие Панночки, на которое пришлось пойти Денису Андреевичу, это особый статус Одессы. Примерно такой же как вольного города Гданьска до Второй мировой. Панночке очень нужен был порт, хотя бы один, она намертво вцепилась в Одессу, и не отступала, пока ее преференции не были удовлетворены. Особый статус Одессы обеспечивал определенное преимущество и Польше, ведь транзит грузов с южных направлений для нее тогда стал куда как выгоднее. Россия же получала возможность беспрепятственного захода туда Черноморского флота, уже единственного так именуемого в акватории. Так что Румынию ожидала новая встряска в борьбе за шельфовые месторождения вблизи острова Змеиный.

Главное, чего добился Денис Андреевич от украинского президента – это строгого соблюдения условий поставки энергоресурсов в Крым. Ведь вся инфраструктура полуострова изначально была завязана на Украину, и резать по живому не представлялось возможным. Лидеры Партии регионов, будущие правители Малороссии, околачивающиеся на переговорах постольку поскольку вопрос касался и их, обещали беспрепятственный и беспошлинный транзит грузов и пассажиров в Крым и согласились на размещение российской базы в Запорожье. Панночка долго цеплялась к этой базе, но была вынуждена компенсировать ее наличие незамедлительным вводом войск так называемого «миротворческого контингента», то есть польской армии, на свою территорию. Возможностей для маневра перед европейскими коллегами Панночка, тем самым, лишалась, но обретала надежный тыл. Резиденцией польских миротворцев была избрана Винница.

В Москву я вернулся в среду вечером, сразу, как закончились формальности. Дениса Андреевича же повезли в Питер, показывать достопримечательности, виденные им с младенчества, дарить подарок от тамошнего митрополита и самое главное, демонстрировать концерт группы «Скорпионз», как раз отправившейся в северную Венецию. Меня даже это не остановило в стремлении в первопрестольную. Ведь оттуда был сделан очень важный звонок. Валерия ждала моего возвращения.

А ранним утром четверга, когда мы только проснулись, и пили чай в постели, прошло сообщение, прервавшее любимый сериал любимой – штурм Симферополя, начатый еще двадцатого, сегодня завершился. Гарнизон сложил оружие. Война за Крым, продолжавшаяся пятнадцать дней, окончилась.

74.

Путь по шоссе даже на старом, скрипучем «Москвиче» не занял и четверти часа. Километры по пустому шоссе пролетели быстро, слившись в мелькание опустевших домов. Бахва сидел за рулем, уверенно правив старой легковушкой, когда они миновали мост через речушку, командир группы резко свернул, притормаживая. Здесь, на слиянии двух дорог, одной идущей по предгорьям, другой, сразу спускавшейся от Цхалтубо в долину, стали появляться редкие беженцы. И все куда-то спешили. Бахва остановил машину, давая возможность людям перейти дорогу, многие смотрели на их группу, на светловолосого богатыря и молча отводили взоры. Все движение их проходило в полной тиши, как будто им показывали кино с выключенным звуком. Важа поежился. Потянулся к Бахве, хотел что-то спросить, но тот вдавил педаль газа, Важа машинально откинулся на сиденье. Манана положила свою М-16 на колени так, чтобы Важа больше не вставал внезапно с места. Он это понял и, повернувшись в сторону окна, смотрел на проплывающий пейзаж далеких гор.

Город начался внезапно. Сразу за мостом появились дома, окруженные палисадами, затем городские новостройки, то есть возведенные сравнительно недавно, до войны. «Москвич» пропетлял меж ними, выехал было на берег Риони, и внезапно развернувшись, словно заблудившись, помчался по соседней улице обратно. Беженцы здесь еще встречались, но уже куда меньше, а вот на противоположной стороне реки, на набережной их двигались десятки и десятки. Все больше пешком, лишь немногие ехали на машинах. Казалось, город готовится к эвакуации.

Попетляв в тенистых улочках старого Кутаиси и выбравшись на границу с частным сектором, на небольшой холм, откуда, среди кустистых дерев виднелись развалины древнего храма Баграти, «Москвич» притормозил во дворе одного из старых зданий, коих много было в этом районе. Невысокое П-образное строение в два этажа с косой крышей, покрытой металлической кровлей, казалось, было выстроено еще века полтора назад, а ныне, вовсе заброшено, и только внимательный взгляд замечал в нем следы недавней постройки, умело вписанной в неприметный колорит соседних  зданий. Только стеклопакеты, матово блестевшие на солнце своей почти сантиметровой толщиной пуленепробиваемых стекол, да многочисленные антенны на крыше отчасти выбивали здание среди соседей.

Бахва открыл дверь и выскочил во двор дома, быстро оглядевшись. На въезде, как ни удивительно, никого не было, это зародило в нем нехорошие предчувствия. Он снова огляделся повнимательнее. В этот момент до его слуха донесся негромкий гудок. Кажется, с вокзала, находившегося на той стороне Риони, уходил поезд, прощаясь с городом. Словно бы навсегда.

– Слишком уж тихо, – произнес и Иван, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда себя деть. – Это и есть ваше место назначения? Долгонько ж мы сюда добирались.

– Отчасти и по твоей вине, – тут же заметил Важа, но смолк под взглядом Мананы. Она первой, опираясь на плечо Бахвы, подошла к двери, не центральной, нет, то была простая обманка, за дверью находилась кирпичная стена, Манана подошла к черному ходу. Нажала звонок. А потом удивленно дернула головой.

– Здесь открыто.

– Не может быть! – следом за ней подтянулись и остальные, убеждаясь в ее правоте. Бахва осторожно заглянул внутрь, на всякий случай держа карабин наготове. Произнес три слова пароля, заготовленных как раз на случай экстраординарный, вроде этого, но ему никто не ответил. Он резко распахнул дверь – все та же тишина – и нерешительно сошел по ступенькам вниз. Секунду или две до оставшихся во дворе доносились только его неуверенные шаги, а затем…

– Пост оставлен… – Бахва появился на пороге, взъерошенный, потерянный, не понимающий, что происходит. – Кажется тут никого нет.

Важа рванулся вниз, пробежал коридорчик, стал подниматься по лестнице. Да, и следующая железная дверь оказалась открытой, и там ее встретил лишь сквозняк. На посту ни души, кабинка оказалась оставленной, на полу валялись лишь клочья разорванной газеты. Он поднял их – газета была датирована девятнадцатым числом. Вчитался: заголовок под шапкой гласил: «Кутаиси под натиском мертвых». Важа взялся за красный телефон охраны. Он не отвечал, но Важа все равно произнес несколько фраз в трубку. Молчание было ответом.

– Здесь точно никого нет, – заметил Иван, помогая Манане добраться до места и конвоируемый Бахвой, внезапно решившим соблюсти субординацию. – Ваши эвакуировались, причем довольно спешно. Надо тут все осмотреть. У кого-нибудь есть предположения о передислокации?

– Абонент недоступен, – нервно произнесла Манана, вынув из внутреннего кармана куртки телефон. Она связалась еще с несколькими номерами, потом передала сотовый брату. Тот позвонил куда-то, покачал головой и набрал номер одного из кутаисских знакомых. И снова тишина.

– Действительно никого, – неохотно признал он. – Иван прав, надо осмотреть комнаты.

Они разделились, прошли по коридору в разные стороны, осторожно открывая каждую. Кабинеты не были закрыты, на этом этаже они никогда не запирались. Бахва внимательно заглядывал в каждый, но видел лишь пустые полки, да редкие книги, оставленные, чтобы не брать лишнюю тяжесть с собой. Все походило на то, что собирались в большой спешке, на полу валялись листы бумаги, чистые и заполненные: циркуляры, распоряжения, все, в основном, от высшего руководства, пришедшие по факсу из Тбилиси. О секретности никто не думал, не до того было.

– Я слышал, батоно Ираклий говорил как-то, что здание должно быть эвакуировано в течении семи минут. Включая всю документацию, – медленно произнес Бахва, разглядывая последний кабинет на этаже. Следующим шла уборная, вот она почему-то оказалась заперта. Выбив дверь, он понял причину – неисправная канализация. Запах, стесненный было в четырех стенах, вырвался наружу. Он закашлялся и спешно закрыл дверь.

В этот момент все услышали еще один гудок уходившего поезда. Все обернулись на окно и долго вслушивались в тишину.

– Мне кажется, – произнес Иван, но не закончил фразы. Бахва предостерегающе поднял руку. Нет, показалось.

– Мы разделимся и осмотрим верх. Вы оставайтесь тут, – сестра не стала спорить, осталась в обществе Ивана, Бахва и Важа поднялись на второй этаж. Там находилось начальство, архивы, словом, все самое ценное, что было в здании, а потому доступ туда преграждала сперва железная решетка, тоже незапертая, а за ней, еще один пост и пластиковая пуленепробиваемая дверь. Вот только ее зачем-то аккуратно сняли с петель, так что она оказалась просто приваленной к проему. Бахва вошел и оглянувшись, немедля догадался о причине: дверь не открывалась полностью, мешал прут, вваренный в стену, чтобы вынести материалы архива, потребовалось спешно срезать портативным автогеном петли.

Важа открыл дверь архива. К удивлению обоих, он не был пуст, исчезли только бумаги, а вот диски остались во множестве. Сейчас они просто валялись в беспорядке на полу. Бахва поднял один, на нем маркером было написано одно слово: «наблюдение», и дата. Последняя, как он убедился, сделана недели две назад. Неужели столько прошло времени с момента отъезда? Вряд ли. Тогда кого и за кем это наблюдение?

Он положил диск на телевизор, хотел было включить, но электричество не работало. Проверив питание, он убедился: здание отключено. Но на такой случай должны быть резервные генераторы, в подвале, там же можно и подключить.

Он спустился вниз, искать оказалось недолго. Рубильник находился на видном месте, в закрытой коробке с красной молнией, на нее наросло столько пыли, удивительно, неужто резервным питанием ни разу не пользовались, ведь столько отключений было на его памяти. Или центру не могли позволить сидеть без света даже при Шеварднадзе?

Бахва опустил рубильник, пустой подвал разом осветился, он стал подниматься наверх. И тут услышал звук заводимого мотора.

Сердце упало, ну конечно же, как же он так. Бахва поспешил наружу, так оно и было, из двора выезжал их «Москвич», в нем находилось человек пять, не меньше. Сверху они успели набросать чемоданы на решетку и теперь газовали, мчась к концу улочки, к первому попавшемуся мосту через Риони, куда подальше. Прочь из города.

Он медленно вернулся. Ругнув себя, остановился, ведь надо же до чего голова перестала варить, когда вошел в центр и увидел весь этот разор, что даже оставил карабин в подвале. Выскочил почти безоружный – ну и чем бы он мог остановить угонщиков, пистолетом Макарова? Ругаясь на русском, как самом приспособленном для этого языке, Бахва спустился в подвал, поднял аккуратно приставленный к стене карабин, вернулся. И тут же столкнулся со скатившимся с этажа Важей.

– Что там случилось? – в этот момент к нему подошли Иван, в безусловном теперь уже сопровождении Мананы. Сестра ступала только на одну ногу, опираясь на широкое плечо русского.

– Машину угнали, – просто ответил он. Важа покачал головой. – Дурак. Моя вина. – Манана положила руку ему на плечо, он стряхнул, недовольный и ей, и, еще больше, собой. Повернулся к Важе. – Ты нашел что без меня?

– Странный диск, вернее, их несколько. Пошли, я тебе покажу.

– Я с вами, – немедленно сообщила сестра оглядываясь на Куренного. Бахва заметил, что ботинок ее вывихнутой ноги расшнурован и снят, а сама сильно опухшая голень тщательно перевязана бинтами, которые Манана совсем не так давно, словно предчувствуя, взяла в разоренной аптеке. Он посмотрел на Ивана, но ничего не сказал. Медленно стал подниматься за Важей. Куренной поднял на руки Манану, понес наверх. Бахва успел отметить, что винтовка Мананы теперь болталась на плече Ивана. И снова смолчал. Просто потому, что не знал, что сказать им двоим.

Они прошли на второй этаж, включенный Важей телевизор заработал, заглотил диск с лаконичной надписью «Репетиция» – таких было несколько и все на перезаписываемых носителях.

Важа включил запись. И замер. Знакомые кадры. Слишком знакомые.

На экране человек в форме абхазского ополчения медленно снимал с голов пленных мешки, стоявшие на коленях, спиной к камере, лицом к унылой кирпичной стене, грузинские ополченцы, оглядывались, жмурясь от слабого света тусклого неба. Хмурые облака, попавшие краем в камеру, грозили вскоре разразиться сильным ливнем. Послышались знакомые слова зачитываемого на абхазском приказа. Важа сжался, он нашел полную версию того, что причиняло ему боль долгие годы. Или чем причиняли ему боль, сейчас уже неважно. Впившись в экран взглядом, он не мог даже сморгнуть, чтобы не пропустить малейшего движения, жеста, слова. Вот сейчас будет произнесено на русском: «Привести в исполнение», – голосом, врезавшимся ему в память навсегда, засевшим в подкорке. Затем некто в абхазской форме рядового, с лицом, закрытым черным платком, начал тыкать в лица пленных автоматом, вдвоем с напарником, тот что-то произносил, только сейчас удалось услышать, что – на смеси русского и абхазского, он в последний раз обругивал пленных перед тем, как дуло автомата коснется щеки или макушки. Те дергались, переживая несостоявшуюся смерть. А следом шла смерть настоящая. Офицер, старший лейтенант, здоровяк, этакий богатырь в новехонькой российской форме, подходил следом к каждому и аккуратно стрелял в затылок. Камера старательно обходила его лицо. Важа дергался от каждого выстрела. Манана отвернулась. Бахва стоял в стороне, стараясь и смотреть и не смотреть на экран. Иван скривился, нервно пожимая руки, будто озябшие в комнате, куда с экрана стекала холодными каплями смерть.

Пленные стукались головами о стену, с каким-то странным деревянным звуком и медленно оседали на посыпанную песком траву.

– Может, быстрее, – попросила Манана. Но Важа отчаянно покачал головой. Иван нервно сморкнулся, отворачиваясь, Бахва подошел к окну. А Важа никак не мог оторваться, все внутри него протестовало, но пересилить себя, он был не в состоянии. Находился точно под гипнозом. И продолжал смотреть и смотреть на падающие тела, подсчитывая не то про себя, не то вслух число умерших. Нет вслух, Манана крикнула ему: «Прекрати!». Он замолчал, но лишь на мгновение.

Лишь, когда счет дошел до шестнадцати, он утих. Последний, семнадцатый, не вошедший в кадр, пленный, попытался подняться, заорал на русском: «Сволочи, что же вы делаете!», но был убит из автомата. Офицер подойти не успел, лишь ругнулся негромко, тоже на русском. И наконец, камера качнулась, показав берцы офицера, затем повернулась, переменив ракурс, – лейтенант все так же держась спиной к камере, подошел к своему начальнику, и отчего-то на грузинском произнес: «С последним непорядок, надо вычеркнуть». В ответ… камера снова дернулась, резко поднявшись и снова опустившись на уровень плеч, Важа вскрикнул от ужаса. Он немедля узнал и начальника и лейтенанта, не мог не узнать. Старшим оказался тот самый батоно Ираклий, один из кутаисских богов, что давал им распоряжения, ставил и объяснял задачи, отмечал сроки и хвалил или отмечал недостатки проведенных операций. Тот самый, что первым показал и рассказал Важе о центре все, что интересовало тогда юношу, жаждавшего вступить в ряды и пройдя курс, быть засланным в тыл врага для проведения масштабных акций, для уничтожения агрессоров, для того, чтобы показать, что грузины не сдаются, что они будут всегда сражаться за свою отчизну, как бы ни был силен враг, сколь бы многочислен и как бы хорошо оснащен он не оказался. Все это неважно в партизанской войне – только нанесенный урон, как материальный, так и моральный. А бойцы, павшие духом, запуганные и растерянные, уже не бойцы, мишени для доблестного грузинского сопротивления. Которое, без сомнения, скоро вынесет проклятых русских оккупантов с их родной земли, чего бы это ни стоило, сколько бы времени ни потребовалось. Но победа будет за нами.

Важа перевел дух. Взглянул на Ивана. Куренной не выдержал его пронизывающего взгляда и опустил глаза. Первый раз он выиграл у Ивана в гляделки. Жаль, что это уже не имело особого значения. Он потянулся к винтовке, вскинул ее на уровень плеч. Манана, рванувшись вперед, нагнула ствол, выстрел ушел под ноги Ивану.

А на записи Куренной докладывал что-то слишком тихо батоно Ираклию, послышался голос оператора, на грузинском: «Придется конец перемонтировать, камера дрожала». Иван обернулся к оператору, его лицо снова оказалось выше верхнего среза, но голос, ответивший тому, голос-то никуда не делся. Батоно Ираклий ответил согласием, что-то вроде «неплохо, но могло быть лучше», и в это время камера выключилась. Запись оборвалась, проигрыватель, приученный выплевывать диски по окончании, шумно выдавил лоток.

Бахва встал между Иваном и Важей. Обернулся к Куренному и молча ударил того по лицу. Иван отшатнулся, но даже руки не поднял. Кровь закапала из разбитого носа. Манана, шлепнув Важу по щеке, раз, другой, наконец, отняла у того винтовку. Обернулась к Ивану. И молча подошла, подпрыгнула к тому, все так же на одной ноге. Подала платок.

Без единого слова Куренной взял его, молча вытер кровь и вернул. Наступило тягостное молчание. Важа бессильно опустился на пол рядом с телевизором. Неожиданно он заплакал, закрыв ладонями лицо. Ему никто не мешал, но и не останавливал. Несколько раз он произнес «Зачем? Зачем?», но потом замолчал. Только плечи подрагивали.

Иван подошел к окну, открыл его. Бахва резко развернулся, не понимая, что собирается предпринять русский. Хотя… какой он теперь русский. Такой же как и батоно Ираклий. Как они все, оказавшиеся в одной мышеловке. Бахва подошел к нему:

– Зачем ты пошел с нами?

– За тем же, за чем и вы. Доложить в центр.

– А в Сухуми не проще? – бессильно произнес Важа, немедля пожалев о сказанном. И снова закрыв лицо руками.

– Я как раз оттуда. Мне было поручено сопровождать вашу группу…  – он замолчал на полуслове. Снова ватная тишина охватила комнату.

– Так кто ты? – сколько минут прошло, прежде чем Манана задала этот простой вопрос? Одна или десять? Время остановилось.

Куренной вздохнул. Посмотрел на нее.

– Кажется, сейчас это уже неважно, – и снова помолчал. – Но если ты хочешь знать…

– Нет, – вырвалось непроизвольно, Манана опустила глаза. – Уже не хочу, – добавила она чуть слышно после новой паузы.

И новая порция тишины. Наконец, Бахва подошел к телевизору и просто сбросил на пол.

– Все, хватит. Закончили разбираться. Теперь надо сообразить, куда нам двигаться. Либо на вокзал, либо к автобусной станции. Вокзал дальше, но не факт, что автобусы ходят. А вот поезда мы слышали.

Долго никто не отвечал командиру. Важа медленно поднялся на ноги, посмотрел на разбитый телевизор, неохотно поднял винтовку и все так же молча вышел. Его никто не останавливал. Важа остановился в коридоре, и стоял там, подобно часовому, стерегущему свое прошлое. Бахва снова оглядел всех. Неожиданно обратился к Ивану.

– Если что-то не так, какие у вас были договоренности?

– Как таковых договоренностей не было. Но мне кажется стоит идти на вокзал, там ведь должны быть железнодорожные войска. И желательно побыстрее. Тут возле дома мертвяки уже бродят.

Бахва подошел и вгляделся в медленно двигавшихся мертвецов, направлявшихся со всех сторон к их месту дислокации. Некстати вспомнил заголовок газеты, любезно сложенный Важей. Ну конечно, скорее всего, городу была объявлена полная эвакуация. А он почему-то полагал, что мертвые атакуют, но атака отбита и город остался в руках живых. Снова ошибка. Город, второй по величине в Грузии, решили оставить мертвым. На ум сразу пришли карточки, наклеенные на сельпо в далеком поселке – Кутаиси в качестве цели перемещения не упоминался не разу. Тогда Бахва не уделил этому внимания. Сейчас понял, что же происходило во время их отсутствия, сложил недостающие части мозаики. Кажется, власть решила удерживать только столицу и окрестности, или одну столицу. А те, кто бежал к портам… они, наверное, просто спешили из страны подальше. Интересно, куда же уходили эти поезда, печальные свистки которых он слышал? К морю или к столице?

Мертвые медленно сходились к дому с соседних улиц, пробирались дворами. Прогнав живых, они теперь чувствами себя в Кутаиси свободно. И не спеша стягивались к последним, оставшимся здесь.

В другое время, не будь сестра в таком состоянии, не проворонь он «Москвич», они бы смогли прорваться без особых проблем, патронов у них с избытком, да еще тут нашлась вскрытые оружейные, на обоих этажах.

– Будем уходить к вокзалу. Важа, ты меня понял? – он кивнул, Бахва вздохнул с некоторым облегчением. – Как ты, сестра?

– Попробуем. Да и до вечера всего ничего.

– До вечера мы должны быть на вокзале! – резко произнес, почти крикнул он. Иван кивнул.

– Только дайте мне оружие. Хоть Макаров какой. Я понимаю, что теперь доверять не имеет смысла, но вы и раньше не представляли… – Важа бросил ему Макаров, это было столь неожиданно, что Иван не сумел его поймать. Пистолет тяжко грохнулся об пол, Иван нагнулся, разгибаясь, он проверял оружие. – Скверно, боек чуть скошен. Может переклинить патрон. Ну да на сколько хватит.

Важа бросил ему запасной магазин, прошел к оружейной, насобирал пару десятков патронов. После чего они вышли. Манана ковыляла, держась брата, Важа шел первый, Иван прикрывал тыл.

Пробиться они так и не смогли. Пришлось вернуться. Другие дома явно не годились для сопротивления толпам зомби, словно в дурной компьютерной игре десятками выскакивающими из каждой подворотни. Растратив порядком патронов, они вернулись, не пройдя и километра вниз по улице. Добрались только до брошенного «Москвича» – казалось, это и есть их цель желанная. До того момента, пока Иван не вскрыл капот.

– Шаровая полетела. Не поедет, – он прицелился в подходивших мертвяков, но пистолет заклинило, Ивану оставалось лишь бросить бесполезный кусок металла в зомби. Его спасла Манана, немедля растратившая обойму на подходящих мертвецов. Перезарядила М-16 и начала по новой.  Покуда Бахва, беспомощно не оглянувшись по сторонам, не отдал приказ к отступлению. Дорога к Риони была перерезана наглухо.

Важа шел последним, отстреливая лезущих мертвяков и устало качая головой. Ему возвращение давалось особенно тяжко. Когда все оказались внове на втором этаже, но уже в другом кабинете, он спросил, что делать будем. Бахва оглядел компанию.

– Иван, твои размышления? – но Куренной лишь пожал плечами. Манана устало вздохнула. Важа не произнесший ни слова по возвращении в центр, продолжал придерживаться нового правила.

Взгляд Бахвы упал на грузинский флаг, висевший в кабинете. Почему-то его не забрали. Видимо, подобной атрибутики было слишком много, да и зачем он в дороге. Зачем он вообще.

– Может, стоит выложить флаг на крыше. Если будут облетать, заметят, – Иван пожал плечами, Манана встряхнулась.

– Наверное, будут. Ведь если тотальная эвакуация.

– Тогда на флаге надо писать СОС, только латиницей, чтобы поняли, что это живые, ну и мало ли кто прилетит, – заговорил, перебивая себя, Важа. Внезапно ему показалось, что какой-нибудь вертолет, самолет, БПЛА, да хоть автожир, но должен пролететь над Кутаиси, чтобы убедиться, удостовериться – живых больше нет. Обязан просто.

– Флага на доме и так достаточно, – ответил Бахва. – На этом доме точно, – и не теряя времени даром, снял знамя и отправился наверх. Важа потянулся за ним, вдвоем они высадили замок на чердак, а затем забрались на крышу. Иван спустился вниз, укрепил входные двери досками и железными ящиками из подвала.

Наконец, все вернулись, и уселись в кабинете ждать. Большего ничего делать пока им не оставалось. Воды в здании не было, холодильники столовой опустошены, только сейчас они начали работать, пытаясь нарастить лед – Бахва умышленно оставил двери морозилок открытыми, пытаясь ускорить процесс. На этих запасах дистиллированной воды они могут протянуть еще дня три-четыре, хотя пить эту дрянь можно в случаях экстремальных. Скажем, если им все же придется отбивать штурм и баррикадироваться, ожидая подкрепления.

Все четверо сидели друг против друга в небольшом, метров двадцать, кабинете, сам Бахва за столом, остальные отодвинули кресла к окнам. Важа поминутно посматривал вниз. Мертвецов становилось все больше, они медленно бродили вокруг здания, кто по бетонной дорожке фундамента, кто по двору. Выходы они перекрывали надежно, располагаясь на всех подступах и блокируя любую, даже гипотетическую, попытку прорыва. Тем более, количество их предостаточно – уже больше двух сотен.

Постепенно начало смеркаться. Осажденные поужинали водой из морозильников, включили свет, уж его-то незачем было экономить, аккумуляторы рассчитаны более чем на неделю автономной работы всех систем, а уж этого срока за глаза хватит, чтобы либо околеть с голоду, либо дождаться помощи.

– Вероятно, поиски начнут с завтрашнего утра, – наконец, высказался Важа, не в силах больше держать при себе эту мысль.

– Остается только надеяться, – согласилась Манана. Разговор, покрутившись немного насчет расположения флага – жаль, что здание имело косую крышу, так что приходилось выбирать, где его прикреплять, – медленно угас, подобно тому, как дотлевает, истратив запас парафина, свеча.

Они сидели молча, слушая тишину. Пристально вглядываясь в звездное небо, щедро рассыпавшее свое холодное недостижимое богатство от горизонта до горизонта. Электричества в городе не было, фонари не зажглись, так что все удивительные красоты свои небо предоставило им одним. И собравшиеся в кабинете любовались звездным сиянием. Вдыхали теплый летний воздух, еще напоенный зноем прошедшего дня. Слушали шепот ветра, затерявшегося в кронах кипарисов.

Вечер скатился в ночь, но никто не заметил перемены, все лишь смотрели и слушали. Пока звонкий удар не заставил их всполошиться и повскакивать с кресел.

– Что это? – Манана ойкнула, пытаясь подняться и позабывшись, ступив на больную ногу. – Мертвые?

– Да, – Важа высунулся из окна почти по пояс. – Темно очень. Но мне кажется, они начали кидаться камнями в окна. Да так и есть.

– Иван, ты у нас самый зоркий, посмотри, – попросил Бахва. Он подошел, стал рядом с Мананой, девушка чуть подвинулась.

– Кидают камни в окна, – шум стал громче. – Часть подошла к двери, штук десять, пытается высадить. Это у них вряд ли получится. А вот окна…

– А окна пуленепробиваемые.

– Ну и что. Капля камень точит.

– Ты как Нодар, – сказала неожиданно Манана. – Он тоже пословицы любил в разговор вставлять.

Иван только вздохнул в ответ. И отошел. Важа продолжал вглядываться, нервно потирая переносицу. Удары становились все чаще.

– Надо пойти проверить, что там с окнами, – не выдержал молодой человек. – Долго ли протянут.

– Долго, – спокойно ответил Бахва. – Если повреждений нет. Правда…, – неожиданно он поднялся. – Пошли вместе, по дороге разберемся.

– Да, я слышал, они помнят, чем занимались, ну, в общих чертах, на протяжении жизни. Ну а камни в окна каждый кидал. И еще, у них нет этой, как ее, в мышцах, которая…

– Молочной кислоты.

– Вот именно, – они зажигали свет, пристально оглядывая каждое окно. Нет, вроде ничего страшного. Пока ничего. – И значит, они не выдохнуться. Если только не поймут, что нас не достанут.

– Если только они способны на это. В любом случае, выставят стражу.

– А когда прилетит вертолет, как мы Манану будем поднимать? Надо что-то придумать, пока есть время; может, мне веревку поискать?

– Важа, угомонись, – неохотно произнес Бахва. – Скинут люльку.

– Ну правильно, мы ж поднимемся первыми, а потом…

– Я сказал, замолчи.

Пройдя все кабинеты первого этажа, они поднялись наверх.

– Держатся, – сообщил довольный Важа. – Ни царапины, только следы от камней. Так, пока скребут без толку. Как нас завидят, просто бросаются кидаться. Жуткое зрелище, – он нервно рассмеялся и затих. В тишине грохот камней о стекло стал невыносимым. Кажется, он усиливался с каждой минутой. Может, так и было, ведь подходили все новые мертвецы, на фоне  вызвездившегося неба их число уже не поддавалось подсчету. И почти все кидали, по крайней мере, несколько первых рядов. Да, теперь они стояли рядами и равномерно кидали камни в окна, выбрав для штурма несколько во дворе. Когда камни у одних заканчивались, они шли собирать свои, низко пригнувшись, а другие, не переставая бросали и бросали увесистые булыжники в дрожащие, но не сдающиеся стекла. Покрывшиеся уже плотной пеленой следов от бесчисленных ударов.

Зомби не были точны, некоторые попадали в себе подобных, так что их число уже подсократилось. Если группе придется задержаться здесь на несколько дней, а все может быть, то предстоит пережить еще и жуткую вонь разлагающихся тел и все проблемы, связанные с этим.

– Стекло продержится не так много, как нам того хотелось бы, – внезапно произнес Иван. – Надо бы поразмыслить о защите второго этажа.

– Как ты предлагаешь, дверь спилена с петель. Сестра, подожди, я хотел бы узнать мнение человека, очевидно, больше всех нас бывавшего тут.

Бахва понял, что снова ляпнул не то. Манана дернулась, словно эти слова коснулись ее. Важа куснул губы. Куренной повел плечами.

– Нет, тут я был всего дважды. И всего на несколько минут. Меня заводили орлы, вроде вас. Ваша госбезопасность никогда не доверяла нашей, равно как и наша вашей…. Да, неважно все это. Дверь действительно закрыть не удастся, а вот на чердаке мы можем укрыться.

– Днем там дышать будет нечем, вентиляции нет. А на крыше торчать несколько дней, сам понимаешь,  – возразил Бахва, но тут же замолчал, услышав неприятный звук. Очередной камень глухо бухнул в стекло. Значит, оно поддалось. Сколько у мертвых на это ушло времени? – почти четыре часа. Быстро. Или отыскали с дефектом? – Ладно, собираемся, у нас еще есть много времени, чтобы забаррикадироваться как следует.

Ждать мертвых пришлось еще три часа. Пролом стекла им дался с большим трудом. И все же рассвет еще не забрезжил, когда группа услышала первые неровные шаги живых трупов, поднимающихся по лестнице.  Потом глухие удары в железную дверь, обшитую для красоты деревом. Больше трех человек ломиться в нее не могли, так что она продержится еще ой как долго.

Вопрос в другом, сколько продержаться они. На тридцатиградусной жаре, а на чердаке она поднимется еще и повыше, без еды и всего с одной бутылкой воды. Скверная получается арифметика.

Так что вся надежда на вертолет. Бахва к идее Важи, поначалу отнесся скептически. Но ведь во что только ни поверишь, когда другого шанса на спасение уже не остается.

Солнце поднялось к зениту, и на чердаке стало нечем дышать. Почему его не оборудовали проточной вентиляцией? Хотя бы какой-то. Нет, эта проклятая безопасность. И безветрие. Город расположен в низине, а сейчас полный штиль, ни единый лист не шелохнется. Только неугомонные удары в дверь, ставшие фоном для ночного бдения и дневных кошмаров. И снова ночного бдения – на крыше слишком холодно, на чердаке просто нечем дышать, – и новых дневных кошмаров. Важа весь день, до боли, до рези в глазах всматривался в небо, пытаясь углядеть вертолет, но без толку. Ни на первый, ни на второй день заточения он так и не появился.

Сестре стало плохо на третий день. Манана потеряла сознание, ее пришлось вытащить на крышу. Прикрыть листом фанеры от прямых, испепеляющих солнечных лучей, нагревших железо так, что можно было готовить глазунью. В час пополудни Манану вырвало, у нее начался сильный озноб, продолжавшийся до двух, или даже чуть дольше. Температура резко повысившись, так же внезапно упала, теперь она едва могла пить. В четыре Манана смогла заснуть, но ненадолго, около шести начался новый приступ, сотрясавший тело еще около получаса. Бахва все это время находившийся рядом, не сводил с сестры глаз и медленно качал головой.

– Малярия, – тихо произнес он в ответ на безмолвный вопрос Ивана. – Переболела в детстве, лет в десять. От этой заразы не избавишься. А тут еще солнечный удар.

Иван молча смотрел на Манану, осторожно прижимая к себе.

– Я думал, с малярией ее бы не взяли.

– Она никому не говорила. А карточку подробно не изучали. Раз так захотела. – он замолчал и опустил голову. – Ей надо много пить, она ведь сильно потеет. Надо очень много пить, чтоб жар выходил… – и снова замолчал, на этот раз надолго.

А мертвые все ломились, и кажется, дверь, уставшая сопротивляться за семьдесят часов непрерывной атаки, стала потихоньку поддаваться им. Надежда осталась лишь на этот невозможный, иллюзорный вертолет. Из-за которого уже и Бахва до боли всматривался в белесое небо, пытаясь расслышать шум мотора, увидеть черную точку в небе. Нет, не черные круги.

Важа поскользнулся и едва не скатился к краю крыши. Иван, вот уж на что крепкий организм, ничего не берет, сидел на самом солнцепеке рядом с Мананой, бережно овевая ее листом картона от разорванной папки с грифом «Совершено секретно». Девушка тяжело дышала, то и дело пытаясь облизнуть шершавым языком пересохшие, потрескавшиеся губы. Иван смочил их водой, в бутылке оставалось на донышке. Но и этого оказалось много, Манана выхаркнула воду и снова потеряла сознание.

Бахва подошел и присел рядом. Лекарств не осталось, да и какие лекарства, разве что физраствор, могли бы ей сейчас помочь хоть чуть-чуть. А вода кончилась, даже эта мертвая из холодильника, которой Иван периодически смачивал губы Мананы. Все закончилось. И медленно наступал вечер новой черной, непроглядной ночи.

Бахва недвижно смотрел на сестру, Манана не шевелилась. Только грудь порывисто вздымалась и опадала. То часто, то очень редко. Начинало сбоить сердце. Брат медленно поднялся и спустился на чердак, кроме него крышу никто не оставил.

Поставив карабин рядом, он сидел у самой двери, слушая размеренные удары мертвецов и пристально наблюдая за железным массивом, ограждающим их от вторжения. Сложив ноги по-турецки, ждал, тяжело дыша, не замечая, как начинает ломить затылок и давить на переносицу. Наконец, он медленно, через силу, поднялся и выбрался на крышу. Свежего воздуха не было, только жар, один лишь жар повсюду. Странно, кажется, даже на чердаке легче дышать, хотя бы потому, что нет солнца. Совсем нет солнца. Очень темно.

Он потряс головой и едва не упал.

– Важа, – крикнул он, просипел, но показалось, что крикнул. – Важа, поди сюда! – и когда тот, казалось, через час добрался, сообщил: – Дверь скоро сдастся, как мне кажется. Хоть и железная, но замки ржавые. А у этих молочная кислота не накапливается в мышцах. Им все равно. Их бы в армию посылать. Винтовку в руки и пошел, пошел…. – он проморгался. Кажется, на несколько мгновений отключился. Возможно, нес чушь это время. – Важа, надо решать. Вертолета, возможно, мы не дождемся.

– Даже верить в это не хочу.

– Я знаю, что не хочешь. Но придется. Сколько мы тут – и ничего.

– Они прилетят. Не могут не прилететь.

– К кому, Важа? Кто знает, что мы здесь.

– Они должны проверить. Все проверить. И… – он замолчал. Бахва долго смотрел на молодого человека, а затем произнес тихо свой вердикт:

– Следующая ночь может быть их. Сестра… ну ты видел. Сам понимаешь. Если с ней что-то случится…. Ты понимаешь, о чем я? – Важа не понимал. Наконец, до него дошло. Он вздрогнул и оглянулся на люк.

– Она дотерпит. Обязательно дотерпит, – и пошатнулся сам.

– Кажется, и ты не дотерпишь. Тут никто не дотерпит. Надо решать, кому это делать. Иван!

Куренной с трудом поднялся и подошел, едва не упав по дороге, к люку. Богатырь, а тоже едва держался на ногах.

– Манане совсем плохо. Ее бы в госпиталь, что мы тут можем.

– Ничего. Мертвые кажется расшатали дверь. Скоро влезут. Или не скоро, но…. Ты видишь, что происходит. Ты понимаешь, о чем я? – Бахва дернул карабин, Иван вздрогнул всем телом. Затем покачал головой.

– Я не смогу – в нее. Даже в восставшую. Ты должен это понять.

– Но я… что нам остается.

– Ты сам смог бы выстрелить в сестру? Ты, смог бы? Тогда почему я?

– Ты чужой, – бессильно ответил Бахва, сам понимая, что говорит неправду. Иван покачал головой.

– Слишком поздно вы начали решать, кто чужой, а кто нет. Это надо было делать раньше.

– Не понимаю тебя.

– Важа, стреляй ты, – Куренной выхватил у Бахвы карабин и протянул молодому человеку. Тот отшатнулся, ноги подломились, он упал навзничь. Они с трудом подняли его.

– Нет, – прошептал Важа. – Я… нет. Я еще ни разу ни в кого. Тем более, в Манану. Я не смогу.

– А что нам остается? Стать их частью?

– Я не хочу этого.

– Никто этого не хочет, – спокойно сказал Иван. – Но раз так, кто будет стрелять. Ладно, меня вы убьете, но последнему придется убивать себя. А это куда тяжелее. На меня даже не надейтесь. Сил нет… – тихо добавил он последние слова и сел, утомленный разговором, на пол. И добавил после долгой паузы: – Без толку все это. Часть их или не часть. Все одно.

– Я не хочу быть, как они, – повторил Важа, разом осипшим голосом. – Не могу. Это… – и сам замолчал на полуслове. В это время они услышали, как Манана едва слышно зовет Ивана. Сколько она призывала его, они не знали, увлеченные бессмысленным спором, не слышали никого вокруг.

Иван поднялся, вылез на крышу, за ним последовала вся группа. Манана не спала, она пыталась подняться, но тело налилось свинцовой тяжестью, сил не оставалось совершенно. Даже на то, чтобы приподнять голову. Только на едва заметную улыбку, когда она увидела подошедшего.

– Нам не выкарабкаться, – улыбка по-прежнему не сходила с ее белых уст. – Я это знаю. Да и неважно. Жаль, что мы так… что у нас так получилось. Не получилось ничего.

– Мне тоже очень жаль, – наступал вечер, в воздухе едва заметно повеяло прохладой. Иван коснулся лба Мананы, но лоб был сух. Началось обезвоживание. – Тебе надо попить. Дайте бутылку.

Бахва покачал головой. Иван опустил глаза.

– Не надо, – тихо ответила она. – Капля, что она. Только капля, а не море. Море слишком солоно, – и выкарабкавшись из бреда, спросила: – Скажи, а как ты нашел нас. Я столько думала об этом. Я хотела бы знать.

– Но Манана…

– Ответь.

Он долго молчал. Так долго, что казалось, не заговорит никогда. Наконец, произнес:

– У нас в управлении узнали, что ваша группа в Мели, ведет сбор информации и агитирует. Но в составе есть снайпер, значит, возможны теракты. Как раз через Мели должна пройти колонна мотострелков. Когда она попала в засаду, мы подумали…

– Это Серго, – произнес Важа, отстранившись.

– Меня послали вместе с десантом, выяснить, что происходит в Мели, что за группа, почему такой урон. И насчет снайпера тоже….

– Значит, ты из-за меня пришел. Я знала. Я как чувствовала, – голос пресекся, Иван продолжал:

– Потом я получил распоряжение выяснить подробности деятельности группы, у нас предполагали, что вы используете какое-то новое оружие. Когда выяснилось, что это не так… словом, вы меня уже взяли и вели к Ираклию Талахадзе. Впрочем, у нас все равно должен был состояться разговор. По поводу общих действий в новой ситуации. Я должен был прощупать…. Если я не ошибаюсь. Здесь темно… странно, я не помню своей задачи в точности. Глупость какая-то, – он замолчал. Повернулся к Манане. Но та уже забылась беспокойным сном, так и не дослушав ответ Ивана. Бахва внимательно вслушивался в ее прерывистое дыхание, потом поднялся и сказал едва слышно:

– Наверное, хорошо, что она не услышала окончание. Все это, то, что ты принес… одна грязь и только. А ей достаточно было услышать первое.

– Грязь, – согласился Иван. – Мы все в грязи.

– Именно, – шум внизу стал сильнее, возможно, дверь начинала подаваться. Манана снова очнулась, попросила пить, и, вспомнив, подала руку Ивану. Он сжал ее бережно, потом осторожно нагнулся над девушкой. Она что-то прошептала прямо в его губы, он так же тихо ответил. Бахва попытался отойти, ноги не слушались. Слишком сильно устал.

Неожиданно Иван поднялся. Вместе с его сестрой, как только сил хватило. Обняв, едва держась на ногах, он обернулся к брату.

– Бахва, у тебя должна быть граната. Дай.

Он вздрогнул. Значит, все. Она уходит. С другим. Он ждал, что это произойдет, в любом случае должно произойти. Но что вот так, в самом конце пути. Не верил, не хотел верить. Слишком привык к ней. К тому, что она всегда рядом, всегда придет на помощь, выручит, прикроет. Как странно, он всю жизнь пытался стать самостоятельным, избавиться от назойливой сестринской опеки, и только теперь понял, что никогда не нуждался в ней больше, нежели сейчас. Бахва беспокойно взглянул на Важу, но тот молча отвернулся. Молодой человек уже давно молчал, заперев в себе все чувства. Он все равно верил в вертолет, но дальше вертолета себя уже не видел. И никого не видел. Вот удивительно: этот диск, словно на нем строился весь его мир, оказалось, достаточно было выдернуть его, и мир рухнул, и ничего не осталось взамен. Только вертолет. А зачем он теперь, зачем?

Бахва подал гранату, Иван прижал Манану крепче, выдернул обручальное кольцо – собственные слова Куренного, и спокойно шагнул вниз. А внизу….

Когда грохот стих, Бахва тихо сказал.

– Важа, прости, у меня оставалась только одна. Им она была нужнее, – на что Важа согласился, не разжимая белесых губ, кивком головы. – Будем ждать вертолет? – снова кивок. – Хорошо, будем ждать вертолет.

И вертолет прилетел. Через несколько дней появился над Кутаиси, стремительно пролетая над городом. В нем находился глава парламента Грузии, вместе с семьей спешно перебиравшийся в Батуми. Пилот заметил грузинский флаг на крыше дома, – что это за здание, объяснять не надо было, – а рядом с ним, два тела. И еще несколько внизу, их давно сгрызли собаки. Зомби нигде не было видно.

– Гия, посмотри, что там, – сказал он стрелку, сидевшему на месте второго пилота. Вертолет сбавил скорость, сделал круг над зданием. Пилот пристально всматривался в тела.

– Убиты. Несколько дней назад. Друг друга, наверное, – предположил он. И отложив винтовку, развел руками. Спикер коснулся плеча пилота:

– Ну что же мы застряли, летим.

Вертолет поднялся и, набрав скорость, поспешил вслед за заходящим солнцем.

74.

За Карлсоном пришли около трех пополудни. Позвонили, а затем начали стучать в дверь. Словно не терпелось. Отец открыл, в узкую прихожую ввалилось двое ментов, один, не дожидаясь, одел Карлсону наручники, другой сообщил о задержании до разъяснений. Отец хотел что-то спросить, но внезапно осекся.

А затем началось странное. Когда Карлсон прибыл в отделение, задержанных там скопилось уже тьма. Мат, галдеж, недовольные вскричи, чей-то почти детский плач – все смешалось в сумбурный рваный фон, какую-то нервную синкопу, от коей выть хотелось уже через минуту.

Милиционеры, приведшие Карлсона, не стали долго разбираться, их вытащили по рации обратно и погнали на Бунинскую аллею. Не стал особо разбираться и дежурный, составляя протокол задержания. При себе у Карлсона ничего особенного не было, забрали только мелочь, часы, шнурки от ботинок и ремень с мощной железной бляхой. Тут же запихнули в камеру. Народу было порядочно, Карлсон, затюканный поточным методом обыска и сортировки, не сразу вспомнил о необходимости представиться. Да впрочем, представляться было особо некому – в камере и так находилось около десяти молодых людей в возрасте от шестнадцати и до двадцати пяти лет максимум. Все растерянные, обозленные, еще не пришедшие в себя. Громко переговаривались, не обращая внимание на рявканье из коридора, будто провоцируя и без этого задерганных милиционеров, принявших на себя всю эту людскую массу и распихивающих по переполненным камерам.

Прошло часа три, камера заполнилась до предела. Вернее, выше всякого предела, в ней уже находилось человек двадцать, так что сидеть можно было только на корточках или по-турецки. Вытягивали ноги по очереди или подкладывали под чужие. Духота установилась страшная, несмотря на прохладу, веявшую из окна. От немедля заполнившейся параши поднимался невыносимый смрад. Кто-то потребовал сменить, но на шум только матюгнулись из коридора и сообщили, что скоро дадут пожрать. Кого-то вырвало от одной этой новости. На допрос пока никого не вызывали. Не спешили, или, будучи заняты другими делами, спешно доделывали их, чтобы уже затем приступить.

Начали только около девяти. Выводили примерно на четверть часа, требовали сознаться в экстремистской деятельности, разумеется били, следователей, как сообщили первые ласточки, было всего трое, так что канитель надолго. Последним повезет, если их и отдубасят, то уже очень усталые люди.

Первые испытание прошли, молчали, несмотря на побои, издевательства, угрозы самые что ни на есть непотребные. Гребли по алфавиту, вроде как, но потом оказалось, что нет. Первых брали из ранее не засветившихся, чтобы уж точно раскололись. Но так получилось, что в камере «пряников» оказалось всего несколько человек – трое или четверо, им еще раньше популярно объяснили, что первые семьдесят два часа надо пережить как на допросах в гестапо. Молчать, и терпеть стиснув зубы, молчать и терпеть при любых обстоятельствах, потому что главное – пережить эту КПЗ. Потом, что бы ни случилось, пришьют срок, нет ли, неважно, потом будет либо воля, либо СИЗО, но все легче. В СИЗО скорее всего, вообще бить не будут, уже незачем, а главное, после карантина, можно получить вещи, очухаться, осмотреться, получить советы от бывалых, тех, которые там очень и очень долго сидят….

Карлсон неожиданно для самого себя же заикнулся о своем возрасте, впервые решился раскрыть рот за все время, на него посмотрели несколько свысока: не повезло тебе, парень, таких имеют по полной программе. Словом, крепись. Дверь открылась, назвали его имя, фамилию.

– К следователю, – добавил безликий усталый голос. Дверь еще чуть приоткрылась, звякнув о металлический прут, Карлсон протиснулся в коридор, его быстро подхватили и поволокли от камер в другой конец коридора, к деревянной двери, измазанной в углу черной краской, на допрос. Вот тут и произошло странное. Возможно, менты, забиравшие его, слишком спешили, возможно, он попросту потерялся среди других прибывших с Бунинской аллеи. Поскольку его обвинили в разжигании межнациональной розни, призыву к насильственной смене власти, экстремистской деятельности – но ни словом не обмолвились о вчерашнем нападении на сотрудников правоохранительных органов. Словно, действительно приписали к общей куче задержанных. Он молчал, выслушав следователя, тот устало скривившись, поднял дубинку, несколько раз шарахнул Карлсона по шее, а когда тот встал, помощник, стоявший сзади, попросту сбил его с ног и несколько раз саданул ботинками по почкам. После чего снова поднял.

– Подписывай, – безлико произнес следователь, кивая своему помощнику. Тот взял дубинку, приготовившись бить. Голова гудела от ударов, воздух едва прорывался в грудь, странно, здесь он казался еще более спертым, нежели в камере. Карлсон молчал, его снова ударили по почкам, вынудив встать на колени и скрючиться от дикой боли. А затем поставили сызнова, толкнули к столу. – Подписывай, – повторил следователь.

Карлсон молчал. Но молчал лишь потому, что боялся словами своими разбить иллюзию, столь удивительным образом соткавшуюся. Ему показалось, что обвинение в экстремизме куда лучше, чем в нападении на мента. Ему казалось, что так он безлик и, следовательно, защищен спинами сокамерников, ожидающих своего часа или уже отмучавшихся, ползающих по полу, пытающихся остудить свою ноющую колющую, пышущую жаром боль. Что все, что произойдет с ними, случится и с ним, «а всех не посадите!», – этот крик запомнился, врезался в память моментально. Он уже слышал о том, что произошло возле станции легкого метро «Бунинская аллея», это вызвало с одной стороны гордость за своих, в кои-то веки поднявшихся против беспредела блюстителей покоя власти, а с другой, боязнь, как бы отместка не оказалась чрезмерной. Впрочем, нападение да еще с оружием на мента, это куда серьезней. Тем более хача, у коего здесь полна малина родственников во всех нужных местах. Да вот хоть этот следователь, он ведь тоже не русский, кто знает, с каких гор его согнали. А потому за «националистическую рознь» он будет бить до собственного посинения. Можно только представить, что было бы, если бы он узнал правду, понял, что перед ним не пятнадцатилетний экстремист, а участник банды, напавший на армянских ментов.

– Будешь подписывать, мелкая …!? – рявкнул следователь, пихая протокол к Карлсону, тот сжался, но по-прежнему молчал, не двигаясь. Боясь пошевелиться. И тут же получил, несильно вроде как, дубинкой по затылку. Голова закружилась, из ноздрей потекла кровь, пятная протокол. Следователь матюгнулся, порвал бумагу и приказал швырнуть его обратно. Едва за ним захлопнулась дверь камеры, а из общей массы вызвали следующего, Карлсон потерял сознание.

Когда он очнулся, пошла уже утренняя проверка. Выкрикнули его фамилию, он ответил, первый раз менту, и снова заткнулся. Кто-то потребовал хотя бы прогулки, в ответ захохотали как задержанные, так и охрана. Карлсон очнулся окончательно, тут только заметив, что парашу переменили, и в камере немного посвежело. Кстати, и народу поубавилось – если раньше он мог только сидеть или лежать скрючившись, то теперь мог позволить себе вытянуть ноги. Проморгавшись, он осмотрелся – да контингент сократился на несколько человек, кто-то сказал, что часть не вернулась с допроса, видимо, раскололись, паскуды.

Тем временем, вспомнили про еду. Видимо, она все же полагалась с утра, а не только вечером, как говорили знающие. Стали разносить: миску баланды, крашеный кипяток, заменявший чай и толстую корку зачерствевшего хлеба. Но многим, после допроса с пристрастием и этого показалось много, иные блевали кровью, не успев проглотить первую ложку жидкого, безвкусного супа.

Карлсон сумел запихать в себя «завтрак», как ни сопротивлялся желудок. Немного полегчало. А потом снова начался допрос. Блевавших отправили первыми, и более их не видели, с остальными решили поцеремониться, и выводить не спешили, беря на измор. Благо, времени на то у ментов было предостаточно.

Первого вызвали Карлсона – к тому времени он оставался самым молодым в камере, а потому с него был особый спрос. Вытряхнули из КПЗ около полудня, к этому времени в камере напряжение достигло пика. В кабинете Карлсон сидел один с полчаса, время тянулось столь медленно, что ему показалось, будто уже наступил вечер, когда прибыл мучитель и без единого слова принялся бить резиновой дубинкой по ребрам. Бесстрастно и как-то абсолютно безразлично. Словно задание исполнял, не особо желаемое, но, тем не менее, необходимое. После чего потребовал подписать протокол. Тем же усталым голосом, что и накануне, казалось, следователь вообще не спал все эти сутки и только и делал, что бил и допрашивал.

Карлсон по-прежнему молчал, но уже по иной причине. Голова раскалывалась, слова не шли на язык, к тому времени, как следователь появился, ему стало казаться, что все происходит в каком-то ином месте, где именно, трудно сказать, но в том, что его куда-то перевезли – в СИЗО, в тюрьму, Карлсон не сомневался. Да и обстановка показалась ему совершено иной. В горле пересохло, он хотел попросить воды, но никак не мог этого сделать, язык не слушался, губы не разлипались. Наконец, ему удалось что-то пробормотать, следователь, ругнувшись, потребовал сказать тоже, но громче, Карлсон попытался, снова неудачно, удар по шее, он свалился и подняться уже не смог – туман скрыл и стол следователя, возле которого он лежал, заволок окружающие обстановку. Карлсон погрузился в его необъятную серость, казалось, ей не будет конца.

Потом резкий противный запах, пробирающий до последних закоулков мозга, выворачивающий рассудок наизнанку. Он дернулся и попытался подняться. Совершенно другое место. Чистое, белое. Он лежал на кушетке, рядом сидел какой-то чин в форме. Заметив, что Карлсон очнулся, он бросил ватку, что держал перед носом молодого человека в ведро и обернувшись, сказал негромко в приоткрытую дверь:

– Очухался. Можете забирать. Кстати, время у вас истекает.

Знакомое чертыхание, вошел следователь, молча вытащил Карлсона из лазарета, повел к дежурному. Как оказалось, никакого путешествия он не совершал, ибо сразу узнал место, где с него снимали отпечатки и заносили данные в базу. Здесь же ему вернули деньги, шнурки, ремень и ключи от дома, он долго пытался понять, что происходит, наконец, ему объяснили, что он может выметаться отсюда и дали на подпись протокол задержания. Карлсон, затрясшись от нежданной радости, расписался, стараясь, чтобы рука не дрожала, кажется там было написано, «претензий не имею», но это уже было неважно. Все было неважно, раз ему даровали самое ценное, что мог обрести человек – свободу. Иллюзорную, смешную, но тем не менее, свободу. Едва только он закончил рисовать завитки автографа, как дежурный выпроводил его на свежий воздух. Голова немедля закружилась, какое-то время он простоял, прижавшись к фонарному столбу. Наконец, его вырвало, и только затем смог от него оторваться и пойти – кажется, домой.

Он долго блуждал в знакомых каменных джунглях, покуда не сообразил, что все это время ходил возле дома. Зашел в лифт, поднялся.

Отец молча обнял его, провел в комнату, раздел, уложил на кровать. Есть уже не хотелось, голова раскалывалась, Карлсон выпил анальгин и тотчас заснул. Когда проснулся, было уже утро. Позвал маму, но никто не отзывался. Наконец, вошел отец, спросил, как он, предложил поесть. Вроде уже лучше, а где мама? Отец долго мялся, не зная, как начать, потом понял, что этим только напугает сына и выложил начистоту: пошла на митинг, попала в перестрелку, получила травму, двое суток была в реанимации ей сделали операцию, только вчера вечером перевели в отдельный бокс, он настоял, заплатил серьезные деньги. Врачи говорят, что состояние стабильное, вроде как уже беспокоиться не о чем. Но пока навещать нельзя. Так что нам с тобой остается только ждать и приходить в себя. Хорошо, что ты все выдержал, сынок, молодец, становишься мужчиной. Карлсон слабо улыбнулся в ответ.

Два дня он приходил в себя, на третий поднялся с постели и побродил по комнате. Голова еще кружилась, до этого к ним приходил врач, обследовал, зафиксировал перелом ребра и сотрясение мозга, но в госпитализации отказал – во-первых, будет лежать в коридоре, все места забиты, а во-вторых у них у самих с недавних пор проблемы с лекарствами, ЕС ничего не поставляет, а у нас ничего не делается. Если только не за ваш счет все обслуживание. Отец смутился, потемнел лицом, молча сунул врачу тысячную купюру, тот выписал с полдюжины рецептов и откланялся.

– Лучше сэкономить, – согласился Карлсон, – маме ведь тоже надо поправляться, – отец кивнул, помрачнев еще больше. Денег у них оставалось в обрез, Карлсон выяснил это сразу, едва только встав на ноги. Со сберегательной книжки отца были сняты последние двадцать тысяч, видимо, они и пошли на оплату услуг. Оставался только неприкосновенный запас маминой книжки. Там гораздо больше, но ведь лечение в бесплатной больнице стоит чертову уйму денег, если все пройдет благополучно, то им едва хватит, чтобы заставить докторов осматривать больную, сестер – давать лекарства, нянечек – ухаживать.

На следующее утро им позвонили из больницы, сообщили, что завтра можно будет навестить. Отец ушел на работу в приподнятом настроении. Вечером, незадолго до того, как ему вернуться, позвонили еще раз, сообщили, скончалась.

– Как? – одними губами спросил Карлсон, едва нашедший временную точку опоры в стремительно завертевшемся мире. Сестра не была в курсе, она спросила у своей товарки, та подала лист болезни: анафилактический шок вследствие острой сердечной недостаточности. Он попросил повторить.

– Лекарство не то дали, уточните завтра у доктора Гаспарян, когда приедете насчет кремации договариваться, – холодно сказала она и повесила трубку. Карлсон, веря и не веря, перезвонил, попросил уточнить состояние здоровья…

– Умерла, – ответили ему, нет, голос вроде другой, – анафилактический шок. По вопросам кремации обращайтесь…

Он повесил трубку. Неожиданно та зазвонила сама, он поднял, думая, вдруг ошибка. Нет, звонили не из больницы.

– Это Тимур Гиоргадзе, – заговорила трубка. – Это ты… отец говорил, ты поднялся, вот так приятная новость. Очень хорошо, я выяснил, какой у них бардак произошел, тебя провели по другому делу, по экстремизму. Этим какой-то мне незнакомый старлей занимается, Русинов Илья Адамович. Доказательная база пуста, но они оставили тех, кто подписал протокол, я все волновался, вдруг ты тоже подпишешь, ведь по их неписаным законам, к экстремистам адвоката не пускают. Молодец, что продержался…

– Мама умерла, – тихо произнес Карлсон. На линии повисла гнетущая пауза, длившаяся очень долго. Даже привычного потрескивания статических зарядов не было. Ровная, ничем не прерываемая тишина.

– Прости. Мои соболезнования. Надо же… какое несчастье, – тихо произнес Гиоргадзе. – Как же так, отец мне звонил, сказал, вроде все в норме.

– Я так понял, они лекарство перепутали. Это… анафилактический шок… кажется, – почему-то он вдруг стал надеяться, что человек, говоривший с ним по телефону, внезапно отменит вердикт больницы и вынесет свой. Ведь он может, он много чего может. Но Гиоргадзе молчал. А когда заговорил, то всего лишь посочувствовал горю. Карлсон молчал и Гиоргадзе предпочел за лучшее прервать связь, еще раз извинившись.

Он положил трубку на базу и долго сидел рядом, чего-то ожидая. Нового звонка? Наверное, но он не был в том уверен. Просто сидел, пытаясь восстановить пошатнувшийся мир. Вернуть хоть что-то, что было. Но мир крутился перед глазами, дыхание застывало в груди, на глаза наворачивались, но никак не могли протечь слезы. Он будто закаменел на жестком табурете возле телефона – когда-то его специально поставила мама, чтобы не сидеть долго и не трепаться, в особенности ему с дружками-приятелями. Обычно он и не усиживал на мамином табурете долго, предпочитал стоять или бродить вокруг…. Мама… как же ты так? Как?

Слезы накатили, но не принесли долгожданного облегчения. Да и могли ли принести? – едва ли. Он вздохнул, медленно выдвинул верхний ящик тумбочки, где стоял телефон. Холодная сталь тускло блеснула в свете фонарей. Карлсон только сейчас понял, как темно в его доме. Не увидел разницы меж потемками души и темнотой снаружи. Зажег свет и долго смотрел на рубленые формы ГШ-18. Надо же, пришла вялая мысль, а его не так никуда и не убрали. Не избавились, как советовал Гиоргадзе. Карлсон осторожно вынул пистолет потрогал рамку затвора. Пальцы непроизвольно взяли рукоять, сжали. Карлсон вынул ГШ из ящика, поднялся и медленно вышел в коридор.

В больнице, не зря упоминали о Гаспаряне, он только сейчас начал это понимать. Ну конечно, как не сообразил раньше. Ведь семья Гаспарян живет напротив. Ничего удивительного что какой-то выродок, их родственник, убил его маму. Хачи всюду пролезут, особенно в медицину. Вот он, узнав, кто именно лежит в его палате, вкатил ей дозу лекарства, прекрасно зная, что ей запрещено применять. Ведь это есть в ее карточке. Такое не могут не знать. Но он… или она… да какая разница.

На часах было уже почти восемь. Отец задерживался, да это и к лучшему. Гаспаряны должны быть в сборе, глава семьи вернулся со своей стройки, жена из столовой, дети со второй смены. Он сильно вжал кнопку звонка и не отпускал, пока младшая, Аревик, не открыла дверь. Удивленно посмотрела на него, крикнула маме, кто пришел, и по привычке напомнила, что занятия с первого отменили, подтягивать ее по химии пока еще рано. Она даже улыбнулась ему, девчонка одиннадцати лет. А потом догадалась, что визит неспроста, спросила, что случилось. Он поднял пистолет и молча выстрелил ей в лицо. С брезгливым безразличием дернувшись, когда брызги упали на руки. А затем вошел в единственную комнату, занимаемую в коммуналке семьей Гаспарян. Второй и третий выстрел пришлись в отца семейства, четвертым он срезал мать, пытавшуюся телом закрыть дочь и взмолившуюся о помощи, но как-то неуверенно, а потому, негромко. Словно и она думала, что все это лишь нелепая шутка.

– Ну конечно, – ответил он, – нелепая шутка. – И выстрелил еще раз.

А затем, отпихнув ногой тело, всадил четыре пули в Наиру, его ровесницу, сжавшуюся у серванта и голубыми глазами умолявшую его о чем-то. Словно пытаясь напомнить нечто ненужное, вроде того поцелуя год назад. На который он так и не ответил. За стеной зашумели соседи, кто-то закричал о милиции, он усмехнулся недобро. Когда поднялся отец семейства, Карлсон всадил ему точно меж глаз еще одну пулю, ах, все-таки как удобно целиться и стрелять из этого пистолета. Вот так бы стрелял и стрелял. Жаль, хачи быстро кончились.

Кажется, последнюю фразу он произнес вслух. Потому как за стеной моментально затихли голоса, а в коридор вышли люди. Кто-то осмелился заглянуть из черного коридора в ярко освещенную комнату, занимаемую бывшей семьей. Карлсон обернулся и улыбнулся в ответ. А затем вышел из квартиры, сопровождаемый потаенными взглядами соседей, при виде его не проронивших ни слова.

Будучи не в силах успокоиться, он бродил по коридору, от площадки лифта до дверей своей квартиры, поджидая отца. Покуда створки не разъехались и оттуда не начали стрелять. Сразу, без предупреждения. Первые пули прошли мимо, так что он успел обернуться на стрельбу. И даже поднять пистолет, выбирая, в кого бы ему прицелиться. Но нажать на крючок не успел, что-то ударило в грудь. Коридор ушел из-под ног. Потолок немедля занял его место.

– Хачи пришли, – мрачно заметил он, попытавшись подняться. Нет, бесполезно, слишком тяжела ноша, что он несет. Неподъемна. И избавиться от нее оказалось совершенно невозможно, даже так.

Он закрыл глаза, а когда открыл, увидел перед собой склонившихся омоновцев – видимо, понял он, стреляли они. Сквозь каски не было видно лиц, но разве не круговая порука связывает их, вынуждая целиться ему в лицо? Он снова закрыл глаза, вздохнул. И больше не почувствовал ничего.

Когда выстрелы смолкли, а омоновцы разогнулись, переговариваясь негромко, двери лифта снова разошлись. Один из милиционеров, парень лет восемнадцати в нескладно сидевшей форме, с бронежилетом, больше похожим на короткое платьице, и каской, норовившей закрыть обзор, остановил вышедшего из лифта отца.

– Нельзя. Спецоперация. Вы тут живете? – отец кивнул. – В какой квартире?

– В тридцать шестой. А что случилось?

– Был сигнал, в тридцать четвертую какой-то парень с оружием ворвался, половину жильцов перестрелял.

– Вы его взяли? – омоновец засмущался, должно быть, не привык еще давать объяснения. Потому просто покачал головой. И добавил:

– Он отстреливался… Ну вы понимаете, эти пацаны, они же… – Отец отпихнул его, просунул голову в коридорчик. – Нет, куда вы, туда пока нельзя. Еще тело не вынесли. – И он кажется, догадался: – А вы его знаете?

Лицо отца окаменело. Теперь все равно.

По дороге он заехал в больницу, узнать, что да как, заехал, рассчитывая проскочить в бокс, поздороваться, выяснить, что надо, немедленно подвезти. Не успел. Врачебная ошибка, так просто это называется. Ему даже назвали ее автора, некую… фамилия выскочила из головы. Теперь не имеет значения.

Страшно сообщать такую новость своему сыну, но и сына уже не было. Верно он узнал новость первым. Ему позвонили, ну как же, он ведь давал деньги, чтобы позвонили, вот только почему он пошел к Гаспарянам? Почему достал ГШ и… А убийцы, о чем-то споря, еще стоят над его трупом.

В голове помутилось. Перед ним был уже не восемнадцатилетний пацан, а враг. Все вернулось на пятнадцать лет назад, все, даже действия стали молниеносными, холодными и расчетливыми. Он поднял руки, как бы давая понять пацану, что все в порядке, он все понимает, но пока поднимал, успел выхватить у пацана пистолет, как это делал тогда, в Шали, когда его взвод взяли в плен, и пришлось идти, перешагивая через свои и чужие трупы, предавших и захвативших, стараясь не оглядываться и не считать оставшихся врагов. На той войне их всегда было слишком много. Как и на этой.

Он выстрелил дважды в лицо, и пока тело медленно оседало на пол, успел сорвать с пояса светошумовую гранату. Пока те, что стояли над его сыном соображали, он бросил гранату, закрыл глаза и плотно заткнул уши.

Когда рев затих, а вспышка света, казалось, насквозь пробившая деревянную дверь у лифта, за которой он спрятался, стихла, он снова метнулся в коридор, – можно было не спешить, но он поторопился и оставшимися шестью выстрелами положил скорчившихся от грохота и полуослепших омоновцев. Затем позвонил в тридцать четвертую.

– Что у вас здесь произошло? – спросил он. Сосед пожал плечами, отложил ружье и начал рассказывать.

Через десять минут к дому подъехал грузовик с ОМОНом. Еще через полчаса другой. По прошествии трех часов перестрелки, дверь черного хода одинокой высотки на улице Кадырова отворилась, оттуда вышла женщина вся в крови, державшая в одной руке израильскую автоматическую винтовку ТАР-21, в другой грудного младенца, крепко сжимавшего шею матери.  Увидев вышедшую, омоновцы замерли и на мгновение прекратили огонь. Прицелившись в майора, командовавшего спецоперацией, женщина выстрелила с бедра, затем перевела винтовку на его заместителя, снова выстрелила. И только тогда по ней был открыт ответный огонь. Перепрыгнув через труп, омоновцы бросились к черному ходу, несмотря на предупреждающие крики. Едва только они поднялись по лестнице и открыли дверь, мощный взрыв потряс здание. Дымной от бетонной крошки взрывной волной четверых выбросило обратно. Новый командующий операцией крикнул в рацию, потребовав в качестве подмоги что-то посерьезнее.

75.

День после погромов прошел на удивление тихо и спокойно. По слухам, на Луговой около полудня пытались собраться какие-то люди, но все их попытки организовать хотя бы пикет пресекла подоспевшая милиция, нет, пока еще своя собственная. Ждали подкрепления из Москвы, двумя самолетами оно прибыло вечером двадцать третьего. Бойцы отправились с корабля на бал – менять местный ОМОН на дежурстве. К ночи все стратегические позиции города были заняты ими. Словно во Владивостоке произошел переворот. Не только во Владивостоке. В Хабаровске случилось то же самое.

Оба мятежных города затихли в ожидании недоброго, затаились. Уже и людей на улицах стало заметно меньше, и транспорта. Дзюба упорно ожидал, что со дня на день возьмут и его, ведь в Хабаровске пересажали многих активистов его филиала, потому бродил с сумкой с вещами, но нет, первые двое суток его отчего-то решили не тревожить. Просто портили нервы, усилив слежку. Не выдержав, утром двадцать пятого, он позвонил Устюжному, боясь, как бы не было поздно.

– Каюсь, я было подумал, вас взяли, – произнес его наставник.

– Вы знаете, Глеб Львович, то же я думал о вас.

– Вот до чего дошли, – попытался усмехнуться он, но смешок застрял в горле, – скрываемся как подпольщики. За вами филер ходит?

– И не один, трое наглых здоровых бугаев.

– Вот-вот. Со мной в точности так же. Уж не знаю, радоваться или плакать такому вниманию. Слышали, что сегодня губернатор сообщил? Напрасно. Он объявил о роспуске городской Думы и введении прямого правления. Да и еще, против Ткаченко возбуждено уголовное дело. Он точно в Японию уехал?

– Да, можете не сомневаться.

– Считайте, повезло. Нам с вами придется либо покинуть город, либо схорониться понадежнее.

– Увольте, Глеб Львович, никуда я отсюда не уеду. Не в моих это правилах. Да и потом, куда ехать-то? Если что в глухую сибирскую деревню? – так там мертвяки достанут, – Лаврентий попытался усмехнуться, но не вышло. Устюжный пробубнил что-то под нос, потом заметил:

– Если губернатор начнет дурить, мало никому не покажется. Я его хорошо знаю, Варфоломеевскую ночь может устроить запросто. Не удивлюсь, если праздничные погромы, его рук дело, – на что Дзюба не немедля согласился. – Я слышал, Яковлев приедет лично к нам разбираться. Если так, понятно, почему внутренние войска завезли, и те так стараются.

– В Кремле заседания Совбеза идут чуть не круглосуточно, – заметил Дзюба, – Вряд ли это идея самого Яковлева. Слабоват он на подобное.

– Вы его плохо знаете, а мне встречаться доводилось, еще когда он здесь рыбоводством в министерстве занимался. Человек он изворотливый. И подставлять будет постоянно. И… послушайте старика, Лаврентий Анатольевич, не связывайтесь пока вы с ним, не стоит.

Лаврентий не стал спорить. Напомнил лишь, что отставники флота проведут по-любому свой митинг на Корабельной набережной в следующую пятницу, в день окончания Второй мировой, хоть даже мы против станем. Устюжный недослушав, прервал связь, обидевшись на своего непослушного ученика. Понятно, он не хотел крупных потрясений, старался по возможности тихо и аккуратно проводить серию мелких, но запоминающихся встрясок, а потом договариваться об уступках. Тактика, прежде приносившая ему плоды, но только прежде, в последнее время она никак не работала. Он жил вчерашним днем, когда с властью еще можно было как-то договориться через акции протеста и показ своей силы и влияния, но теперь все изменилось. Он уже стар, и не попросту не успевал за переменами. А может, сознательно старался не замечать их, кто ж его разберет. Для Дзюбы он по-прежнему оставался учителем, а потому одним большим знаком вопроса. Хотя вроде сколько вместе пережили, через сколько прошли, но по-настоящему Глеб Львович так и не открылся. Как шкатулка с секретом, главную свою тайну по-прежнему держал при себе.

Ближе к вечеру Дзюба получил СМС от Тикусемо. Всего два слова «Оригами дзю-ичи », словно телеграмму писал. Напечатано было иероглифами, к чему такая конспирация совершенно непонятно, можно подумать, спецов, знающих японский, во Владивостоке-то и нет.

В восемнадцать часов, он как и было указано в «телеграмме» прибыл в ресторан. Трудно сказать, чего больше ожидал Лаврентий – толпы крепышей в штатском на входе в «Оригами» или засады в зале, но мысленно был готов к любому исходу.

Как ни странно, ни первого, ни второго не случилось. Господин Тикусемо уже ждал его в кабинке, Дзюба прошел в конец зала, отодвинул портьеру. Акио-сан поднялся, приветствуя гостя.

– Сразу к делу, – произнес он, поинтересовавшись только, будет ли гость обедать или делать вид. От того, чтобы подкрепиться Лаврентий никогда не отказывался, не отказался и в этот раз, заказав грибной суп и курицу со специями и зеленью. И сакэ, но немного, две бутылки ему хватит. Тикусемо дождался, когда он сделает заказ и вернулся к разговору. – У меня для вас важные новости. Как стало известно, в следующую пятницу к вам прибудет господин министр Яковлев, с чрезвычайным визитом, – Акио-сан волновался, а потому поплохел языком.

– Я в курсе, – заметил Лаврентий. Тикусемо вскинул брови.

– Вот как. Значит, вы хорошо осведомлены. Мне приятно. Полагаю, вы будете знать, зачем он здесь будет.

– В точности нет.

– Я был уверен. Но неважно. Это позиция вашего Совета безопасности, непременно послать господина Яковлева на изучение. Проверить вашу терпимость, лояльность. По результатам, мы полагаем, вам предоставят коридор с помощью или транш, возможно, все вместе. Я знаю, ваши офицеры будут митинговать. Тем более, когда министр Яковлев прибудет. Потому возможны аресты.  У меня поручение предоставить вам убежище на территории консульства в случае крайней необходимости.

– Но митинги, как я понимаю, вы не будете меня предупреждать не устраивать, – Тикусемо попросил повторить и решительно кивнул.

– Это гарантия вашего свободомыслия. Мы не можем вам сказать, делать что-то против своей свободы. Мы можем только поощрить вас, когда все будет закончено, – теперь уже Дзюба попросил расшифровать только что сказанное. – Я хотел сказать, – после долгой паузы произнес представитель консульства, – что все наши договоренности останутся в силе в любом случае, и японское правительство сделает все возможное для достижения взаимовыгодных интересов. Между вами и нами, без Москвы, – уточнил он.

– Вы говорили с Устюжным?

– Да, но Глеб Львович, скорее всего, не будет участвовать. Вам так же не стоит сильно рисковать, но быть среди соратников, а затем отступить, – это не позор.

– Если их не посадят. А если посадят, а я буду отсиживаться в посольстве…. Да не шибко хорошую идею вы мне подкинули.

– Это не предательство. Лидер должен быть сохранен для будущего. Помимо этого, вы тот человек, что осуществляет контакты с нами. Господин Устюжный, к несчастью, осуществляет больше контактов с обеими сторонами, что не есть хорошо для нас, – Дзюба попросил уточнений, Тикусемо произнес: – Господин Устюжный был замечен входящим в машину губернатора сегодня утром, как стало известно о роспуске вашего городского парламента. Мое мнение, он пытался придти к соглашению на будущее. Но я могу ошибаться.

– Можете, – холодно отрезал Дзюба, скривившись. От Устюжного он не ожидал такой прыти. Хотя… ведь именно Глеб Львович предупреждал касательно губернатора, визита Яковлева… всю информацию он мог раздобыть только во время встречи. И что он намерен делать теперь? Эх, ведь несколько как бы случайно заданных вопросов многое могли открыть.

Дзюба долго молчал, Тикусемо пристально смотрел на него, так же не произнося ни слова. Наконец, Акио-сан произнес:

– Наше правительство намеревается выделить вам кредит в размере… сейчас не могу сказать с определенностью, но достаточно значительный, чтобы вы смогли оправиться от кризиса и наладить прежнюю жизнь, – косноязычие разом спало, Тикусемо заговорил как обычный житель Приморья, –  Скажу откровенно, речь идет о десятках миллиардов иен. Мы заинтересованы в вашей стабильности, как любой добропорядочный человек заинтересован в благополучии своего соседа.

– У нас говорят обычно иное: «У соседа корова сдохла. Пустячок, а приятно», – нехотя произнес Дзюба. Настойчивость представителя консульства начинала его беспокоить. К тому же ничего конкретного выведать не удалось. Тикусемо только поманил, ни словом не обмолвившись о цене за кредиты и гуманитарную помощь. Откровенно сажал на иглу вспомоществования, но даже понимая это, отказать ему Дзюба не мог. Так и расстались, сердечно пожав друг другу руки и поговорив о намерениях.

Выйдя из ресторана, он позвонил Устюжному. Тот долго не брал трубку, наконец, настойчивость Лаврентия взяла верх.

– Простите, что беспокою, – бесцеремонно произнес он, не здороваясь, – но я узнал, что вы сегодня тайком встречались с губернатором. Могу я узнать, какие цели носила эта встреча?

Устюжный с полминуты молчал, не в силах подобрать слова. Наконец, медленно произнес:

– Не буду спрашивать, откуда вы узнали. Я хотел вам сообщить обо всем в подходящее время, но раз вы так настаиваете…. Да, действительно, я встречался с губернатором по собственной инициативе, более того, позвонил ему и напросился на встречу, поскольку график у него плотный, он принял меня по дороге на объект. Мы поговорили о нашем будущем, в том числе обоих наших с вами организаций. Да, я просил за вас, Лаврентий Анатольевич. Дал за вас слово, что вы никакого отношения к незаконному митингу на Корабельной иметь не будете. В свою очередь получил от него уступки – никакого давления администрации на нас оказана не будет, задержанных же ваших активистов выпустят завтра, губернатор обещал переговорить с прокурором.

– Очень заманчиво, – Дзюба недовольно покачал головой. Всякий раз дела делались за его спиной, что Устюжным, что японцами – а его лишь знакомили с результатами деятельности. – Очень мило, что вы обеспокоились моей судьбой. Знаете, господин Тикусемо, с которым я сегодня встречался, предложил более заманчивый вариант: убежище на территории консульства в случае, если у вас с губернатором не срастется.

– Да вы с ума сошли!

– Я стараюсь, – немедля ответил Дзюба. – Потому и просматриваю все варианты. И выбрать постараюсь из них уже сам.

– Вы еще мало поварились в этом соку, и потому не понимаете…

– Глеб Львович, да не держите меня за ребенка. Ну поговорили вы с губернатором, ну согласились молчать в тряпочку, в обмен на мнимую неприкосновенность, так и скажите. Скажите, что отходите от дел, скажем, по состоянию здоровья. И ваши либеральные начинания будет продолжать кто-то другой, помоложе.

– Мальчишка! Именно о вас я пекусь, надеясь, что вы сами поймете суть… меж тем вы… да что я говорю, без толку.

Связь была немедля разорвана. Дзюба оглянулся по сторонам, выискивая филеров, не нашел ни одного, и отправился в свои апартаменты. Некоторое время возился с бумагами, потом обратился к секретарше и увлек ее в ресторан, а потом к ней на съемную квартиру, проплачиваемую из казны профсоюза.

Как ни странно, губернатор сдержал слово, утром Дзюбе позвонили, сообщив: невольники выпущены на все четыре стороны. Лаврентий перезвонил Устюжному. Долго извинялся, въедливый старик, помурыжив его нравоучительными беседами об искусстве договариваться с деспотией, восточном искусстве, о коем много чего мог рассказать тот же Тикусемо, наконец, сообщил, что все его мальчишеские выходки понимает, зла не держит, но пускай он сам ведет себя в рамках приличий и договоренностей. Дзюба обещал, не слишком охотно, но в силу сознаваемой перед Устюжным вины. Через час он получил еще одно СМС от Тикусемо и снова два слова: «одобрено, двадцать», на этот раз по-русски.

Сегодняшний день оказался пустым, правление профсоюза узнав о поблажках, закономерно отложило съезд до окончания визита Яковлева, с тем, чтобы уже после что-то решить конкретно. Один Лаврентий оставаться не мог, не было сил, он отправился к Наде и долго мучил и ее и себя, пытаясь выдавить свои переживания вместе с оргазмом. Когда это не помогло, прибег к коньяку.

76.

Я пришел к Валерии, но показалось, что вернулся к Милене. Меня захлестнула та неуемная, беспричинная, безудержная страсть, что была столь свойственна покойной сестре, господи, никак не могу привыкнуть. Она стонала и вскрикивала, и в стонах и вскриках, я слышал не ее, но другую. Всякий раз я ощущал другую, будто Валерия сознательно пыталась подражать ушедшей. Или так оно и было? Я не осмелился спросить в тот день. Только на следующей, когда все повторилось.

Но не только я, сама Валерия хотела, я чувствовал это, поговорить, выговориться. Но что-то – или, быть может, кто-то, – мешал, не давая начать разговор. Мы просто лежали, глядя в потолок, я механически поглаживал волосы Валерии, пока не понял, что делаю это в точности так же, как при встречах с Миленой. Что с Валерией у меня другие ритуалы, совершенно другие. И она не могла этого не знать, не понимать.

Но тогда зачем? Я вздрогнул и отдернул руку. Валерия повернулась ко мне, приподнявшись на локте.

– Что-то случилось? – спросила она, лицо немного взволнованное и раскрасневшееся, но не так, как обычно после секса. Я поймал себя на том, что буквально пожираю это лицо взглядом и опустил глаза.

– Зачем? – наконец ответил я, вопросом на вопрос, но Валерия поняла. Некоторое время она молчала, потом медленно произнесла:

– Ты всегда мечтал о ней. Даже когда был со мной. Когда потерял ее навсегда, когда она ушла, ты стал думать о ней постоянно. Или я не права?

– Нет. Сейчас я думаю о тебе.

– Мне так не кажется, – безапелляционно отрезала она. – В прошлый раз, когда ты говорил со мной, у тебя был такой взгляд… я сразу поняла. Да ты и не скрывал своего отношения к ней. Стоило ей умереть, как ты…

– Прекрати! – и тише, – Ты городишь вздор.

Валерия откинулась на подушку. Не отрывая взгляда от потолка, сказала негромко:

– Я второй день поступаю так, как моя сестра. А ты только сейчас заметил разницу. Или не заметил, а просто…

– Я заметил еще вчера, просто не хотел говорить.

– Не верю. Милена всегда значила для тебя больше, чем я, – она снова поднялась на локте и повернулась ко мне: – Особенно мертвая Милена. Мне кажется, ты мертвых любишь сильнее, чем живых.

Это было пощечиной от которой у меня перехватило дыхание. Я не знал, что ответить, как объясниться. Молчал, чувствуя, что мое молчание, чем дальше, тем очевиднее трактуется против меня.

– Я слишком многих потерял в последнее время, – наконец произнес я непослушными губами. – И я боюсь потерять еще и тебя.

Прозвучало настолько неубедительно, что я и сам не поверил в искренность произнесенных слов. Валерия отвернулась.

– Бессмысленный разговор, – наконец, сказала она.

– Ты так часто была далеко. Особенно в этот месяц. Я все время искал встреч с тобой, но никак не мог найти. А теперь ты мучаешь меня моей прошлой привязанностью, делаешь больно нам обоим. Ради чего все это было затеяно? Чтобы нанести нам обоим еще одну рану. Ты и так ушла, ты мучила нас своим непостоянством, своим неприсуствием, ты… да и я тоже, – неожиданно вырвалось у меня. – Прости. Я вел себя как последний идиот. Я гнался за тем мифом, что…. Но почему ты не послушала меня, почему не приняла? Ничего бы не было.

– Но я… ну конечно же. Проще ткнуть пальцем в меня. Тогда как ты…

– Постой, ты серьезно считаешь, что я изменил тебе с ней?

– С Миленой? – она усмехнулась недобро. – Ты же прекрасно знаешь, с Миленой изменить невозможно. С ней можно только переспать.

Я разговор зашел в тупик. Валерия не хотела понять прихода своей сестры ко мне третьего числа. Наверное, на ее месте, я бы тоже не смог понять – коли не присутствовал там. Милена была настолько иной, настолько чуждой себе прежней, что ее перевоплощение казалось немыслимым.

А может быть Валерия как раз все поняла и не могла простить именно этого – и мне и покойной сестре? Не могла простить и себе этого перевоплощения, нивелировавшего и без того небольшую разницу меж сестрами.. Ведь они так похожи друг на друга. Впрочем, этого не понять, пока не побываешь вмести в постели. Когда обе сестры ласкали меня, именно в тот момент я не замечал разницы. Ничего не замечал. Покуда сперва не обрел, а потом не потерял одну из этой странной пары. А теперь вот теряю и другую, стремительно, неудержимо – как тут не вспомнить прощальный наш диалог с Миленой, ее сон-предсказание, ее последние слова. Наверное, она, стоящая на пороге спальни, будет являться мне до последней минуты.

Почему Валерия не хочет признать, что она мне нужна другой? Той, что была все эти долгие месяцы нашего знакомства. И как объяснить ей это?

Я не знал. Потому покинул Валерию вскоре после того, как разговор, пустой, но все же никак не прекращающийся, наконец-то прервался. Мы оба стремились его завершить в свою пользу, пытались объясниться или хотя бы переложить бремя разрыва на чужие плечи. Ей, моей возлюбленной, удалось куда лучше, я потерпел полное поражение и отправился в Кремль.

Очередное заседание Совбеза, теперь, когда дела на Кавказе шли хуже некуда, они случались по два раза на дню. Теперь к проблемам осетино-ингушским проблемам добавился Дагестан: официальная Махачкала теряла один район республики за другим, причем столь стремительно, что порой диспозиция менялась ежечасно. Армейские части, позабыв о воинской чести, просто разбегались, даже не пытаясь остановить триумфальное продвижение банд. Тридцатого боевики осадили Махачкалу. В Чечне ситуация была не лучшей. После смерти Кадырова и Исаева, новая власть там так и не появилась, а потому благоразумный Грудень уже выводил части пятьдесят восьмой в Ставрополье, не слушая окриков Пашкова. Казалось любовно выстраиваемая все эти годы вертикаль власти, больше похожая на пирамиду, в одночасье перевернулась и теперь разваливалась на куски, погребая под обломками всех, кто не смог и не сумел вовремя спастись.

После собственных проблем куда приятней было слушать о проблемах заграничных. Война в Голландии только набирала обороты. После ввода войск в пограничные районы со стороны Бельгии и Германии, на помощь стране травки и тюльпанов неожиданно пришла Дания и Англия. Ну, Дания это понятно, соседи, соратники в легализации общего дела. Недавно в обоих парламентах к власти с подавляющем преимуществом пришли партии педофилов. Нет, названия они имели конечно, иные, но первые же законы, которые были приняты в обеих странах чуть ли не синхронно это узаконивание браков начиная с двенадцатилетнего возраста для Дании и десятилетнего для Голландии. После чего терпение соседей лопнуло окончательно и бесповоротно. Больше всего кажется, у испанцев. Их галеоны – а Испания, взяв штурмом, английский Гибралтар, отправила туда авианосец и десяток крейсеров, чуть не весь свой флот, – ничтоже сумняшеся начали обстрел дамб по всей Зеландии и в заливе Эйсселмер. Поднявшаяся после прорыва волна уничтожила половину страны: Амстердам, Роттердам, Дортрехт и даже Гронинген оказались под водой. Услышав это, Пашков ядовито заметил, что «наркоманов и педерастов давно надо было слить из унитаза, хоть кто-то догадался нажать смыв».

Датчане прислали на помощь суда береговой охраны и паромы, которые походя топили немецкие катера. Англичане не остались в стороне, послав свой авианосец в противовес испанскому и французскому, а так же два десятка эсминцев и столько же подлодок. Часть правда, дошла только до Оркнейских островов: команда взбунтовалась, будучи набранной из шотландцев, она решила не лезть в конфликт, а присягнуть на верность бело-голубым. Но и того, что осталось, за глаза хватило, чтобы разыграться серьезному морскому сражению вблизи Гарлема. Коалиция победила, более того, потопив авианосец «Арк Ройял», французы не остановились на достигнутом, а додербанили англичан в Портсмуте, не считаясь с потерями. А на обратном пути флот зачем-то захватил Нормандские острова.

Лаврентьев рассказывал обо всем случившемся, словно бесстрастный летописец, повествующий о делах давно минувших дней. – Хочу напомнить, что и Уэльс и Корнуолл сейчас так же в дыму и порохе, как наш Кавказ. Территория некогда Соединенного королевства возвращается к временам рыцарей Круглого стола.

– Так что теперь королевство можно называть Разъединенным, – уколол Англию Пашков.

– Простите, Виктор Васильевич, но мы тоже, знаете ли, на пороге. По просьбе Дениса Андреевича я побывал вчера в ближайшем ко мне супермаркете среднего класса, из деликатности не буду поминать его название, скажу только, что он принадлежит вашему двоюродному брату, Виктор Васильевич, – я эффектно поклонился в сторону премьера. Тот ничего не сказал, лишь махнул рукой, давая знак меньше болтать.

– Нам всем будет интересно, – заверил меня Яковлев. Денис Андреевич кивнул. Последний раз он был в магазине в самом начале своего президентства, где-то в Бурятии, в глухом селе. Знакомился с жизнью самой отсталой нашей глубинки.

– В двух словах суть такая. В магазин ходят как средний класс, так и пенсионеры, поскольку вблизи ничего дешевле нет. Извините, господа, но выборку нельзя назвать репрезентативной, я все же проживаю в центре Москвы, а не на окраине.

– Послушайте, Торопец, переходите уже к делу, – нервно дернул рукой Пашков и лишь в последний момент опустил ее на крышку стола тихо.

– Как меня заверили покупатели, цены поднялись в среднем процентов на семьдесят. На продукты первой необходимости: картошку, хлеб, молоко и водку – вдвое. Почти не подорожали только сковородки и бытовая техника.

– Уточните теперешние цены на продукцию, – попросил президент. Я вспомнил у него завтра как раз встреча с председателем РСПП Шохиным, надо быть во всеоружии, в очередной раз объясняя промышленникам и предпринимателям, почему нельзя, несмотря ни на что, повышать цены.

– Хлеб в цене от пятидесяти пяти – черный ржаной – до восьмидесяти рублей – белый килограммовый, забыл название. Картофель в диапазоне от ста до двухсот пятидесяти рублей. Молоко порядка ста – ста пятидесяти. Самая дешевая водка около трехсот целковых. Теперь о производителях. Хлеб поставляется в магазин в основном с подмосковных хлебопекарен, заводы в Москве, как мне объяснил директор уже в приватной беседе, не справляются лет десять. Качество низкое, поскольку зерно первого или второго сорта, издревле так повелось, ведь цену на хлеб всегда держало государство, а выкручивались производители. Производители овощей, фруктов и корнеплодов большей частью зарубежные. Случаются завозы дешевых из Подмосковья, но они быстро сметаются с прилавков. Дорогие пока лежат: из Франции, Польши, Израиля, Британских Виргинских островов – это я про картошку.

– Стойте. Картофель с Виргинских островов? – переспросил премьер.

– Именно. Мытый для варки. Из Франции для жарки. Из Польши и Израиля для чего угодно. Чеснок и пряности преимущественно из Китая и Кореи. Корнеплоды из Хорватии, той же Польши, молокопродукты из Дании и Новой Зеландии, фрукты: Испания, Греция, Турция, Румыния, Алжир, Марокко. Бананы кончились совсем. Мясо в дефиците, поскольку главные его  поставщики – Бразилия и Аргентина – накрылись медным тазом. А США и Канада отпускают крохами, несмотря на договоренности.

Я мог бы продолжать далее, но остановился. Лица членов Совбеза говорили сами за себя. Впрочем, наверное, я выглядел примерно так же, когда побродил по магазину и почитал ценники. Да, пораньше надо было быть ближе к народу.

– В США сейчас тоже внутренних проблем хватает, – сообщил всезнающий Лаврентьев. – Да и внешние они горазды выдумывать. Вот пример: в Афганистане и Ираке развернулась тотальная партизанская война, хуже всего в Афганистане, там талибы методично крушат американцев как собственными силами, так и живыми мертвецами. Иной раз создается впечатление, что они действуют чуть не заодно. За неполный месяц войска союзников потеряли только в Кабуле больше пятнадцати тысяч, почти десять процентов от всего контингента, а с началом массовой эвакуации, точнее, бегства, все это будет напоминать Сайгон. В самих США….

– Игорь Лукич, – попытался вмешаться я, но тандем правителей, как их называли в народе общим именем Машков, меня перебил.

– Подождите, Артем, дайте договорить. Крайне важная информация.

– Ну конечно, – на меня зашикали. Поражение Америки в борьбе с повстанцами приятно грело душу нашей власти, правда, к реальности все равно придется возвращать мне, напоминая о нерешенных внутренних проблемах. У нас последнее время всегда так, плохие новости из стран НАТО становятся важнейшими, о них без конца треплются по телевизору, муссируют в газетах, анализируют на радио и в сети. У соседа корова сдохла, пустячок, а приятно. Так что Лаврентьев продолжил смаковать проблемы Соединенных штатов Америки.

– Политика президента довела американский народ до критической черты. Во-первых, все увеличивающаяся сумма как внешнего, так и внутреннего доллара ухудшила его состояние до последнего предела. Сейчас он падает на еще оставшихся в живых валютных площадках стремительно, сегодня курс достиг трех с половиной за евро, то есть падение за месяц составило почти шестьдесят процентов. Резкий приток мигрантов из вассальных Мексики и Канады только усугубил расовые и националистические умонастроения. К примеру, парламент Техаса, уже неоднократно заявлявший о своем особом статусе, сегодня ночью на заседании объявил об отделении от США. Полагаю, то же сделает и Аляска. У Национальной гвардии не хватает резервов бороться с милицией, как они называют боевиков.

– У нас их так же называют, – буркнул я, оставшись не услышанным.

– Введение военного положения только усугубило раскол страны на белый восток и черный запад. Из Калифорнии, Небраски, Невады, вовсю эвакуируются белые. Равно как из Техаса, Висконсина, Мичигана и тому подобных «милицейских» штатов, неважно, южные они или северные, бегут цветные. Плюс вот штат одинокой белой звезды стал независимым. Конечно, его разгромят, хотя под знамена стали уже около десятка тысяч милиционеров, в частности, дезертиров из все той же Национальной гвардии. Но примечательный факт, на том ночном заседании уже выдвинут первый и, кажется, безоговорочный кандидат в президенты Техаса, актер Чак Норрис.

Пашков похлопал, с Норрисом он встречался в прошлом году.

– Кроме того, США вынуждены перебросить часть своей Тихоокеанской флотилии к берегам Тайваня для защиты баз. Причина этому – намечающееся вторжение Китая на Формозу. Расправившись с уйгурами и утихомирив Тибет, он намечает прибрать все непокорные территории обратно к рукам. Ну а то, что от этого страдают наше Приморье, их стратегов мало волнует. Население северных провинций уходит к нам, увлекая за собой толпы зомби.

– Если получается, – заметил Пашков. – Мы тоже не резиновые, из-за этого бардака у нас Транссиб парализован наглухо.

– Да, Сибирь как бы зависла между молотом и наковальней, – заметил и Грудень. – Слишком большая территория. Фактически, трассы, соединяющие Приморье с Европейской частью, освобождаются только после зачисток и на самое краткое время.

– А потому неудивительно, что в Приморье мы имеем мятеж, – продолжил Пашков. – Я слышал, конвой с гуманитарной помощью для городов Дальнего Востока был остановлен под Тобольском и разграблен, – Премьер обернулся к министру внутренних дел, Яковлев кивнул. – И как все это изволите объяснить? Внутренние войска и там вас не слушаются?

– Внутренние войска как раз отбили поезд. А проблема в том, что у мэра Тобольска оказались собственные дружины. Мы сейчас пытаемся от них избавиться. Но это сложно. Они уходят в леса.

– А ваши туда попасть не могут? Страшно? Вообще, что происходит, Юрий Семенович, в Бутове бандиты тоже ушли в лес. Какой лес в километре от Москвы?

– Это весьма двусмысленная проблема, Виктор Васильевич, – Яковлев не стал оправдываться. – При наборе иноземцев мы руководствовались двумя требованиями: лояльность и независимость от местной верхушки. Но возникает сопутствующая проблема: ни один из легионеров не станет действовать в ущерб собственным интересам. Вы видите, фактически объявленное освобождение Подмосковья провалилось именно по этой причине. Они лояльны, да, но они не заинтересованы драться. Это не их земля. А так… простите, Виктор Васильевич, они больше сражаются за место и его возможности.

– Юрий Семенович, вы прямо так и скажите, что это именно я довел МВД до невменяемости, произвола и коррупции.

– К сожалению, Виктор Васильевич, мне досталось именно такое наследство. Низовые сотрудники МВД в половине случаев имеют разного рода психические отклонения, особенно обострившиеся сейчас, из-за непомерных нагрузок и не лимитированного рабочего дня. Большинство сотрудников из-за этого сильно пьет. Нам казалось, набирая людей из мусульманских стран, мы избавимся от этой проблемы…

Пашков молчал, недобро глядя на Яковлева, но почему-то не решился возразить. Только вздохнул и отвел взгляд. Яковлев заметно расслабился, выдержать подобное испытание было для него крайне тяжело.

– Много дезертиров? – неожиданно спросил у министра Денис Андреевич. Тот покачал головой.

– Дезертиров, за исключением Кавказа, немного. Но… пьют. Страшно пьют. А под этим делом… помните, в начале года двое патрульных повздорили с водителем, убили его и расстреляли восьмерых прохожих на остановке, как свидетелей.

– Все, хватит, – резко произнес Пашков. – Это мы рассмотрим на заседании правительства, непосредственно. Лучше дослушаем Торопца. Проблема тоже серьезная и как раз касается нашей безопасности.

Я был настолько смущен поворотом внимания к своей персоне, что не сразу начал. Повторился, указывая и только потом перешел к сути вопроса.

– Я долго называл стран – поставщиков продуктов на наш рынок именно потому, что наши производители сельхозпродукции попросту выбиты с рынка. Мы сейчас закупаем куда больше за границей, вернее, закупали, чем в восьмом году. Несмотря на обещанные миллиарды на поддержку отрасли, в реальный сектор перепали крохи, а все прочие вынуждены были забивать скот, и бросать пашни. За четыре последних года поголовье скота сократилось вполовину, а количество пахотных земель на треть. Сейчас же нам реально угрожает голод. Даже при всем при том, что население резко сократилось, на миллионы человек, будем циниками, но, насколько мне известно, собранный урожай, просто не доходит до потребителя. Если МВД и МО и дальше будут проводить столь вяло очистку страны от мертвецов….

– Послушайте, Торопец! – возмутился Грудень. Я принес свои извинения, но дальше слушать меня не стали. Денис Андреевич вспомнил свой разговор с председателем КНР, последний дал гарантии, что в самое ближайшее время восстановит пограничные посты и перебросит на северные границы несколько сотен единиц бронетехники и около семидесяти самолетов и до пятидесяти тысяч бойцов. После разговор невольно свернул на США и постепенно угас. Президент объявил о завершении заседания. Из всех присутствующих попросил остаться одного только меня. Я закрыл дверь за выходившими и вернулся, подсев поближе к Денису Андреевичу. Президент был мрачен.

– Артем, меня очень беспокоит наш народ, – после долгой паузы произнес он. – Я вчера беседовал с Груденем. Не захотелось говорить публично об этом.

– Вы о дезертирстве?

– Да и об этом тоже. Понимаете, Артем… Люди как с ума посходили. Вместо того, чтобы объединяться и вместе пережить тяжкие испытания, они ведут себя точно… даже не знаю, как назвать.

– Тонкий налет цивилизации сброшен, – вздохнул я. – То, что под ним, вышло на поверхность. Да не только у нас, везде так. Страны сыплются как горох. Грузия исчезла, будто не было. Да что она, вот Италия, вроде бы считалась крепким государством, пусть не локомотивом Старой Европы, но все же, да вы ведь приглашали в марте их премьера в Тольятти, там должен быть открыт новый автозавод. А теперь что. Венецианская республика, Генуэзская, Сицилийская, Неаполитанская…

– Вернулись времена Гарибальди. Только без него самого. Некому спасать мир.

– А мир не жаждет своего спасения, Денис Андреевич. Он жаждет кажется одного. Уж если все горит синим пламенем, так напоследок надо свести счеты. Чтобы уйти, так с музыкой.

– Вы считаете, и нас это ждет.

– Честно, не знаю. Но предчувствия у меня не самые радужные.

– Вы правы. Взять тот же Кавказ…

– Нет, мы давно его потеряли. А вот Приморье, это беда.

– И главное, пробиться туда почти невозможно. Только самолетами. Но ведь там тоже простой российский народ, всегда ратовавший за страну, за отечество. И вдруг такой поворот. Ведь не может же быть, чтобы один Дзюба так запудрил мозги нашему народу. Да что Приморье, после ротации войск мы изловим зачинщиков и представим к ответу. Вот Бутово, оно меня куда больше беспокоит. Все же Москва, столица. А словно безумие охватило жителей района. Ведь там ни вожаков, ни командиров, и вместе с тем столь отчаянное сопротивление. Стояли до последнего.

– С Бутовым как раз понято. На улице Кадырова – какая ирония судьбы, елки-палки, – живут бывшие военные, бывшие милиционеры, их туда заселяли еще при советской власти и продолжают. Так что милиция на своих наткнулась. Причем, не просто на своих, на таких же как они. Я имею в виду, на тех, кто ушел недавно. Кто умеет подбрасывать улики, но не в состоянии расследовать дело, не прибегая к насилию. Впрочем, это следствием назвать нельзя. Кто получая смехотворную зарплату, добавляет себе тем, что закрывает одни дела, возбуждает другие, сажает и выпускает. Вымогательствует и стяжает.

– Но оружие, откуда столько оружия у бывших оперуполномоченных? Ведь два грузовика вывезли.

– А сколько скандалов за последнее время было именно с торговлей оружием, именно сотрудниками МВД, рядовыми операми, я вспоминаю, этим как раз покойный Широков занимался, как раз перед назначением, он так ковырнул, что его никак остановить не могли. Знаете, Денис Андреевич, мне сейчас кажется, его не случайно в ту ловушку заманили. Что вообще тогда все было не случайно, – я помолчал минутку и добавил: – А то что у любого опера в сейфе лишний ствол лежит, взятый с места преступления или купленный, так это в порядке вещей. А потому и эта мясорубка тоже.

– Но эта злоба. Сперва к так называемым «хачам», потом к своим. Лютая злоба, право, я такую видел только в Палестине, в репортажах, по отношению к Израилю. Но там хотя бы понятно. А здесь… – Но я молчал. Не знал, как объяснить. А потому Денис Андреевич продолжал. – Мне, сколько я ни нахожусь у власти, все это просто удивительно. Ведь совсем недавно это был вполне нормальный, вменяемый народ. Да иногда с ним бывали проблемы, его трудно становилось урезонить, непросто понять, еще трудней втолковать что-то. Но в конце концов, народ понимал, что мы не упыри, не кровопийцы и тоже что-то стараемся не в свой карман, а для его блага делать. А сейчас… право же, Артем, я не понимаю наш народ. Я просто перестал понимать наш народ. Будто управляю вот этими палестинцами, будто все разом переменилось и привычный народ исчез, а взамен появились вот эти… те, которые…

Он запутался и замолчал, пристально глядя на меня. И столько нескрываемого удивления было во взгляде президента, что я не выдержал и медленно произнес, растягивая каждое слово:

– А все же вы царь, Денис Андреевич. Царь!

77.

Настя получила повестку тридцатого, Шерхон принес, она удивилась его визиту, в крохотную комнатку, занимаемую девушкой, никто из гастарбайтеров входить не смел, разве что в самых чрезвычайных случаях. Вроде этого. Все знали, кто она, почему она здесь, но предпочитали молчать, не обижая ни словом, ни жестом, вообще старались не показываться на глаза. Шерхон осторожно поскребся в железную дверь, отделявшую ее конурку от остальных, и только дождавшись когда девушка откликнется, вошел на «женскую половину», как полушутя-полусерьезно называли гости из Казахстана обиталище Насти.

– Тебе, – сказал он, как и прежде, стараясь поменьше говорить в «женской половине». – Тетя велела передать.

– Сама не решилась зайти. Мило, – Настя взяла конверт, посмотрела на штемпель. Письмо добралось на удивление быстро, всего за десять дней. И это при том, что как таковая почта давно уже перестала работать, последний раз она видела в Рязани московские газеты дней пять назад.

После ее возвращения в город, отношения с теткой испортились вконец. Настя ушла к Шерхону и обитала теперь в подвале вместе с его бригадой, впрочем, это не мешало ей работать по той профессии, которой ее быстро научила Москва – когда экзамены оказались провалены, а деньги кончились, больше всего на свете не хотелось оскорблять подобными известиями родителей, так на нее понадеявшихся. И, чего только не сделаешь для сокрытия правды – она вынуждена была принять предложение своего первого «спонсора». Который элементарно кинул ее, не заплатив ни копейки. Настя вынуждена была вернуться в Рязань. Снова лишь бы не встретиться с родителями.

Ложь, за которую так легко ухватилась тетка. Первое ее предложение испугало Настю, испугало не столько откровенностью, сколько цинизмом. Такой простой, обыденной рачительностью, внезапно вышедшей наружу. Ну не получилось там, получится здесь, в этом смысле, что все города одинаковы. А она договориться с участковым, а заодно даст приют и место под солнцем. Да, девочка, ничего бесплатного в жизни не бывает. Даже за сыр в мышеловке рано или поздно придется платить.

Она и не спорила. Несмотря на то, что клиент шел все хуже, тетка пила все больше, в итоге все закончилось ссорой и первым бегством к Шерхону. А уж затем, когда по дорогам стали бродить мертвяки, и люди предпочитали не рисковать, стала обслуживать кого ни попадя. Тогда ее защитником и стал Шерхон. Так что вернувшись из неудавшегося бегства, Настя немедля обратилась к нему и за помощью и за приютом, и получила и то и другое. Никто из рабочих на нее не покушался, так что даже в обществе десяти здоровенных мужиков, скучающих по дому и томящихся без жен и любовниц, она чувствовала себя в безопасности. Милиция разом пропала, спрятавшись за кордоны, под прикрытием своего товарища по несчастью, вынужденного кантоваться в Рязани, вместо того, чтобы отправиться на родину – хотя какая родина, по слухам, Казахстан превратился в сущий ад, – Настя выходила в ночь на работу. Ловила уже не дальнобойщиков, они практически исчезли к концу августа, просто владельцев машин, желательно, внедорожников покрупнее, возжелавших пощекотать себе нервы дважды экстремальным способом – ночь на незащищенной от мертвяков парковке с плечевой проституткой.

– Шерхон, а как ты его получил? – спросила Настя, разрывая конверт.

– Твоя тетя сама пришла к нам, – он пожал плечами. – Я думал, что-то предложит, как раньше, у нее ведь связи, но нет.

– Да нет и не было у нее уже никаких связей, трепотня одна – произнесла она. В свое время тетка работала в отделе кадров строительной компании, еще до кризиса. Вся бригада казахов попала как раз в август восьмого года – ни туда, ни оттуда. Так и осталась, перебиваясь случайными заработками, в Рязани.

– А что это? – наконец, спросил он, не выдержал. По-русски Шерхон читал плохо. – Я понял, из милиции.

Она кивнула.

– Мне придется уехать ненадолго в Москву. Помнишь, я рассказывала о моей встрече с семьей на дороге, – он кивнул. – Надо дать показания. Егора так и не отпустили. В чем-то пытаются обвинить.

– Ты… – Шерхон споткнулся на полуслове и затем начал сначала, очевидно, совсем не то, что хотел прежде сказать. – Ты как поедешь к нему.

На последнем слове голос дрогнул. Настя подняла глаза от письма посмотрела на Шерхона. Но лишь ответила на заданный вопрос.

– Как обычно, попуткой. До Москвы всего сто километров по прямой. Кто-нибудь да довезет.

Он помялся и начал сызнова прежнюю свою мысль:

– Может быть я смог бы, если б ты согласилась подождать до завтра. Завтра у меня грузовик найдется. И помповое ружье.

Насчет оружия он солгал, но чего не сделаешь ради призрачной возможности, самому себе кажущейся невероятной. Настя покачала головой, он нисколько не удивился разбившимся в пыль мечтам: привык.

– Я поговорю со своими, может удастся помочь. Ведь тебе не настолько срочно.

– Но ведь Егор там.

– А когда вернешься?

– Не знаю, через пару дней. Ведь мне надо обязательно повидаться с ним. А я же не знаю ни где он сидит, ни графика приема.

На это крыть было нечем. Шерхон молча кивнул, и попрощавшись, медленно вышел. Когда дверь за ним закрылась, он привалился к стене и долго стоял, глядя прямо перед собой. Потом ушел.

Вскорости вышла и Настя. С нетяжелой сумкой в руке, за эти минуты она успела собраться, собрав нехитрый свой багаж и распихав по отделениям. Вышла на дорогу, время было послеобеденное, встала возле кафе и подняла руку, выглядывая машины с московскими номерами. Остановилась рязанская: водитель согласился довезти до МКАД. Он, немного помявшись, взял ее с собой в придорожное кафе у заправки. Памятуя об уговоре, старался казаться щедрым и все предлагал и предлагал перекусить – ей же кусок не шел в горло. Почему-то вспоминалось лицо Шерхона, и именно на него накладывался образ Егора. Как странно все это, как странно. А ведь почему она взлетела, как голубка, расправив крылья, едва только получила повестку? – ведь у него далеко-далеко во Владивостоке есть девушка. И неважно, что отношения не самые простые, что не звонила, он же вернется, все равно вернется.

Снова лицо Шерхона затмило все прочее. И тут же исчезло, едва только владелец «Нивы» поднялся из-за стола и жестом попросил ее поторопиться, ему надо успеть до вечера, а Рязанское шоссе перегружено, только вчера освободили от мертвяков.

По дороге они останавливались дважды, он торопливо съезжал на обочину, брал ее, и снова, по прошествии пяти минут, разгонялся в становящемся все полотне потоке машин, двигающихся в столицу, все чаще утирая пот со лба и промакивая разгоряченное лицо. Она странно улыбалась, глядя в ветровое стекло, погруженная в свои мысли настолько, что и во время торопливого секса ничто не могло потревожить этой улыбки – водитель старался, но не мог пробиться к ней, чувствовалось, ему хочется показать себя, наверное, поэтому он и остановился второй раз, а все напрасно: с тем же успехом он мог забавляться с недорогой резиновой куклой.

Они долго стояли в очереди у блокпоста. То самое «пятое кольцо» было введено в строй указом мэра в действие с двадцать седьмого числа, сразу после бутовских погромов. Проезд через Москву транзитного транспорта строго воспрещался, для этого на подмосковной окружной дороге, за несколько десятков километров от первопрестольной, был водружен соответствующий знак. Въезд в Москву осуществлялся лишь по прописке, а так же по приглашению – с места работы, от родственников, знакомых, в случае служебной или иной надобности. Письменный вид приглашения утвержден еще не был, посему пропуском на время стала пятисотрублевая бумажка. Конечно, водители были вне себя, большую часть прибывающих в Москву составляли беженцы, частью лишившиеся всего, и не могущие найти денет даже на взятку. Потому еще очередь продвигалась медленно. Когда, спустя час ожидания, появились первые мертвецы, неспешно спускавшиеся с холма, водители запсиховали, грузовики просто пошли на таран шлагбаума, милиция попыталась растянуть по дороге «ежи», но результат был плачевен – один из постовых попал под колеса, останавливаться никто не стал, несмотря на предупреждающие выстрелы, вся масса машин рванула в образовавшуюся брешь, пострадавшего с переломанными в нескольких местах ногами, едва успели вытащить из-под колес очередной фуры.

Водитель остановил машину около станции «Текстильщики».  Далее их пути расходились. Настя попрощалась и спустилась в метро, теперь ей надо было добраться до Бутова, сделав преизрядный крюк под землей. Но в само Бутово метро не ходило, «Бульвар Дмитрия Донского» оказался закрыт, конечной станцией стала «Аннино». Дальше следовало добираться на переполненном автобусе, которого еще следовало дождаться, и который тоже стоял на блокпосту.

Только около пяти вечера она добралась до района Новокурьяново, где, вместо расселенной деревушки год назад власти отгрохали помпезное строение СИЗО, освященное самим патриархом; Настя видела это еще когда пребывала в столице; десятиэтажное здание больше напоминало гостиницу, нежели изолятор, да и отделка камер была такой, словно сюда и вправду планировали селить любопытствующих русской экзотики иноземных туристов. Рядом с изолятором находилась многоуровневая парковка и несколько зданий УИН, посверкивающих в заходящем солнце позолотой стекол. Тут же располагалась церковка для нужд заключенных и их стражи.

Настя покружилась возле ворот, потом прошла внутрь, обратилась к охране. Седовласый милиционер, долго изучал сперва паспорт, потом повестку, наконец, хмыкнул.

– Девушка, если я не ошибаюсь, вас вызвали в прокуратуру и предложили увидеться со обвиняемым. Я не совсем понимаю, куда вы направляетесь в первую очередь. Если к следователю, тогда вам на улицу Дмитрия Ульянова, прокуратура там, если к своему знакомому, – Настя немедля покраснела, – тогда прием посетителей на сегодня окончен.

– А… как же… простите, я не поняла, все так неожиданно получилось, тогда к следователю. Только письмо долго шло, я получила его только сегодня, – снова покраснев прошептала она.

– Так вы… ах да, из Рязани. Здесь есть где остановиться? – она покачала головой. Охранник неожиданно поднял указательный палец правой руки, будто осененный какой-то идеей. – Чем смогу, помогу. У нас блок один еще не введен в строй. Если вас устроят наши удобства.

– Сколько? – едва слышно произнесла она. Он хмыкнул.

–  Разумеется, бесплатно. Да не пугайтесь вы так, блок пустует, но все удобства есть, можете даже душ принять. Только сперва позвоните следователю, а уж потом я вас проведу.

Дело Егора теперь вел некто Шинкарь. С ним Настя и договорилась на завтра на десять. Затем охранник провел ее в блок. Она выбрала одиночку, чисто подсознательно. Здесь, в незанятом блоке, было тихо, свежо, уютно. Она поменяла за свою короткую жизнь немало помещений, порой много лучших, но это приглянулось ей сразу. В камере она вздохнула с облегчением и смогла, наконец, перевести дыхание. В соседних блоках тоже находились люди, много людей, многие из которых совершили преступления весьма тяжкие, но сейчас об этом не думалось.

– Дверь я закрывать не буду, – сказал он на прощание, конвойный, , – Спокойной ночи!

Утром она поехала на Дмитрия Ульянова. Прокуратуру нашла сразу, ее провели к следователю. У двери пришлось немного подождать, Шинкарь оказался занят каким-то просителем. Освободился около одиннадцати. Пригласил войти и сразу приступил к делу. Первым же вопросом спросил, почему она без родителей, которые, в особенности, Андрей Кузьмич Иволгин, должны были явиться по повестке вместе с ней. Она ответила, в двух словах рассказав об аварии.

– Приношу соболезнования. Так когда и как вы познакомились с подозреваемым?

Допрос длился долго, Шинкарь оказался дотошным следователем, и все выискивал, выпытывал, пытался подловить на мелочах, словно и она была причастна к чему-то подсудному, о чем Настя пока не подозревала.  Устав и измучившись, она наконец, спросила прямо, в чем обвиняют Егора. Следователь нахмурился.

– Если бы все было так просто. В контрабанде наркотиков, сударыня.

– Каких наркотиков? – спросила она. Ее пробрала дрожь.

– Если бы знать. Кузнецов пришил статью, я только разбираюсь. По идее, все, что было связано с убитым Ширваном Додаевым, все наркота. По этому его и задержали в свое время твоего Егора Антипова. Предъявили обвинение, странно, что суд выдал санкцию на арест, ведь наркотиков в грузе не нашли. Пока, – мрачно добавил он.

– Так две недели прошло, сколько ж можно.

– По этой статье хоть до потери пульса. Мне знать важно, насколько хорошо Антипов знал содержимое груза, почему поехал один, как собирался встречаться с Додаевым. Он ведь всю дорогу молчит.

– А как адвокат? – спросила Настя. Следователь только усмехнулся.

– Да какой сейчас адвокат…. – она хотела возразить, но Шинкарь ее перебил: – Да знаю я, не по правилам. Ну так у нас и жизнь теперь не по правилам, а как получится. Слушай, дочка, если не в тягость помочь. Егора все равно отпустят, не на этой неделе, так на следующей. Потерпит, камера у него хорошая. Но мне нужно знать правду насчет товара. Ведь просто так Додаев не стал бы гнать фуру с игрушками через всю страну, когда такие же мог купить на любом рынке в разы дешевле. Может, была вторая фура, которую мы пропустили, может, еще что. Ведь, чувствуется, большой груз, огромная партия. Помоги.

Она долго смотрела на следователя, удивляясь его откровенности. Вспомнила как Егор боролся с Лазарем, пытаясь вырвать у него пистолет. Как их обоих запихали в машину.

– А где беглый зэк, с которым вы вместе Егора взяли.

– Не я, милиция. Сидят в камере.

– Одной?

– Кажется, да. Но ведь у них разные статьи, – помолчав немного, ответил он. Настя побледнела. Все поняла разом, и эту откровенность и стариковское заискивание. И резко кивнула, соглашаясь.

Шинкарь подвез ее к дверям СИЗО, надавил на кого-то, чтобы Егора немедля вытащили из камеры на свидание. Дежурный спросил о передаче, но Настя только растерянно покачала головой. Не подумала, а ведь надо было, должна подумать. Почему не получается догадаться в последний момент, а только лишь, когда он пройден?

У нее проверили сумочку и пропустили в зал свиданий – просторное помещение, разгороженное посредине стеклянной преградой до самого потолка. Вдоль преграды шел ряд кабинок, наподобие телефонных, собственно, в них все в них и было, как в телефонной: трубка для связи, одна, без аппарата, жесткий стул и небольшая полка для сумочки. Насте отвели восьмой номер, в дальнем конце, она прошла в кабинку, села и тут же встала – вдоль окна кто-то прошел. Нет, не Егор. Он появился минутами позднее, когда Настя уже стояла, прижавшись к стеклу, выглядывая проходивших. Сел напротив, невольно улыбнувшись.

Ей показалось, он немного похудел. Но не осунулся, не сдался, лицо, едва он увидел Настю, разом посвежело; та сразу заговорила с ним и говорила бы, пока он демонстративно не снял трубку и не поднес ее к уху.

Связь образовалась тотчас.

– Очень рад тебя видеть. Как поживаешь? – первым разговор начал он. Настя слегка смутилась, столько вопросов ей надо было задать, потом еще не забыть о тех, что велел выведать следователь, голова закружилась, она прижалась к стеклу и попыталась улыбнуться.

– Долго до тебя добиралась. Очень устала. Чтобы в Москву попасть, через такие кордоны надо пробиться. А ты тут как? Я узнала, что ты с Лазарем сидишь, это же против…

– Да нет, все в порядке, – он снова улыбнулся, но уже тише. – Лазарь нормальный мужик, бывают закидоны, не без этого, но его старший по камере всегда тормозит. За меня не волнуйся, я в хорошую компанию попал. Тут двое сидят с самого основания СИЗО, короче, с понятиями люди, – он пытался говорить без блатной фени, но получалось уже плохо. Привык. – Про меня говорят много, особенно про прошлого следователя, который под зомби попал неделю назад. Верняк, что я выберусь на следующей недели, у Шинкаря на меня ничего нет.

Он говорил много и долго, все время как бы себя оправдывая, как ни была рада встрече с Егором Настя, как ни колотилось ее сердце, но эти нотки не могли пройти мимо сознания. Врезались и застряли. И что с ними делать, она никак не могла придумать. Разве что слушать его и дальше, тем более, Егор и хотел говорить, отведенный для разговоров час, он намеревался использовать весь до конца, с полной отдачей. Насте оставалось лишь поддакивать ему.

Егор рассказал, как познакомился с Лаврентием Дзюбой, почему, во время забастовки дальнобойщиков, решил поехать в Москву, банальная причина, покрасоваться перед девушкой, она же да плюс врожденная упертость, и заставили его не свернуть на полдороги с пути, а довезти груз, это уж честь дальнобойщика. Как соскучился по морю за все это время, нет, тебе не понять, ты же никогда не жила у моря, не знаешь, каково это проснуться и слышать его мерное или взволнованное дыхание за окном. И единственно, о ком не упомянул, так это о той, что обещала его ждать. Ни к чему в разговоре с одной девушкой говорить о другой. Тем более, когда у этой такие счастливые глаза.

– Детей жалко, – закончил он свой долгий монолог. – Вот так вот пропали в суете этой, и где теперь, не то живы, не то…. Ширван на меня, должно быть, очень надеялся.

– Ты его знал? – наконец, спросила она. Егор покачал головой.

– Только слышал. Вроде как сын какого-то известного чечена, но и только. Дзюба о нем разное говорил. То хвалил, то ругал. А тебе о нем, как о торгаше героином рассказали.

– А почему он тогда игрушки заказал во Владивостоке, а не купил на ближайшем рынке? – она слово в слово повторила фразу следователя.

– Потому что их дети собирали. У нас акция была, решили помочь бездомным Подмосковья. А заодно натянуть нос губернатору и московскому мэру. Я понимаю, что ты думаешь, благородство это одно, а политика другое, да еще и наркоторговец… но нет. Додаев действительно курировал два или три детдома, он и предложил эту акцию, оплатил перевоз. Ему тоже хотелось что-то доказать… наверное. Сейчас уже не узнаешь.

Настя молчала, не зная, что сказать. Неожиданно Егор спросил сам:

– А ты все это время где была? В Рязани? Твои-то как?

Лучше бы не спрашивал. Она не выдержала и заплакала. А потом, когда смогла все объяснить, все подробно и заново переболев этой мукой, неожиданно рассказала о договоре со следователем, попросила не молчать, все объяснить, может быть, действительно какая фура в Москву шла с героином, может, он был только отвлекающим маневром…. Егор долго молчал. Наконец, произнес.

– Меня все равно выпустят. А ты… нет, ты скажи ему: в фуре ничего не находилось, кому это было бы надо, тупо гнать героин фурой через всю страну. А сама оставайся, слышишь. Я выйду, заберу, мы попробуем вернуться обратно.

Время заканчивалось, он торопился договорить.

– Оставайся, ты где сейчас? – она ответила. – Ну и хорошо, попробуй устроиться там еще ненадолго. Скажи что-нибудь. У тебя деньги есть? Нет, лучше береги на крайний случай. Время сейчас неспокойное, словом, будь тут, когда я выйду, никуда не уезжай без меня, мы обязательно что-нибудь…

Связь прервалась. Егора увели. Какое-то время она недвижно сидела, смотря прямо перед собой, пока за ней не пришел дежурный. Отвел к Шинкарю. Она рассказала ему о разговоре, тот снова долго спрашивал, переспрашивал и уточнял. Затем отпустил, сказав, что больше не потревожит, она может возвращаться.

– А Егор? – не выдержала Настя.

– Не отпускает? – улыбнулся невольно он. – Я понимаю. Послезавтра у меня разговор с прокурором. Вряд ли ему продлят… хотя он ведь из Владивостока. Ты в курсе, что там было? Так что посмотрим. Подожди еще несколько дней.

Она молча кивнула в ответ. О другом уже и не думала. Даже когда седовласый охранник отказал ей в ночлеге, с сожалением сообщив, что в блок вернулись мастера, которых несколько дней видно не было, просто спросила его, в какое обычно время отпускают на волю. И получив ответ, отправилась на шоссе. К тем дальнобойщикам, которые не сумели пробиться в Москву, ту, что за «пятым кольцом». Вечерело, пробка на шоссе в сторону столицы растянулась через все Бутово, вокруг нее бродили попрошайки, коробейники, одинокие женщины или мужчины, а то и целые семьи пытавшиеся договориться с водителями о проезде в город. Принцип пятисот рублей и здесь действовал безотказно, не имевшие денег, автоматически лишались шансов проникнуть в первопрестольную. Совсем уже к ночи, по шоссе, «против шерсти» проехала колонна внутренних войск, к ней пытались пристроиться неудачники, разгорелась свара. Настя не обращала на них внимания, устроившись в одном из мощных «Вольво», она готовилась спать. Водители пока играли в подкидного, глядя на них Настя задремала. Почему-то показалось, что она снова в «Исудзу» Егора, что он вышел и теперь они едут к нему домой. Ей сразу стало тепло и уютно. Совсем как дома.

78.

«И было в тридцатый год, в четвертый месяц, в пятый день месяца, когда я находился среди переселенцев при реке Ховаре, отверзлись небеса, и я видел видения Божии. В пятый день месяца, было слово Господне к Иезекиилю, сыну Вузия, священнику, в земле Халдейской, при реке Ховаре; и была на нем там рука Господня. И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных, – и таков был вид их: облик их был, как у человека»….

Отец Дмитрий отвлекся на шум, последние дни он заметно нервничал. Потому и перечитывал книги пророков, чтобы обрести себя, наставить на прежний путь, вернее, на тот путь, что был избран им внове, совсем недавно. В каждой строке он находил подтверждение грядущим делам, и вот теперь, читая книгу Иезекииля, с первых же строк видел свои деяния как бы со стороны. Предчувствовал, а ведь совсем недавно ничтоже сумняшеся низринулся духом в бездну, потерял всякую опору под ногами и перестал веровать в дело свое и в предназначение свое.

Но пророки вытащили его из бездны, вера сожгла неуверенность, воспалила в нем прежний неистовый огонь. Теперь он был готов. Он решился и только ждал. Оставалось совсем недолго:

«И когда Он говорил мне, вошел в меня дух и поставил меня на ноги мои, и я слышал Говорящего мне. И Он сказал мне: сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам Израилевым, к людям непокорным, которые возмутились против Меня; они и отцы их изменники предо Мною до сего самого дня. И эти сыны с огрубелым лицем и с жестоким сердцем; к ним Я посылаю тебя, и ты скажешь им: «так говорит Господь Бог!». Будут ли они слушать, или не будут, ибо они мятежный дом; но пусть знают, что был пророк среди них. А ты, сын человеческий, не бойся их и не бойся речей их, если они волчцами и тернами будут для тебя, и ты будешь жить у скорпионов; не бойся речей их и не страшись лица их, ибо они мятежный дом; и говори им слова Мои, будут ли они слушать, или не будут, ибо они упрямы. Ты же, сын человеческий, слушай, что Я буду говорить тебе; не будь упрям, как этот мятежный дом; открой уста твои и съешь, что Я дам тебе. И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток. И Он развернул его передо мною, и вот, свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: «плач, и стон, и горе».

Ему захотелось заплакать, но лицо огрубело, за дни, проведенные в добровольном заточении, и он не смог выдавить из себя ничего.

Бог, описанный в Библии и появляющийся там под разными именами, был мрачен, жесток и злопамятен. Наказывая своих, Он заставлял бояться и трепетать всех, опричь Него, вне зависимости от того, насколько те люди принадлежали Ему. Ведь Ему и так принадлежало все в этом мире, а Он, неумелый руководитель и бездарный создатель, вкривь и вкось пользовался своими немыслимыми возможностями; и единственное, что мог создать в душах поклонявшихся Ему, так это вековечный, непроглядный страх, и ненасытную рознь, возраставшую из страха. Прав был Ориген, говоря, что Божественный свет есть непроглядная тьма, окружающая Всевышнего. Именно она окутывала землю и простирала тяжкие ядовитые испарения над ней, кои впитывали всякие люди, и впитывая, осознавали себя частью одного мира или другого или третьего, но каждый раз иного – ведь, дабы иметь возможность быть ближе к Всеблагому, надо возвыситься среди прочих. А возвыситься можно только взойдя на гору трупов из этих прочих, перебив их, посмевших сомневаться в истинности толкований жрецов, а не посмевших, склонивших выи, немедля обратить в истинную веру, бесконечно дробящуюся и преломляющуюся как преломляется солнечный свет на глади озера в ветреный день – только успевай за толкованиями и толкователями. Сегодня правы одни, а завтра узрят ангелов другие. Сколько их всего, окутанных, опоенных Божественным мраком, сколько было, есть и пребудет? – неисчислимые множества. Воистину, имя им Легион.

Он усмехнулся. И ведь сам был среди их множества, сам видел мир так, как надлежит слуге Господа. Храм, как вместилище Божественного духа, или Божественного мрака, преломляет в себе все цвета, оставляя лишь оттенки серого, из коего и берутся чернила для новых Писаний. Преломляет и вывертывает наизнанку, представляя черное белым, а белое черным. И почему люди так трепетно чтят этого жестокосердного убийцу – только ли потому, что он действительно немыслимо, невообразимо силен? Или это тоже видение, насланное Божественным мраком, одно из видений, в перевернутом мире веры, где каждый должен видеть то, что подчинено Силе и Славе Господней и проставляет Его, единственного, непогрешимого, неистребимого, всегда готового мстить и преследовать, прощающих убийц, но мстящим покорствующим до седьмого колена.

Как удивительно, подумалось ему, что один семинарист столь точно последовал предписаниям всевышнего, ну конечно же, ведь его прекрасно аттестовали еще в Гори тамошние псалмопевцы. По истории Ветхого и Нового заветов, по Катехизису и песнопениям у него были лишь пятерки. Он продрался сквозь тернии ветхих книг и усвоил урок так, что от зубов отскакивало. Он дошел до вершины, порвав зубами всех, кто стоял на пути, и взобрался еще выше – сам стал воплощением Всевышнего, богом на земле, с теми же полномочиями и возможностями. Сам стал кошмаром народов на долгие тридцать лет. И до сих пор не забыт. Наверное по сей день, несмотря ни на что, на могиле низвергнутого божества еще лежат живые цветы, он помнил, когда был в Москве,  посетил Красную площадь первый и последний раз, тогда они действительно лежали.

Он поднялся и положил Библию на полку к житиям и другим богобоязненным книгам. Полка скрипнула, словно согнувшись под тяжестью тысячестраничного манускрипта, словно все прочие книги на ней были лишь пушинками, отражениями… собственно, так оно и было. Все, весь мир был лишь отражением. Каждая мысль, лишь отражение. Книга так прочно вошла в жизнь, стала столь неотъемлемой частью, что помыслить существование без нее, вне ее, практически невозможно. Ей принадлежит все в этом мире.

И в то же время, она, как основоположница цивилизации имеет к оной лишь самое малое отношение. Человечество с веками, менялось, прежде подстроенное под книгу, оно теперь само подстраивало книгу под себя. Не меняя сути, но изменив тональность. Превратив ненависть в любовь, а мрак в свет. Заменив извечный страх богобоязненностью, а ненависть к инакомыслящим толерантным внушением их ничтожества перед лицом высшей веры. И ведь удалось! Поколение двадцать первого века уже не может прочесть Библию даже в том переводе, что появился в семнадцатом веке, книжки-раскраски и комиксы, детские пересказы и аудиокниги, – вот тот материал, по которому средний христианин знает подлинник, написанный две, а Ветхий завет и две с половиной, три тысячи лет назад. Ничего удивительного, что когда этот средний христианин воспитанный фильмами и книгами о Книге, берет в руки ее саму, он ужасается, он не верит своим глазам, прочитав первые строки, он в ужасе бросает ее прочь от себя, не в силах постичь той ненависти, что притаилась на ее страницах. Как же, ведь в фильмах и книгах все иначе. Там и Христос благодушно смеется перед апостолами, отправляясь в Гефсиманский сад, и Саваоф спасает народ Израилев, ссыпая с неба манну – как попугайчикам в кормушку.

Вот и получается, что сама Библия есть лучшее лекарство от христианства. Надо только набраться терпения, пересилить себя и попробовать прочитать. Хотя бы несколько глав. Чтобы постичь всю силу ненависти возлюбившего свой народ Бога.

В комнату вошла Глаша.

– Ты куда-то собрался? – спросила она, удивленно смотря на супруга. Тот кивнул молча, все еще погруженный в невеселые мысли. –  Далеко?

– Почему ты думаешь… – он посмотрел на себя, в самом деле, на нем было священническое одеяние. Ну да, конечно, сейчас такое редко встретишь, не то, что прежде. Тем более, увидеть супруга своего в рясе было для попадьи удивительным – особенно, после всего того, что он наговорил ей прежде. И хотя отец Дмитрий никогда более не повторял прежних слов, он публично от них не отрекался, неудивительно, что матушка, не услышав покаяния, боялась услышать в устах мужа новый антирелигиозный монолог. – Нет, всего лишь пройтись. Знаешь, захотелось увидеть себя со стороны. Я за все это время отвык от рясы, как-то даже непривычно. Жаль, никуда не зовут, на оставшиеся церкви и так иереев по десятку в очереди. Решил хоть размять церковную форму, – он улыбнулся, но Глаша только удивленно посмотрела на него. Лишь перекрестила вослед, когда он уходил к лифту.

Он обернулся, но тоже ничего не сказал. Странно, в последние дни и недели им всегда находилось, о чем поговорить. Более того, он смог найти общий язык и с Аллой Ивановной, зачастившей к ним, а однажды остался с ней наедине, когда супруга отправилась в поход по магазинам, и чуть было не исповедовал. Такая странная мыслишка запала в душу, хорошо, он прогнал вовремя. Алла Ивановна, кажется, сама была бы не против подобного, ей очень хотелось выговориться, но в итоге, все свелось к обмену банальностями. Значит, поговорит со своим психологом.

За размышлениями, он не заметил, как добрался до автобусной остановки. Его пропустили в числе первых, странно, но последнее время, он стал замечать за людьми неподдельный интерес к христианской вере, и тем паче, к служителям культа. Вот и сейчас, одна из женщин, по виду богомолка, подошла к нему, стоящему на задней площадке, и спросила о будущем церкви. Ее мама очень плоха, а ведь вы же знаете, как сейчас тяжело проходит смерть и что вызывает. Синод принял половинчатое решение о новом каноне, обязав священников, отпускающих грехи, проводить подобные деяния в усеченном варианте, и только в присутствии милиции или внутренних войск или кого-то из армейских. Не по требам ли вы отправляетесь, пыталась спросить женщина, маскируя интерес свой и волнение свое за беспрестанным похрустыванием пальцами, слушать треск фаланг отцу Дмитрию было неприятно, он поспешил отделаться от прихожанки формальностями – чего никогда бы не позволил себе ранее. Распрощавшись, он поспешил к храму на Воронежской улице, поглядывая по дороге на часы – успевает в самый раз.

Храм стоял закрытый, как и в тот день, что он оставил его последний раз; сейчас на Руси редкие церкви открыты прихожанам, а служба ведется под усиленным надзором сотрудников правопорядка, прямо в форме и при оружии находившихся в храме Божием. Большую популярность получили «квартирные» церкви, когда священники служили у себя дома или в небольших залах в здании, под охраной консьержей, туда стекался верующий и оглашаемый люд со всей многоэтажки. Очень часто это был подвал. Просто как во времена самого раннего христианства. Оглашаемых стало много, снова воспоминание о потерянном поселке, где старались креститься до наступления всеобщего бегства, крещением надеявшись ухватиться за незримую соломинку причащения к Таинству и гарантировать себе хоть что-то. И пусть не в этом мире, так в следующем.

Отец Дмитрий добрался до церкви. Обошел кругом, на порядочном расстоянии, нет, ничего не изменилось. Кроме троих мертвецов, стоявших у двери. Он поглядел на часы, до вечерни оставалось всего четверть часа, если жители понадеются друг на друга, как в прошлые разы, тут снова может собраться толпа.

Отойдя к гаражам, он подождал эти четверть часа, даже двадцать минут, и в потихоньку сгущавшихся сумерках, подошел ближе. Подле дверей стояло по меньшей мере двадцать мертвецов, или еще несколько в отдалении. Лиц не разобрать, но большинство, если не все, сплошь люди в возрасте. Да, это самые незащищенные в нынешнем мире.

Увы, были. Он подошел ближе, на священника обернулись, но и только. Внимание, куда большее приковывала сама церковь. Отец Дмитрий лишний раз убедился в простой мысли – отсюда они вышли, сюда и должны воротиться. Раз и навсегда.

По всей видимости, вечерня здесь проводилась в семь вечера, поздновато. Хотя ему удобнее, живые не сразу сообразят, что происходит. В районах, прилегавших к МКАД, что уж говорить о тех, кто располагается за ее пределами, наступление вечера знаменовалось немедленным опустением улиц, переулков, дворов; к тому моменту, как светило погружалось за горизонт, жизнь замирала. Хотя мэр вот уже почти неделю ввел в столице режим закрытого города, помогало это мало: постоянно прорывы, в основном, живых, за которыми неотступно следовали мертвые, связанные одной цепью. И большая часть их растворялась в сумерках. Тем не менее, зачисток в городе по-прежнему не проводилось.

Отец Дмитрий потряс головой, прогоняя никчемные мысли, и через оконце, подставив заранее заготовленную лесенку, влез внутрь церквушки. Подобрал свои канистры, надежно спрятанные от глаз, щедро расплескал их содержимое по наосу, отбросил опустевшие емкости. Выглянул осторожно наружу – стоят, все в порядке, и милиции нет. Никого, тишина, и мертвые… правда, без кос. Он усмехнулся и пнув ногой дверь, растворил ее.

А сам поспешил к алтарю. Небольшая заминка, мертвые начали входить в церковь. Скрывшись за церковными вратами, он подсчитывал их число, десять, двадцать, тридцать, тридцать три. Вроде все.

Лишь некоторых задержали царские врата, остальные сразу двинулись к престолу. Отец Дмитрий проворно вылез обратно и прикрыл за собой оконце. На все про все у него ушло три минуты, еще повезло, что мертвые столь нерешительно одолевали разделявшую их преграду, а то он снова замер у врат, будто дожидаясь их прибытия – совсем как в своей церкви.

Воспоминания ожгли, отец Дмитрий встряхнулся и поспешно спрыгнув на землю, не очень удачно, подвернул ногу, ковыляя, подбежал ко входу. Здесь где-то должна быть палка, здоровенный сук, который он приволок из соседнего леска, уже темно, да еще церковь заслоняет заходящее в тучи солнце. Он, наконец, нашел сук, быстро припер им дверь, в которую кто-то немедля начал царапать ногтями, почувствовав человека и отвлекшись от блуждания в пропахшей бензином церкви. А затем поджег два факела, купленных в соседнем магазин по девяносто рублей штука, и метнул внутрь через предварительно разбитые оконца, окаймлявшие наос по сторонам.

Пламя охватило деревянную церквушку мгновенно, считанные секунды ему потребовались, чтобы растечься внутри церкви и вырваться из окон с шумом и гулом. Изнутри донесся невнятный не то всхлип, не то вздох – после которого слышался лишь треск пожираемого пламенем дерева. Жар заставил отца Дмитрия отбежать сперва на несколько метров, а затем отойти на порядочное расстояние. Все это время, к своему удивлению, он повторял слова кафизмы, и закончил ее уже в полный голос, с искренним восторгом, со слезами, стекавшим по щекам:

– Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых. Яко весть Господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет. Работайте Господеви со страхом, и радуйтеся Ему с трепетом. Блажени вси надеющийся Нань. Воскресни Господи, спаси мя, Боже мой. Господне есть спасение, и на людях Твоих благословение Твое. Слава, и ныне. Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя. Аминь!

Мимо проехала патрульная машина, взревев сиреной, она помчалась к изгибу Воронежской улицы. Грохот достиг его ушей, то, верно, рухнула кровля, и в небо, ядовитыми багряными языками поднялись столбы жаркого душного пламени.

79.

Очередное заседание Совбеза. Те же лица, те же речи. Все знакомое, даже мои слова, которые снова не приняты должным образом во внимание. Словно всякий раз мы играем свои роли в некоем спектакле. На бис.

Как ни странно, все это время премьер, обычно язвительный, перебивающий собеседников, просидел молча. Отреагировал он лишь на слова Дениса Андреевича о необходимости выделить транш Приморью в размере четырех миллиардов рублей.

– Что для них рубли – уже бумажки. Им теперь иены подавай, – и замолчал, пристально вглядываясь в никуда. Покуда президент не попросил его уточнить, что тот имеет в виду. – Мне сегодня звонил японский министр экономики и еще чего-то… уже не помню, чего. Говорили о гуманитарной помощи Дальнему Востоку. Япония намеревается потратить порядка пятидесяти миллиардов иен. Вы понимаете, о чем я?

– Простите, это сколько в рублях?

– Пять миллиардов, – неохотно ответил Пашков. – И пока мы тут размышляем, мне был выдвинут ультиматум. Если мы ничего не сможем сделать до конца этой недели, они отправят первую партию сухогрузов. Те уже готовы, стоят в портах.

– Я немедленно свяжусь с премьер-министром Японии.

– Он вам скажет то же самое. Лучше прикажите отвести флот от Находки к Камчатке. А чтобы в случае мятежей, не поддержал своих. Настоящих мятежей, а не тех, которые организует ваша «Единая Россия».

– Простите, Виктор Васильевич, но «Единая Россия» как раз ваша, – жестко возразил президент. – Или вы не помните чьим лидером являетесь.

Премьер ничего не ответил. Ему на помощь поспешил Яковлев, заверивший, что лидера молодежного крыла партии, Емельянова, задержали во Владивостоке, в гостинице «Мариотт», где он пребывал все это время. Его и трех его непосредственных помощников сейчас везут под конвоем в Москву.

– Юрий Семенович, вы перестарались, – заметил сухо президент, – Емельянов – депутат Госдумы. Сперва надо соблюсти формальности.

– Необязательно, у нас же ЧП, – тут же вмешался Нефедов. –  Изначально, это была моя идея. В Москве его передадут нам, Виктор Васильевич не против. Я прав?

Пашков мелко кивнул, мне отчего-то показалось, что он уменьшился в размерах, ссохся, превратившись в карлу. Он вроде хотел возразить директору ФСБ, заметив, что надо сперва разобраться с Дзюбой и компанией, но президент уже не слушал. Согласился идти на уступки и сам переговорить с японским премьером. Решил увеличить транш. Но и отогнать корабли распорядился и завершить ротацию местного ОМОНа на внутренние войска с Кавказа как можно скорее, и подавлять волнения как можно жестче, хоть тут Пашков вздохнул с некоторым облегчением.

После заседания Денис Андреевич остался один. Пашков, сумрачный как туча, целый день словно бы на экскурсии бродящий по кабинетам Сената, выходя из зала Совета, подозвал к себе Лаврентьева, они долго о чем-то шептались, потом премьер категорически покачал головой и неожиданно обратился ко мне. Ему требовался специалист по проникновению через блокированную Интернет-телефонию, я кивнул было на Балясина, но Пашков напомнил, что и я что-то умею в этой сфере.

– Денис Андреевич вас мне рекомендовал, – произнес он голосом, не терпящим возражения, в коем скопилось столько печали, что она перехлестывала через край при каждой фразе. – Так что будьте любезны.

Мы зашли в мой кабинет, программного обеспечения на моем компьютере вполне хватало, чтобы совершить эту операцию, другое дело, что Сергей, более меня поднаторевший в подобного рода делах, смог бы проделать все то же самое, но куда быстрее и уверенней. Я поинтересовался нужной ему системой видеосвязи, номером абонента, премьер достал клочок бумажки, страничку, вырванную из ежедневника, и молча подал ее мне. Невольно я обернулся.

– Голландия? – удивленно воскликнул я. Пашков только кивнул. – Да кому можно туда дозвониться, ведь ее неделю блокируют намертво немцы. Они сейчас и Данию подгребли за компанию, чтоб не мешалась, глушат со всех сторон все, что можно.

Он молчал, затем тихо произнес:

– Мне надо. И, пожалуйста, не сорвите разговор.

Я медленно качнул головой, не отводя взгляда от премьера. Виктор Васильевич сел напротив, словно проситель, коих у меня никогда не было, с готовностью ждать, сколько потребуется и ни минутой меньше.

Немцы не стали выставлять особо сложные препоны, проломить их и добраться до нужного абонента оказалось делом четверти часа. Балясин сработал бы не в пример быстрее, я же волновался, внутренне дергаясь всякий раз, когда запускал новую программу или задавал новую команду. Едва услышав шум на линии, поднялся, уступая место премьеру. Хотел остаться, но Пашков покачал головой.

– Справлюсь, если что.

Я вышел, слушая из-за двери долгие гудки, доносившиеся из колонок. Сквозь них прорывалось шипение, резко усилившееся, когда на том конце сняли трубку. Мужской голос что-то произнес, не разобрать было, премьер кашлянул и спросил:

– Сын?

Я окаменел. Так просто открывалась шкатулка. Сын Виктора Васильевича, Геннадий, уехал за рубеж еще до второго президентства отца, в третьем, кажется. Они крупно повздорили, Геннадий Пашков уехал в Германию, насколько мне известно, женился. А затем сделал шаг, окончательно поставивший крест на отношениях с родителем – вернул долг за бокситовый рудник в Апатитах, подаренный на двадцатипятилетие. С той поры о его судьбе вообще ничего не известно было, наверное, и Виктору Васильевичу тоже, раз он только сейчас узнал, где скрывается его блудный сын. Иначе попытался вмешаться, влез бы в жернова истории, перемоловшие Голландию, влияния у него хватило бы.

Недолгая пауза, наконец, на том конце ответили:

– Отец.

Я пожалел, что не подключил гарнитуру, слишком спешил, голова была забита другим. Но не мог заставить себя не слушать их разговор.

– Как ты там? Где ты?

– Здесь, – коротко ответили ему. – Наверное, это уже Бельгия.

– Какой город?

– Никакой. Палаточный лагерь близ границы, не знаю, с какой стороны, – оба долго молчали, наконец, Геннадий произнес: – Отец, скажи откровенно, зачем ты позвонил?

– Я… я беспокоюсь о тебе. Ты пропал, я не знал где ты, я перевернул пол-Европы… и только сейчас…. Почему ты не позвонил раньше?

– Зачем? Мне не хотелось тебе мешать.

– О чем ты, сын?

– О том же, отец. Все о том же. Так что ты хотел мне сказать?

– Я заберу тебя оттуда. Жену, детей, всех вас.

– Нет, – донеслось из динамиков. Пашков произнес что-то срывающимся голосом, и замолчал. Молчал и Геннадий. Наконец, когда пауза стала невыносимой, Виктор Васильевич произнес:

– Я обязан вытащить тебя оттуда. Ведь ты же моя кровь…. – почему-то вспомнилось, что из-за отъезда сына Пашков здорово разругался с женой, ходили всякие мерзкие слухи, но пара рассыпалась. Внешне соблюдая приличия, являясь на положенные мероприятия, они давно уже разошлись, жили каждый сам по себе, жена в Барвихе, муж в Ново-Огареве; вроде бы рядом, но в то же время меж ними пролегла дистанция огромного масштаба. А потом, год назад, супруга уехала в Хельсинки. И уже оттуда заявила о своем намерении. Пашков не стал спорить. На развод приехал сам.

– Ты как-то невовремя об этом вспомнил, – послышался голос Геннадия.

– Нет, я не могу так, сын.

– А я могу только так, отец. Поэтому прошу, повесь трубку и возвращайся к делам. У вас их очень много, а кроме тебя, как обычно, разрулить некому. Все, прощай.

– Подожди! – я вздрогнул от этого вскрика. Казалось, он встал на колени, прежде, чем произнести последующие слова. – Я умоляю тебя, сын, пусть не сюда, но просто уезжай. Найди место поспокойнее. Я вышлю нужную сумму, пропуск, что попросишь.

– Нет.

– Сын!

– Нет, отец, – голос был спокоен. – Если я получу помощь, то не от тебя. От кого-то другого, но не от тебя, – произнес Геннадий, заставив отца замолчать на полуслове. А по прошествии долгой паузы, показавшейся мне бесконечной, все же произнес окончательное  «прощай» и разорвал связь.

До меня донесся странный звук, не то всхлип, не то вскрик. Премьер долго оставался в моем кабинете. Наконец, вышел. Белый, как сорочка, разом постаревший лет на тридцать, он посмотрел на меня пустыми стеклянными глазами и произнеся что-то хрипло, прошел дальше по коридору. Потом поняв, что идет не туда, вернулся к лестнице. И медленно, шаркая враз потяжелевшими ногами, стал спускаться все ниже и ниже. Покуда шорох его шагов перестал быть слышен.

80.

На день рождения пришло трое из пятерых обычно приглашаемых. Та, что Оперман когда-то считал своей девушкой, а потом хорошей знакомой, исчезла на прошлой неделе, обратилась, другой уехал к родным в Минск, считая себя там в большей безопасности. Так что, помимо Бориса Лисицына, Леонида навестили его старые друзья, Игнат Агафонов и Алексей Ипатов, последний больше друг Бориса, – вместе учились в МГУ, затем в аспирантуре, но вот после отношения не задались, встречались все реже и все больше, приглашенные Леонидом, у него дома. Не сошлись воззрениями: Ипатов являл собой пример типичнейшего интеллигента-либерала. Работал на соседней кафедре, изредка их пути пересекались в расписании; человек он был тихий и незаметный. Игнат же был самым молодым, да, пожалуй, самым удачливым из компании. Писатель, завоевавший популярность еще десять лет назад, в двадцать два года; тогда и сейчас он кормился на ниве «космических опер» и по случаю подарил Леониду свой последний труд, вернее, переиздание тетралогии «Поход «Святославича»» под одной обложкой, посвященной беспрерывным сражениям флагманского крейсера космического флота России, с превосходящими силами инопланетян и вырожденцев-землян, – за последними недвусмысленно угадывались представители блока НАТО. Вырожденцы, именно так они именовались в романах, крепко сошлись с насекомообразными инопланетянами и сильно досаждали русским постоянными набегами на их колонии – крейсеру без дела сидеть не приходилось.

Книги Агафонова Оперман, несмотря на подарки, не читал, но знал, те пользовались популярностью, его простой слог и дотошные батальные сцены с реками пролитой крови, а так же изрядной подперченые эротическими описаниями отдыха наших воинов, снискали большую любовь инфантильных мужчин и возбужденных подростков, охотно отдававших кровные три сотни рублей за новые сражения с кровью и клубничкой, восторгаясь трескучей пропагандой могущества России, наконец-то уделывавшей всех и вся – а хотя бы и через триста пятьдесят лет. Сказать по правде, Игнат не без трепета относился к величию отечества, иначе бы не дарил все свои выходившие опусы Оперману, считая, раз тот верит в прошедшее могущество и благодать СССР, то почему бы ему не поверить в светлое будущее обломка этой империи. Впрочем, разговоры напрямую давно закончились, и Агафонов подсовывал книги с многозначительными дарственными, не переставая надеяться на бессознательное Леонида.

Вот и сейчас. Стоило заговорить о начале развала России, он немедля вскочил с места. Заявил, что все это временно, что войска примут меры к подавлению, как они уже делали, что правительство держит проблемы на контроле и Пашков постоянно в телевизоре отчитывается перед населением, что сделано, короче, шевелятся все, потому что проблема огромная. Настоящий вызов России, не чета прежним. Так и сказал.

– Я еще подумал, – добавил Агафонов неожиданно, – что это не просто проверка на прочность, но и шанс доказать себе и другим, что мы сможем. Ведь сколько стран сгинуло уже, а мы все держимся.

– Держимся? – немедля среагировал Ипатов. – Да ты смеешься .что ли. Кавказ мы уже потеряли …

– Ну конечно! Я согласен, от Кавказа надо временно избавиться пока там чечены друг друга не переколотят, а их не передушат зомби. И только потом входить. А то получается зря силы расходовать. А они на Крым все пошли.

– Еще одна авантюра. На кой черт нам сейчас Крым?

– К слову, это самое безопасное место в России, а то и мире. Ведь я не знаю страны, где была бы тишь да гладь и все боролись бы с мертвяками, как один.

– Австралия, к примеру, или Новая Зеландия, – стал вспоминать Ипатов. – Но то что Крым безопасен, так это к Корнееву. Он там огнем и мечом всех подряд, без разговоров. Ту же Феодосию, он же выжег на корню. Он там геноцид татар устроил.

–  А ты бы на его месте стал их щадить? После погромов, которые они устраивали, после тысяч вырезанных русских. Еще скажи, как раньше, про Чечню, чегой-то русские забыли и в Крыму, когда это не их вотчина. Пускай режут и дальше.

– Геноцид русских татарами сильно преувеличен. Я знакомился с информацией из всех доступных источников и уверяю, что татары резали их не больше, чем русские татар.

– Будем меряться, кто кого больше нарезал? Да как только Хохляндия получила свою независимость, и Ельцин ей Крым за здорово живешь, отдал, гад, татары сразу стали требовать автономии. А поскольку были в меньшинстве, стали резать русское большинство. У нас тоже до поры до времени это стыдливо утаивали. И только сейчас посмели заговорить.

– Когда Пашков отмашку дал.

– Оставь в покое Пашкова, он у тебя с языка не сходит. Чуть что, сразу Пашков. Просто заговор какой-то против тебя и твоих демократов. Ну почему бы не признать, что ни к чему вы уже, пожили свое в истории, и ушли, и нечего нам лапшу на уши вешать. Досыта нахлебались мы демократии в девяностые, хватит уже. У нас другой способ существования.

– Вот это, именуемое Машковым?

– Если хочешь, то да. Для вас это тирания, а для нас способ жить. Без тучных нулевых я вряд ли смог бы стать писателем: настоящим, независимым писателем, получать столько, чтобы не работать нигде. И читатели, а не власть, выбрали меня, а могли выбрать тех, кто не пишет о величии России. Скажем тебя, ведь ты тоже пописывал романы, – Агафонов задел за больное место. В самом деле, прежде, Ипатов тоже пытался писать. Но не найдя особой поддержки, разве что в Интернете, в среде подобных ему, он бросил это занятие, утешая, что его время еще не настало, и что плебсу все равно требуются только зрелища в формате стерео.

– Тебя поэтому читают, что и народ вполне искренне полагает нашу страну продолжением империи. Кто по Российской империи ностальгирует, кто по советской, у дуумвирата, своя шизофрения на этот счет. Пашков поддерживает Советы, Марков склонен к царским временам. А все равно империя, какое название не придумай.

– Русские без империи ничто. Сколько уж, больше тысячи лет, мы все создавали и создавали эту империю, что царскую, что советскую. Но ведь не просто так, а именно потому, что мы такие.

– Знаешь, все прочие уже оставили это занятие. И Англия и Франция и тем паче, Испания.  И только мы еще цепляемся за прошлое. А не выходит, вот сейчас даже из Осетии и Абхазии уходим. И из только завоеванного Крыма уйдем. И это правильно. Кроме империи у нас другое прошлое было.

– Да и какое же?

– Ты забыл про Новгород. До Ивана Третьего там существовала и долго существовала, с одиннадцатого по шестнадцатый век, вполне себе республика. Татары и те не посмели ее захватить. Даже Александра Невского вышвырнули с позором, он хоть и помчался в Орду за подмогой и взял Новгород, но в итоге ведь она стала прежней республикой. С народовластием, с выборными князьями, с равноправием религий.

– Про равноправие чушь. Марфа Борецкая боролась как раз за католичество, ей Сигизмунд на это деньги выделял. Поэтому Иван Третий и скинул ее в Волхов, и взял Новгород. А тот же Ягайло? Разве он не был в союзе с Новгородом, когда наехал на Москву? Специально перекрестил свою Литовскую Русь, чтобы побольше урвать от папства. Да против него сама Литва пошла, когда он союз с Польшей заключил, но нет.

– На свой век он был просвещеннейшим человеком. Основал первый в Восточной Европе университет, ввел самоуправление в Вильнюсе, несмотря на католическое крещение, закрепил равенство религий. И тоже, как и ты, мечтал о воссоединении всех славянских земель, для чего воевал с князем Дмитрием Донским. Жаль не успел на помощь к Мамаю. Вот тогда он начал собирать земли западной Руси.

– Огнем и мечом.

– Увы, его последователи. Он сам воевал только за сохранение унии с Польшей со своими родственниками. Если поразмыслить, Ягайло был бы для Руси более мудрым и успешным правителем, нежели Дмитрий, который после победы над Мамаем, немедля удрал от Тохтамыша в Кострому, оставив Москву на растерзание татар. Потом на коленках ползал перед ханом, с просьбой оставить ярлык на княжение. А что Московская Русь строилась огнем и мечом, с этим ты не можешь поспорить.

– А в католичество, конечно, народ бы валом валил.

– Еще во время нашествия Батыя, Папа предлагал помощь в обмен на католичество. Но наши конечно, воспротивились, еще бы, за двенадцать лет до этого, крестоносцы взяли их святыню – Константинополь. А что сами его брали, и щит прибивали, так это дело десятое. И святой Владимир Красное Солнышко учинял разоры там, чтобы только с понтом быть крещенным в православие – тоже другое. И результат – в итоге Батый прошелся по нам, как нож по маслу. И застрял только на Балканах.

– Потому что умер хан Угедей, и надо было ворочаться провожать.

– Нет, потому что войско ослабло в бесконечных битвах. И не надо говорить, что мы щитом закрыли Европу от нового бича божьего. Смерть хана для Батыя всего лишь формальный повод. Ну сам посуди, он ворвался в Европу, сметая все на всех и вся, а потом, когда почти дошел до Италии, вдруг повернул назад и больше туда не возвращался. И никто не пытался. Почему? Слишком сильное сопротивление. А здесь, удельные князьки, каждый цепляется за свой улус, договориться ни о чем не могут, ну грех не завоевать. И грех потом не царствовать над ними, плюнув на то, что скажет официальная Монголия, она потомкам Батыя не указ. У него своя империя, своя столица, все свое. Единственное, что осталось – так это завещанный Чингисханом принцип «разделяй и властвуй» – из-за татар русичи воевали друг с другом лишние двести лет. И конечно, толерантность к религиям. Попы всегда поклонялись сильнейшим правителям, и паству заставляли поклоняться, доходы-то оставались при них.  И только не говори, что этим мы сохранили веру. Мы потеряли столько народа, что страшно представить. Ведь даже татарские войска и то участвовали в разборках наших князьков меж собой – когда русичей не хватало.

– А прекратилось это только благодаря нелюбимому твоему Ивану Третьему, который провел за три войны два сражения и везде победил.

– Да и уничтожил последнюю на Руси демократию.

– Продавшуюся католикам.

– Знаешь, мне плевать, какой народ веры. Как ни кощунственно это для тебя звучит. Главное, чтобы его не трогали.

Беседа, за которой со стороны наблюдать было интересно, грозила перейти на личности. Но оба спорщика все равно были довольны, ведь каждый оставался при своем мнении и каждый имел возможность лишний раз тряхнуть эрудицией. Посему Оперман оперативно развел товарищей по углам, чтобы те могли успокоиться и вернуться к угощениям. Но Ипатов, посмотрев на часы, спохватился, вспомнив, что у него важное дело в университете, Агафонов согласившись с ним, так же поспешил отбыть. Провожая их, Оперман и Лисицын могли наблюдать любопытное зрелище: два спорщика, готовые десять минут назад вцепиться друг другу в глотки, теперь раскуривали из одной пачки сигареты и, жадно затягиваясь после долгого воздержания у некурящего Опермана, рассказывали анекдоты, дожидаясь неторопливого лифта.

– Вниманию пенсионеров! Только в нашей аптеке акция: купив лекарств на сумму свыше тысячи рублей – таблетку под язык бесплатно.

– Отлично сказано, дружище. Вот кстати, в одну строку: «Блондинка пришла к врачу и попросила составить ей гинекологическое древо».

– У меня еще, не анекдот – история из жизни. Только вспомнил: две девицы в автобусе ехали, со мной на одной площадке стояли. Блондинки, естественно. Одна другой говорит: «Недавно была в Третьяковке. Слушай, там просто потрясающие чебуреки».

Лифт раскрылся, приятели зашли, и их смех поехал вниз по этажам.

– Хорошо, ты не ушел так быстро.

– Признаться, мне просто некуда спешить, – Борис улыбнулся. – А кроме того, я не курю. – Оперман хмыкнул, они прошли обратно в квартиру.

– Странные парни, – заметил Леонид по возвращении к чаю с плюшками, – собачатся беспрерывно, и все же не могут обойтись без этого. Как будто тянет.

– Наверное, так и есть, душу отводят. Ведь серьезно, аргументировано нечасто удается поспорить. Тем более, о наболевшем. В чем все время сам с собой рассуждаешь. Как тут не возлюбить оппонента своего?

– Ты прав. Со мной был случай. Я тогда вел дневник в «Живом журнале», то есть году в седьмом, у всех пользователей была возможность комментировать статьи, выкладываемые в сетевой «Газете». Так она называлась. Статьи там были на подбор, все написанные с точки зрения вот таких, как Ипатов, откровенных западников. Чистых, стопроцентных либералов. Читатели возмущались позицией, но редакция стойко ее отстаивала, а ее столь же стойко ругали. Смешно, конечно, когда газету читают только, чтобы изругать, но с другой стороны, ведь читают. И вот я раз решил тоже откомментировать. Задела меня позиция автора по поводу гей-парада. Дескать, мы, тупые азиаты, никогда не примем его, пускай даже наше все Машков и дадут разрешение. Дескать, успешный гей-парад в Москве был бы обманом, поскольку создавал иллюзию терпимости российского общества к гомосексуализму. Я написал подробный комментарий, разместил – через пару минут его стерли. Повторил, менее подробно, снова тот же результат – «ваш комментарий удален модератором».

– Причину конечно, не объяснили.

– Разумеется. Но я догадался и так. Комментарии оставлялись примерно следующие: либо согласных с позицией меньшинства. Или же откровенно дурные, вроде того, сколько автор получил от Запада, честно ли отработал свои тридцать сребреников и еще дурнее вроде воплей: одумайтесь, люди, от педерастов одно зло, возлюбите ближнего своего, –Оперман захохотал. Впрочем, довольно нервно.

– Знаешь, по этому поводу достаточно вспомнить историю. Вот та же Древняя Греция или Рим, у них-то гомосексуализм не считался извращением никогда. Как только общество достигало определенной точки развития, становилось сытым и довольным, оно требовало удовлетворения прихотей.

– Вот именно, – тут же оживился Борис. – Доходило до того, что киники пытались привлечь внимание к своим речениям, публично избивая учеников, мочась или мастурбируя. А ни один порядочный римлянин не мог работать, поскольку это считалось страшнейшим позором. Работавший плебей требовал зрелищ, и если во времена ранней империи, гладиаторы редко сражались до смерти, то ближе к распаду это стало нормой. Как нормой стало травить христиан зверями, зверей гладиаторами, устраивать публичные совокупления, ну и так далее. Все было мало, раз преступив мораль, надо было делать это еще и еще, дальше и больше, это стало наркотиком. Пока однажды не пришел Алларих.

– Да, переступание через нравственный закон всегда приносит и удовлетворение и желание совершить то же сызнова. Впрочем, если вернуться к нашей истории, девятнадцатого-двадцатого века, можно заметить, как изменялось отношение к гомосексуалистам. Сперва их, по модному в свое время учению евгенике, вешали, кастрировали, отправляли на каторгу – и прежде всего, в цивилизованной Европе или Америке. Сперва в США, затем, в Англии, а уже после в Германии.

– Верно, – Борис удивился столь неожиданно оказанной поддержке, касательно Германии, а посему продолжал стремительно. – Евгеника была экспортирована в Веймарскую республику именно из Штатов, еще в одиннадцатом году, именно оттуда субсидировался фонд кайзера Вильгельма. Помнишь я перевел субтитрами американский евгенический фильм «Дети завтрашнего дня» тридцать четвертого года, там он уже давно под запретом. Боятся вспоминать, что когда-то в десятых-двадцатых годах, были созданы сети общественных работников для выявления неполноценных людей и их стерилизации или уничтожения, особенно младенцев. Тогда евгеника была страшно популярной, всем хотелось выводить расу новых людей, благо недавние открытия в генетике это позволяли, и соответственно, низводить неизлечимо больных, инвалидов, неполноценных и низшие расы в прах и пепел. Смешно, но даже церковь и та проповедовала евгенику, уверяя, что Христос был первым евгеником. Так что, когда Гитлер пришел к власти, он не взял ничего нового. А то, что германский эксперимент по выведению чистых людей и уничтожению неполноценных стал самым известным, вполне понятно. Дело не в масштабах, а в принципе. Ведь Германия проиграла. А значит, обязана была нести ответственность. За проступки и прегрешения учителей в первую голову. Но только верхушка: ведь Эйхман и компания были вывезены союзниками из разоренной страны, видимо, про запас, – Лисицын устало вздохнул. – Я не стану обелять Гитлера, это был сложный и противоречивый человек. Не стану обелять и евгенические эксперименты. Меня огорчает до глубины души только одно: все пытаются замазать Третий Рейх, чем угодно. Вот сейчас модно гомосексуализмом, мол, раз на нас дуешься, не можешь воспринять, значит, сам такой.

– Хочу сказать, – продолжал Борис, после некоторой паузы, – что история повторяется. В порядке компенсации, сперва евреям, затем женщинам, неграм и наконец, гомосексуалистам была дана полная свобода самовыражения. Почуяв слабину, они стали требовать большего. Отсюда все эти безумные и бессмысленные марши, ведь другого-то представить нечего. Вообще, странно, выставлять свои половые или национальные особенности на потребу публике. Напоминает толпу из «Кориолана».

– «Как будто ради голосов ее я раны получал»… – у Опермана оказалось под рукой собрание сочинений, цитату он нашел мгновенно. – А вообще свобода понятие аристократическое, как сказал Кропоткин.

– Именно. Вот только мало кто это понимает. А потому свобода быстро превращается в охлократию. И наступает закономерный финал.

– Он наступил чуть раньше, – заметил Оперман. – Странно, я думал, в ситуации полномасштабного кризиса, человечество продержится от распада несколько дольше. Помнишь, я говорил о трех-четырех месяцах?

– Помню. А я вспоминал тогда, как в Новой Англии в начале века вырубился свет. И уже через час города погрузились в первобытный хаос, сплошь мародерство, насилие, полиция с ног сбилась. И вся жуть заключалась как раз в том, что добропорядочные прежде граждане внезапно превратились в дикарей.

– Спал тонкий налет цивилизации. У нас, когда случилась авария и полгорода вырубилось, и еще полдюжины соседних областей народ продержался чуть дольше. Пару часов терпеливо ждали, а только потом начали воровать или просто нажираться, больше всего пострадали отделы коллекционных вин, – оба посмеялись. Внезапно Лисицын спохватился.

– Слушай, я же забыл тебе подарок преподнести. Вот досиделись до темноты, – он поднялся и вышел в прихожую, где стоял его портфель. Щелкнув замками, вернулся, держа в руке коробку с диском. В коробочку была вложена отпечатанная на принтере цветная бумажка с рисунком и французским названием, понятным и без перевода: «L`aventure».

– Что за «Авантюра»? – спросил Оперман.

– О, ты удивишься. Последний фильм на земле. Я скачал его десятого числа, за три дня с голоса перевел, отдал приятелям на озвучку, те так же быстро сработали. Видимо, французские кинематографисты закончили свой труд, но вот дождаться очереди на показ не успели. Поэтому, когда стало ясно, что кина не будет, кто-то просто выложил в сеть, тогда, если помнишь, она еще была, и оттуда, согласно легендам, можно было выкачивать фильмы.

– Я помню, – Оперман разглядывал картинку. Фамилии Жана Рено, Жерара Депардье, Жанны Моро, Даниэля Отоя, собранные под заглавием, поразили его. Более звездный состав трудно и представить.

– Постой, а ты говоришь, с голоса перевел. Так они…

– Да, фильм на английском. Видимо, рассчитывали на международный прокат. А вот такая петрушка вышла, что пришлось выкладывать в сети, лишь бы кто-то ознакомился с творением, какие уж тут деньги. Впрочем, сам увидишь, – Борис  определенно ожидал, когда Леонид положит диск на лоток проигрывателя.

Фильм, это оказалась комедия, в сценарии значилась ссылка на повесть некоего Кирилла Берендеева, возможно, из бывших наших, или бежавших в последние годы, хоть и не потрясал воображение сценарием, но игра актеров заставила Опермана хохотать до слез. Отсмеявшись, он произнес:

– Да, очень хорошая комедия, с удовольствием бы сходил в кино. Огромное спасибо за подарок.

– Исключительный раритет волею случая. Жаль, что все так обернулось, – Борис, думал совсем о другом. – Ты вспомнил «Терминатора», помнишь, там ведь зловредная система «Скайнет» распространилась через миллионы компьютеров, в том числе и домашних, и обеспечила молниеносную победу роботам, став не отключаемой для человека. А вот как оказалось в итоге: Интернет вырубается нажатием кнопки. Причем, как хитро, позавчера нас оставили в пределах своей страны, выдумав кириллические и прочие домены, вчера разбили по регионам,  сегодня стали выключать области, проявившие нелояльность к власти. Оборвали связь, почту, фактически, что осталось, это лишь сайты Машкова. Завтра они будут не нужны, отключат и их. Мы напрасно считали, что уж Интернет-то сотрет все барьеры, разрушит границы и наладит общение на любом расстоянии. На самом деле, он как изначально создавался для нужд государства, так и умер, служа ему до последнего вздоха. А ведь говорилось, что даже ядерная война… выведение из строя восьмидесяти процентов серверов… – Он замолчал на полуслове и прибавил неожиданно: – Хотя какой еще Интернет, когда не хватает денег на еду, а дорога домой перекрыта.

– Ты о своих?

– Ну да…. К тому же завтра первое сентября, теоретически все должны идти учиться. Но вот у нас набилось битком студентов в общежития, а занятия перенесены на неопределенное время, неясно, будут ли они вообще проводиться, деньги кончаются, а вернуться домой немыслимо. И вот что делать в такой ситуации – совершенно неясно…. – он долго молчал, затем извинился за свой неуместный пессимизм и стал собираться. Оперман включил свет – до этого они сумерничали в комнате.

Тут только Лисицын заметил разложенные на рабочем столе Леонида бумаги. Сощурившись, всмотрелся: листки были написаны на иврите. Он недоуменно посмотрел на Опермана; тот лишь с сожалением пожал плечами.

– Пытаюсь переводить «Кицур Шулхар Арух» рабби Шломо Ганцфрида, это вариант нашего «Домостроя», свод законов для правоверного еврея. Работа кипит, особенно сейчас, когда времени много. Вот только текст тяжеловат, хотя вроде на иврит никогда не жаловался.

– Постой, разве на русский эту книгу не переводили? Я слышал…

– Ну да, очередные протоколы сионских мудрецов. Нет, не переводили. А то, что перевели, это как «Волшебник Изумрудного города» Волкова. Кстати, в том переводе замечательная приписка есть: «Редакционный Совет счёл необходимым опустить в этом переводе некоторые указания, помещение которых в издании на русском языке было бы воспринято населением России, не придерживающимся иудаизма, как неспровоцированное оскорбление. Читатель, который захочет прочесть «Кицур Шулхан Арух» в идеально полном объёме, приглашается в иешиву, чтобы изучить эту и многие другие святые книги в оригинале».

– А что там насчет иноверцев? – спросил Лисицын, непроизвольно скривившись.

– Грубо говоря, еврей гою враг и поступать с ним следует, как с врагом. Да что я… вот глава сто шестьдесят семь, пункт восемнадцать, цитирую: «Еврейке не следует помогать нееврейке при родах, кроме как в случае, когда эта еврейка известна как акушерка — и в этом случае ей это разрешается (чтобы не вызывать вражды к нам), но только за плату и в будний день. И еврейке не следует выкармливать сына нееврейки даже за плату, кроме как в случае, когда у нее слишком много молока и оно доставляет ей страдания: в этом случае ей можно его выкармливать», – видя, как изменилось лицо Бориса, он усмехнулся. – Это цветочки, ягодки я еще не перевел.

Борис хотел что-то сказать, но посмотрев на лицо Опермана, внезапно переменившееся, замолчал. Леонид заметил горько:

– Жаль, только, мой труд ни к чему. Не потому, что Интернет умер за государственной ненадобностью. Просто Израиля больше нет.

– У тебя там кто-то был… знакомые, друзья, – после долгой паузы, –родственники?

– Нет, никого. Одна девушка, давно уехала туда, даже не помню, любил ли я когда ее. Не в этом всем дело. Даже не знаю, как сказать. После того как Израиль раскатал Палестину кассетными бомбами, а потом получил то же от Сирии, Ливана, Египта, Ирана, даже Саудовской Аравии…. После того, как турецкие корабли стали топить паромы беженцев на Крит, а потом Крит стал объектом войны между Турцией и Грецией, и топили евреев уже по всему Средиземному морю, итальянцы и алжирцы, ливийцы и корсиканцы…. Я почувствовал себя… Нет, ненависть никуда не делась. Вот вчера я был в восторге, узнав, что Израиль прекратил свое существование: как раз под мой день рождения. И в то же время мне стало больно. Ведь раз я ненавидел, значит он занимал место в моем сердце. И коли так ненавидел, значит, огромное место. И что теперь? Родину я потерял в девяносто первом, теперь ушел и предмет моей ненависти. Что же осталось мне? Что?

Оперман сел за стол, покрытый разбросанными черновиками и пробормотав: «голова, как же голова болит», надолго замолчал. Борис простился и медленно вышел из комнаты, сам не понимая, что делает, выключил свет и закрыл дверь.

81.

Егора выпустили только в пятницу. Прокурор ушла в запой, и хорошо еще вообще появилась под конец рабочей недели, хотя дело было прекращено за отсутствием состава преступления еще в прошлый вторник. Настя, встречала его у вахты, едва завидев, поднялась, они молча обнялись. Девушка вцепилась в него крепко-крепко, будто боялась: отпусти его сейчас, и он снова исчезнет. Он не ожидал подобного, пробормотал «ну, будет, будет» и замолчал, сам зачарованный моментом.

Охранник, тот самый, Настин знакомый, улыбнувшись, посмотрел на них, покачал головой, и наконец, напомнил; чтоб не стояли в проходе. Парочка вышла, отойдя от дверей СИЗО на пару метров, они снова обнялись. Настя поцеловала Егора и робко отодвинулась, она внезапно почувствовала себя школьницей, смущаясь и краснея, начала лепетать, как ей тяжко было это долгое ожидание.

– Я тоже по тебе соскучился. Спасибо, что подождала.

– Разве я могла иначе? – он не ответил. Молча смотрел на нее.

Хмурый август уходил в прошлое, зарядивший с утра мелкий дождичек, никак не прекращался, дорогу размыло, давно потрескавшийся и поползший асфальт обнажал рваные края щебня и песка; идти было тяжело, особенно в лодочках на высоком каблуке. Настя уже привыкла к Бутову, мрачному, хмурому району, волею судеб оказавшемуся вне Москвы, как бы часть ее, но отрезанная «пятым кольцом» от прочих, оставшихся за МКАД. Если и раньше добираться в город было приключением, то теперь это стало сущей мукой. Помимо прочего, в анклав с трудом доставлялось продовольствие и товары, разве что те, что шли по Варшавскому или Симферопольскому шоссе с юга России и разгружались прямо здесь.

Едва заходило солнце, Бутово замирало, просыпаясь лишь с рассветом. Электричество прежде всего тратилось на освещение улиц и площадей, что понятно в нынешних условиях, и уже потом на жителей, потому приходилось экономить: подстанция, питавшая район, работала через пень колоду. Милиция, патрулировавшая район на БТРах, была склонна сперва применять оружие, а потом разбираться, насколько еще жив или мертв попавший под огонь человек. К таким перестрелкам казалось трудно привыкнуть, но потом ночная стрельба уже успокаивала, означая, что даже здесь, во мраке и запустении, среди холодных неприветливых домов, на которых частенько видны были следы не пуль – снарядов, сохраняется какой-то относительный порядок. Конечно, пожарные, скорая, прочие службы не приезжали сюда, но в Бутове была образована собственная администрация, решавшая большинство внутренних вопросов и собственные силы правопорядка, пусть и представлявшие иной раз сборище уголовников. Ненависть к милиции, здесь совмещалась с панибратством ко всем пришлецам, отвергнутыми Москвой, но готовыми примкнуть по первому зову к формированию.

– Машину мне вернули, надеюсь не слишком изуродовали при обыске, – наконец, произнес он. И неожиданно подхватил на руки – Настя все никак не решалась перебраться через лужу. Она прижалась всем телом, и теперь уже Егор ощутил себя малолеткой, впервые осмелившимся на такой шаг. Бережно опустил спутницу свою на землю только, когда они  добрались до ворот гаража. Машину ему выдали без промедления, он пристально оглядел салон, слазил под днище, вошел в огромный, точно сарай, прицеп, где прежде находились ящики игрушек. Их так и не возвратили, впрочем, нужда в игрушках отпала сама собой.

– Ты как будто покупать собрался. Забирай уже, – напомнил охранник.

– Куда теперь? – ничтоже сумняшеся спросила она, кажется, готовая ко всему. Егор пожал плечами. Он рвался во Владивосток, даже сейчас, заводя мотор и прогревая двигатель, не отказался от этой мысли. Но как теперь туда доберешься. В камере, где он сидел, появились новенькие откуда-то из-под Орла, рассказывали всякое. И не поймешь, что брехня, а что правда. Будто на Кавказе совсем власти не стало, беженцев оттуда в Россию прет туча, селятся где попало, а за ними, понятно, мертвяки движутся. До Орла добрались уже. Идут лавой и те, и другие. А войска будто бы переброшены чуть не все во Владивосток, там буча посерьезней кавказской, еще с праздников, потому тут и сдерживать лаву людскую одним ментам приходится. Хорошо, что нас загребли, тут ни мертвый, ни живой не достанет.

Это было и шуткой и правдой. Странное дело, в СИЗО люди чувствовали себя куда уверенней и спокойней, нежели на воле. Особенно из дальних краев прибывшие.

Затем в камеру, уже в последнюю неделю заточения Антипова, подсадили местных. Эти видели жизнь под совсем другим углом, им паяли экстремизм, и неважно, где и как отловили, сейчас по всему Бутову такие зачистки идут, Чечне не снилось, слышали, небось, про восстание, так вот вам результат. Посему оставаться долго на территории врага никто не собирался. И родные в заложниках, вызволять из ментовских лап надо, ведь гребут семьями, да глумятся непотребно, а что еще от чурок ждать? – да и товарищи помочь должны. Те, что сейчас в область ушли и в оставленных поселках по подвалам прячутся от мертвяков. Они мелкие группки не трогают, все к поселкам да городкам стекаются. Вот слышали, что сейчас в Чехове бои идут. Власть бежала в Москву, а город оставлен без всего. Вот это и Бутово ждет. Потому как  мэр не хочет перегружать народом город, и не пропускает внутрь пятого кольца даже москвичей. Тем более, с бутовской пропиской.

За тяжкими разговорами настала пятница, и все тревоги и заботы сокамерников остались в прошлом. Для него наступили другие тревоги и заботы – куда деться теперь. В Москву, понятное дело, пробиваться немыслимо, всех прибывающих тормозили задолго до «пятого кольца». Одни разворачивались, другие пытались пробиться и отступали, третьи просто оседали здесь, рассчитывая на двадцать седьмую отдельную мотострелковую бригаду, размещавшуюся по периметру Бутова. У нее же частенько и покупали оружие, практически любое, или менялись. Настя, зная, что Егор теперь безоружен, переспала с отделением в два приема, за что получила Макаров и две обоймы. Усталые, затюканные мальчики от силы двадцати лет, просеивающие окрестности круглосуточно, просили зайти еще, очень просили. Единственная радость в жизни осталась. Жратвы все равно выдают как в блокадном Ленинграде. Один, совеем еще пацан, подарил ей букет астр, это так растрогало ее, что она не смогла сдержать слез, и согласилась для него еще раз просто так, когда он освободится снова. Он пришел опять с букетом, робкий, несуразный, выяснилось, что она у него первая. Идиллию нарушил капитан, вытряхнувший солдатика из мира грез. Но кричать не стал, понимал, его подчиненным сейчас только один способ снять стресс и поплакаться в жилетку и остается.

– Так куда поедем? – повторила Настя, посмотрев на Егора. Тот, весь в собственных думах, пожал плечами нерешительно. Потом хотел что-то произнести, но она опередила: – Только не в Рязань обратно. Я… сам знаешь, – он кивнул. – Так куда, в Москву?

– Это невозможно, ты сама прекрасно знаешь. Разве что на таран идти. Я думал о Владивостоке. Но… это нереально сейчас.

– Ты о своей девушке? Позвони ей, тебе же вернули мобильник.

– Пробовал. Нет связи. Должно быть, действительно что-то там происходит, но дозвониться я не могу. И добраться не смогу, – он устало опустил голову на руль.

– Я буду тебе помогать.

– Нет, – он посмотрел на Настю. Снова покачал головой. – Безумие. Тем более, с тобой…. Прости, я не то хотел сказать.

– Я не обижаюсь, я все поняла. Пока тебя не было, я жила с дальнобойщиками, они мне много чего рассказали. Дальше Казани или Нижнего не пробраться. Сибирь уже не контролируется, кто туда поедет, все, без вести.

– Кончилась страна, – просто сказал Егор. И в ответ на возражения Насти, сказал: – Надо запастись продуктами и топливом. Схожу к заправке.

Нынешние цены, конца августа, он представлял плохо, рассчитывал, что вырастут, пока он сидел, но чтобы так. Восьмидесятый стоил восемьдесят рублей – удивительное удобство в расчетах, – девяносто второй – девяносто, дизель столько же. Он подсчитал, что заправить полный бак при его скудных финансах, оставшихся с отсидки, просто не получится, да и водители в дороге вряд ли дадут отхлебнуть от их неприкосновенных запасов. И снова поймал себя на мысли о Владивостоке. В СИЗО столько думал о нем. Покуда не появилась Настя. Теперь вот так только, порывами морского ветра налетало и тут же уходило в небытие. Бросить эту девушку он никак не мог. Лишь иногда, в мыслях, когда вспоминал о другой; обещавшей ждать. Как-то она сейчас?

Он спросил продавца, заведовавшего и продуктовым магазинчиком, с чего такие цены.

– Не ты первый спрашиваешь, – недовольно ответил он. – Все, кто сюда припираются из глухих мест, замечают. Во-первых, Москва, а во-вторых, у меня  вот ценники фирмы. Ничего не могу поделать.

– Но литр самого дешевого бензина стоит как…, вот черт, уже как батон хлеба.

– Знаешь, литр бензина стоил как батон хлеба всегда. Даже в советское время. Так что не аргумент. Или покупай, или извини.

Егор ограничился сорока литрами, продуктами и вернулся. Настя предложила свои деньги, их у нее тоже немного было, потом вспомнила, что дальнобойщики отъезжают к селу Потапову или Городищу, там и площадка армией охраняется и народу прибывает много.

Он подогнал фуру к стоянке, поговорил сперва с местными, давно здесь стоявшими, затем, с новоприбывшими. Стало понятно, что раз выбравшись из Москвы, попасть обратно крайне сложно. Город и так переполнен беженцами, говорят, все гостиницы, общежития, новостройки заполнены по самое не балуй, по самым скромным подсчетам скопилось до двенадцати миллионов и человек и пролезших с ними зомби, так что  никого еще чиновники пускать они не собирались, по крайней мере до зачистки. Даже тех, у кого имелась форма 25-01У, дававшая право на разовое или многократное посещение столицы нашей родины. Когда будет эта зачистка, непонятно. Но исходя из того, что армия на подступах к столице просто разбегается, сама пытаясь пробраться в город, особенно срочники, ждать многого от нее не приходилось. Наконец, один из старожилов некстати вспомнил об осажденном Чехове.

– Если мертвяки разорят город, вся масса хлынет сюда. Там, говорят,  с Орла еще бегут, так что мало не покажется.

– И сколько ждать пришествия? – спросил Егор.

– Дня три-четыре.

– Жрать уже нечего. Какие дня три, и так к солдатам бегаем да местных стращаем, – донеслось из толпы собравшихся покурить-поговорить. – Скоро они все на уши встанут. Нас выгнать проще, у нас дом всегда с собой.

Так ничего и не решив, разошлись спать. Наутро же Настя была разбужена ревом моторов БТР и БМП, в которые спешно упаковывались солдаты. Выскочив, она увидела знакомого солдата, на ходу напяливавшего тяжеленный, на вырост, бронежилет, того, что подарил ей два букета астр.

– Лучше разъезжайтесь, – на ходу крикнул он, наконец, справившись с здоровым бронежилетом. – Чехов смят, нас поднимают по тревоге.

– Вы туда? – сердце упало. – А как же мы?

– Я обещаю, что вернусь, – крикнул он, забегая в казарму. И выскочив, подбежал, поцеловал, робко, в щеку, и помчался, с автоматом, бившим по плечу, в БТР. Люк захлопнулся, машина взревела, рванула вдаль. За ней последовала вторая, третья, четвертая. Настя перестала считать, развернувшись, пошла к фуре. Егор поднялся, и встретил ее, уже одетый.

– Куда они? – она ответила. – А мы как же, Бутово вообще?  Сколько ж их тут осталось?

Ответ на вопрос занял полдня. Егор с другими дальнобойщиками и примкнувшими к ним местными жителями, обошел места временной дислокации бригады в Городищах.

– Рота и кто-то в штабе, – вернувшись, подвел неутешительный итог он. – Нашу броню просто взяли и забрали.  Надолго, неизвестно. Вообще, ничего пока толком не известно.

Зато в воскресенье все кардинально изменилось. Поздно ночью, или уже рано утром, со стороны Южного Бутова послышалась беспорядочная стрельба, Настя проснулась, растолкала Егора. Раз уж он все равно собирался пойти посмотреть, и не переубедить было, сунула ему полученный Макаров, сказав, чтобы не высовывался, был со всеми. Егор скрылся в предрассветном мраке. На стоянке слышались встревоженные мужские голоса, затем замолчали, донеслось нечто куда более зловещее: передергивание затворов автоматов и карабинов, каждый новый звук заставлял Настю вздрагивать всем телом. Она выглянула, но увидела лишь неясные силуэты, растворявшиеся в темноте. Окликнула Егора, ответа же не дождалась и съежившись стала ждать.

Вдали стрельба стала стихать, но не прекращалась, а удалялась, вернее, расползалась в разные стороны, звуча все глуше и глуше. Глаза слипались, последние дни она и так спала мало, тревожась то за долгое отсутствие Егора, то за их общее будущее, которое она успела уже нафантазировать, но от которого приходилось мучительно избавляться, ведь реальный Егор, как бы ни противилось ее сознание, связан с другой, и думает и мечтает о той, что так далеко, за тысячи километров от этих мест, во Владивостоке, который, казалось, находится вообще на другой планете. Рано или поздно, он уедет назад в невообразимую даль, а она….

В стекло постучали дулом пистолета. Она вздрогнула, поднялась. Увидев Егора, облегченно вздохнула. И тут же встревожено откинулась назад. За ним находился Лазарь.

– Что же это? – медленно произнесла она. Казалось, кошмар повторялся сызнова.

– Неприятная встреча, красавица, – быстро произнес Лазарь, влезая вслед за Егором в кабину. – Но ничего не поделаешь, надо подельников вытащить. Заваруха началась нехилая, а товарищей не бросают. – Сзади грохнуло, двери фуры отворились, кто-то спешно забирался внутрь. – Да ты не бойся. Я никого не трону, вот только отвезу товарищей в лесок, за Городище, а там и расплюемся навсегда. Пока ментура не подошла.

– Я так и не понял, как ты узнал, что армии нет? – неожиданно спросил Егор, поворачиваясь к Лазарю. Казалось, все проблемы меж этими двумя мужчинами давно разрешились, еще во время сидения в одной камере, и теперь они могут общаться совершенно свободно, словно ничего и не было.

Настя вздрогнула всем телом и отодвинулась подальше от обоих. Лазарь оглянулся, шикнул на последних, забиравшихся в фуру, всего их набилось, наверное, человек десять, а то и дюжина. Лазарь извинился и вылезши, пошел запирать замки. Все время его отсутствия Егор смотрел в стекло заднего вида, как только он появился, отпер дверь. Так же молча Лазарь залез обратно, уже со стороны Насти, ругая правый руль «Исудзу». Егор медленно тронул фуру.

– А почему не ты? – неожиданно спросила Настя, еще больше двигаясь от Лазаря.

– А чтоб никто не подумал дурного про твоего товарища. Мало ли, что я учудить могу, – с этими словами он приказал вывернуть на дорогу ведущую к Калужскому шоссе. Трейлер шел ходко, несмотря на разбитое полотно. Незадолго до въезда, Егор, снова подчинившись командам, резко повернул в сторону, в районе речки Десна пересек шоссе, так и не въехав на него, и двинулся в глухие, заброшенные подмосковные поселки. Затем вернулся обратно, сделав большую петлю. За все это время им так и не встретилось ни одного патруля, как ни молилась о том Настя. Фура остановилась только через полчаса неподалеку от Московского малого кольца у местечка Овечкино – более потому, что в баке кончался бензин.

Едва фура затормозила, Лазарь спрыгнул, высвободил пленников, вернулся и молча отдал Насте оружие.

– Без обид, красавица, но только в Бутово сейчас войдут внутренние войска, это в воду не гляди. Так что побудьте пока здесь, ведь твой хахаль только оттуда.

Ее лицо перекосилось.

– Сволочь, ты это нарочно, да, нарочно!?

– У твоего паренька должок был перед одним, кого он вывез сейчас. Иначе бы он сидел до морковкина заговенья. Так что не шебуршись, возьми свой ствол и охраняй хахаля.

Он легко отцепился от двери, спрыгнул назад и не оборачиваясь, пошел прочь. Егор молча, без кровинки в лице, сидел за баранкой, пристально смотря, как уходят в лес сидевшие в прицепе люди. Ни один не обернулся.

– Вот тот, последний в черном костюме, – медленно произнес Антипов чужим голосом, – Тетерев, местный авторитет. Это он меня вытащил из СИЗО так быстро.

Она смотрела, понимая и не понимая.

– И ты согласился.

– Ради тебя.

– Что он сделал?

– Не знаю, в точности. Но у него были связи.

– Отчего же он сам не ушел?

– Ему нужны были люди. Он ждал подходящего момента.

– Вы с ним сговаривались?

Он долго молчал, прежде чем неохотно кивнуть головой. Настя отвернулась, а затем убрала пистолет в сумочку и выпрыгнула из кабины. Егор последовал за ней, но в этот момент ей больше всего хотелось побыть одной. Он остался у трейлера, глядя как удаляется девушка в сторону поселка. И так же быстро возвращается обратно.

– Там мертвяки, я видела, – Настю била нервная дрожь. Егор обнял ее, девушка не сопротивлялась. Как не была против и того, что он поднял ее обратно в кабину и положил на кровать за спинкой водительского кресла. Укрыл одеялом. Она попросила попить, и, вернув бутылку минералки, немного побыть с ней рядом. Уснула у него на руках, сразу после соития.

Пока она спала, Егор еще раз обошел трейлер, потом, вспомнив советы Лазаря, отогнал «Исудзу» с дороги. Некоторое время прогуливался возле фуры, не зная, куда себя деть, и все выглядывал, не появятся ли мертвецы поблизости. Но нет, тревоги его не оправдались. А через некоторое время проснулась Настя, они пообедали, или поужинали, трудно сказать, потому как сразу после отправились спать. Проснулись рано, отдохнувшие, выспавшиеся, позабывшие вчерашние треволнения. Настя умылась водой из ближайшего колодца, пахнущей свежевыпавшей росой, пополоскала рот, от ледяной воды заломило зубы. Егор подал ей полотенце. И вдруг, поломав всю утреннюю идиллию, сказал:

– Нам надо оставаться тут хотя бы до первого числа, – она подняла глаза, Егор продолжил: – К этому времени мимо будут проходить беженцы из Чехова.

– Почему ты так решил?

– Раньше не пустят войска. До Чехова всего несколько десятков километров по шоссе, электрички не ходят, сама знаешь, значит, будут идти пешком.

Ответить было нечего, Настя замолчала. В таком же напряженном молчании прошел и завтрак. Есть не хотелось, но оба перебарывали себя. Оба, не глядя друг на друга, собрали вещи, и отправились в опустевший поселок, собрать урожай.

Помимо плодов, овощей, зелени и ягод, им достался забытый в спешке новенький транзистор на солнечных батареях. Теперь они могли быть в курсе всего происходящего, а заодно и беречь аккумуляторы своих сотовых, которые теперь неизвестно где и когда придется зарядить. Правда, говорить вроде было не с кем, но Егор крайне беспокоился на счет зарядки, вдруг снова прорежется Дальний Восток. Хотя и не особо на это надеялся, но в новостном выпуске ловил каждое слово диктора.

Сперва они услышали о подавлении восстания заключенных в СИЗО Бутова, затем о волнениях в Тюмени, а после пошли зарубежные новости, так же не отличавшиеся разнообразием. Война была всюду, куда только ни бросили свой взор корреспонденты. Болгария воевала с Македонией, пытаясь вернуть ее себе, Сербия ввела войска в Косово, а так же вторым фронтом сражалась с Боснией и Герцеговиной за свой анклав, поднявший восстание. Испания рассыпалась в труху, ее флот, совсем недавно уничтоживший Голландию, оказался в бессмысленной ситуации, и примкнул к французам. Крейсер «Петр Великий» и приданные ему суда, успешно уничтожили английский сторожевой катер и предложили американскому авианосцу «Рональд Рейган» валить подобру-поздорову, поскольку он один, не считая еще трех кораблей сопровождения остался вблизи территориальных вод Исландии. Китай приготовил США неприятный сюрприз, начав атаку на Тайвань с крупномасштабного уничтожения флота Штатов, подтянувшихся к Формозе. Четыре авианосца и сорок вспомогательных судов были уничтожены сотней баллистических неядерных ракет, выпущенных из района Шанхая. Три атомные подводные лодки типа «Лос-Анджелес» были уничтожены в ходе ударов по базе США на острове Гуам, еще несколько десятков судов сметены в бухте Перл-Харбор. Фактически, тихоокеанский флот США прекратил существование. В настоящее время идет высадка китайского десанта на Тайвань.

Настя выключила радио, им немедля завладел Егор и более не расставался; прыгая с волны на волну, со станции на станцию, ждал заветных новостей. Но пока о Владивостоке не сообщалось. Поскольку Егор был занят приемником, Настя сама сходила в деревеньку и набрала зелени на ужин, накопала немного картошки. Смеркалось, Егор, приглушив транзистор, заметил, чтобы она не рисковала так. Трудно сказать, что ее дернуло за язык, но Настя ответила, что рисковала куда больше нынешним утром, в компании Лазаря, только не вздумай его защищать. Егор не стал, просто заметил, что напрасно она возводит на людей, поскольку совершенно с ними не знакома. А он все же почти три недели…

– Знаешь, на твоем месте, я бы помолчала о трех неделях в чистеньком и новеньком СИЗО. Мне пришлось побывать в таких клоаках, что лучше и не вспоминать. И новые дружки твои – с подобными типами я там тоже довольно хорошо познакомилась, потому и не связываюсь с тех пор.

– Ну да, – его словно тоже потянули за язык, – тебе знакомиться куда проще было.

– Разумеется, – жестко ответила она, – молоденькой сопливой школьнице, провалившей экзамены в вуз. Да что ты вообще обо мне знаешь? Только то, что видел, когда я голой была. Вот это ты знаешь. А так?

И резко замолчала. Он тоже больше не произнес ни слова. В молчании оба отправились спать. Ложась на кровать в «Исудзу» Настя краем глаза заметила в руке у Егора Стечкин, который он торопливо убрал под сиденье. Прежде этого мощного пистолета она не видела. Значит…. Додумывать не стала, попыталась заснуть. Потом попросила Егора, с готовностью принявшегося заглаживать свою вину, таблетки «от головы». Приняла две и провалилась.

Проснулась под бубнеж транзистора. Егор снова слушал сводку. Отвлекшись на пару минут, он пригласил ее к завтраку, после вчерашней перепалки оба не хотели вести долгих бесед, а потому ограничивались лишь односложными предложениями. Так оказалось проще, так они смогли, не рассорившись окончательно, дотянуть до первого числа. Покуда в новостях не объявили: «возобновлено, прерванное из-за беспорядков в дальневосточном регионе, авиасообщение с городами Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре, Петропавловск-Камчатский и некоторыми другими. В настоящее время пассажиры, вылетающие в эти регионы, могут быть уверены в безопасности полета, вместе с ними полетят специально обученные бойцы спецназа ФСБ».

Он выключил радио – и будто бы выключился сам. Молчание стало невыносимым; как только это поняли обе стороны, Егор извинился, что покинет Настю ненадолго и вышел из кабины. Через некоторое время вернулся. Молча сел на водительское сиденье. И произнес наконец:

– Нам надо поговорить.

– Ты о Владивостоке.

– Я хочу отправиться туда. Ты со мной?

Настя долго разглядывала его лицо, он не отводил глаз, не отворачивался, просто смотрел на нее, ничего не говоря, ожидая ответа. Наконец, она покачала головой.

– Не могу. Здесь я тебе нужна была… хоть какая-то. А там тебя ждет твоя. Зачем мне там быть чужой, – как строки из романса, подумалось ей.

– Извини, но я подумал…

– Нет, я не полечу.

– Но я бы хотел, понимаешь, я не могу тебя просто так здесь бросить.

– Я надеюсь. Прости. Я понимаю. Не стоит. Ведь ты ходил сейчас к своему Тетереву, не так ли? – он кивнул. – Просил разрешения?

– Денег, – смутившись, ответил он. – Он даст. Если ты понимаешь, что мне надо лететь, я тогда отвезу тебя, куда скажешь.

– А куда это?

– В Рязань? – она засмеялась, истерически расхохоталась, и тут же смолкла, пристально глядя на него.

– Ты всерьез? – Егор кивнул. – Нет, не стоит. Не стоит, я сама. Нет, правда, я сама, ты меня не знаешь, я сама справлюсь, – слезы стояли в глазах, конечно, он ей не поверит: – Ну хорошо, веди к своему Тетереву. Мы с ним договоримся.

– А он как раз хотел тебя видеть, – лицо потемнело, Егор поспешил переменить тему. – Лазарь ушел, сразу, как сюда нас привез. Куда-то в сторону Подольска.

– Слава богу, – невольно вырвалось у нее. – Может, по дороге сдохнет.

Егор ничего не сказал, она поторопила его. Машина, с вечера заправленная бензином, полученным от Тетерева, двинулась в путь.

Тетерев оказался совсем не тем вором в законе, каких она привыкла видеть в Москве. Молодой мужчина, не старше сорока, крепкий, мускулистый, с неприятным шрамом на шее, в непритязательной спортивной одежде, купленной, кажется на барахолке. Черные, как смоль, волосы, ястребиный нос, глубоко посаженные карие глаза. Родинка на щеке. Достаточно приметная личность. Говорил он чисто и спокойно, не употребляя блатного жаргона, предложил Насте пройти в дом, если она не будет против. Оглянувшись на Егора, она кивнула решительно. Егор хотел что-то сказать, остановившись она ждала, миг пролетел, еще один, но Антипов так и не смог подобрать нужных слов. Вместо них лишь произнес слова прощания. Долгая пауза. Он пожал плечами, хотел что-то добавить, но опять не решился. Настя сделала это вместо него: резко попрощавшись. Егор вздохнул, ей показалось, с некоторым облегчением даже, и медленно, неохотно залез в кабину, долго устраивался, наконец, вырулил и поехал к кольцевой, чтобы добраться до Домодедова.

Настя отвернулась, мужчины расступились, давая ей дорогу. Она взошла на крыльцо, снова обернувшись, но «Исудзу» уже скрылась за поворотом, даже шум стих. Она зашла в сени и села на лавочку. Тетерев вошел следом, один.

– Я слышал, ты собираешься в Москву? – спросил он, наклонившись. Настя подняла глаза, сглотнула, что-то неприятное промелькнуло в лице мужчины, но тут же исчезло. Она лишь кивнула. – Мы тоже. Завтра-послезавтра сюда толпа подойдет, вместе с ней пойдем. Не против? – Она снова ответила согласием. – Вот и хорошо.

– А Егор? – неожиданно спросила она. – Ты его отпустил?

– Он свою работу выполнил, – пожал плечами Тетерев. – Даже если тебе был что-то должен, я простил. А вообще, знаешь, – он присел рядом с ней, – каждый сам свою дорогу в ад выбирает. Кто длинную, кто короткую. Только никто не знает, коротка она или длинна.

Ночью Настя проснулась, лежа в кровати вместе с Тетеревом. На другой исход она и не рассчитывала, понимая, что лучше проявить инициативу самой, тем более, пока ее положению никто не противился.

Невдалеке слышался шум, голоса, скрип телег, кое-когда доносились автомобильные клаксоны, раздиравшие эту сосредоточенную тишину. Люди спешили, раз шли ночью, пешком, по пустому никем не охраняемому шоссе,  и раз так спешили, значит гнал их не простой страх, а тот, что с первого августа заставляет всякого жителя планеты вздрагивать в ночной тиши при каждом скрипе, беспокойно ворочаться, или, поднявшись, проверять в сотый раз надежность замков и засовов.

– Только началось, – Тетерев не спал тоже. – Ложись и спи, – он властно опустил руку на ее плечо. – Завтра рано выходим. Как раз к заварухе. Пистолет где?

Он подарил ей вчера после соития «Вальтер» – разом сделав их соучастницей. Пускай до этого ей приходилось только целиться в людей, но теперь, видимо, черта перейдена, и всякое может случиться, даже то, о чем лучше не думать вообще, тем паче, сейчас. Настя повернулась и вытащила из-под подушки пистолет. Тетерев усмехнулся.

– Правильно. Всегда держи при себе, наготове. Мало ли что. А теперь спи, не так много времени у нас осталось.

82.

В пятницу на Корабельной собрались, казалось все прибывшие из Чечни и Дагестана части внутренних войск. Набережная не просто была оцеплена по периметру, но и вдоль берега располагалась бронетехника – с десяток БТР и несколько БМД, несколько десятков машин спецназа, казалось, готовится войсковая операция. Впрочем, так оно и было. Милиция задерживала всех подозрительных, немедленно переправляя их в то и дело подъезжавшие «воронки». Протесты не помогали, хватали всех, кто не мог убедительно доказать, что живет на набережной. И ждали Дзюбу.

Однако, как и на предыдущих митингах, он не объявился. Тогда, в прошедшее воскресенье, ораторов хватало и без него, его поджидали теперь на Корабельной, поскольку сборище обещало быть крупным. Злость витала в воздухе, скапливаясь еще с самого дня флага, нужен был разряд.

Но сам митинг, и это было полной неожиданностью для милиции и внутренних войск, собрался в ином месте, на улице Калинина, где она, изгибаясь дугой, уходя за доки и железнодорожную ветку, выходит к бухте Диомид. Практически все, выходившие из автобусов, маршруток, а так же добиравшиеся по воде, завидев столпившихся на перекрестке у АЗС людей, подходили к ним. В последний момент место встречи стало известно и активистам – и автобусы с ветеранами войн, начиная с самой Великой Отечественной, и кончая второй чеченской, двинулись со Светланской улицы к Калинина. К ним присоединились молодые люди из полулегальных и запрещенных организаций, а так же из «Свободы выбора» Устюжного и объединения профсоюзов Дзюбы. Согласия у струсивших лидеров, понятно, никто не спрашивал, особенно когда стало известно, что далеко не все, задержанные на выступлениях в день флага, оказались выпущенными по договоренности меж губернатором и Устюжным, освободилось только шестнадцать, прежде всего, старики и незрелая молодежь. Остальным продолжали шить обвинения в экстремизме.

Через четверть часа, когда милиция очухалась и сообразила, где искать митинг, народу на слиянии Калинина и Черемуховой собралось не меньше пяти тысяч. Обе улицы были перегорожены, транспорт немедля встал, впрочем, возмущаться особо никто не спешил, многие были готовы присоединиться к митингующим. Те же, кто просто ждали разгона, отчаянно сигналили, стремясь поскорее помочь милиции разыскать собравшихся. Если только в толпе до сих пор не сыскалось филеров.

Милиционеры были явно на взводе. Едва только первые грузовики добрались до пробки на Черемуховой и Калинина, омоновцы и спецназ внутренних войск немедля высыпались и бегом устремились к толпе. Преодолев скопище машин, служители правопорядка принялись ожесточенно работать дубинками, подошедшие спецназовцы не имели подобной экипировки, а потому в качестве меры воздействия применяли приклады автоматов. В ответ полетели камни, бутылки, банки, все, что попадалось под руку. Дубинки и приклады заработали активнее, милиции удалось оттеснить собравшихся до перекрестка, а оттуда к скверику, и рассечь митинг на две неравные части: большая оставалась у сквера и по-прежнему перекрывала Калинина со стороны АЗС, другая отошла вверх по Черемуховой. Оратор, которого еще не успели поймать и избить, кричал из мегафона собравшимся, прося не «провоцировать ментов», но его мало кто слушал, молодежь сцепилась со стражами правопорядка, как это и бывает присуще младому племени.

К этому моменту подоспели автозаки. Из машины сопровождения – пробка к тому времени оказалась немного расчищена со стороны Окатовой улицы – донеслось требование «хватать всех, а остальных придушить» и далее что-то на чеченском. Чужая речь стала как красная тряпка для быка, парни похватали доски, откуда ни возьмись появилась арматура металлические бейсбольные биты, заточки, штыри, схватка приняла отчаянный оборот. Оратора наконец, смяли, вместе с ним начали валить наземь и избивать ветеранов Великой Отечественной, именно они не успели отступить от импровизированной трибуны.

Толпа колыхнулась, пошла стеной на спецназ. В воздухе пронесся яркой кометой и разорвался в центре черной милицейской массы коктейль Молотова, в рядах возникла недолгая паника. Кто-то выстрелил в воздух, или как ему показалось в воздух. Очередь прошла над головами собравшихся, ударив в балкон, где стояла семья, пристально смотрящая за происходившим. Мужчина, державший ребенка на руках, упал, ребенок вывалился с балкона, рухнув на людские головы.

Началась истерика. Кто-то закричал «убивают!», другие восприняли этот призыв буквально. Собравшиеся буквально обезумели, внутренние войска начали стрелять уже по толпе, в ответ полетело еще несколько подожженных бутылок, но это был знак отчаяния. Люди разбегаясь, давили друг друга, упавшие уже не вставали, стеная от боли – митингующих преследовали омоновцы, которые тоже не смотрели под ноги. Через минуту митинг был рассеян. Раненых быстро запихивали по автозакам, и развозили по отделениям, обратившихся достреливали, убитых окончательно оттаскивали на обочину, чтобы не мешать движению транспорта; через несколько минут около двух десятков человек рядком лежали в скверике неподалеку от АЗС.

Преследование продолжалось по всей улице Калинина, ОМОН вошел в раж и врывался в подъезды, выволакивая не то участников, не то подозреваемых на участие в митинге, а поскольку автозаки практически сразу были заполнены и ушли по отделениям, то просто избивал всех, подворачивающихся под руку.  В районе порта были замечены несколько зомби, как раз именно туда бежало несколько десятков человек. Милиция открыла беспорядочный огонь по живым мертвецам, а затем и просто по живым, уже не пытаясь разобраться, кто перед ними. К двум часам дня в скверике на пересечении Калинина и Черемуховой было сложено сорок два тела, из которых только одиннадцать являлись уничтоженными зомби. Милиция еще некоторое время прочесывала район, а затем вернулась к Корабельной набережной, внутренние войска по большей части остались охранять здание Администрации Приморья на Светланской, а подошедшие части рассредоточились по всей улице. Движение трамвая и автобусов было перекрыто, через час к Луговой и Октябрьскому проспекту подошли еще части внутренних войск, всего их скопилось не менее тысячи человек. Центр города оказался парализован. А на юге продолжались облавы, аресты и торопливые обыски, направленные больше на запугивание, нежели на поиск улик, омоновцы громили квартиры, вытаскивая ценности, служителей правопорядка в них уже трудно было узнать, да они и не почти и не скрывали своих намерений. И почему-то очень спешили, не как обычно, смакуя свои действия, громили и выносили то, что попадалось на глаза, словно участники набега.

Причина выяснилась довольно скоро. Вечером спецназ подтянулся к зданию штаба Тихоокеанского флота и оцепил его, прибывший на место проведения операции глава МВД Яковлев потребовал от начальника флота немедленной выдачи нескольких десятков матросов и офицеров, участвовавших в митинге и укрывшихся на кораблях командующий ответил категорическим отказом, заявив, что намерен говорить лишь с министром обороны или, на худой конец начальником Генштаба, разгорелся спор. В итоге из штаба его вывели в наручниках и отправили в аэропорт. А там уже разгружались три новых борта, прибыло подкрепление. Всего же к началу субботы в городе насчитывалось свыше трех тысяч войск МВД, начавших шерстить город. И самое главное, порт – поскольку множество митинговавших пряталось именно там.

Около полуночи в районе бухты Улисс послышалась беспорядочная автоматная стрельба. Затем все стихло, а через минуту или две, стрельба усилилась. И уже не прекращалась до самого утра.

В четыре утра министр обороны, вынужден был ввести в Приморском крае режим военного положения. При этом ответственность за его исполнение возлагалась, как ни странно, на министерство внутренних дел, явное противоречие закону, однако, ни в Кремле, ни в администрации края решили не рисковать и просеять город хорошо подчиняющимися приказам войсками. Транспорт не вышел на улицы, город буквально заполонили бойцы внутренних войск и ОМОНа, проверявшие каждый имевший нахальство выбраться со двора транспорт на предмет провозимого оружия или экстремистов и их пособников – поскольку бойцы имели весьма смутное представление об этих категориях граждан, гребли практически всех без разбора, в возрасте от восемнадцати и до тридцати пяти. В месте дислокации четырех противолодочных кораблей и нескольких вспомогательных судов, призванных охранять город как от вторжения зомби, так и от возможного вмешательства Японии, все еще продолжались стычки внутренних войск и сухопутных сил Тихоокеанского флота.

К шести утра в бухту Улисс из Фокина вошло два десантных корабля: «Ослябя» и «Александр Николаев», – отправленные было в Находку зачищать берега от живых мертвецов; десантники с ходу вступили в бой и отбросили внутренние войска вглубь города к Морскому кладбищу. К семи с севера в район Второй речки подошла отдельная дивизия мотострелков из состава пятой армии, призванная защищать город и окрестности от вторжения мертвых со стороны Китая. Командующий Дальневосточного округа, узнав о введении во Владивостоке военного положения и наведения порядка Яковлевым немедля заподозрил скрытый переворот, и приказал войскам не вмешиваться, впрочем, его власти не хватило, ибо мотострелковые части, дислоцированные в городе и окрестностях, и сформированные из местных контрактников, уже вошли в столицу Приморья. Непродолжительные бои с внутренними войсками закончились бегством последних в район Светланской улицы. В итоге, там было окружено около двух тысяч человек и по меньшей мере до сорока единиц бронетехники. Никто не решался открывать первым огонь в самом центре города. Войска простояли до десяти утра в полном бездействии. После чего губернатор, запертый в стенах здания Администрации, приказал очистить ему дорогу к аэропорту. Войска пошли на сближение, но стычки не получилось, слишком явный был перевес мотострелков. А тем временем, в бухту Золотой рог уже входили сторожевые корабли Тихоокеанского флота. Первый же холостой выстрел эсминца «Варяг», и войска МВД предпочли отойти на исходные позиции.

Подробности Дзюба узнал постепенно и из самых разных источников – для него эта ночь и прошедший вечер, сложились крайне тяжело. Около семи дверь его квартиры попросту высадили, в комнаты ворвался отряд омоновцев человек из пяти, Лаврентия заковали в наручники и вывели из здания. Когда его выводили из подъезда, на омоновцев напали неизвестные в черном, с лицами в масках. После непродолжительной борьбы ОМОН лежал на мостовой, без оружия и желания подняться. Старший из нападавших снял повязку, прищурившись со свету, Дзюба не без удивления узнал в нем Тацуо, шофера господина Тикусемо. По-русски тот говорил плохо, впрочем, объясняясь на двух языках сразу, он сообщил Дзюбе, что имеет намерения вывести его в консульство, а затем и в Токио. Лаврентий недолго колебался, днем он попытался прорваться на митинг, но убедившись, что дело начинает принимать самый скверный оборот, предпочел не жертвовать собой понапрасну.

Он кивнул Тацуо, тот, оставив омоновцев отдыхать и дальше у подъезда, провел его во двор, где находился микроавтобус, из коего и велось наблюдение, как за Дзюбой, так и за милицией. Лаврентий мысленно пожал руку Тикусемо, свои возможности тот использовал на все сто. Машина быстро добралась до консульства, на пороге его уже встречал Акио-сан. Крепко пожал руку и проводил во дворик, благо погода была еще теплой.

– Как видите, ваш министр Яковлев решил спустить всех псов с цепей, – заметил Тикусемо. – Я наблюдаю за его действиями вот уже с самого утра.

– У вас здесь что, агентура? – несколько удивившись произнес Дзюба.

– Нет, не столько. Мы подключились к камерам наружного наблюдения. Так и проще и дешевле. Сами взгляните, – и он протянул Лаврентию ноутбук, экран которого был поделен на множество квадратов. В каждом копошилась жизнь, в некоторых она просто била ключом и со всего маху. Дзюба щелкнул на первый же такой квадрат, разглядывая группу молодчиков в сером, избивающую группу молодых людей в джинсах, а затем, переключился на бухту Улисс, которую прочесывал спецназ внутренних войск. В порту бухты шаталось изрядное количество зомби, но на них никто не обращал ни малейшего внимания.

– Я так понял, ищут митинговавших, а так же, ваших сторонников. – Дзюба просмотрел еще пару картинок, и вернул ноутбук. – Кажется, вам пора сворачиваться.

– Вы оповестили Устюжного?

– Он уперся, к сожалению. Не хочет выезжать. Его арестуют  с минуты на минуту.

– Странно, что вы не предупредили меня.

– Ваш телефон отключен, – Дзюба схватился за карман, кивнул:

– Простите. Думал, это хоть немного поможет. Не мне, друзьям. Хорошо, ОМОН его не забрал. Там куча адресов.

– Не совсем разумно хранить все в телефоне, тем более в такое время. Простите, Лаврентий Анатольевич, что я вас поучаю, не подумайте дурного.

– Знаю, знаю, не говорите. Просто последнее время память стала совсем плохая. Про свой день рождения забыл, что тут говорить.

Они побеседовали до самого заката, и чуть позже, покуда через Верхнепортовую улицу не начали громыхать БТРы. Лаврентий вскочил со стула, опрокинув его, подошел к ограде. Мимо проезжала, рыча моторами, бронетехника, направляясь в Эгершельд.

– Кажется, новая партия этих головорезов с Кавказа, – буркнул Дзюба.

Тикусемо ничего не сказал. Машины скрылись за поворотом, после них, минут через пять в тот же район проехало с десяток автозаков. Около десяти колонна двинулась обратно. Последним ехал грузовик с сваленными на него в беспорядке трупами. Странно, выстрелов он не слышал. Или это не зомби были?

– Черт, да они весь город в крови умоют, взгляните, – Тикусемо находился на балконе, оттуда ему грузовик виделся куда как впечатляюще. Он молча кивнул и заметил:

– Вам нельзя больше оставаться в стране. Завтра же мы вас переправим в Токио. Самолетом не получится, но к Улиссу подойдет катер….

– А там как раз квартируют наши сторожевики. Славное получится действо.

– Не беспокойтесь, не в сам порт. Впрочем, я вас вывезу лично. Машину с дипломатическими номерами они остановить не посмеют.

– Яковлев посмеет, не только остановить, но и вытряхнуть из нее всех и запихать в КПЗ. Он же тот еще опричник, дай только волю.

– Я созвонюсь с береговой охраной, уточню время прибытия, – Тикусемо покинул балкон, оставив Дзюбу смотреть на опустевшую улицу через прутья решетки. Затем вернулся: – Завтра в четыре утра.

Но события развивались куда быстрее. Телевизор по всем каналам, за исключением общероссийских, передавал одни только новости. В консульстве работало две жидкокристаллические панели, одна передавала местное телевидение, где с начала первого ночи стали передавать распоряжения министра обороны о введении военного положения на срок одна неделя, и назначении военного коменданта во главе столицы Приморья, а так же разъяснения к ним, другая – японский новостной канал, на котором все эти новости комментировались в режиме реального времени. Дикторы и там, и там, зачитывали правила поведения, становящиеся обязательными для всех:  на улицу без документов не выходить, больше двух не собираться, останавливаться по первому требованию сотрудника МВД, коему предоставляется право стрелять на поражение в любую минуту. Общественный транспорт не выходит на улицы, работает только порт, службы экстренной помощи, перечисленные в списке магазины. Запрещается въезд и выезд граждан из города вплоть до особого распоряжения. Все институты городской власти распускаются, вводится военное управление, распускаются и все партии, местные партии и общественные организации, а их лидеры подлежат аресту, услышав эту поправку, Дзюба недобро усмехнулся. Хотел позвонить Устюжному, но Тикусемо не позволил.

– Телефон легко отследить. Они поймут, что вы в консульстве, блокируют, и вы уже отсюда не выберетесь.

Меж тем, диктор продолжал вещать. Из района Улисс в связи со сложившимся там положением будут выселены дома такие-то по улицам таким-то, список впечатлял. Сотовая связь прекращает работу с часа ночи на срок в двое суток. Гражданам в добровольном порядке следует сдать сотовые телефоны с приемниками, а равно все радиоприемники, работающие в УКВ диапазоне.

– Не понял, приемники-то зачем? – Дзюба не оборачивался от телевизора. – Ума решились.

– Через приемники можно передавать кодированные сообщения для пятой колонны… во время Второй мировой так и делалось. Сейчас для этого есть Интернет.

Но Интернет тоже отключился. Гражданам Японии, проживающим в Приморье временно или постоянно, предписывалось в течении суток покинуть страну.

– А вот это уже серьезно, – мрачно сказал Тикусемо. – Боюсь, просто так вас отсюда не вывезти. Патрули на улицах плюс дозоры в море. Надо было предусмотреть и высылать подлодку.

Дзюба истерически захихикал. Но через минуту опомнился.

– Да бросьте, все это неосуществимо. Ведь ни слова об армии не сказано. А как без нее военное положение устраивать. Черт, как я сразу не догадался, армия. Яковлева она не устраивает. Значит… – он прислушался, приглушил звук. – Слышите далекую стрельбу. Это, видимо, из Улисса. Значит, не все так просто. Ну да, ведь сообщали, что из Улисса будут выселять, вот вам пожалуйста, – он был почти счастлив, сам не понимая, почему. Однако, как только диктор заговорил о необходимости в кратчайший срок разоружить бандформирования, пресечь деятельность экстремистов и подстрекателей, для чего созданы группы быстрого реагирования внутренних войск МВД РФ, снова впал в тоску.

Через час Тикусемо показал ему свой ноутбук. Он долго молча смотрел на движение бронетанковых колонн по районам Первой и Второй речки. На пересечении Русской улицы и проспекта Столетия Владивостока, мотострелки смяли жалкий блокпост внутренних войск и двинулись дальше, в глубь города. Дзюба непонимающе обернулся к Тикусемо, тот лишь переключил канал на японские новости. Диктор как раз говорила о командующем Дальневосточного военного округа, его фотография показалась в правом углу, дикторша раскраснелась и так вытаращила глаза, сообщая молнию, что стала удивительно похожа на обычную русскую девицу, только что черные волосы лежали как парик на голове.

– По непроверенным данным командующий округом не подчинился приказу министра внутренних дел, господин Яковлев вылетел в Хабаровск на экстренную встречу. В настоящий момент, как мы можем видеть – та же картинка, что и у Тикусемо в ноутбуке, – как мотострелковые части русских движутся, ломая сопротивление внутренних войск, к центру города. В самом городе слышна беспорядочная стрельба, вероятно, местные жители оказывают внутренним войскам сопротивление.

Кадры сменились, картинка теперь показывала новое боестолкновение, уже ближе к зданию Администрации Приморья. Затем кадры возле Администрации: по всей улицы двигались внутренние войска, подгонялась бронетехника. Диктор сообщила: стрельба на юге города усилилась. К побережью подошли десантные суда. Это может свидетельствовать только об одном: армия в полном составе отказалась подчиняться приказам Яковлева. Возможны тяжелые бои в центре, где сейчас группируются основные массы войск МВД.

Дзюба слушал, буквально не дыша, ловил каждую новость. Диктор  продолжала сыпать новостями, девушка уже устала, по лицу катился пот. Но даже рекламной вставки не было. Наступило утро, взошло солнце, но его прихода никто не заметил. Диктор уже осипла, но продолжала тараторить новости или повторять случившееся за ночь для только проснувшейся аудитории. Как странно, показалось Лаврентию, где-то еще могли спокойно спать и видеть сны.

Когда попытка губернатора и выбраться из города провалилась, в Дзюбе что-то явственно щелкнуло. Более отсиживаться в консульстве он не мог, просто не имел права. А потому поднялся и произнес:

– Мне немедленно необходимо попасть на Светланскую.

– Простите, но как говорится… вы в своем уме? Там же внутренние войска, несколько тысяч, и к тому же…

– Даже не спорьте, дайте машину.

И все же они поспорили. Тикусемо уступил, понимая бессмысленность уговоров заведшегося лидера. Дзюба получил в шоферы Тацуо, в машину село еще несколько человек охраны консульства, спешно переодетые в штатское. Ехать было всего ничего, но на первом же перекрестке машину затормозили. Уже мотострелки. Лаврентия они не узнали, пришлось объясняться. На Алеутской снова остановка. Но когда командир подразделения узнал Лаврентия, Дзюба разом почувствовал себя в родной стихии. Попросил мегафон и начальство. Как такового командующего разношерстными отрядами мотострелков не было. Но за старшего по званию сошел полковник, командующий мотострелковой бригадой, первой прорвавшейся к Светланской и вступившей в перестрелку с внутренними войсками, когда те пытались вырваться в аэропорт. Лаврентия пропустили ближе к передовой и подняли на БТР. Тацуо и его люди хотели протиснуться следом, Дзюба только покачал головой, не место и не время. Он поднял мегафон и закричал, почти восторженно:

– Господин губернатор! Господин военный комендант! Надеюсь вы меня слышите. К вам обращается Лаврентий Дзюба. Сообщаю, что ситуация за прошедшие сутки кардинальным образом изменилась и далеко не в вашу пользу. Посему считаю необходимым сообщить: вы полностью блокированы и все попытки сопротивления приведут к напрасным жертвам, в том числе и среди мирного населения. Сдавайтесь, господа. Обещаю, вам ничего не будет, вы будете отконвоированы в дом господина губернатора под домашний арест. Да, власть ваша кончилась раз и навсегда, потому сдавайтесь и велите войскам разоружиться. Вы знаете, может даже из своих источников, что за моей спиной пятая армия и почти весь Тихоокеанский флот. Ну, что будем молчать и дальше? Народ нервничает, в телетрансляции не должно быть пауз.

Дзюба опустил мегафон и стал внимательно вглядываться в монолит здания Администрации, возвышающейся над строениями города. Эдакая высоченная башня слоновой кости, по сравнению с которой все прочие здания в округе – просто лачуги и хибары. Твердыня, на которую сразу обращаешь внимание, стоит приехать или приплыть в город.

После долгих препирательств, комендант города все же вышел на широкую крышу первого этажа, окаймляющую многоэтажную башню. Взявшись за свой мегафон, он попытался призвать Дзюбу и оцепившие Светланскую войска к порядку, но этим вызвал лишь дружный смех. Внутренние войска сжались и отступили еще на несколько метров.

– Вы же неглупый человек, господин комендант, бросьте хоть вы валять дурака. Игра закончена, вы проиграли, имейте мужество это признать.

Но он продолжал кричать о вертикали власти, о полномочиях, о нарушении порядка…. Тогда Лаврентий обратился к внутренним войскам.

– Братцы, бросайте оружие, вы сами не представляете, во что вляпались. Даю слово, что вы все отправитесь обратно.

– Куда обратно, – донеслось из толпы. – Весь Кавказ уже просрали.

– Тогда просто бросайте оружие. Обещаю отправить вас по месту жительства, если вы прекратите защищать здание. Вы же понимаете, собравшиеся там уже никто. Чего ради жизни свои губить. У вас семьи, я вам даю слово, что никто не пострадает, а вы отправитесь домой первым же поездом. Благо у нас их скопилось тут без счета. Руки можете не поднимать, просто оставьте оружие и выходите.

Площадь содрогнулась от грохота. Солдаты почти синхронно сбросили автоматы, офицеры еще медлили, но общий поток увлек и их. К Дзюбе подошел полковник, интересуясь, куда он намерен отправить эту массу народа, а затем, запоздало, поздравил с решением проблемы. Дзюба хмыкнул:

– Подумаем. Пока надо отправить на вокзал, а нашим доблестным воинам возвращаться на свои рубежи. С мятежом мы покончили, но враг у нас общий, вы его прекрасно знаете, и с ним в переговоры не вступишь. Нет, я имею в виду зомби, а не Кремль. А сейчас с Кремлем здесь покончено. Внимание, господа, – выкрикнул он, снова взявшись за мегафон, – прошу отметить этот час и эту минуту в своей памяти: сегодня, третьего сентября одиннадцатого года в четыре минуты первого мы стали свободны. Мы свободны! – крикнул он в мегафон так, что стекла в ближайших домах задребезжали. – Город Владивосток, да что Владивосток, Приморский край, отныне и навеки объявляется свободным!

Громогласное «ура!» перекрыло его крики. Дзюба вздохнул с облегчением. Теперь уж действительно все закончилось. Так быстро и столь неожиданно. Мобильник в кармане его пиджака неожиданно затрезвонил – вот как, подумал он с некоторым запозданием, связь-то заработала. Он попросил у собравшихся, среди которых все больше появлялось простого народа, по мере того, как уводили плененных и убирали оружие с площади, минутку тишины.

– Лаврентий Анатольевич, – это был командующий Дальневосточного военного округа. – Мне сейчас звонил комендант города. Как я понял, вы их сумели разоружить. Теперь, я так понимаю, власть перешла к вам, – Дзюба хмыкнул, надо же, а ведь об этом он до сего момента не думал. Командующий вздохнул и продолжил: – Раз такое дело, я первый не пустил войска на штурм, значит я… короче, мои ресурсы в вашем распоряжении.

– Благодарю вас, – Дзюба не ожидал такого поворота дела. Он был готов расплакаться от нахлынувших чувств. Вот так сразу, впрочем, и командующего можно было понять. Как только власть в городе устаканилась, стало понятно, что его действия, вернее, бездействие было правильным. О чем он и докладывал новому главе Приморья. – У нас только проблема – вывезти внутренние войска из города.

– Ну уж потом справимся. Я помогу, чем смогу. А пока поздравляю, – и прервал разговор, так и не дав прорваться эмоциям.

Дзюба поднял мегафон и прокричал в него:

– Мне только что звонил командующий Дальневосточного военного округа. Обе армии полностью открестились от кремлевских провокаторов. Командующий перешел на нашу сторону. Так что теперь всё, – продолжил он, повышая голос, казалось бы, сотрясающий стены далеких домов. – Всё закончилось! Друзья, возвращайтесь домой, сегодня у нас праздник. Огромный праздник, которого мы ждали, к которому шли столько лет. Мы свободны! Дальневосточная республика теперь наша!

Беспорядочная стрельба перекрыла восторженные крики. Стреляли в воздух, от избытка эмоций. Просто потому, что на военных складах Улисса в минуты наибольшей опасности народу начали раздавать оружие. И теперь ему нашли мирное применение. Он улыбнулся, снова крикнул «ура!», площадь подхватила, он подбросил мегафон высоко в воздух. И долго стоял на броне БТРа под восторженные крики толпы и треск автоматных очередей.

83.

Тихоновецкий проснулся. Последнее время он спал беспокойно, всякий шорох его беспокоил. Отец посоветовал беруши, но Валентин отказался: может не услышать будильник. Хотя теперь работы заметно поубавилось, не то, что неделю назад. Да и в самой редакции все изменилось. В том числе по отношении к нему. Нет, вроде на виду все по-прежнему, те же рукопожатия, шутки, приколы, знакомая круговерть знакомых, подбегающих к столу и отходящих, о чем-то спрашивающих, что-то советующих, предлагающих, просящих…. Но как будто меж ним и другими холодок пробежал. Оглядываясь, Тихоновецкий подмечал, что и шутки и беседы за соседними столами ведутся куда куда острее, живее, нежели за его. И подходят к нему реже обычного. Или ловил товарищей не один раз на том, как замирали они, разом замолкая, когда подходил Валентин, и продолжали, но не с того места, на котором окончили, а начинали новую тему. Вроде и Тихоновецкий мог в ней поучаствовать, но с другой стороны, было его участие столь необязательным, что его слово, голос, всегда можно  проигнорировать.

С того самого дня, как он не попал, точнее, был вычеркнут из состава экспедиции, отправляющейся в Крым на войну. Или с того дня, как он принес статью о Яне в редакцию, и ее опубликовали в «подвале» на второй-третьей страницах, сразу под речениями президента. Хотя день это был один, но события разные. И Валентин никак не мог определить, с какого из них начинать отсчитывать свое отшельничество. И никто не давал подсказки, не снисходил. Даже шеф, давно заметивший особое положение Валентина, установившееся в редакции, он тоже делал вид. Сразу как сдал его статью о Яне в тираж. Или как вместо Тихоновецкого в Крым поехал Матвеев.

Он слал оттуда открытки с видами войны, красочные репортажи с места событий, снабженные видео и слайдами, писал ярко, победоносно, порой излишне пафосно. Наверное, Валентин так бы не смог, но вот Тихон… он ведь тоже был нормальным, трезвомыслящим журналистом, а смог переломить себя. Видимо, другой человечек, только в униформе, стоял над душой всякий раз, когда Матвеев садился за нетбук. Сотовая связь в Крыму не работала с первого же дня войны, это понятно, только спутниковая, а телефоны находились только в штабе.

А потом Тихона не стало. Через два дня по приезду, наши как раз заняли Феодосию. Поначалу сообщали, пропал без вести, но после, видимо, нашли и убили повторно. Потому как стали писать: «погиб смертью храбрых». Что пишут именно, когда лгут, даже не стесняясь своей лжи. Редакция разом притихла, в уголке, где раньше висели передовики, повесили портрет Тихона в траурной кайме, дня на четыре, до похорон. И на эти дни в редакции ему стало немного спокойнее – как ни странно. Словно он опять оказался среди своих, ведь и он оплакивал потерю, и как и все, продолжал работать, только отходил от стола реже и сговаривался тише.

А потом все снова вернулось на круги своя. Валентин стал чаще брать выездные задания, раз уж он был социальным корреспондентом, последние недели преследовал мэра и членов администрации. Инфраструктура города приходила в упадок, магазины пустели, а цены росли, несмотря на обильный урожай, мусор вообще не вывозился вот уже пять дней. И это не говоря уже о мертвецах, которые бродили стайками по городу в самый разгар дня. Конечно, их-то отстреливали, но как-то не шибко охотно, точно смирившись с присутствием. А в остальном прежде отмобилизованный город неожиданно как-то выдохся, не сдался, но пытался приноровиться к новым обстоятельствам. Валентину странно было заприметить это. И еще более странно услышать из уст мэра слова о возможном продлении ЧП на неопределенный срок. Словно в апокалипсисе можно жить. Просто жить, приспособившись, а не драться с бесчисленным воинством, вечно выискивающим новые жертвы.

Он стойко записал интервью, отдал редактору. Тот разумеется, зарубил еще раньше цензора. «Оптимистичней», – гласило его короткое послание. Валентин переписал «как положено». Прекрасно понимая, что так, верно, думает не один только мэр и не один чиновник городской администрации. Но и простые люди: собственно, следующим поручением, которое он дал сам себе, и был сбор информации об умонастроениях горожан и беженцев.

За три дня он успел насобирать достаточно информации, чтобы пасть духом. Беженцы не имели сил бороться, и пытались просто выжить в мегаполисе – странно, что они, пускай жители небольших городков, деревень, растертых и забытых ныне, называли так всего лишь Ярославль. Хотя нет, не случайно. В городе скопился миллион человек, некоторые прибыли сюда давно, некоторые издалека, даже из Ростова Великого или Рыбинска, а то и вовсе из соседней столицы Костромы, ныне заброшенной и пригородной к ней Нерехты.

Сами же ярославцы уже не больно выпячивали грудь, отвечая на простой вопрос. Если в начале операции, когда город был очищен армией и милицией от мертвых, шапкозакидательские настроения обнаруживались у большинства населения. То теперь, когда армия барахталась в пригородах, потихоньку разбегаясь, а внутренние войска выкорчевывали зомби из спальных районов, больше времени проводя в наездах на магазины, – город впал в апатию. Кто-то, оставшись в меньшинстве, предлагал взять инициативу на себя и вооружившись, как следует, истребить зомби. Остальные предлагали перенять инициативу московского мэра и отгородиться от внешнего мира – «пока они сами не остановятся». В то, что зомби рано или поздно остановятся, верило три четверти опрошенных.

В самом деле, апокалипсис не может длиться вечно. Это противоестественно, это дико, это… в любом случае, рано или поздно должно закончится. Хотя бы потому, что имело начало. С этим Тихоновецкий и сам не спорил, вопрос только, когда? Через неделю, месяц, год? Или еще дольше? Однако, почему-то мало кто из опрошенных сомневался, что мертвяки не протянут до конца года. Хорошо бы так – вот только протянут ли до конца года они сами? На этот вопрос опрашиваемые только усмехались, ну как же, у нас все еще есть армия.

Железная аргументация, ничего не поделаешь. То, что армия деградировала, рассыпалась, переставала слушаться приказов и с каждым днем растворялась среди гражданских, никак не в силах одолеть вроде бы такого хрупкого противника, неуклюжего и тупого, медлительного и нескладного это будто не касалось отвечавших на вопросы Валентина. Главное, армия была. Плохая, хорошая, неважно. Просто была, уже этим внушая веру большинству в свою мощь. Мы привыкли к ее победам, вон как пятьдесят восьмая легко сокрушила Украину и завоевала Крым. А до этого отбила агрессию Грузии и оторвала у нее две республики. А прежде задавила Чечню. А еще раньше сломала хребет Гитлеру – да такой плакат вывешивался каждое девятое мая на центральной площади города, несмотря на всю нелепость содержания. Армия ломает хребет одному человеку – чем тут гордиться? Да, подразумевалась победа в Великой отечественной, но порой то, что имелось в виду запрятывалось под такие нелепицы….

Вот и сейчас ему приснилась какая-то глупость. Пригласил однокашник в армию служить. Дескать, мол, не хухры-мухры, а наша армия, православная. Валентин почему-то сразу согласился. Добрался до каких-то исторических развалин: почти загород, какие-то проулки, дворы, все грязью заросло. Приятель подвел к маленькому домику, скорее, сарайчику, в нем кроватей в два ряда и нет тумбочек – вроде как солдатская спальня. И поп, сообщивший, что тут обычно двадцать семь человек спит, как раз с Тихоновецким полный набор будет, и дал Валентину градусник. Он с этим градусником до вечера ходил, по журналистской своей привычке выясняя, чем обычная армия от православной отличается, затем вернулся в часть. Отдал градусник дьячку, на нем значились положенные тридцать шесть и шесть, но вот красной отметки не было, как и не было на градуснике других чисел, от начала и до конца его шли только заветные тридцать шесть.  Посмотрев градусник, дьячок сказал, годен, но сегодня не запишу, приходи завтра с утра. К собственному удивлению, Валентин ответил согласием.

И проснулся. Было еще темно, где-то глухо постреливали автоматы. Как-то не так, как обычно, вечно настороженное ухо сразу уловило эту разницу и настоятельно посылало сигналы в мозг, а вот он, со сна, не спешил принимать и обрабатывать. Наконец, понял и разом сел на кровати.

Стреляли со стороны участков: дробное тарахтение доносилось с противоположной стороны дома, потому звучало чуть глуше, чем обычные отстрелы, проводящиеся вниз по реке, вплоть до пересечения с Которослем. Но сейчас и голос автоматов был иной и продолжительность очередей увеличилась. Он подошел к окну. Тьма лежала на городе, всего начало пятого, самый час волка, до рассвета еще очень долго. В такие часы люди, проснувшись, часто лежат без сна, погруженные в себя, оглядывая внутренним взором жизнь минувшую и наступающую и не находя ни в той, ни в другой светлого пятна: тьма уходящей ночи захлестывала все, забирая надежды и оставляя только беспросветное отчаяние. За час до рассвета обычно и умирают, так и не дождавшись долгожданного пробуждения солнца, измученные бессонницей, навалившейся из ниоткуда, измочаленные думами, утратив последнюю связующую нить со светилом, которое с каждым днем отсрочивало свое свидание с миром на минуту или больше.

Валентин встряхнулся, вышел на балкон, стараясь не разбудить родителей, вдохнуть свежий воздух с реки и немного придти в себя. После сна, после…. Ухнула пушка, заставив стекла зазвенеть, а его подпрыгнуть на месте. Валентин попытался высунуться с балкона, чтобы понять, откуда стреляли. Автоматы затрещали плотнее. Кажется с района Северного кольца, от Шевелюхи. С тех участков. Новая стрельба. Нет, сейчас стреляли совсем с другого края, с Мостеца или Красного Бора. Или… мама беспокойно заворочалась, но не проснулась.

Стрельба усилилась, он накинул халат, вышел в коридор и тихонько открыв входную дверь, пошел на противоположную сторону дома, посмотреть, что же там происходит. Вот странно, только сейчас понял, что в руке сжимает мобильный телефон, нет, не для звонка, чтобы снимать. И поднял его, выбирая цель.

Соседние дома загораживали обзор, впрочем, не настолько, чтобы не видеть густых клубов дыма, растянувшихся сразу над несколькими участками. От самой Шевелюхи и до Филина.  Слабый ветер дул с Волги, так что гарь уходили далеко на восток. Стрельба же слышалась, казалось, отовсюду. Наконец, ухнула пушка, и в этот момент на его плечо легла теплая шершавая рука. Он вздрогнул всем телом и резко обернулся.

– Своих не узнаешь? – увидев дымы, отец разом перестал улыбаться.

– Не ожидал, что ты встанешь.

– Я ж пока не оглох. Стреляют, да еще как. В Анголе, помню, стреляли так только раз, когда войска прорвали оборону в Кахаре, а пограничники драпанули разом, кто куда. Южноафриканцы на внедорожниках рванули на север, с поддержкой вертолетов, с ходу смяли сопротивление в Куито-Куанавале, там база кубинцев была небольшая, и долгим марш-броском, не останавливаясь, к нам, в Менонгве. Ты не представляешь, что там разом началось. Как будто муравейник разворошили.

– Похоже, здесь тоже разворошили, – они оба помолчали.

– Ничего, сынок, если это воякам крупномасштабное наступление с перепоя мерещится, еще ничего. У нас в Менонгве, тоже ангольцы высыпали на улицы, кто из МПЛА, те документы жгли, кто из прифронтовых районов – в темноту сразу стрелять стали, не дожидаясь, пока оттуда вертолеты налетят и всех выкосят. Интересный факт, выносить не хочется, но не вспомнить не могу. Все, кто там воевал, отмечали, что местные вояки, что из Намибии, что из Анголы, не суть, страшно боялись грохота. Любого грохота из темноты. Буквально до того, что бросали оружие и ничком падали. При этом все знали об этой и собственной слабости и слабости противника, соответственно, так что при атаках устраивали такой шум, что мертвых бы разбудили… гм.

– Да уж, мертвых как раз разбудили.

–  Похоже те вояки испытывают подобный же комплекс. Кто там стоит, сынок, не в курсе?

– Кажется, внутренние войска. Кто-то из Средней Азии. В Филино, точно набранные из Узбекистана части.

– Нет, эти не должны. Значит, – отец нахмурился. – Дело непростое. Знаешь что, давай, поднимай маму и начнем потихоньку собираться.

– Пап?

–Да вон смотри, к мосту по проспекту Авиаторов машины вереницей. У тебя зрение получше, на крышах барахла много, так? – Валентин молча кивнул. – Значит, участки сдали.

– Почему же горит, как ты думаешь?

– Свои поджигают, чтобы не дать пройти дальше мертвецам. В Анголе тоже так выжигали саванну, чтобы солдат остановить. И своим сигнал дать. Мертвяки через огонь не сунутся, значит, пойдут в обход, значит… слушай. У меня действительно нехорошее предчувствие. Похоже их много. А вот армия… я не слышу стрельбы с Красного бора. Должны стрелять и вон оттуда, – он протянул руку, показывая на заросли, за которыми находился поселок. Его не подожгли и не стреляют по мертвецам, потому как либо чего-то выжидают, либо брешь в обороне. И думается последнее. Так, знаешь, что, Валь, иди машину распаковывай, а я пойду сам маму разбужу.

Таким отца он не видел прежде. Обычно тихий, спокойный, погруженный в собственные думы, пережевывающий воспоминания, приправленные шутками-прибаутками, он внезапно преобразился, став тем самым героем рассказов, о котором снисходительно-иронически рассказывал.

– Пап, так куда мы сейчас?

– Соберем быстро манатки, и переберемся через Волгу, пока паники нет и сирену не включили. Домой, на зимние квартиры, – он усмехнулся, но как-то совсем невесело. – Валь, не стой, иди, расчехляй машину и возвращайся, помогай упаковывать вещи. Времени не так много. Через час…

Его прервал протяжный звук сирены, донесшийся откуда-то из Филина. Отец развел руками и повернулся, чтобы идти домой, Валентин стремительно скатился по лестнице к гаражу.

Через полчаса, может, чуть больше, они уже собрались; сирена, погудев минут пять и разбудив весь город, замолчала, жители, испуганные жутким воем, приникли к телевизорам, радиоприемникам, некоторые, особенно храбрые высыпали на улицу, не понимая, что происходит, спрашивали у всех подряд, особенно у тех, кто уже забравшись с немногочисленными пожитками в авто, проезжал мимо. Но никто ничего толком не знал, да и спросить не у кого оказалось, а посему настроения преобладали панические. Валентин высунулся из окна, спросил у проезжавших мимо «Жигулей» десятой модели, что происходит, в ответ водитель пожал плечами, заметив, что менты сдурели окончательно и «похоже, на своих в наступление пошли», теперь лучше все бросить и уехать. А у него там домик и десять соток огорода. На вопрос, где армия, тот лишь руками развел, насколько позволял салон малолитражки.

В тот момент, когда «Жигули» Тихоновецкого отправились по набережной к Октябрьскому мосту, движение было весьма оживленным, словно в час пик. Мост был оцеплен ОМОНом, как со стороны въезда, так и на выезде, милиция, прячущаяся за БТРами, не торопилась вступать в объяснения, возможно, сама толком не знала, для чего именно ее согнали сюда, помимо контроля за движением. Теперь оно осуществлялось только в одну сторону – в центральные районы города. Когда они проезжали мост, по соседнему, железнодорожному, в противоположном направлении двигался состав с бронетехникой.

Наконец ожил мегафон, кто-то из командования, осуществляющих эту операцию, решил прояснить суть ее для всех.

– Уважаемые жители левого берега! – рявкнул зычный глас так, что эхо пошло гулять по Волге. – Решением военного совета вам надлежит в ближайшее время покинуть свои дома на срок проведения операции по зачистке местности от живых мертвецов. Берите только самое важное – деньги и документы, за остальное можете не беспокоиться, наши солдаты… – подозрительная пауза, секунд в десять, и снова: – Вам нечего опасаться, но нашим войскам требуется перегруппировка, поэтому мы просим вас очистить левый берег во избежание возможных катастрофических недоразумений. Время окончания сборов – шесть часов тридцать минут утра. Убедительная просьба уложиться в это время.

– Штатский говорит, – заметил отец. – Военный бы так не рассусоливал. Валь, сверни на Волжскую набережную, у меня какое-то дурное предчувствие, касательно этого голоса.

– Что ты имеешь в виду? – тут же спросила мама. Но отец молча покачал головой.

– Буду не прав, нервы потреплю, прав – накаркаю. Не хочу говорить.

Они проехали вдоль набережной. На этом берегу тоже было заметно некоторое оживление. По крайней мере около десятка БМП выстраивались вдоль берега, ощерившись пушками на противоположную сторону реки. Вокруг них суетились солдаты. На вопрос Валентина, что происходит, ему ответили с третьего раза и то нецензурно. Он проехал дальше.

– Что скажешь, пап?

– Закрывают тылы на случай поражения. У нас в городе два моста через Волгу, как ты знаешь… – он неожиданно замолчал. И перевел на другую тему: – Знаешь, Валь, отвези нас с мамой домой, мы сами распакуемся как-нибудь, а ты давай в мэрию, в правительство, словом, пошевелись, узнай, что же произошло, отчего все так покатилось.

Оставив родителей распаковывать немногочисленные пожитки на старой квартире, Тихоновецкий бросился в мэрию, там ему дали от ворот поворот, сообщив, что начальство у губернатора, тогда он рванулся на Советскую, в правительство области.

Сама площадь являла собой потревоженный муравейник; в этот ранний час, а солнце только восходило, окрасив восток в нежно-розовые пастельные цвета, всю ее занимали машины с номерами местного чиновничества. Тихоновецкий попытался пробраться к зданию правительства, но там уже выстроились журналисты местной телекомпании, ожидавшие выхода губернатора, и жители окрестных домов, потревоженные сиреной. По расслабленному состоянию охраны поняв, что еще какое-то время до появления губернатора у него есть, Валентин вновь впихнулся в машину и помчался к Октябрьскому мосту.

Командование прибыло на место проведения операции, милиция наконец, разобралась, что к чему, и теперь интенсивно прогоняла беженцев с левого берега на правый. Поскольку об их дальнейшей судьбе никто не озадачился, большинство оставалось непосредственно за мостом, образуя громадное скопище народа, не давая другим ни пройти, ни проехать. Начальник гарнизона, пытаясь разогнать матерящую его толпу, кстати вспомнил о пустующих новостройках в районе Осташинского кладбища, всем было рекомендовано располагаться там и немедля, иначе он будет вынужден применить силу. После заявления, подкрепленного порцией матюгов и выстрелом в воздух, толпа стала потихоньку рассасываться, Тихоновецкий пробрался к полковнику мотострелковых войск.

– Да хрен его знает, что происходит, – честно признался тот всматриваясь в бинокль на другой берег. Удушливая завеса дыма постепенно редела, а стрельба становилась все слабее. – Можешь так и записать. Только не маши мобильником, у меня ребята нервные, могут запросто отобрать, а самого в реку сбросить.

– Кто проводит операцию?

– Да хрен… короче, пиши так. Операция проводится совместно с внутренними войсками с целью уничтожения сил живых мертвецов, внезапно проникших на территорию левого берега в количестве не знаю скольких тысяч. Тут их до черта, словом. Нас с Ростова перебросили, чтобы вашу дыру заткнуть. На том берегу были одни срочники, тебе неизвестно? – Валентин помотал головой. – Ну да, секретность, мать всех побед. Вот наш полк в полном составе и сорвали. Не знаю, кто теперь Ростов будет охранять. Видимо, с железной дороги бронепоездом, – он зло матюгнулся.

– Я сам с правого берега только перебрался, – заметил он.

– Мои соболезнования, – ответил полковник. – Я тоже только оттуда, дела дерьмовые. Люди бежать не хотят, думают пересидеть в своих халупах. Развернуться там негде, срочники убежали все, что ли, заразы мелкие, менты вообще сдурели. Кстати, какие-то удоды там коноплю выращивали, она как раз поспела. У меня нехорошее ощущение, что из-за нее весь сыр-бор.

Зазвонил мобильный, полковник спросил, какая часть расквартирована в Филине, услышав ответ, снова ругнулся, приказал «давить всю эту заразу гамузом». Далее Тихоновецкий узнал, что зомби много пришло еще в начале ночи, и за это время практически весь берег ими захвачен. Непонятно, с кем именно все это время воевали менты и срочники, поскольку трупов его подчиненные до сих пор не нашли. А вот конопли было в избытке, пожгли менты, удоды, вместе с домами.

– Хорошо, запах сюда не идет, – добавил полковник, снова выдав матерную тираду, – а то бы смаковали и тут. А ты куда собрался?

– У меня редакция на том берегу…

– Дурень, какая там, на хрен, редакция. Все, теперь безработный, –Полковник смотрел на Валентина, как на малое дите, которому все надо объяснять: – Если менты сейчас побегут, тут не до редакции будет. Вон они где БМП свои поставили, сами за себя боятся… Первый, вы на месте? Ну так включайте артиллерию, мать вашу, я музыки не слышу! Музыка должна звучать, как у Бетховена, ясно? Чтоб глухой почувствовал…. И связь работает ни к черту, зараза, вообще, никто не работает. Просрали армию, удоды, а потом удивляются, – он обернулся к Валентину. – Сейчас наши пойдут, тебе лучше вообще пулей домой и укрываться в подвале.

Тихоновецкий его не послушал, помчался к Которослю, надеясь, найти лодку и переправиться. Правда, грести он не умел, но полагал это делом нехитрым. Впрочем, с лодками возникла проблема – все они уже находились на той стороне и назад пока не спешили, владельцы почуяв выгоду, ждали клиентов. Туда же перебазировались даже водные велосипеды с детского парка на Которосле. Мимо него проплывал как раз один, верно, запоздавший. Водитель недоуменно посмотрел на Валентина, но тот взмахнул корочкой, и за полтинник тот согласился перевезти его на другой берег. В этом месте течение Волги было относительно слабым, но все же хотя оба жали на педали что было сил, оных хватило разве что на середину пути.

– Эх, до Таманского острова хорошо шло, – пожаловался извозчик. – Вот что, давай берись за доску и помогай. А то так до Астрахани догребем.

В самом деле, течение их сносило, они спустились уже мимо Нижнего острова, на той стороне виднелись причаленные навечно ржавые баржи. Сзади на велосипеде были укреплены доски, видно, чтобы груз складировать, пришлось их срочно отрезать и пускать в ход. С левого берега, со стрелки, уже уходили первые лодки, груженые под завязку жителями Паркова и Среднего. Что-то кричали, показывая назад. Владелец велосипеда резко встал на ноги, отчего шаткая конструкция едва не перевернулась.

– Все, борзописец, валим назад. Мертвяки уже на ЯРГРЭС. Слышишь?

Он не слышал, держа мобильник перед собой, Тихоновецкий навел объектив на паром, перевозивший людей к железнодорожным складам. На той стороне, у Нижнего, в воду медленно входили мертвые. Валентин вздрогнул, когда увидел их. Столько времени не попадались на глаза, и тут на вот. Извозчик, доселе трясший его за плечо, просто отвесил подзатыльник, только так достучавшись до Тихоновецкого.

– Крути педали, давай, чего снимать. Все равно газеты больше нет.

Велосипед начал медленно поворачиваться; Валентин оглянулся, попросил бинокль у извозчика – на косу, что меж Тверицами и Парково, спешно выбегали люди, не раздумывая, бросались в холодные воды Волги. Кто-то пытался тащить на себе какие-то узелки, но этой затее не суждено было продлиться дольше сотни метров. Многие из прыгнувших в воду, тонули на глазах бесстрастной камеры Валентина. Продолжавшего все так же механически, помимо воли снимать, крутя педали, медленно возвращаясь на правый берег, к железнодорожной пристани.

Через полчаса издалека, верно, от Филина, донеслось уханье пушек и стрекот тяжелых пулеметов. Как ни странно, сперва им отвечали, но вскоре умолкли. Грохот же не прекращался весь день, застыв где-то в районе Твериц и Маяковского. А уже под ночь, когда стрекотание пулеметов неожиданно смолкло, в ход вступили пушки БМП, стоявшие на Волжской. Они били прямой наводкой по противоположной набережной. В небе некоторое время барражировали пяток вертолетов, поливая свинцом улицы правого берега и посылая неуправляемые ракеты в неведомые цели. Несколько снарядов угодили и в его дом. Когда край осел и рухнул, подняв клубы бетонной пыли, Валентин ушел с переполненной зеваками набережной, встречавшими, кто рукоплесканиями, кто вскриками, каждый выстрел. Утром стало ясно, что берег полностью перешел под контроль зомби. Оба моста синхронно были взорваны, символизируя это поражение.

84.

Ближе к вечеру Дзюба приехал в телецентр, где выступил с программной речью – на этот раз заготовленной им самим, прямо в здании захваченной Администрации. Пока выводили губернатора и всю его камарилью, переправляя под домашний арест, он набрасывал конспект, лишь изредка отвлекаясь на звонки и большей частью односложно отвечая на поздравления. После митинга Лаврентий разом выдохся, словно у него сели батарейки. Была ли тому виной бессонная ночь или наконец-то изгнанный постоянный стресс, но на прямой эфир он приехал совершенно разбитый. Сил на радость не хватило, он едва улыбался в камеру и говорил большей частью по бумажке, разбирая свои каракули. Наверное, телезрителям, прильнувшим к экранам, могло подуматься, что он здорово под мухой.

Выговорившись, Дзюба отправился на пресс-конференцию, в том же здании, но двумя этажами выше. Журналисты уже собрались, но секретарь, заметив усталость героя дня, все же решил дать ему часок отдохнуть, объяснив временный простой деловой необходимостью. На самом деле Лаврентий как рухнул на диван, так и отключился. Через два часа, встрепанный, он отвечал на вопросы. Да, правительство формируется, завтра он назовет состав, как вы понимаете, сплошь знакомые люди, некоторые из которых еще не отысканы, поскольку в КПЗ. В запале Лаврентий дал приказ выпустить всех задержанных из изоляторов временного содержания за прошедшие дни. Касательно отношений с Россией, Японией и другими державами, все будет решаться в процессе. С господином Марковым он мог бы побеседовать – надо бы обменять наш ОМОН, отосланный за Можай, на арестованного губернатора и его челядь. Журналисты посмеялись, но Дзюба говорил совершенно серьезно. А что до Хабаровского края и всех прочих соседних областей, так мы открыты. Мы не разваливаем Россию, мы ее собираем заново. На что собравшиеся ответили овацией и стали расходиться.

Следующим днем с ним связался Тикусемо, напросился в гости. Выяснилось, он звонил еще вчера вечером, но Дзюба, отключив все телефоны, спал до полудня. Поздравил со случившимся, наговорил столько лестных слов в его адрес, что Лаврентий, хоть и был спросонок, почуял подвох. Да и Акио-сан не скрывал намерений.

– Теперь мы можем говорить с вами откровенно. У меня вчера были долгие переговоры на ваш счет с моим правительством, полагаю, на следующей неделе вы непременно встретитесь с самим премьер-министром. Он пожелал пригласить вас. Сразу предупрежу, помимо вопросов дружбы и партнерства, выделении транша и гуманитарной помощи, речь пойдет и о территориальном споре, который мы надеемся с вашей помощью разрешить.

Все японцы одинаковы, подумал Дзюба, вздохнув. Как только речь заходит о геополитике, сразу припоминают Северные территории. Впрочем, теперь они пустынны, ни одной живой души вообще на всей Курильской гряде. И дело не в этих проклятых зомби – просто стало невозможно жить – без электричества, без хлеба, вообще, без связи с Большой землей, которая разом забыла о старательно удерживаемых территориях, едва поднялись первые мертвецы. Многие бежали на Камчатку, многие на Сахалин и Большую землю. А вот теперь и Сахалин находится в том же положении: без света, канализации, воды, без всего. Недаром его глава сразу после пресс-конференции позвонил Дзюбе и попросил протекции над его областью. В другое время Лаврентий был бы счастлив такому предложению, особенно скорости, с которой Дальневосточная республика обрастала территориями, сейчас он только сухо согласился и сообщил, что поставит этот вопрос в завтрашнюю повестку дня.

– Я слушаю ваши претензии, – произнес Лаврентий. Тикусемо нервно потер ладони и произнес:

– В двух словах, наш кабинет министров договорился до следующих условий. Мы предлагаем вам безвозмездный транш в пятьдесят миллиардов иен, а так же гуманитарную помощь в объеме пяти миллиардов иен, отправляемую за наш счет и не оплачиваемую никоим образом. Взамен вы соглашаетесь на некоторые территориальные уступки. Не буду ходить вокруг, сообщу сразу, нас интересует Курильская гряда, а так же Южный Сахалин, точнее не сам он, а его морские запасы, вы понимаете, у нас очень сложная продовольственная ситуация, – Дзюба только открыл и закрыл рот, Тикусемо продолжил: – Конечно, все это предмет переговоров, условия предварительные, да вот еще что, на территории Южного Сахалина, пока еще не решено, где именно, будет размещена наша база. И все военные кладбища на южной части острова переходят в нашу собственность, простите, я хотел сказать, те из них, где захоронены наши воины с обеих войн.

– Какими могилами, вы в своем уме? Вообще, что вы говорите такое?

Тикусемо замолчал, потом неожиданно рассмеялся.

– Да, как-то диковато в наше-то время. Но это обязательное условие.

– Короче, территория вам все равно нужна. А не только рыба. Вы туда буракуминов высылать будете? Или корейцев?

– Простите, я не могу ответить на этот вопрос.

– Ну конечно. А я могу вам ответить прямо сейчас. И не только на этот. Выходит так: вы выкачиваете из Охотского моря рыбу, а затем продаете ее нам, взамен же намерены получить еще и сахалинский шельф с нефтью.

– Послушайте, Лаврентий Анатольевич, это не экспансия, это восстановление наших исконных территорий. Ведь ваше государство, вот именно ваше государство, тоже не прочь заполучить и все соседние области, как Сахалинскую, и вы будете говорить при этом о новом возрождении  России. Мы, после поражения во Второй мировой, тоже только и делаем, что говорим о возрождении былой Японии, но согласитесь же, что наш народ столько вытерпел за прошедшие годы, что мог бы себе позволить.

– Наш народ вытерпел куда больше. И тоже хотел бы позволить много чего. Впрочем, извините, Акио-сан, но все вопросы о территориях мы будем обсуждать на встрече с премьер-министром. Полагаю, он прибудет к нам в город для переговоров, я приглашаю, если он не побоится пересечь пролив. Пусть прилетает и посмотрит, а то вдруг ему территории не понравятся.

Тикусемо задохнулся, но смолчал. И неожиданно произнес:

– Вы правы, я не вправе обсуждать с вами подобные вопросы. Это прерогатива главы государства.

– А Северные территории, – неожиданно добавил Дзюба, смотря собеседнику прямо в глаза, – вы получите. Это я могу обещать хоть сейчас. Предлагаемая вами компенсация как раз их и покроет. Можете так и передать господину премьер-министру.

Тикусемо долго молчал, наконец, молча подал руку: говорить больше не о чем. По прошествии часа после визита позвонил Устюжный, судя по тому, с чего начал разговор старик, Тикусемо заходил и к нему, сразу после визита к Дзюбе.

– Присоединяюсь к поздравлениям, вы в самом деле, человек удивительный, вот так просто взяли и свергли кремлевскую клику, сразу вспоминаешь ГКЧП, – почти скороговоркой произнес учитель. – Или скорее Февральскую революцию. Власть как сама собой растворилась. Но я не об этом. Вчера не мог вам позвонить, сильно переживал, давление, знаете ли.

– Я вас понимаю, – Устюжный два прошедших дня тактично выдерживал паузу, разглядывая противостояние сторон как бы со стороны. В самом деле, он почти ничем не рисковал, подумал Дзюба с некоторой даже досадой на предусмотрительность старика – гарантиями губернатора заручился, а за Лаврентием не заржавеет. При любом раскладе остается с джокером. – Все же жаль, что вы вчера не ответили, мы работали над составом правительства, право же, я даже не знаю, что теперь вам предложить, – если он ожидал реакции от Устюжного, то не добился оной: старик покряхтев для приличия, заметил:

– Лаврентий Анатольевич, да мне просто приятно, что вы обо мне вспомнили. В мои-то годы да власть иметь, нет, это уже не то. Пенсия, самая простая стариковская пенсия, вот мой удел. А если у вас не разобрали еще по крайности пост главы вашей Администрации, или управления делами, то мне и этого будет за глаза достаточно.

Дзюба хмыкнул, но согласился, пост руководителя Администрации был вакантен, хотя бы потому, что саму Администрацию Лаврентий подумывал упразднить. Но раз Устюжный хочет, почему бы и нет. Его советы и.о. президента новой республики еще ой как пригодятся. Пусть даже Администрация и будет состоять из одного человека.

Далее Глеб Львович поинтересовался Тикусемо, вот тут уже Лаврентий перестал сомневаться, что Акио-сан усердно дублирует все свои действия на обоих лидеров, молодого и старого, видимо, в правительстве Японии решили ставить сразу на двоих: ведь в прежнее время Устюжный был куда большим авторитетом, нежели отчаянный молодец Дзюба, от которого всего можно было ожидать. В том числе и передачи власти своему учителю, почему бы и нет. Пускай и неформально, как это произошло в восьмом в России: прежний хозяин сменил должность, став скромным премьер-министром, а на трон поставил престолоблюстителя, который всем нравится, но который всегда внимает своему наставнику и шага не сделает без указки, а по истечении четырех лет, уступит место без вопросов.

Дзюба предпочел сообщить все в точности, как было в разговоре: условия, его контраргументы, реакцию Тикусемо. Устюжный некоторое время молчал, потом произнес:

– Сам пришел, интересно. И показательно, видимо, хотел посмотреть реакцию. Мне-то он для проформы звонил, как я теперь понимаю.

– И передал те же условия, – Дзюба констатировал факт. Устюжному не оставалось ничего, как согласиться: – Значит, не доверяет новой власти.

– Да куда мне уж, я ведь… впрочем, японцы в каждом семидесятилетнем человеке видят молодого перспективного политика. Нация такая.  А вспомните, любопытный факт: дедушка Ленин умер в пятьдесят четыре, а вот наш Пашков, вернее, уже не наш, в те же пятьдесят четыре еще действительно молодой и перспективный политик. Но я отвлекся – вообще, вы совершенно правы. Мир с Японией нам нужен, обмен на острова подойдет, а вот новые их пожелания это по большому счету прощупывание ваших слабостей. Если поддадитесь, начнете колебаться, они на вас насядут, и мгновенно сожрут. Будем сырьевым придатком и не выкарабкаемся никогда. Но и мир с Россией нам очень важен. Это наша общая родина. Да и… ну сами посудите, куда ж мы без нее.

– Сперва я хотел бы поговорить с японским премьером. А потом с Пашковым. Надо с требованиями разобраться.

– У Пашкова тоже будут требования. Матросская тишина по нам плачет. А вообще и с них можно что-то поиметь. Хотя бы безопасный коридор по Транссибу, да и помимо того. Япония и Россия останутся для нас важнейшими векторами развития, и в зависимости от того, как нам удастся меж ними лавировать, будет зависеть успех всего предприятия, – с улыбкой Дзюба понял, что Устюжный все еще не смеет называть новое образование Дальневосточной республикой, предпочитая любые эвфемизмы. Они поговорили еще немного о делах насущных, о заседании кабинета, на котором желательно присутствие Устюжного, тот немедля дал свое согласие, разговор подошел к концу, собеседники распрощались. Но совсем ненадолго.

Все последующие два дня были заполнены до отказа, но все хлопоты были приятными. Дзюба сформировав было кабинет, вынужден был его переформировывать заново: за эти сорок восемь часов к республике, уже безо всяких кавычек произносимой даже Устюжным, присоединились Хабаровский край, во главе которого встал протеже Дзюбы, Амурская и Охотская области, с прежними губернаторами, отчасти, ради такой возможности и переметнувшиеся к  Лаврентию, а так же Чукотский автономный округ, давно потерявший своего кормильца-олигарха, а потому маявшийся без денег и власти. Последней вошла Якутия, ее президент долго кобенился, но как только речь зашла о северном завозе, тут же сдал позиции. В итоге осталась только Камчатка, пожелавшая сохранить верность Маркову, обеспечив свою независимость от посягательств флотом и армией, расквартированными на ее территории и считавшими себя обязанными подчиняться верховному главнокомандующему.

И все же, почти треть территории России покинула федерацию, и за три дня сформировала одно из крупнейших государств тихоокеанского региона. Скорость, с какой была создана Дальневосточная республика, поразила даже самих ее создателей. Устюжный уже намечал планы на ближайшее будущее – если не Камчатка, то Читинская область, Красноярский край, может, даже Бурятия, а там, чем черт не шутит. И пусть нас мало, всего-то шесть миллионов, но зато какие недра достались, если рачительно из использовать, это будет Клондайк, Эльдорадо.

Мысли испортила новость о визите Маркова. Президент не пожелал общаться в телефонном разговоре ни с и.о. президента, ни с кем бы то ни было из новой власти, некто из его Администрации просто уведомил Дзюбу, что к ним прибудет президент – и точка. Дзюба немедля перезвонил президенту, благо гербовый аппарат стоял в его кабинете.

«Потом в новостях сообщат, что разговор между президентом России и лидером повстанцев, или как там они меня называют, состоялся по инициативе самого Дзюбы», – подумалось ему, когда он ждал ответа секретаря, и наконец, соизволение Дениса Андреевича снять трубку.

Президент слушал молча. Затем сухо спросил о причине звонка.

– Вы собираетесь посетить Владивосток, – Марков подтвердил, – но мы не обговорили предварительные условия.

– Вы мне собираетесь ставить условия, Лаврентий Анатольевич? – снисходительно, словно заигравшегося ребенка, спросил президент.

– Это не совсем условия, просто договоренность, которую лучше уладить заранее, – Дзюба поперхнулся собственным подобострастием и начал заново: – Видите ли, Денис Андреевич, у меня находятся около трех тысяч бойцов внутренних войск, а так же весь аппарат бывшей Администрации Приморья во главе с губернатором. Я хотел бы обменять их на наши части внутренних войск и ОМОНа, вывезенные по вашему приказу две недели назад.

– Лаврентий Анатольевич, я не собираюсь обсуждать с вами никаких предварительных условий. Кроме пожалуй, одного: я подписал указ о введении на территории Приморья прямого президентского правления, как только я прибуду во Владивосток, мне бы хотелось получить немедленные подтверждения действенности моего указа.

– То есть, судьба солдат вас не интересует?

– Простите, а вы что же их, расстреливать собираетесь? Я полагаю, до моего визита можно и подождать. А там уже я рассмотрю условия ротации.

– Денис Андреевич, простите, я говорю сумбурно, дело даже не в самих солдатах. Просто ваши условия, как бы это сказать, кажутся мне несколько странными. Понимаете, мы вроде как стали самостоятельными.

– О чем вы это, Лаврентий Анатольевич?

– Я имею в виду Дальневосточную республику, включающую не только Приморье, но ряд других областей и краев.

– Лаврентий Анатольевич, прошу прощения за вопрос, а вы-то хоть за пределами Владивостока бывали, в путешествиях по вашим присоединившимся краям? Нет? Послушайте, вам не кажется, что все это есть плод вашего воображения, вас и ваших товарищей по несчастью, зачем-то свергших законную власть и пытающихся шантажировать уже нас? А я лично уверен в обратном. Я имел разговор сегодня утром с губернатором Камчатки, он уведомил меня, что ваш мятеж, не более, чем буря в стакане воды.

– Камчатка не входит в состав Дальневосточной…

– А что же входит? Лаврентий Анатольевич, одумайтесь, ведь по сути, вся ваша власть как у большевиков в семнадцатом, ограничивается стенами Владивостока. А то, что вам наговорили ваши товарищи из других регионов, так это исключительно головокружение от ваших же успехов. Я последний раз призываю вас одуматься и подготовиться к моему приезду. Немедленно освободить губернатора и всех удерживаемых вами государственных лиц и ждать меня у трапа самолета, вас и Устюжного. Я вам даю слово президента, что кроме потери имени и чести, вы более ничего не потеряете. А после сдачи города, можете спокойно отплывать в Японию, полагаю, вы именно на их деньги устроили балаган со стрельбой.

– Денис Андреевич…

– Вы меня понимаете, Лаврентий Анатольевич? – Дзюба вздохнул. Ну как тут объяснишь, без угроз и ультиматумов, простым человеческим языком, что у них все серьезно, что отделение от России уже свершившийся факт, что все изменилось за прошедшие дни, решительно все. Но нет, президент не хотел слышать подобного, принимая слова и.о. президента Дальневосточной республики за очередной демарш доставшей власть оппозиции, вечной оппозиции, которой никогда ничего не светит. Так всегда было, так вещали СМИ, никакие иные речения не допускались к эфиру. Кажется, Марков запамятовал, что бывает какая-то иная реальность, и так свято уверовал в нее, что перестал замечать разницу, более того, если что-то в жизни отличалось от телевизионной картинки, он, да и не один он, не верил глазам своим. А сейчас и ушам не верил.

– Вы беседовали с командующим Дальневосточного военного округа? – вопросом на вопрос ответил Дзюба.

– Я отстранил его от командования, назначив другого. Тот уже отчитался о проделанной работе: брожение в войсках, если и было, то пресечено в корне. Офицеры исполняют свои обязанности, младший состав на местах, борется с проникновением живых мертвецов в города и освобождает поселки. Как видите, я даже более осведомлен о вашей безвыходной ситуации, нежели вы сами.

Дзюба побагровел.

– Вы не желаете меня понимать, не желаете слушать никого, кроме ваших подхалимов, которые… простите, как фамилия нового командующего округом?

– Носов Алексей Павлович.

– Прекрасно. Я найду его и сегодня же вышлю вам спецрейсом. Может, тогда вы убедитесь в моей правоте, а не его бреднях. А после этого перезвоню и мы договоримся об условиях обмена солдат – ведь вы о них так и не вспомнили. И только потом…

– Прекратите паясничать, Дзюба!

– И не собираюсь. Более того, если вы попробуете прилететь, не согласовав со мной условия вашего прибытия, вам будет отказано в посадке. Может тогда до вас дойдет решительность наших намерений. И полнота нашей власти. Нашей, – с нажимом повторил он и, не прощаясь, с грохотом бросил трубку на рычаги. И долго сидел, дыша как после трех километров пробежки, глядя на старый дисковый аппарат с гербом России.

Наконец, вошла Надежда. Долго ждала, когда шеф обратит на нее внимание, наконец, коснулась его плеча. Дзюба шевельнулся, оглядел свою бывшую секретаршу, и медленно произнес:

– Полагаю, тебе пора стать первой леди. Что скажешь?

Она вспыхнула, смущенно потупилась и немедля кивнула.

85.

Осень потихоньку добралась и до этих краев, незаметно проникла на полуостров стылыми дождями и ветром с севера. Похолодало, градусов на пятнадцать, что после августовской жары казалось просто несусветной морозякой, подобную которой старожилы не могли или не хотели припоминать, а списывали все на приход российской армии. А то, что та же армия сейчас бежала со всего Северного Кавказа – это втолковать дедам не представлялось возможным. «На войне всякое бывает, – отвечали они, –вот тот Сталин до самой отходил Волги, но ведь потом поднял народ на победу и дошли наши до Берлина». А про брошенное в очередной раз на произвол судьбы население объяснять им не приходилось. Сами пережили. Как тут не вспомнить мать, что девчонкой во время оккупации клянчила у немцев картошку или добывала на сжатом поле пшеничные колоски для семьи. Как-то она рассказывала, что однажды, ее больную и голодную, отступавшие солдаты вермахта одарили невообразимым подарком, – пайкой, щедро разделенной пополам, нет, на две неравные половины, она плакала, неся бесценный дар домой, вернее, в подвал, дом сожгла авиация еще в сорок первом. Плакала, потому что и помыслить не могла о настоящем шоколаде и о той несусветной, немыслимой щедрости, что проявил безымянный немецкий солдат с седыми висками и поцарапанной винтовкой за спиной. Он знал несколько слов по-русски, и долго убеждал на обеих языках девочку двенадцати лет, что ничего ему в отдарок не полагается, что у него тоже семья, тоже дети двое, мальчик и девочка, в далекой Баварии, и что он давно не получал от них писем, и не знает как там сейчас, вроде не все спокойно, он даже хотел показать фото, но похлопав по карманам, в последний момент остановился и еще раз произнеся «кушай на здоровье», ушел, оставив ее одну посреди поля, вспаханного недавними налетами авиации. Март сорок четвертого, освобождение, запомнилось ей именно такими.

Потом она рассказывала о советских солдатах, делившихся с выжившими своими крохами из заплечных мешков, и странно, он, мальчишка, все просил уточнить, кто же давал больше, и почему в ее рассказе так мешаются отступавшие и наступающие. Ведь нельзя же немцев сравнивать с нашими. «Конечно, милый, – отвечала мама, – я и не сравниваю». Он спорил, что немцы всегда немцы, а наши на то и наши…. Впрочем, ее отца именно наши уволокли в Сибирь на вечное поселение по доносу кого-то из односельчан, в следующем марте, сорок пятого, когда советская власть окончательно утвердилась и насколько смогла, очистила леса и дороги от банд националистов и солдат СС и вермахта.

Трудно сказать, почему он вспомнил об этом сейчас. Может, причина тому, то, как пришел к нему майор и что рассказывал  в его кабинете, пытаясь представить вроде все в лучшем свете, но делая сердцу только больнее, особенно после того, как он поспешил сам во всем разобраться, немедленно сорвался и отправился в район Евпатории, где и произошло несчастье. Пока летел на вертолете в район происшествия, все спрашивал, уточнял, выяснял…. Но когда увидел разбитый УАЗ, рухнувший с дороги, сразу все понял. Еще не спустившись в лощину.

Тела уже убрали, убрали и всё, что везли бойцы, возглавляемые капитаном Святославом Корнеевым. Спустившись, он долго осматривал изуродованный внедорожник цвета хаки, пытался отыскать все то, о чем ему говорил майор – зачем. Все и так слишком очевидно.

Но все равно искал. Ведь ему лгали, очевидно лгали в лицо, да, пытаясь приукрасить, не сколько ради себя, или ради него – ради их общего дела. И сейчас он смотрел на груду металла, откуда вытащили трупы молодых парней, уже обращенных или не смогших обратиться и вспоминал слова отчета: «В результате нападения бандформирования на военный патруль погибло два человека, тяжело ранено еще двое. Подкреплением удалось оттеснить в горы и рассеять боевиков».  Давно привычные сводки – разве не такие он и должен получать. Жаль, на деле вышло иначе.

По всей видимости, компания была навеселе, возвращалась из Евпатории в расположение своих. Немного заполночь, дорога тяжелая, трудная. Может, они просто устали. Вернее, он, за рулем сидел его сын. Легкое белое вино, музыка, девушки, все это осталось в прошлом, дурманящем воображение. Он читал, местные жительницы охотно вступают в контакты с солдатами, тем охотнее, с офицерами: как это почти всегда случается на оккупированных территориях на протяжении последних тысяч лет. Он мог рассказать про свою двоюродную тетю… нет, ни к чему еще одна дурная аналогия. Но все так же мучительно просто – машину занесло, он пытался выправить, ударившись наискось о дерево, она сорвалась в лощину, как раз за метр до отбойников. И кувыркалась около двадцати метров вниз по причудливой траектории, пока удар в старый тополь не остановил ее окончательно. Водитель и пассажир, сидевший рядом с ним, погибли, оба пассажира отделались сравнительно счастливо – их выбросило по дороге. Добравшись до горного серпантина, они и позвали на помощь. Или просили обезопасить себя от новых мертвецов? Ему этого тоже не расскажут.

Он долго искал на измятом внедорожнике следы от пуль, конечно, безрезультатно. Нашел то, что не успели вычистить подоспевшие эксперты: осколки трехлитровой бутыли вина, доски от перевозимых ящиков так же с бутылками, очень не хотелось думать дурного о сыне, но мысли сами полезли в голову. Чтобы увериться, в этом или обратном, он навестил выживших в ближайшей больничке. Они взяли вину на себя. Святослав их просто подвозил, бойцов своего отделения, вытащивших со склада разгромленной винокурни остатки былой роскоши. Просто подвозил, он даже не знал…. Глупо было поверить.  Мерзко выслушивать. Он поднялся, и сквозь зубы, пожелав скорейшего выздоровления, вышел из палаты.

Это был его сын, старший. Опора и надежда. Младший сейчас во Пскове гоняет мертвецов. Как хорошо, подумалось жестко, что и Михаил не попал в Крым, что Генштаб, Илларионов лично, не отпустил того в это… в это месиво, в непрекращающийся кошмар, где ломаются, и как быстро ломаются, самые стойкие. Самые надежные, к каковым Корнеев не без оснований относил и Святослава, капитана сорок второй гвардейской мотострелковой дивизии. Он всегда был примером для подражания, еще до войны снискал уважение товарищей и похвалы непосредственного начальства, о чем не без внутренней гордости рассказывал отцу во время их редких, слишком редких, встреч с глазу на глаз. И выслушивал скупые фразы одобрения, словно перед ним не родной сын, а просто капитан, один из множества, что служили в пятьдесят восьмой, заслуживший вызов к самому командующему. А ведь они так и общались друг с другом – через воинский этикет. Ведь он сознательно воспитывал сына именно воинской дисциплиной и прилежанием, именно уставом и его положениями. Словно, они и в самом деле были чужими, становились чужими всякий раз, когда Корнеев встречал Святослава в своем кабинете. Тот вытягивался во фрунт, докладывал, отец шел, навстречу, пожимал руку – кажется, единственная вольность, на которую они и были способны, это поговорить о домашних.  Недолго, совсем недолго, несколько вопросов, несколько ответов. И снова навытяжку, Святослав выходит, дверь за ним закрывается, отрезая от отца. И когда сын не мог видеть, Корнеев провожал его взглядом до машины, стараясь не попадаться молодому капитану на глаза, считая это проявлением неуставных отношений, той фальши, что испортила бы будущую карьеру подающего надежды воина.

А она, эта фальшь, разрушила жизнь Святослава гораздо раньше.

Корнеев ссутулился, сжался в кресле. Вернувшись из поездки в госпиталь, он долго не мог придти в себя. Петренко не было рядом, верный его товарищ, странно, но с ним отношения были куда более простыми и дружескими, чем с сыном, – его зам уехал на север отвоеванной территории. Местные власти, как только завершилась война, всюду требовали внимания военных, любую проблему решали с их помощью, будь то прокладка временного моста через реку или восстановление троллейбусного движения от Симферополя до Ялты.

Хорошо, что он не дождался звонков с соболезнованиями, потому как не смог бы на них ответить, не подобрал бы слов. Россия неожиданно оказалась очень далеко, даже спутниковые телефоны сбоили. Это когда он взял Симферополь, аппарат раскалился от звонков. Связь была скверной, часто прерывалась, но все же была. Сейчас полное молчание. Словно они, его армия и все жители, кто еще оставались в Крыму, оказались отрезанными незримой стеной от внешнего мира. И все проблемы приходилось решать самому, не прибегая ни к чьей помощи, никого не прося, не требуя, не надеясь даже.

Зараза, доставшаяся ему в наследство с пятьдесят восьмой, куда набирали и уголовников, и наркоманов, и всех, кого удалось нагрести, лишь бы пополнить состав, проявила себя почти немедля, как он ни боролся с ней. Сразу после объявления о конце войны, в городах и поселках полуострова начались массовые погромы, в которых участвовали и его воины, коли их можно назвать так; горячие головы остановить удалось только через неделю. А по их окончании началось повальное мародерство, а в Феодосии и откровенный бандитизм. Беженцы потекли из городов и поселков Крыма рекой. Кто в пока еще целую Украину, а кто и в горы.

И еще не забывать о зомби. Он вздохнул. Странно, но за последние дни мысли о живых мертвецах  отошли на второй план, затерялись в суматохе и беготне; да и последние себя проявляли не слишком активно, словно отсиживались где-то, как это не раз бывало за время вторжения. Вот и сейчас затихли, и только в Тамани продолжались локальные стычки со спецназом ФСБ, который не смог сдержать натиск мертвецов и отдал власть ходячим трупам. А потом через полуостров потекли беженцы, самых разных национальностей и вер, многие были с оружием, схватки возникали постоянно. Кавказ, он такой. И теперь, когда его объяла гражданская война, люди спешили в Крым, считая его землей обетованной. Еще бы ведь там армия.

А следом двигались зомби. И порой не различить было, где они, а где изможденные, измученные дорогой люди. Бойцы, охранявшие Керчь, часто и не разбирали. Им тоже приходилось несладко, ведь замены не было с начала кампании. И теперь, судя по тому, что происходит с Россией, не предвиделось. А ведь круглосуточно приходилось отбивать атаки живых и мертвых, первые вступают в перестрелки, едва достигнув берега, вторые набрасываются со спины на дежурящих на блокпостах, едва те отвлекутся. Корнеев часто ездил в Керчь, еще во время кампании, говорил ободряющие слова, тогда ему самому верилось в скорое окончание.

Сейчас не верится ни во что. Он вздохнул еще раз, склонился еще ниже над столом. Почувствовав, как невыносимо устал, не за прожитые годы, но за несколько последних дней. Камнем на шею, горбом на плечи. Невыносимо устал, хоть криком кричи. Вот только помощи ждать неоткуда и ему. Никому из осажденных на проклятом полуострове.

86.

После празднеств город долго приходил в себя. Вернулся. но не полностью. Или не совсем. Сам ритм сломался, переменился, Косой заметил это числа двадцать седьмого – двадцать восьмого, дней он не разбирал, словом, когда ему понадобилось вновь пройтись среди опостылевших живых и прикупить продуктов. А как раз до того ему приснилась та женщина, что с ним была… та самая, мертвая.

Но во сне она оказалась живой, он знал ее, он холил и лелеял ее, дорожа каждой минутой, проведенной вместе, они бродили по парку и спускались к водам Ижевского пруда, она кормила уток, жирных, наглых, требующих больше хлеба, едва не давящихся им, глядя на них у Косого возникала странная подспудная мысль – а почему бы не зажарить пару, как он это делал прежде, когда они с Чумой сумели изловить на свалке одну из таких красоток и оприходовать ее до прибытия хозяев. Тогда еще и утка послужила яблоком раздора. А он, во сне вспомнив об этом случае, поднял глаза на женщину, и попросил у нее пойти в кафе, ведь ныне у него есть деньги, пусть он ночует на кладбище, но он нашел сокровище и теперь достаточно презентабелен, чтобы позволить себе такую роскошь.

Женщина посмеялась, когда Косой заговорил о сокровище. Заметила, что прежде он говорил о сокровище иначе, имея в виду ее, ныне его мнение изменилось? Он помотал головой, прижал ее к себе, но она сослалась на время, поспешила уйти. А он отправился домой, как странно, не на кладбище – небольшой уютный домик предстал его глазам, наверное где-то на окраине Ижевска, он не помнил таких, хотя с уверенностью вошел, снял пальто, на улице было прохладно, налил себе рюмку коньяка, присел у камина, разжег огонь. На журнальном столике валялись ненужные бумаги, предназначенные для сожжения, какие-то записи, черновики, все то, что отслужило свой срок. Он задумчиво проглядывал листы еще раз, комкал и бросал по одному в огонь. И вдруг обнаружил пачку писем, перевязанных шелковой лентой. Начал читать – и безмерно удивился. Письма оказались написаны его почерком, и все адресованы куда-то в другой город, кажется, совершенно незнакомой женщине. Нет, почему незнакомой, просто имя другое, не то, что она говорила ему, а он с удовольствием повторял, наслаждаясь каждым слогом. В процессе чтения Косой несколько раз прерывался, удивляясь на себя, на нее, и более на то, каким образом письма попали в охапку бумаг, предназначенных к уничтожению. И, еще больше, оттого, что не нашел ни единого ее письма. Перерыл все, все бумаги не только на столе, но и в ящиках письменного стола. Нет, ничего. И проснулся.

После долго бродил по кладбищу. Нашел ее могилу. Поговорил, долго, дотошно рассказывал сон, спрашивал, пытался сам найти ответ, безуспешно. Было ли то озарением его прошлой жизни или фантазией, навеянной прошлой встречей? – а может и тем, и другим одновременно? Он не знал. Он только спрашивал у безмолвной могилы, в которой даже не осталось тела – давно, очень давно оно было еще раз убито и сожжено.

Поплакав немного, Косой вернулся к себе. А наутро увидел перетяжку возле выхода на вокзал, встречавшую гостей. Вместо привычного «Добро пожаловать!» было спешно нацарапано «Гажаса ;тиськом!». Он покачал головой, не особо удивившись этой странной фразе. Вроде бы видел где-то прежде подобное, но… кажется это снова относилось к его прежней жизни. Сейчас, когда мертвые ушли неведомо куда, оставив его в полном одиночестве, без их помощи и поддержки, Косой чувствовал как и эта, нынешняя его жизнь покидает его, становясь все тоньше и призрачней, покуда не сольется с прежней, так, что различить их он будет не в состоянии.

На вокзале было много суеты: торговля велась вовсю. С приезжавших поездов разгружали товары, с окрестных улочек стекались многочисленные покупатели. Давка, крики, духота, – у Косого закружилась голова. Он взял только самое необходимое у первого же вагона, не особо задумываясь о цене, сам не понимая, почему все еще экономит, ведь денег у него порядком. На всю зиму, а то и до весны. И все же выгадывал и торговался, покуда ноги сами не вынесли его из гомона, давки, затхлого воздуха пакгаузов к Ижевскому пруду.

Здесь он видел ее. Бродил с ней. Расстался. И вернулся, желая встречи.

Косой прошелся по аллее вдоль пруда, посидел на лавочке. Со сна, странным образом ярко запечатлевшимся в памяти, многое изменилось, сама аллейка, скамейки, где он обнимал и лелеял ту женщину, берег пруда. Даже прохожие и то казались чужаками. Хотя нет, ведь это он среди них чужак. Косой поднялся и медленно побрел на автобус, уводящий его домой.

Следующие дни прошли в какой-то полудреме. Он ждал продолжения своего сна, но так и увидел – ни женщины, ни нового своего жилья, ни писем, что он старательно распаковывал и читал, нежных любовных писем, похожих на те робкие объятия, что он получал от женщины, давно уже сгинувшей в небытии.

Кажется, уже начался сентябрь, когда он вновь ощутил потребность пройтись среди живых и поискать прежних своих товарищей. А заодно и закупиться продуктами – последнее время, думая о ней, он стал больше есть. Прежде он выбирался из своего убежища нечасто и ненадолго, кроме тех дней, когда пытался вернуться в общество живых, чувствуя себя богатым, по крайней мере, обеспеченным, и желая стать таковым же в глазах горожан. После, устав от шумных людей, бежал их, и теперь высовывался как крот из норы, только по необходимости. В этот раз, когда ему довелось появиться в городе, Косой был до крайности удивлен необычным для середины пятничного дня шумом и движением. Собственно, поэтому он и покинул пределы Северного кладбища, выбрался за ворота, посмотреть, к чему вся эта суета и гам, страшась, не по его ли душу, не его ли дома касается. Но нет, обошлось и на этот раз.

Просто по Удмуртской улице проносились автомобили, спеша в центр, не раздумывая долго, он отправился следом за ними на троллейбусе. Возле здания администрации города сошел: народу на площади собралось масса, все шумели и, кажется, не слушали оратора, сообщавшего последние новости. Каждая его фраза тонула в реве толпы, ничего так и не выяснив, но порядком устав, Косой отправился, к пруду. На сей раз пешком.

По дороге ему начали встречаться плакаты со странными надписями, на том самом незнакомом языке. Судя по всему стихи:

«Шунды сиос ;уато палэзез,

Юг ;ардон вуэ музъемам.

Оскон т;лпо — милемлы Куншетэд,

Дан тыныд, Доре мынам! »

Поскольку через каждый плакат встречался одно и то же четверостишие, Косой предположил, что это песня. Какая именно может украшать плакаты города, он понятия не имел. Вдруг возникло странное чувство, показалось разом, что он попал в какую-то чужую, неведомую страну, вот так привычно выйдя за ворота кладбища, внезапно оказался перенесен в неведомые дали. Где люди хотя и говорили на понятном ему языке, но вдруг обратились к языку другому. И если прежде он, пытаясь стать респектабельным, решил слиться с толпой – сейчас дело обстояло совсем иначе. Он, будто лишенный языка, оказался напрочь отторгнутым от общества, и неважно желал того или нет.

Что-то знакомое заворохобилось в памяти, давно позабытое, из той, проклятой прошлой жизни, нынче накрывавшей его с головой. Косой попытался отогнать мысли, но плакаты были везде, они обступали его со всех сторон, теснили, отгоняли к пруду – а ведь пару дней назад ни одного не было. Подчиняясь воле плакатов, Косой двинулся вниз, отступал к воде, однако, они были и там. Всюду. Кажется, даже прежние таблички «Купаться запрещено» исчезли, появились аналоги на местном языке. Неведомая прежде страна обступила его, он уже боялся просто подойти к любому из живых, чтобы спросить о новостях. И только потом вспомнил – газеты.

Ну конечно, там же должно быть какое-то объяснение. Взял две: какую-то странную «СК» – просто ткнув в нее пальцем, потому что смог прочесть шапку, слава богу, на русском. Если под ним не скрывается…. Не раздумывая он ткнул в другую, оказалась «Удмуртская правда».

– Пятьдесят рублей, – подвел итог продавец, молодой человек в красной кепке с надписью «СК», слава богу, хоть говорил понятно. Или это ему уже казалось после всех треволнений? Косой протянул сторублевку, продавец выдал сдачу, все это время он молчал, боясь словом своим нарушить табу на русский язык, вдруг еще некстати введенное для жителей города в прошедшую ночь. На русский ли, а вдруг как раз тот, на котором он говорил все это время, именно не русский, а русский вот тот – что он видит на плакатах, не понимая ни единого слова, а порой и самих кириллических букв, создававших  меж собой удивительные сочетания.

Косой тряхнул головой, отгоняя странные мысли, шевелившиеся в голове, подобно земляным червям, буквально выедавшие потихоньку мозг. Ушел от неведомых надписей подальше, сел на скамеечку на аллее и развернул газету; «Удмуртскую правду».

И внезапно понял, что не понимает даже привычный ему язык. В передовице говорилось о том, что, «как известно», президент Удмуртии добровольно подал в отставку, Госсовет утвердил ее, но на его место назначил исполняющим обязанности не премьер-министра, а истинного патриота и ярого сторонника национальной удмуртской демократии, подлинного борца за традиции и ценности Удмуртии, коренного уроженца Ижевска, Моисеева Николая Петровича. О чем и сообщил в письме президенту Маркову, прося утвердить его кандидатуру.

Косой перелистнул страницу. Биография Моисеева, дела Моисеева на посту председателя Госсовета, семья Моисеева. Он листал дальше и дальше, заголовки статей сообщали ему о начавшихся трехсторонних переговорах и.о. президента с президентами Татарстана и Башкирии о поддержке и взаимопомощи в делах хозяйственных и военных, о мобилизации срочников на разблокирование важнейшей дороги: Казань – Ижевск, по которой пойдет гуманитарная помощь из дружественной республики…. Листал, пока не добрался до рубрики «По Удмуртии». Прочитал о стихийных митингах в Ижевске по поводу недостаточного подвоза продовольствия и товаров первой необходимости, о долгожданной выдаче зарплаты работникам какого-то завода в Сарапуле, об успешной операции по наведению порядка в Воткинске, о введении продуктовых заказов для ветеранов войны и труда, о талонах на хлеб и молоко и так далее и тому подобное.

Странная мысль только что пришла в голову – а ведь он сам находится в Удмуртии. Почему прежде он не понимал этого? Почему его ничего не насторожило?

А почему должно было насторожить? Косой не мог дать ответа на этот вопрос, слишком сложен. Но по прежней памяти ему всплыло другое название: Мордовия. До сей поры он не сомневался, что находится именно там, пускай это не его родина, кажется, так утверждала прошлая жизнь, но почему Удмуртия, а не Мордовия? И далеко ли от одной до другой? Или это разные названия, одно устаревшее, другое введенное на днях. Он обернулся, на бибикавшую машину, проехавшую прямо по пешеходной аллее, на черно-бело-красный флаг, с красным крестом, развевавшийся из окна. Кажется, прежде он не видел такого. Или не замечал. Или забыл.

Он поднялся, но тут же потерял равновесие и сел обратно, на скамеечку. Косой беспомощно обернулся по сторонам – он действительно потерял равновесие, но никто из проходивших мимо не мог бы помочь ему. Даже если бы захотел. Но прохожие старательно проходили мимо, снова предательская память из прошлого подсказала, что люди так делали всегда.

Медленно поднявшись, он пошел прочь, назад. Несколько дней отсиживался, а потом неведомая сила снова выгнала его на улицы, в одночасье ставшего чужими.

Разительные перемены свершились в городе, поименованном как Ижевск. Вроде будничный день, если он снова не перепутал даты, но народу на улицах оказалось во множестве. Когда он выходил из ворот Северного кладбища, некоторые не побоялись зайти внутрь, чего не делали с самого закрытия кладбища, преодолев наконец, свой страх перед обителью мертвых; с упавшим сердцем Косой подумал: вот, последнее прибежище пало. Теперь его вычислят, найдут, и…. что будет затем, он не придумал, но думы проходили одна мрачнее другой, не давали сосредоточиться на окруживших его людях.

А ведь его действительно окружили, Косой придирчиво осмотрел себя, нет, ничего, вроде не грязен, не измят. А потом только обратил внимание на подошедших. Его поздравили – понятное дело на чужом языке, он кивнул вежливо, но слова вымолвить побоялся. Хотя простые слова, несколько раз ему послышалось: «Эрик! », но что это значит, он спросить, понятно, не решился. Молоденькие девчушки, они приветствовали выходца с кладбища, подарили ему черно-бело-красный флажок с крестом, что делать с ним, Косой не имел ни малейшего понятия, постарался выйти из толпы, насевшей на ворота кладбища, и перейти улицу к автобусной остановке. Его остановили, он не понял, но через мгновение увидел причину. По вечеряющему городу медленно ехали, загораживая все движение, три колонны автомобилей, самая ближняя к Косому и девушкам в красных платьях с красными же крестами на белых нашитых передниках, состояла из черных легковушек, средняя, ехавшая величаво-торжественно по двойной сплошной – из белых, самая крайняя, из красных. Прохожие махали флажками, теперь Косой хоть понял, для чего они раздавались, приветственно кричали, опять это слово «Эрик!», восклицаемое хриплым голосом, натруженными связками, ну что же, он покричал его вместе со всеми, помахал своим флажком. В ответ водители жали на клаксоны, гудели и бибикали, у многих из окон развевался уже знакомый Косому флаг. В конце проехало несколько машин раскрашенные в цвета флага. Эти машины встречали с особым воодушевлением, с воплями, криками, какими-то странными фразами, разобрать которые с непривычки Косому не представлялось возможным.

Наконец, когда машины проехали, люди долго махали им вслед, но сошли с проезжей части и освободили дорогу транспорту, заждавшемуся, но ничуть не препятствовавшему прохождению колонн. Подошел автобус, в кои-то веки внутреннее радио ожило, принявшись объявлять остановки на чужом языке, правда, некоторые слова, видимо не имели аналогов, потому, Косой хоть понимал, куда едет – номер маршрута у автобуса почему-то отсутствовал – и когда сходить. С пересадками он добрался до Центральной площади: некая рок-группа пела на чужом языке чужие песни. Собравшиеся, к его удивлению, охотно подпевали. В самом деле, постояв недолго, Косой понял, что мотив ему знаком, вот только слова инородные. Музыка пришла из прежней жизни, а что с ней сделали сейчас, уже неважно.

Выбираясь, он подслеповато, солнце уже зашло, а фонари включаться еще не спешили, оглядывал собравшихся. К удивлению, его взгляд бомжа тут же рассек толпу на два лагеря, почти никак друг с другом не соприкасающихся: горожане и приехавшие, скорее всего, не по своей воле, беженцы скромно одетые, в потертом платье, таковых тут оказалось большинство. И это большинство с большей охотою вслушивалось в слова песни и подпевало им, охотней махало пластиковыми флажками и дружно кричало по окончании музыки те фразы, что ведущий бросал собравшимся.

Вечер истыкал звездами небо, растущая луна поднялась по небосклону, когда солнце ушло, она прошла зенит и медленно спускалась к месту покоя своего. Концерт постепенно закончился, странно, что Косой так и не подумал уйти с него, ведь наверняка из обители мертвых уже все ушли.

Наконец, наступила благодатная тишина. Казалось, звезды засияли ярче, а огни танцплощадки наконец, стали медленно гаснуть, покуда вся площадь не сокрылась во мраке.

В этот миг в небе бухнуло, затмив звезды, воссиял фейерверк. Народ повалили к пруду, в сторону Дворца детского творчества; на противоположном берегу зажглась надпись «Удмурт дунне ». Люди закричали, захлопали в ладоши. В небе снова бухнул салют, рассыпая звезды, ниспадающие и гаснущие в ночи. Люди кричали, обнимали друг друга, в основном, те, что приехал сюда с пустой мошной, некоторые даже плакали. Косой смотрел на все это с величайшим изумлением; снова почувствовав себя бесконечно одиноким в этой чужой земле. Он повернулся и хотел было идти прочь, когда увидел подходивших с улицы Кирова группки людей.

Сердце пропустило удар, замерло и бешено заколотилось. Не может быть, кажется, эти слова, он молчавший все последние дни, произнес вслух. И пошел навстречу тем, расставания с которыми боялся не пережить – слишком уж долго, по его меркам, оно длилось. Слишком мучительно было ему без них. Они подходили, приветно булькали, касались его плеча, осторожно, боясь поцарапать, и он так же осторожно касался их плеч, приветствовал, со слезами на глазах, здоровался с каждым, проходя все дальше и дальше, покуда не выбрался на улицу, а его знакомые, давние, казалось, давно ушедшие, все подходили и подходили. А сзади слышались истошные крики, тонувшие в буханьях салюта, и отчаянные вопли, и топот ног, и призывы о помощи; но все это не касалось его – он обрел давно потерянных друзей и понимал: теперь уж ничто не позволит им разлучиться.

87.

Развязка осталась позади. На блокпосту никто не посмел остановить красный «Альфа-Ромео», обогнувший заграждения и помчавшийся прочь из города. Через минуту он скрылся из виду, свернув за Кущинского лесопарка, неподалеку от Балашихи. Здесь недавно уложенный асфальт позволял разогнаться до любых скоростей. Балашиха еще контролировалась федеральными войсками, но дальше шло дикое поле, дорогой автомобиль, стоимостью с квартиру в центре, только начавший разгоняться (что для «Альфы» сто двадцать на спидометре – пустяк) пытались остановить еще и мотострелковые части, расквартированные в городе, кричали вслед и стреляли в воздух. Эхо выстрелов далеко разносилось по вымершим окрестностям. Боев здесь давно не случалось, все кто мог убежать, укрылся в первопрестольной, а невезунчикам, беженцам из самого Владимира топавшим, предоставили на откуп Балашиху. А потому шоссе давно уже было очищено ото всякого транспорта и не изувечено гусеницами БМП и танков, перепахавших немало магистралей. Красный кабриолет с открытым верхом пролетел расположение войск, лишь чуть сбавив скорость на повороте, и помчался дальше.

Она не ответила: ни на крики, ни на выстрелы. Просто прибавила газу, и только тут, когда городок остался позади, шоссе Энтузиастов поменяло название и стало именоваться Горьковским, а мимо замелькали пустые деревеньки с незапоминающимися названиями, она почувствовала себя свободной.

Она вздохнула с облегчением. Скинула шляпку, позабыв что заднего сиденья нет, и ее, легкую не по сезону, соломенную шляпку, немедля унесло порывом ветра. Мощный восьмицилиндровый двигатель кабриолета, выжимавший четыреста пятьдесят «лошадей», даже при скорости хорошо за сто пятьдесят столь аккуратно держал машину на дороге, что бешеную езду можно было ощутить только посмотрев по сторонам. Конструктивно салон «Альфы» создавался таким образом, что и при откинутом верхе ветра не чувствовалось, так, легкое дуновение, словно исходившее от кондиционера. Она оглянулась на улетевшую шляпку, немедля пропавшую из виду, но только улыбнулась. Подаренное дорогой чувство захлестнуло ее полностью, девушка погрузилась в него, как погружаются с наркотический сон, не замечая перемены, лишь чувствуя, что обыденность исчезала, выветрилась незаметно, а на ее место пришло то, о чем она так долго мечтала.

Девушка вскинула руки и радостно вскрикнула, сладко потянувшись. За это время мимо нее пролетел еще какой-то поселок, неугомонный светофор, по сию пору мигавший желтым. И к ее удивлению, пыхтящая «Газель», с рекламной надписью на борту. Водитель грузовичка еще долго всматривался вслед уносившейся, как в сказку, в неведомые лесные дали, ярко-красной машине, которую до сей поры он не видел даже на картинках. Хотел было посигналить, да не решился. И оглянувшись по сторонам, так же прибавил газу, насколько это было возможно. Груз того стоил.

Да, сброшенный груз того стоил. Девушка снова сладко потянулась, машину чуть занесло, пискнуло предупреждение, она, продолжая потягиваться, поправила руль коленями, сняв ногу с педали газа. Гидроусилитель руля кабриолета девушка выставила на высокую чувствительность, потому машина немедля выскочила на противоположную полосу. И замедлившись, поехала по ней. Девушка не обратила на это ни малейшего внимания. Потянувшись, она оглянулась, тут только обратив внимание, что едет «по-английски», но не стала возвращаться на свою полосу.  К чему, ведь тут так мало машин. Либо она успеет отвернуть, либо они сами.

– Пусть сами, – загадала она. И поскольку скорость упала, вновь дожала педаль до упора. А потом вспомнила об автомате «Узи», лежавшем на соседнем сиденьи и положила его на педаль в качестве груза. «Альфа» резко дернулась и снова набрала привычные обороты. Через минуту ее скорость уже превысила двести двадцать пять и продолжала увеличиваться. В салон наконец, проник ветерок, растрепал волосы. В лицо девушке пахнуло запахом приближающегося леса; а вот и он, через несколько секунд возник по обе стороны шоссе и так же быстро пропал позади. Она обогнала фуру, чадившую в сторону Владимира. Посигналила водителю, приветливо улыбаясь, тот ошарашено смотрел на фантастических очертаний автомобиль, мчащийся с безумной скоростью против движения, девушка помахала ему рукой, он снова не ответил.

Через несколько километров и пару минут, на въезде в Старую Купавну, ей встретилась легковушка, выезжавшая на шоссе. «Альфа-Ромео» летел прямо на нее, легковушке пришлось срочно перестраиваться, водитель предпочел резко затормозить и вылететь на обочину, ухнув в придорожную канаву. Девушка за рулем кабриолета не повернула головы. Не повезло, только и подумалось ей. Старая Купавна осталась позади, дорогу снова обступили леса. Пряный запах начинающих желтеть листьев проник в салон, кружа голову.

Дорога сузилась до четырех полос в обе стороны и стала немного поворачивать вправо. Девушка снова коснулась руля, на сей раз ее перебросило на свою полосу движения. Вовремя, мимо прогромыхала, истошно сигналя, еще одна фура. Девушка только плечами пожала, не понимая, почему они, даже несмотря на полностью зачищенное от людей пространство, умудряются все же преодолевать это дикое поле, с какими-то обязанностями, планами, нервически оглядываясь по сторонам. Здесь надо ездить свободно, лететь как птица, все равно этот мир уже не принадлежит тому, кто его тщательно выстраивал в последние века. Не принадлежит никому. Быть может только ей, и то ненадолго. Она бросила взгляд на бак, но стрелка только чуть шелохнулась, сдвинутая бешеной гоньбой с латинской «Ф». Значит, у нее впереди бесконечная трасса, которую еще надо прожить.

– Надо прожить, – тихо сказала она. Еще один автомобиль поспешил в кювет, только бы не столкнуться с летящей на полной скорости «Альфой». Что-то громыхнуло позади, с грузовичка посыпались бочки. Миг и видение скрылось вдали. – А что еще остается, только прожить.

Она попыталась додавить газ, но скорость не увеличивалась, застряв на двухсот тридцати двух. Над ней пронесся мост окружной железной дороги, через минуту, какая-то развязка. И снова поля, неведомый поселок, а за ним лес. Лес плотною стеною заградил ее от дум, избавил от мучительных мыслей, наполнявших голову, в течении последних недель. Только сейчас, на скорости далеко за двести, она и смогла избавиться от трепещущих, будто пойманные в сачок бабочки, мыслей.

Внезапно ей захотелось остановиться вот прямо здесь, посреди окружавшего Горьковское шоссе леса, она убрала ногу с педали газа, но скорость не снизилась, ну конечно, она забыла про положенный в качестве груза автомат. Зачем он ей? Ведь на такой скорости… нет, лучше не думать.

Девушка нагнулась за автоматом, круиз-контроль снова тревожно пискнул. Резко подняла голову – шоссе резко уходило влево, успеть вслед за ним она уже не могла, помчалась через поселок по какой-то улице Третьего Интернационала, скорость разом упала до полутораста километров, а затем и еще ниже. Она увидела разбитые дома, сожженные дома, раскуроченные выстрелами и посеченные очередями дома, воронки на улицах, поваленные деревья, разбитую в щебень дорогу, никак не объехать, не обогнуть. Она резко затормозила, едва не ударившись лицом о лобовое стекло, тормоза завизжали, машину занесло. Черный дымящийся след остался позади, наискось пересекая улицу неведомого Третьего Интернационала, она остановилась прямо перед воронкой. Несколько минут только и смотрела на развалины домов да изувеченную дорогу: чуть дальше, на перекрестке, бой был особенно жарок, дома просто сметены, оставив после себя одни лишь фундаменты, покрытые налетом сажи. Бои шли совсем недавно, наверное, день или два назад. Запах пожаров еще витал в бездвижном воздухе. Тишина стояла мертвая, лишь изредка слышно было, как кое-где потрескивает тлеющее дерево, да виднелись слабые струйки дыма, поднимавшиеся над землей. Трупов не было, не то достались победителям, восполнив их ряды, не то… мимо пробежала собака, нервно шарахнувшись от автомобиля. Девушка вздрогнула, обернулась по сторонам, поднявшись. Выжженная земля, дикая земля, переставшая принадлежать человеку, да так и не вернувшаяся природе, окружала ее. Совсем недавно здесь жили люди, тяжко жили, с мукой, с болью в сердце, с тоскливым щемящим беспокойством, не отпускавшим по утрам. Но вот пришло несчастье, им пришлось уходить. Бежать, с боем оставляя территорию, забрасывая противника остатками былой мощи, и неважно, что достанется ему, не имеет значения.

Где-то послышался шум, что-то хрустнуло, не медля ни секунды, она дала задний ход, да так задом, добралась до поворота Горьковского шоссе, и помчалась дальше, на юго-восток. А проехав мощную развязку – только тут она узнала название оставленного города – Ногинск – свернула резко на северо-восток, и лишь миновав город, вставший у магистрали на пути, снова отправилась в неведомые дали, куда-то на восток, не представляя, где и когда закончится ее путешествие. Не желая даже думать об этом. Думы снова стер лес, вставший у них на пути.

И только одна осталась. Она включила радио, но радио молчало, здесь приема уже не было. Не сводя глаз с леса, обступившего трассу, она коснулась кнопок магнитолы. Выбрала первую попавшуюся мелодию, хранимую в памяти. Мощные аккорды бас-гитары, сопровождаемые ударником, заставили ее вздрогнуть и, оторвав взгляд от дороги, взглянуть на экран магнитолы. Знакомая до боли мелодия, которую она насвистывала иногда, моясь в душе, и видео, которое она не пересматривала очень давно, но, тем не менее, бережно хранимое в памяти. Первые кадры: птица, летящая над безбрежной, бескрайней гладью морской, в никуда, прочь ото всех, по одному ей известному маршруту, и певица в закрытом купальнике и парео, так похожая на нее, что их часто сравнивали меж собой. И слова: «Небеса могут подождать» – под стать нынешнему ее настроению.

Сердце пронзило острой болью. Она сбавила скорость, а затем и вовсе остановила авто, слушая песню Сандры и вглядываясь в монитор. А когда песня отзвучала, вспомнилось другое, заучиваемое, и оттого не выветриваемое из памяти еще со школы: «Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела».

– И полетела, – повторила она, оглядываясь. Мир, окружавший ее, вместо моря разлился лесом, окружившим и сокрывшим в себе, как скрывают самое драгоценное сокровище. И она затерялась в лесу, глухом, бездвижном, притихшим. Ей хотелось снова выжать педаль газа до упора, снова лететь, но она не могла – будто бы не осмеливалась потревожить тишину, обступившую ее, обложившую, объявшую. И не выпускающую из нежных, но не разжимаемых объятий. Море, к которому она так прикипела душой, хотя никогда не жила возле него подолгу, наездами лишь, по месяцу или полтора в году, открывало перед ней просторы, а не скрывало расстояния – как это делали дубравы. Как странно, что она поехала на восток, где лишь лес и лес, на тысячи и тысячи километров пути, пусть даже у нее никогда не кончится бензин, но дорога сама упрется в бескрайнюю тайгу, заплутает и затеряется в ней. Почему она выбрала восточное направление, а не южное? Хотя нет, на юге сейчас шла война, на всем юге. Почему не север – но нет, то море холодно и неприветливо, оно не раскрывает объятий, оно угрюмо, и зябко ежится даже в самые жаркие дни. Не то, что изрезанные заливами берега далеких южных морей, виденных ей сейчас в клипе и воскрешаемых в памяти. Улететь бы туда, птицей небесной, улететь и не возвращаться.

Вот только и там, у неведомых берегов, поросших тисами и оливами, она знала, помнила, все тоже. Все так же – пустые, безжизненные города и деревни, доставшиеся тем, о ком не принято говорить вслух. А человек, их и своей волей, вынужден ютиться в душных, прогорклых городах, разом сжавшихся, выпустивших иголки, не навстречу противнику, ибо не в силах это сделать, а внутрь. Тиранящих всякого, кто оказался запертыми в них – задыхаясь среди миллионов себе подобных и не видя выхода, не ожидая и не надеясь на него.

Только она посмела, она одна. Бежала из города. Устремившись, подобно птице, в дикое поле, в ставшие чуждыми просторы – будто желая перемахнуть их разом, улететь, скрыться….

Жаль, не хватило сил. Но возвращаться сил тем более не было.

Изящная черная с позолотой туфля с силой нажала педаль газа. Машина помчалась дальше. Все быстрее и быстрее, будто пытаясь взлететь, но все неудачно. Кончился лес, пошли колхозные поля, давно убранные, пустые, как ее жизнь в последние недели. И снова лес объял ее, закрыл, пытаясь защитить, но только безуспешно. И поняв это раздался, разошелся по сторонам, снова замелькали дома, мелкие, невзрачные, убогие, с распахнутыми дверями, выбитыми стеклами, пытающиеся отгородиться от мира с помощью садов, с наливной антоновкой, ломающей своей тяжестью ветви. Дурманящий запах гниющих яблок ударил ей в ноздри, знакомый запах, оставленный позади; новое напоминание по тому, кто остался далеко в прошлом, отматываемом с каждым новым километром все дальше и дальше.

Перекресток, на котором столкнулись два БТРа, да так и остановились навеки, будто два гигантских броненосца, погибшие миллионы лет назад, но благодаря чему-то удивительному сохранились в первозданном виде до сего времени, до момента, как она обнаружила их, промчавшись мимо на «Альфе», увидела мельком и снова окунулась в лес. Снова попыталась взлететь, но новый поселок не дал, а за ним еще один город, Покров, затормозивший ее, заставивший искать обходные пути среди завалов деревьев, поваленных рекламных щитов, изуродованных гаражей, выброшенных на улицы, сорванных листов шифера и цинка, по слухам, здесь неделю назад прошелся мощный смерч, чтобы окончательно стереть всякие следы бегства.

В точности такой же, как тот, что вырвал из жизни ее сестру. Девушка надавила со злостью на педаль газа, и тут же затормозила, объезжая разбитый упавшим деревом деревянный дом. Снова газ и тормоз, через Покров она проезжала со всеми остановками, хотя каждая из них давалась ей мучительнейшим образом. В память лезли кадры неистовства стихии из Москвы, тогдашней стихии, когда все переменилось. Когда все поломалось. Когда он окончательно ушел к ее сестре. Пускай мертвой, тем хуже для них обеих. Она стиснула зубы, не заметив, что прикусила губу. Капли крови на руке заставили ее оторваться от пейзажа за лобовым стеклом и посмотреть на себя. Через силу улыбнуться.

– Точно вампир, – глухо сказала девушка, но улыбка тотчас погасла. А нога сама ударила по педали газа, проезжая разбитый «Порше Кайенн», с маху впечатавшийся в фонарный столб.

Она вырвалась из Покрова, и лес снова принял ее, пытаясь успокоить. Но бешеный сердечный ритм никак не удавалось сбить. Она смотрела на дорогу, но видела совсем иное: недавние пейзажи разоренного Покрова вставали перед ее внутренним взором, мешаясь с бесконечной дорогой, на которой не встречалось машин. Разве что сразу по выезде из города шарахнувшийся от нее «каблук» – потрепанный «шевроле», в котором сидело двое крепких мужиков, а из фургона высовывались не влезшее трюмо. Обычные мародеры, наверное, их будет больше ближе к городу, в котором они живут. Владимиру, наверное, если он сохранился, лучше бы нет, тогда ее путь без задержек пошел бы дальше.

«Каблук» с визгом выскочил на встречную, тормоза не сработали, или крепкие мужики понадеялись на авось, но только «шевроле» с грохотом свалился под откос, в лес, несколько раз перевернувшись. Внутри послышался какой-то хлопок, а через мгновение фургон охватило пламя. Девушка зло нажала на педаль газа, неприятно улыбнувшись, словно мстя тому, кому никак сейчас не могла отомстить.

И снова лес и снова убранные поля и поселки замелькали перед ней. Она мчалась в никуда, надеясь, но уже не радуясь, спеша, но уже не пытаясь взлететь, скорость авто не превышала ста девяноста километров. И не потому что дорога внезапно стала хуже, нет, она оставалась такой же гладкой и чистой, как прежде, – вот только крылья оказались подрезанными еще в Покрове.

Петушки. Еще один поселок, где она увидела человеческие души и отвернулась от нее, прибавив газу. Четверо мужчин, на обочине, соблюдая очередность, насиловали малолетку, она уже не визжала, только хрипела. И заслышав автомобиль, хрипнула чуть сильнее. Но в этот момент, кажется, ее просто удавили, чтоб не мешала, и насиловали уже мертвую. А через несколько десятков домов, пролетевших вмиг, пьяная женщина, тоже охотница за оставленным добром, прихлебывая дорогой коньяк из бутылки, стоявшей на крыше «Москвича», долго целилась в нее из мелкокалиберного ружья, пытаясь завладеть немыслимым сокровищем, затем выстрелила, раз, другой. Упала за машину, и больше не поднималась. Девушка не стала оглядываться. Скорость была и спасением ее и ее убежищем.

Она все мчалась и мчалась вперед, но лесов становилось меньше, а полей все больше, а позже, еще десятками километров спустя, пошли однообразные поселки, один за одним. Сперва пустые, потом с испуганными ревом мотора жителями, выползавшими из подвалов и недоверчиво разглядывающими дорогой сверкающий красный автомобиль, рассекавший пространство. Словно видение, летевший мимо их домов, лишь оставлявший за собой шлейф из разбитых машин, пытавшихся его остановить или просто оказавшихся на дороге.

А затем был блокпост. Точно такой же, как в Балашихе. Только поселок назывался иначе: Энергетик. И тоже милиционеры, выбежавшие из-за блокпоста, кричали ей что-то, требовали, указывали на обочину, грозили оружием, даже стреляли в воздух, когда она, остановившись, поняв бессмысленность своего побега, развернулась и бросилась назад. Мимо выползавших на шум местных жителей безвестных поселков, мимо вдрызг пьяной женщины, доползшей до водительского места и уже распахнувшую дверь, да раздавленную какой-то фурой, мимо мужчин, закатавших в простынь свою минутную слабость и тащившую к ближайшему пруду, мимо детей, не то клянчащих милостыню, не то предлагающих себя в обмен на боезапас для родителей. Назад, а значит, в никуда.

Она не хотела прошлого, но оказавшись меж двумя блокпостами, потеряла на этой дороге и будущее. Она проехала ее всю, трассу М7 от Москвы до Владимира, и сил на возвращение не осталось. Да и что ей было возвращаться: куда и к кому? К тому, кто предал ее ради ее же мертвой сестры? Нет, с ним она попрощалась еще четыре дня назад. В свой пустой дом, нет, она давно жила у приятельницы, знакомой, деля кров и слушая по ночам скрип кровати и страстные вздохи, доводившие ее до умоисступления. Еще она могла бы вернуться в свой старый дом на Рублевском шоссе, но нет, коротая дни до отъезда в Абхазию, там жила мать. А тревожить ее покой, пускай и не погребенной, она не могла.

Ее будто изгнали из города. Хотя нет, она ушла оттуда добровольно. Ведь это ее желание – отправиться по новенькой трассе подальше от Москвы. Не бегством, но попыткой полета. Как той чайки над волнами Средиземного моря.

Вот только чайки из нее не вышло. И теперь, окруженная последним их своих союзником, скоростью, ставшая ее заложницей, она мчится назад, с той же скоростью, с какой пыталась взлететь. Покров остался позади, удивительно, как раньше она не нашла объезд изломанного ураганом города по параллельной Горьковскому шоссе улочке. Ей даже не пришлось снижать скорость, разве что до ста пятидесяти. И не пришлось рулить, разве что когда она внове, миновав городок, выбралась на федеральную трассу. И покатила, покатилась назад, все ближе и ближе к Москве.

А ведь так хотелось взмахнуть руками и взлететь. Положив автомат на педаль газа, она встала на сиденье, упираясь одной ногой в приборную доску, чтобы не упасть, и развела руки в стороны, глубоко вздохнув и закрыв глаза. Хоть какая-то иллюзия полета, хоть какая-то…

Пронзительный рев она услышала, но не спешила раскрывать глаза, ведь там, за опущенными веками была чайка, свободная, летящая над лесами и морем. Да и когда открыла глаза, было еще не поздно, но она лишь улыбнулась и снова вспомнила чайку, другую, крикнув: «В Москву, в Москву!»  так и не повернула руль – двигаясь по встречной все это время от самого Энергетика, вернее, по возвратной, по той же самой знакомой ей полосе, она, как только ее «Альфа-Ромео» врезалась в тяжело тормозящую фуру с насмерть перепуганными водителем и напарником, зачарованно глядящими за полетом, с маху ударилась о лобовое стекло. И медленно сползла на порушенные останки своей машины.

Полет чайки закончился.

89

Толпа шла медленно, то и дело останавливаясь – без конца и без края, море разливанное людей, бредущих сами не зная куда, устало, бесцельно, безнадежно. Казалось им нет конца, и нет конца их движению. Они просто бредут, пока есть силы, а как закончатся, брести будут те, от кого они бежали и в кого, в итоге, обратились все-таки. Это так похоже на бегство от самих себя, что Настя, вместе с Тетеревом и компанией, вошедшая в толпу, неожиданно разом почувствовала некое единение, странную сплоченность, прежде давно уж не испытываемую. Словно беженцы дожидались все это время именно ее, и вот теперь, когда она стала одной из них, они могут спокойно продолжать движение, зная, что ищущая покоя не забыта, и что сам покой не забыт ею. Покой безутешного движения к горизонту, надежда, которая живет, просто потому, что жить больше нечему, ноги, несущие в несказанные дали, и голова, позабывшая даже о тех, ради которых были столь спешно покинуты города и веси. В толпе растворялось все, и люди, и мысли. Оставался только неспешный шаг, наверное, с той же скоростью, с какой позади идут те, для кого движение уже не жизнь, но еще и не совсем смерть. Хотя и для них движение это и не жизнь, и не смерть, нечто среднее, нечто промежуточное – или и то, и другое единовременно.

Она растворилась в толпе, и толпа растворила ее. Все слилось в непрестанном медленном движении, все остановилось в нем. Ничего впереди, ничего позади, только дорога в никуда, только люди окрест и тишина, повисшая над ними, состоящая из шорохов, говоров, далекого плача, усталых вздохов. Сколько они прошли, Настя не заметила, много или мало, неважно. Улица Кирова, по которой они шли, проходила наискось к столице, вскорости, толпа уже вливалась в схожий, объединенный поток, двигавшийся по Подольску. Люди были везде, но все они двигались, точно живые мертвецы, непрерывно двигались, не сидели на дороге, не останавливались у колонок, чтобы попить, просто шли и шли через город, дальше, к Москве.

А вот дома хранили гробовое молчание: завешенные шторы, забитые ставни, заколоченные двери. Или разбитые ставни, и стекла, распахнутые двери, сорванные с петель. Город не то жил, не то умер, не то жил, умерев, вот сейчас, в эти недолгие часы, когда через него двигалась толпа беженцев. Настя оглядывалась, на улице стемнело, но света никто не зажигал. Город был пуст и глух к проходившим через него, равнодушно пропуская сквозь себя человеческую массу, дабы отвергнуть ее.

– Я что-то не разберу, – наконец, сказала Настя. – Мне кажется, мы идем к Варшавскому шоссе. А карта какая есть?

– В том и дело, что нет. А ты сама откуда будешь? – она ответила, недоумевая, как же раньше не сказала ему – ведь столько времени рядом находились. Впрочем, задушевных разговоров за все дни у них так и не случилось. – Считай, рядом. А я из Нижневартовска. На гастролях тут был.

– В Москве первый раз? – он улыбнулся чему-то и кивнул.

– Тебе интересно?

– Я знаю, выспрашивать неудобно…. – Тетерев снова усмехнулся.

– Надеюсь, знакомство с подобным мне контингентом ограничилось КПЗ, – и не дожидаясь ответного кивка, продолжил: – Считай, не повезло. Вот эти парни, – он кивнул на свой отряд, рассредоточившийся в толпе,  – все они из разных мест. Такой интернационал: от Одессы до Иркутска. Про Вано говорить не буду, на нем все и так написано. А собрались все тут, в столице. Это еще до восстания было, сейчас вроде как вечность. Все друг о друге слышали, а вот встретиться угораздило только тут. Посидели, поговорили за жизнь. Не помню кто предложил инкассаторов тряхануть. Тут в одном банке на Бунинской аллее, с Вано очень смешная история вышла, он не рассказывал, но да ничего, не в обиде будет.

Мимо них проехала телега, запряженная двумя лошадьми, возница устало курил папиросу из самосада, Тетерев вздохнув запах, попросил поделиться. Возница подал кусок бумаги и табачную нарезку. Тетерев профессионально скрутил папиросу, жадно затянулся.

– Устала, может, сядешь? – она покачала головой.

– Ты продолжай.

– Хорошо. Вано шел по другому адресу, письмо надо было передать. А тут зашел во дворы и увидел. У любого банка, сама знаешь, два входа. С одной стороны деньги приносят, с другой увозят. Он оказался именно с той, где увозят. Два броневика, обычные «Нивы», только крашеные в пуленепробиваемый цвет, распахнутые, рядом трепались шоферы, а из банка выносили деньги в мешках, – Настя засмеялась. – Да фантастика. Вано подсчитал, что по половине лимона получиться может. Короче, обмозговали, составили план. Через месяц налетели, взяли тридцать лимонов деревом. Разбежаться не успели, как взяли. Будешь смеяться, когда скажу, почему, – она не проронила ни слова, Тетерев, снова улыбнувшись, продолжил: – Они откат комиссии по ценным бумагам заготовили, чтоб банк не закрывали. А заодно ментам стукнули на комиссию. Тоже деньги заготовили. А тут мы ни к селу, ни к городу да их любовно приготовленную дольку. Можешь представить, что дальше случилось. Кроме инфарктов директора банка, – они посмеялись; Тетерев был вполне благодушен и о своем проколе рассказывал с неким даже удовольствием, особенно ту часть, где он узнал обо всем этом от следователя. И растерянность прокурорского работника, не знающего, как расследовать это дело. И испуг прокурора, пытавшегося спихнуть дело начальству, и страх и трепет начальства, понявшего, какая каша вокруг подельников заварилась.

После он попросил об ответной любезности. Настя рассказывать так складно не умела. Да и потом, вспомнила Егора, умчавшегося невесть куда, в дальние дали, откуда он так неожиданно явился, будто из-под земли вырос, и вытащил ее за собой.  После чего, вроде бы вытащив….

Тетерев понял, что у нее так не получится. Остановил на полуслове.

– Надо учиться смеяться над жизнью, – тихо ответил он, едва Настя помянула Егора. – Иначе она будет глумиться над тобой все отведенное ей время. Знаешь, мне поначалу тоже было трудно смеяться над самим собой и над своими невзгодами. А потом один хороший вор в законе, Лапоть, объяснил мне эту простую истину. Мне тогда двадцать два было, первая ходка. Три года, через два вышел – вроде как за примерное поведение. Ну и Лапоть помог.

– Как ты Егору.

– Нет. Я просто был знаком с его следователем, мы договорились. Знаешь, он столько времени говорил о своей девушке, мне стало завидно.

– А… о чем вы договорились?

– Неважно. – Тетерев покачал головой. – Я думал, это ты его девушка. Он ведь имен не называл, да и ты его встретила. – Некоторое время они молчали. Потом Тетерев произнес глухо: – Знаешь, мне до сих пор странно, что я, в тридцать восемь лет, имею какое-то влияние. Вроде совсем недавно был пряником, а сейчас сам имею право давать погоняло. Время мелькнуло и нет его, то здесь, то там, – он мотнул головой в сторону приближающегося Бутова. – Впрочем, о чем я. Ерунда все это.

– Я тоже совсем недавно была, как это, алюра? А теперь перешла в плечевые. За полгода всего. Быстрее тебя, правда? – она попыталась усмехнуться над собой – не получилось.

– Это зависит от того, сама ты спускаешься на дно или есть охота воспользоваться лифтом, – Настя отвернулась. Тетерев осторожно прижал ее к себе. –  Ты просто привыкла спешить. А нам это не надо, ведь так?

Щербинку, они прошли в молчании. Слева от них уже начиналась Москва, часть толпы завернула туда. Тетерев дал понять, что в Бутово его команде идти не стоит. Никто не спорил, пройдя Щербинку, они вышли на Варшавское шоссе и продолжали движение. Вокруг них уже маячили военные, не обращавшие, впрочем, на беженцев внимания. Они появившись сразу после пустого Подольска, искали главную опасность. А после Щербинки, человеческую массу стали просеивать внутренние войска. Эти как раз занимались отловом беглецов из СИЗО, не особо, веря, что те вернутся так быстро. Первое сито им удалось пройти безболезненно, Тетерев был с Настей, остальные тоже присоседились к чьим-то чемоданам и сумкам; нехитрый этот прием позволил отыграть немного времени.

Неожиданно Тетерев подал сигнал свернуть за кладбище, перед которым располагалось несколько БТРов внутренних войск и стояло оцепление, и двигаться уже в город, растворяясь среди беженцев и попрятавшихся по домам от такого наплыва туземцев.

– У следующего кордона наши фото, – покачал он головой. – Не прикроешься. Будем ломиться по путям.

Они вышли на железную дорогу и через лесок, по которому шла масса, беженцев, никак не могущих найти себя, двинулись к «пятому кольцу». Народу все прибывало, когда они добрались до Новобутовской улицы, та оказалась запружена людьми. Однако в Москву никого не пускали отменив даже одноразовые пропуска. Громадная толпа собралась начиная от самой улицы Грина, перегородив и оную и соседние переулки и протягиваясь к обоим блокпостам, что на пересечении Варшавского шоссе и улицы Поляны с МКАД. Пока народ безмолвствовал, ожидал, притихнув, неведомо чего. В отличие от населения Бутова, буйного и строптивого, ныне держащего себя в рамках разве что силою войск, готовыми подавить новые выступления в зародыше, прибывшие на южную окраину столицы, были куда скромнее и, главное, терпеливее. Они ожидали, возможно, с самого начала, когда только начался этот переход, что по прибытии их встретят, подробно расскажут, что и как теперь предстоит делать, когда путешествие закончилось, и возможно, если и не пропустят сразу, то хотя бы дадут место для временного поселения. Ведь это же Москва, центр мира, Третий Рим.

Но ответа так и не случилось. Беженцев сперва попросили разойтись, на вопрос куда именно, ответ дан не был.  Толпе, по прошествии какого-то времени посоветовали, в довольно резких выражениях, поискать себе самой место пребывания. В Москву ей ход в любом случае заказан. Толпа погудела, но расходиться не желала. Собственно, она просто и не представляла, куда ей еще можно идти. А потому не сдвигалась с места, задние спрашивали у передних о чем идет речь на блокпостах, те передавали по цепочке. Ответы обрастали слухами, тревогами, домыслами. Толпа начала волноваться. Кто-то выстрелил в воздух, это ненадолго ее успокоило. Наконец, ей было предложено брать на ура опустевший комплекс СИЗО, а так же пока еще не освященный храмовый комплекс Владимирской Богоматери, а заодно заселять стадион, если там место осталось, – все в Южном Бутове, фактически, их просто отгоняли подальше от «пятого кольца». Смеркалось, люди были измучены долгим переходом, растеряны, раздавлены встречей, посему безропотно отправились по указанным адресам. По дороге встретилась стройка, но увы, большая часть квартир, как имеющие крышу, так и не имеющие еще, оказались давно заняты теми, кто прибыл на прошлой неделе или раньше, еще в августе. Некоторые стали останавливаться в парках, имевшие машину, превращали ее в передвижной дом. Все прочие же двинулись к храмовому комплексу и к СИЗО. Тетерев качал головой, жалея, что прорыва не случилось, и уповал лишь на быстро портящуюся погоду, способную растревожить беженцев, не желавших жить под открытым небом – ведь мало у кого с собой припасены палатки.

Команда единогласно приняла решение возвращаться в СИЗО, парадокс, но именно там, в прежнем месте лишения свободы, они могли чувствовать себя в безопасности.

– Все возвращается на круги своя. Все реки текут в море, но море не переполняется – к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Вот уж не думал, что эту цитату из Екклесиаста придется прочувствовать на себе столь точно. Кстати, мы как раз в нашем же блоке и разместились, только этаж не тот. А то для полной картины не хватало и прежней камеры.

– Эта удобная, – заверила его Настя. Впятером они отвоевали четырехместный «номер» и более никого не впускали, хотя в иные камеры набивалось по восемь человек. – Я тут ночевала, когда Егора…. Тут водопровод работает нормально.

– Вот вернулись, чтобы почувствовать радость и удовольствие от прежнего места, усмешка судьбы, – продолжил Тетерев и неожиданно спросил: – Ася, тебе не надоели мои избитые истины? – она покачала головой. – А то статус обязывает глаголать о вечных ценностях «пряникам».

Компания засмеялась. Нервная обстановка, вызванная возвращением, да еще в компании с дамой, немного развеялась. Тетерев забрался на верхнюю полку, ту, что под ним, оставили за Настей. Остальные кинули кости – Вано выпало спать на полу. Наутро, оставив одного сторожить камеру, чтоб не взяли штурмом, подельники выбрались в район. Бродили долго, погода потихоньку испортилась, дул свежий ветер с запада, забиравшийся под одежду неприятным холодком. Свинцовые тучи, набитые влагой, еле ползли, казалось, коснись они крыш, и прольется дождь.

Народу за ночь прибавилось. Эти, новые беженцы, бродили неприкаянно, выбирая себе место, натыкаясь на точно таких же, неведомо как перекантовавшихся ночь, и собираясь группами, пытались обсудить сложившуюся ситуацию. Иной раз шли к блокпосту, откуда их немедля прогоняли. В Бутове давно не было официальной власти, вся она перебралась в Москву, так что раздражение, отчаяние, гнев и боль остались на долю милиции и армии.

Как ни странно, зомби в самом районе было еще немного, они почему-то не спешили к почти неприкрытому людскому скопищу. Так что стрельба по ночам иной раз была столь незначительной и короткой, что жители, привыкшие к канонаде жаловались на бездеятельность войск. Настя слышала разговор двух товарок, одна рассказывала подруге, что ребенок ее за последний месяц так привык к стрельбе по ночам, что уже не может нормально заснуть, приходиться прокручивать заблаговременно сделанную запись, только так его можно успокоить.

– Даже не знаю, как потом его отучать. Ну, когда все кончится, – в конце сказала она. Товарка махнула рукой.

– Ты думаешь, все это кончится?

– Кончится. Я только боюсь, что… – и обе замолчали на полуслове.  Разговорами о конце их не напугать было, но частые думы на эту тему приводили к печальным заключениям. Тем более, в последнее время, когда Москва резко сократила подачу газа в дома и понизила отпускаемое Бутову норму электричества. Хорошо, что сотовая связь, телевидение и прочие средства коммуникации и информации работали почти без сбоев, иначе народного гнева, даже при наличии пяти тысяч защитников правопорядка и вояк, избежать невозможно было.

Вчера вместе с беженцами из Чехова, вернулось и часть армии, сегодня еще две роты, по слухам, бои за город еще велись, но вяло и неохотно, к тому же, авиация, поддерживающая войска в начале сражения, прекратила вылеты – дефицит авиационного керосина. Настя пыталась найти того солдатика, что дважды дарил ей букеты астр, но нет, его рота еще билась за Чехов. Какие-то знакомые этого парня предложили ей не кобениться – за магазин к «Вальтеру», но она только покачала головой и вышла. Странно, но теперь в часть попасть мог любой человек, часовые отсутствовали. Равно как и уйти из части. Она поежилась, даже не став спрашивать о причинах – по сути, и так понятно, что происходит. Подошедший Тетерев поинтересовался, успехами под Чеховым, но его послали, он мрачно покачал головой.

– Кажется, просто сбежали, – подвел он итог.

В воздухе витал этот морозец, потрескивая своим морозным электричеством, сгущался едва не с каждым часом, напряжение чувствовалось, пока никак не высвобождаемое – люди просто бродили по району, оказавшиеся внезапно запертыми в нем, не знали куда себя деть, и потому еще, что надежда продолжала тлеть, растерянно поглядывали на кордоны и блокпосты.

Ни больниц, ни скорой, ни поликлиник, остановились предприятия, за исключением железнодорожной станции и автовокзала – они работали на прием продуктов питания из Москвы, через область практически ничего не проходило. Не могло или уже неоткуда – никто не знал. Официальная информация отсутствовала и это тревожило куда больше. Молчание властей всегда пугало простой народ, подозревавший в нем отражение худшего. Ведь любое слово, пусть самое горькое, вселяло надежду, но сейчас надежда стремительно таяла. Тучи сгущались, в прямом и переносном смысле, опускаясь все ниже и ниже. К вечеру закапал долгожданный мелкий дождь, падавший с темного гранитного неба сквозь ледяной ветер на поколотый гусеницами асфальт.

Настя увидела небольшую церковку неподалеку от Варшавского шоссе, прямо у кладбища, попросилась зайти. Как раз вскорости выходило время вечерней молитвы. Тетерев пожал плечами.

– Я не верующий, так что… хотя, нет, зайду, – и первый стал пропихиваться к воротам, пока еще закрытым. Народ молча, как-то беспомощно стоял подле запертой калитки, ожидая, что церковь откроют и впустят внутрь страждущих. Заметно потемнело, солнце, давно исчезнувшее в наступающей тьме облаков, все ближе и ближе склонялось к горизонту.

Наконец, около восьми, пришел священник. Быстро открыл калитку, снял замок в церкви, все делая молча, не оглядываясь на собравшихся, так же молча следящих за каждым его движением, и войдя, жестом пригласил внутрь. Он спешил, наверно, и вечерня получится короткой. Но Насте не важна была проповедь, она жаждала прикоснуться к чему-то незыблемому, неизменному, что и в нынешнее тяжкое время дало бы надежду и опору, обратившись спасительной соломинкой. Войти в лоно тысячелетней традиции, дабы обрести и сохранить в себе ее часть; прежде она редко бывала в церквах, только когда накатывало. Когда не оставалось никаких сил, и неотложно  требовалась помощь свыше. Хоть режь требовалась – ведь на другую рассчитывать было сложно. Особенно теперь, когда она потеряла и Егора, и себя в глухом, молчащем районе, перед самой грозой, медленно наползавшей с юга. И ничего не могла поделать, ни к кому прислониться, ни у кого попросить помощи. Только у Него, если Он услышит и соблаговолит сойти до ее просьб – молитв Настя не знала. Просто стояла и шептала в уголке, чего бы она хотела от Него, чего бы могла дать взамен. Иногда соглашение удавалось, иной раз нет, когда двери церкви открылись, и священник торопливо вошел внутрь, Настя очень надеялась, что хоть на сей раз удастся. И она не встретит молчание, как на квартире, превращенной в храм, в Рязани. Надежда была маленькой, но очень живучей, даже когда она вошла внутрь и не обнаружила образов на стенах деревянной церквушки и разбитый иконостас предстал ее взору, она надеялась. Ведь это же святое место, ведь не просто же так его открыли. Быть может, для нее….

Священник неловко извинился, вошел в алтарное помещение, на какое-то время скрывшись из глаз. А через минуту Настя услышала, как входная дверь бухнула, запираемая снаружи. Почему-то она успокоилась, решив, так лучше, так безопасней, так не пройдут те, кто раз проходил в церковь, давно, но мог повторить еще раз. Собравшиеся молчали, даже дети, смежившие очи на руках матерей, стихли. Церковь погрузилась в молчание, всякое перешептывание немедленно тонуло в этой напряженной тиши. Все ждали появления священника. Ждали немо глядя на развороченный алтарь. Ждали.

90.

– Как это могло случиться? – в сотый раз спрашивал я следователя, не слушая его речей. Температура медленно ползла вниз, над столицей только что прошел фронт, мелким дождиком, холодной моросью пытаясь освежить город. Я хотел поехать на место… но не смог. Слишком быстро, слишком похоже. Когда я услышал о ее смерти, когда мне позвонили, я сказал именно эти слова. И затем уже начал спрашивать, где и когда. Кажется, я еще крикнул, в трубку, почему она так поступила со мной, сам не понимая, что говорю, или мне показалось, что я кричал? Сейчас уже не вспомнить. Словно часть жизни отрезали, оставив мне малюсенький кончик прошлого. В очередной раз. После Милены. Нет, снова это сравнение, как же Валерия ненавидела его, скажу просто – снова.

Я пытался плакать, а затем, немного успокоившись, поехал на встречу со следователем. Машин в городе прибавилось, я ехал в плотном потоке, пытаясь не думать, ни на чем не сосредотачиваться. И в итоге проскочил дом. Быстро перестроиться не получилось, пришлось возвращаться кружным путем – зачем я вспоминаю все эти подробности? Сам не могу понять, может просто потому, чтобы они заслонили, хоть как-то загородили мелочными своими зацепками самое главное. И ведь не поехал, боясь увидеть не изувеченное тело, нет, странно, я никогда не боялся вида изуродованных тел, хоть в прозекторской работай, насмотрелся по журналистской практике, да и в фильмах, хотя нет, фильм это всего лишь иллюзия, потому и начал их смотреть, чтобы перебить запах умирающей плоти; тогда, десять лет назад, мне казалось, ужас выбьет ужас, только сейчас понял, как ошибался. Вот и не поехал – потому как боялся, дико боялся увидеть на месте Валерии Милену. Будто бы она все еще жива. Будто бы… для меня она и вправду была жива.

Она этого не понимала. Я не понимал, как лучше объяснить ей эту замогильную близость. Милена словно была между нами, как тогда, единственный раз, когда представляла меня своей сестре в собственной кровати. Я тогда ушел с Валерией, думая, что оставляю себе самое ценное из дома Пауперов. Выяснилось, что ошибся, поправимо, но ошибся. И ведь как понял-то, как смешно и жестоко осознал. Хоть плачь, хоть смейся. Хоть разбивай голову об стену. Теперь уже ничего не изменить. Ушли обе, но так чтобы им обоим и остаться со мною. Милена знала, что говорила тогда, в утро нашего прощания – и плакала, расставаясь.

Я повернулся к следователю.

– Так где все это случилось? Ах, да вы говорили….

– Она возвращалась, – напомнил следователь, я кивнул.

– Потому что не могла вернуться, – тихо произнес я, – хотела уйти, чтобы быть вместе. – и не обращая внимания на его лицо, попрощался и вышел под мелкую морось. Заперся в «Фаэтоне» и какое-то время сидел, слушая радио, но не понимая ни слова. А затем отправился в Кремль.

К началу заседания все равно опоздал, однако, на мое позднее появление никто не обратил внимания. Президент дождался, пока я усядусь и предупредил снова:

– О Владивостоке больше ни слова, наговорились. Завтра я отправляюсь на место, разобраться в обстановке. По ходу решу, что делать и как. Виктор Васильевич, полагаю, больше вы меня не станете отговаривать.

– Я всего лишь хотел отправиться с вами. Вам потребуется поддержка, – ответил премьер. И посмотрел на Нефедова. Тот неожиданно кивнул.

– Нет, со мной поедут лишь Юрий Семенович и Валерий Григорьевич. Все, на этом хватит. У вас, Владислав Георгиевич, другие заботы, и кстати, довольно много, – Нефедов кивнул неохотно, Денис Андреевич продолжил:  – Напоминаю всем, встреча будет один на один. Дзюбу я не знаю, с ним не общался, читал только досье. Кстати, он пытался звонить мне сегодня, винимо, снова играл в президента. Знаете, он так и доиграться может.

– У него же Тихоокеанский флот, больше половины, и Япония в союзниках, – напомнил Грудень. – А мы можем выставит разве что нашу стратегическую авиацию и то, что вышло к Камчатке.

– Валерий Григорьевич, в войну будете играть позже, – неожиданно довольно резко заметил президент, он вообще сегодня с самого начала был довольно резок, словно вспоминал грузинский конфликт и начало кризиса – тогда его заявления, сделанные в подобном тоне, произвели впечатления. Но здесь все привыкли и к другому президенту, и к тому, что выбранную им на сегодня роль играет премьер. Сам же Пашков молчал, с каким-то ленинским прищуром глядя на своего протеже. – Я понимаю, вам очень хочется проявить себя, но дождитесь Владивостока. Там уже вам карты в руки. Да, Виктор Васильевич, раз вы остаетесь за главного, прошу вас, обеспечьте достойный порядок к моему возвращению и утихомирьте прорвавшихся в Москву беженцев. Ваш авторитет, я не сомневаюсь, вам поможет. Обратитесь с заявлением на заседании, как вы это обычно делаете, скажите что-то эффектное, у вас очень хорошо это получается. – Пашков буквально подавился собственными словами и раскашлялся. Вид у него был такой же, как восьмого августа восьмого года, когда недавно назначенный президентом его ставленник неожиданно вытряхнул Пашкова из Пекина, с Олимпиады, и потребовал съездить в Осетию и разобраться в ситуации. Тогда глаза премьера метали молнии, ему едва удавалось сохранять хотя бы признаки внешнего спокойствия. На встрече с Денисом Андреевичем, голос его все время срывался, когда он «докладывал президенту», никак не в силах дождаться ухода журналистов, чтобы поговорить с ним по-мужски.

– Конечно, Денис Андреевич, постараюсь выполнить. Поручу большую часть работы по наведению незримого порядка Владиславу Георгиевичу, благо его людьми Москва буквально наводнена.

– Виктор Васильевич, – Нефедов поднялся с места. – Вы понимаете, что это недопустимо, расшифровывать моих людей.

– Я не собираюсь расшифровывать.

– Тогда запугивать. Народ и так потерян, смятен.

– Неудобно штаны через голову надевать. На Красной площади. Вы сами прекрасно знаете, ФСБ на сегодня единственная структура, способная обеспечить порядок на вверенной ей территории.

– Вы еще можете обратиться к патриарху, его люди страсть как эффективно метелят голубых и студентов, – язвительно заметил Нефедов. – Они как раз с богом в сердце, с крестом в руке, наведут порядок…

Они препирались довольно долго, я уже не слушал. Просто удивился, до чего низко пал Пашков, раз вступает в столь длительные споры со своими подчиненными. Наконец, президент попросил Лаврентьева дать оценку ситуации вокруг Исландии; разговоры разом стихли, когда глава ГРУ поднялся из кресла и откашлявшись, произнес:

– Ситуация в нашу пользу, безусловно. В ответ на предупреждения американцы не стали посылать дополнительные силы по двум причинам: сложная ситуация в самой стране – раз, и тяжелое поражение от Китая – два. Мы можем использовать имеющееся на «Петре Великом» вооружение, чтобы прорваться к Рейкьявику.

– Ваши люди готовы нанести удар? – вопрос уже к Илларионову.

– Снесем «Рейгана» хоть сейчас. Вопрос в другом: а что с пленными потом делать? – ответа не было. Президент неожиданно смутился. Совбез замолчал разом, наступила гнетущая тишина. Илларионов подождал немного, понял, что ему уже ответили, и кивнул: – Хорошо. Так и сделаем.

После этих слов тоже долго молчали. Пока президент не вспомнил о министре финансов и не попросил его отчитаться. Эггер говорил немного, говорить ему было особо не о чем, неделю назад торги в российской торговой системе закончились, ни продавцов, ни покупателей не осталось. Отечественные компании свернули деятельность на рынке и теперь разменивались не то бартером, не то обязательствами. Иностранные и вовсе вышли из игры, одни по причине собственной убыли, другие из-за закрытия государств, в чьих интересах последнее время играли. Правда, существовало одно обстоятельство, сделавшее доклад куда интересней.

– Из компетентных источников, – Эггер кивнул на Лаврентьева, – нам стало известно, что сегодня президент США выступит с программным заявлением и объявит технический дефолт по внутренним и внешним долгам. В сущности, мы этого ожидали, при таком долговом «козырьке», который сложился в американской экономике. Но сейчас как раз тот случай, когда даже хеджирование не поможет, все фьючерсы просто провалятся, а завязанные на долларе страны и корпорации получат бездонную дыру в кармане. В том числе и мы.

– Позвольте, – заметил Мазовецкий, – но вывод активов…

– Вы забыли про частные фонды.

– Частными фондами занималась Жиркевич. Кстати, где Ольга Константиновна?

– У нее встреча с губернатором Московской области, – сообщил президент.

– Простите, Абрамов тоже занимался вложениями. На позапрошлой неделе он ездил в Вашингтон и договаривался… – Мазовецкий не закончил, глядя на то, как Эггер неприятно дернулся.

– Я так понимаю, – зло произнес Роберт Романович, – каждый оказался сам за себя. Просто закон джунглей какой-то. Значит, председатель Счетной палаты вывел свои активы, продал пассивы, Жиркевич и Белов тоже, аналогично поступили и все остальные. А мне, как разруливавшему ситуацию в целом на рынках, ничего не осталось, как развести руками.

– Не волнуйтесь, мне придется повторить ваш жест, – ответил Пашков. – Мои фонды принадлежат истории. Кстати, почему вы не договорились?

– Виктор Васильевич, я искренне полагал, – залебезил Мазовецкий, – что вас-то не обеспокоят в первую очередь.

– Я отдал фонды сыну, – четко, как на построении, ответил Пашков. – Все четыре с половиной миллиарда. Он не взял. Я посчитал… впрочем, черт с ними, да и с вашей мелкой грызней.

– Виктор Васильевич, но у меня было почти семьсот миллионов, – пискнул Мазовецкий. Яковлев неожиданно тоже очнулся и сделал заявку на четверть миллиарда. И тут же смолк под взглядом президента.

– Я тоже ничего не выводил. Хотя у меня и было три копейки, миллионов сто двадцать, кажется. Любопытная ситуация получилась, господа. Сколько всего вы потеряли? – через пять минут была озвучена сумма в «сорок или пятьдесят миллиардов долларов, как самая малость». – У меня складывается нехорошее ощущение, что деньги, выводимые из одних фондов, там же немедленно вкладывались в другие.

Мазовецкий открыл было рот и замер. Пашков рассмеялся.

– Браво, Денис Андреевич. В самую точку. Только авианосец и «Хаммеры» мы себе купили. Весь груз сейчас в Североморске, скоро своим ходом дойдет до Москвы.

Шутки не получилось, президент покачал головой и продолжил заседание. Я слушал плохо, слова пролетали мимо сознания, не отпечатываясь в нем. Неожиданно речь зашла о Рите Ноймайер, только тогда я встрепенулся.

– Тема, конечно, не для Совбеза, но Юрий Семенович, вы позавчера встречались с генпрокурором, так что можете сказать, как ведется следствие.

К моему удивлению, Яковлев пожал плечами.

– К сожалению, ничего утешительного мне сообщено не было. Следственный комитет сейчас проводит дознание по факту, задержано шесть человек, священник, проводивший ритуал, так называемый «жрец Ктулху» и пятеро рабочих. Организатора мероприятия, а так же владельца храма пришлось отпустить под подписку о невыезде. К сожалению, Бахметьев бежал в Белоруссию, и допросить его не представляется возможным, а Сердюк, он… вроде как обратился.

– Простите, что значит, «вроде как»?

– По свидетельству родственников. К сожалению его тела ни в каком виде тоже найдено не было, несмотря на то, что прокуратура задействовала лучших работников. Да и от задержанных признательных показаний добиться пока не удалось. К тому же епархия вступилась за своего «отверженного» дьяка, поэтому допросы ведутся в прописанном режиме.

– Послушайте, а иначе, нежели пытками, никак следствие нельзя вести?

– Денис Андреевич, понимаете, я сам против подобных методов, но другие не дают ничего. Учтите и квалификацию наших следователей: те, что ведут сейчас дело об убийстве Ноймайер, они лучшие в своем деле, но… если говорить откровенно, профессионализм их далек от нормы. К тому же оба сильно пьют. Но, кое-каких результатов добиться они сумели.

– И каких же?

– Им удалось существенно сузить круг подозреваемых – сейчас можно с уверенностью сказать, что Риту Ноймайер убил высокий мужчина крепкого сложения, вероятно, хорошо ей знакомый.

– Всё? – поинтересовался президент.

– Оглушающий удар тяжелым тупым предметом был произведен в лоб Ноймайер, с близкого расстояния, закрыли заслонку и пустили воду. Смерть наступила из-за наполнения легких водой.

– Всё? – еще раз повторил президент. Яковлев смутился и кивнул. – Очень хорошо. С генпрокурором я поговорю завтра же, утром. А пока объявляю заседание закрытым. Все свободны.

Когда я выходил из зала, президент задержал Нефедова.

– Слав, поговори с ней, – произнес он негромко, так что я невольно задержался у двери, пропуская остальных, – просто поговори.

– Опять плохо?

– Да, она… съезди и поговори, я тебя очень прошу, – и поднял голову. Я немедля ретировался. Прошел к себе в кабинет, где пытался работать. Вечером ко мне зашел Балясин, за документацией: назавтра он вылетал вместе с президентом. Пока я возился с сейфом, он заметил:

– Артем, ну не знаю, сходи что ли завтра куда. На тебя смотреть уже невозможно. Я понимаю, конечно…

– Конечно, все равно уезжаешь.

– Уезжаю, но ты о себе подумай. Ведь не все же… – я поднял голову, вынырнув из сейфа, и он замолчал.

– Все, – мрачно ответил я. – В том-то и дело, что все.

– Сходи и развейся. Если хочешь, я сообщу нашему шефу, все равно Администрация последнее время…

– В том-то и дело, Сергей, в том-то и дело.

– Сходи, очень прошу, – он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я еще посидел за столом, перебирая входящие, покуда не понял, что больше не справлюсь. Вышел в коридор – к моему удивлению, мимо проходили Нефедов и Грудень, видимо, только от президента.

Речь меж ними шла о Тюмени. Министр обороны, видимо, предложил президенту немедля перебросить в регион дополнительно хотя бы тысяч пять, для укрепления, но получил отказ.

– Вы напрасно беспокоитесь, Валерий Григорьевич, – повторял Грудень слова Дениса Андреевича, – там все под контролем, да и как иначе, проверенные люди. А я утверждаю, проверенных людей на стратегических для нас объектах не бывает. Разве что мы сами или наши хорошие знакомые.

– Да, насчет Тюмени, боюсь, возможны атаки местной власти и перешедших на сторону. Нет, хорошо будет выглядеть, когда они нам будут диктовать условия поставки нефти и газа. Как будто мы Украина какая.

Я прошел мимо них, спустился в гараж и долго стоял возле своей машины, будто разом забыв, как на ней ездить. Понял, что действительно не смогу отправиться домой самостоятельно, пошел на вахту. Когда открылась дверь в душное прокуренное помещение вахты, голова закружилась, я отшатнулся невольно. Вздохнул и попросил найти Семена Позднякова. На мое счастье это была его смена.

– Что-то случилось? – подойдя, он тряхнул руку в приветствии и пристально посмотрел на меня. Потом вспомнил сам, извинился, принес соболезнования. Я только кивнул.

– Подбросьте, пожалуйста, на Подушкинское шоссе, – Семен посмотрел мне в глаза, я не смог выдержать его взор.

– До Барвихи? – уточнил он. И молча протянул руку. Я подал ему ключи от «Фаэтона».

На многолюдных московских улицах пробки уже рассасывались, но Семен все равно включил сирену, разгоняя автомобильные скопища. Чем ближе к окружной, тем на дорогах встречалось больше милиции и солдат. Концентрация их достигала предела в районе выезда на Рублево-Успенское шоссе и вдоль него, до самого заворота самого Ново-Огарева. Вдоль Подушкинского шоссе их было чуть меньше, но зато я увидел бронетехнику, охраняющую коттеджные поселки. Мой «Фольксваген» здесь хорошо знали, ворота раскрылись, пропуская авто внутрь. Солдаты пристально провожали взглядами мой «Фаэтон». Это не служба охраны, как тут же отметил Семен, простые смертные, сказал он с легким сожалением. Сейчас все силы ФСО брошены на охрану всех кремлевских резиденций, жаль, их так много расплодилось: от Калининграда до острова Русский. Правда, последнюю хотя и успели достроить, теперь ее статус непонятен из-за кризиса во Владивостоке.

– Полагаю Дзюба ее просто так не отдаст, – заметил Поздняков.

– А вы ее сдали, выходит, – как-то безразлично заметил я. – Как в Дагестане или Чечне. Да сколько этих резиденций построили за последние годы, дюжины две, наверное. Зада не хватит на все.

Он не стал спорить, проводил меня до дома, загнал машину в гараж. Попрощался. Я пожал его крепкую твердую ладонь и медленно пошел домой. Как будто вернулся из дальних странствий.

91.

В тот день матушка пригласила домой Аллу Ивановну. Супруг не возражал, он обещал вернуться домой поздно, сказал, не ждать. Последнее время у него начались от жены какие-то непонятные секреты, неделю или больше назад вообще пришел весь пропахший бензином, матушка стала подозревать, уж не устроился ли он, со своим новым мировоззрением-то, на заправку, или того хуже, стал благословлять за деньги на дороге, как это она видела по телевизору. Отец Дмитрий в тот день был в столь приподнятом настроении, что на ее вопросы ничего не ответил, но поцеловал в губы и пообещал, что все расскажет в следующий раз; все это время попадья ждала, и совершенно напрасно – более он не проронил ни слова. Но хорошо хоть приходил со своих гуляний, пахнущий так, как во времена их знакомства – она старательно принюхивалась к одежде, но более бензина не чувствовала.

В этот раз проверить не успела, они с Аллой Ивановной сидели за столом, когда отец Дмитрий вошел. Поздоровался, пожелал ангела за трапезой и стал раздеваться. Матушка подумала, что он пойдет к себе, как делал это всегда, однако, супруг оказался иного мнения.

Беседа зашла о неумолимо надвигающемся на столицу голоде. Глаша немедля вспомнила девяносто третий год – благо было с чем сравнивать. В поселке, куда их распределили, народу осталось мало, все больше старики, сами на попечении у родных, коли те их еще не бросили..

В этот момент Отец Дмитрий скромно, непривычно скромно сел подле, продолжив начатый супругой рассказ.

– Я тогда, сколько, да больше пяти лет служил, и то из церкви начал народ разбегаться. У меня ризничий был и бабулька, торговавшая свечками, они дружно в первопрестольную удрали. В самом деле, ну на какие шиши жить, инфляция чудовищная, в магазинах хоть и продается что, но кто это купит, разве что кости, да и то не каждый день. Только хлеб из Москвы завозили. Остальное на своих огородах. Глаша торговала в сельпо, но и у нее в основном в долг брали, зарплата успевала всякий раз устаревать. Конечно, все считали, что уж попадья попала в хорошее место, ведь Церковь своих не бросает. А кому сказать, какая у меня зарплата была тогда – около тысячи рублей – бутылка водки, кажется. Как выкручивались, жутко сказать. Глаша крапиву варила. А вот зимой чуть не пришлось закрыть церковь.

– Ты тогда приколотил на шоссе табличку с рекомендацией посетить «образец русского зодчества», – поддержала его взволнованная и вступлением супруга в разговор, да и самими воспоминаниями попадья; он кивнул. – А и вправду, что делать было, церковь старая, мы своими силами в ремонт вложились, иконами нас епархия одарила от щедрот своих, только красоту навели, как вот все это и началось – инфляция, новый мир. Порой и утрени не проводились, потому как некому было присутствовать.

– Да, зимой на горку редкая бабулька доберется, скользко, – он улыбнулся: – А как церковь за государство зацепилось, так все у нас и пошло в гору. Стали без акциза торговать алкоголем и табаком, а тут и инфляция заглохла, спонсоры богатые появились, которым надо было пред Господом деньги отмыть, словом, пришли в себя.

– Знаете, батюшка, вы просто мои слова сказали, – Алла Ивановна посмотрела на враз притихшую попадью.

– Да что душой кривить, ведь так и было, – Глаша едва заметно кивнула, робко, нерешительно признав факт тщательно замалчиваемый, но шилом из мешка вылезающий и колющий глаза. Отец Дмитрий продолжил: – А вот сейчас Церковь действительно на подъеме. Новый патриарх…

– Вы о нем уже высказывались, может, супругу пощадите.

– Я не об этом. Вы слышали, что Кирилл постановил вернуться к практике домовых церквей и поквартирных треб? – она покачала головой. – Суть такова: поскольку русский народ как никогда нуждается в поддержании веры, но из-за невозможности вернуться в церкви, в самом деле, кто там их охранять будет, всякому, еще оставшемуся в живых священнику, следует объявить о себе и заново распределиться. Завести либо у себя на квартире, либо в дому где, не суть важно, церковь и там совершать утрени и вечерни, крестить и венчать….

– Как же это Булгакова напоминает, помните в «Собачьем сердце» Швондер со товарищи устраивали подобное? – он вздохнул.

– Ну как такое не вспомнить. К слову, домовых сект сейчас расплодилось невиданное количество, так что мера хоть и, скажем прямо, не больно хороша, но действительно, выхода другого нет. Эти приверженцы скорого апокалипсиса уже на каждом шагу, да вы сами прекрасно знаете.

Москва в последние дни превратилась в скопище самых разных людей, громадный приток беженцев, происшедший за последний месяц сделал свое дело: многие люди, попавшие в экстремальную ситуацию, не в силах найти утешение ни среди родных или близких, ни в закрытых церквах, шли к тем, кто давал хоть какое-то утешение – к дешевым шарлатанам и вымогателям. Отец Дмитрий тут же хмыкнул про себя: без двухтысячелетней истории, которая давала старым шарлатанам и вымогателям карт-бланш при выворачивании карманов прихожан взамен на deus ex machina. Так что свежеиспеченные проповедники плодились как грибы, требуя и обосновывая свои требования в соответствии со сдвигом собственной крыши. Церковь не могла остаться в стороне… этого денежного потока, да и вообще в стороне. Посему, не получив одобрение в верхах на открытие храмов, в поддержку своих новаций выступило с инициативой и выдвинуло боевой резерв – православные дружины. В кои-то веки им доверили дельную работу по охране общественного спокойствия и благочинности.

Как раз сегодня отец Дмитрий ходил узнать, что это, и как выглядит. Центральным штабом дружинников стал громадный дом на Остоженке, бывший Центр оперного пения Галины Вишневской, как раз за стенами Зачатьевского монастыря, буквально раздавив своей массой немногие сохранившиеся внутри церковные строения. В самом монастыре жили дружинники, прибывшие из захваченных живыми мертвецами мест, а в центре пения находилось что-то вроде приемной комиссии. Не без любопытства отец Дмитрий посетил и подивился на ее непростую работу, достойную отдельного описания.

То, что он увидел, поразило его до глубины души, он не знал, смеяться ему или плакать. Будучи в одеждах иерея, он сошел за своего, что дало батюшке возможность прохаживаться по кабинетам, наблюдая изнутри за жизнью православной дружины. Неофитов принимали с черного хода, видимо, парадный, с роскошной залой, служил для других приемов, строгие таблички указывали путь к достижению цели, он оканчивался просторным кабинетом на втором этаже. Желающих вступить в дружину оказалось порядочно, но что поразительно, отец Дмитрий редко встречал среди них здоровых молодых людей, все больше пенсионного возраста, порой и женщины. Дивясь этому, он заглянул внутрь, строгий иерей находившийся в кабинете, поинтересовался, из какого он отдела, батюшка незамедлительно уяснил, что тут мало кто с кем знаком, немедля представившись снабженцем, получил возможность наблюдать за процессом в подробностях.

В этом кабинете интересовались самым главным – вероисповеданием. Ежели поступающий был не крещен его раздевали до пояса, макали лицом в миску со святой водой, вводя в лоно Церкви, и выдавая белоснежную рубашку, сделанную в Китае, о чем можно было прочесть на разорванных упаковках, если правильно сложить бессмысленную и беспощадную кириллицу, сочиненную мастерами Поднебесной. Рубашка, к слову, была соткана из стопроцентной китайской крапивы, о чем имелась соответствующая надпись на воротнике: «ramie 100%». После чего всех отправляли в кабинет сто десять. Вот там как раз находился врач, кажется, единственное гражданское лицо на всем объекте. Врач спрашивал, как здоровье, и любопытствовал наличием медицинской карты. Если таковая имелась, он откладывал ее в сторону и спрашивал, требуются ли какие лекарства –  «от головы, давления, печени, почек или еще чего». В соответствии со своими представлениями, посылал сестру, обычную монашку, но он уж так к ней обращался, в подсобку или сам доставал инсулин, но-шпу, валокордин, нитроглицерин, феназепам или что еще из коробок. Брали щедро, да и врач не скупился, отпуская лекарства охапками. Отец Дмитрий немедля сообразил, что жизнестойкий русский народ на самом деле приходит сюда вот за этим, за снадобьями, которые в обычной аптеке ни за какие деньги уже не достанешь. А тут всякий дружинник мог получать сколько душе угодно, да и не только это – через кабинет в сто тринадцатом выдавали талоны на питание, а так же продуктовые наборы. Так что новоиспеченные дружинники выходили из центра на Остоженке щедро загруженные всевозможными пакетами, обращая на себя внимание прохожих особенно беженцев, тех, что выделялись из толпы голодным взглядом.

Оружие сразу не выдавали, для этого надо было вернуться на следующий день и пройти инструктаж. На этот раз на территории монастыря, в одном из подвалов его устроили тир. Учили стрелять из Макаровых, целиться в голову, на все про все отводилось примерно час. Если за это время новобранец так и не смог попасть в ростовую фигуру вообще, его заставляли пересдавать до тех пор, пока не попадет, и только потом выдавали хромовую кобуру, значок в виде древнего христианского символа рыбы и повязку дружинника с червленым восьмиконечным крестом. После чего собирали в дружины, назначали районы или отправляли непосредственно в резиденцию патриарха. Уточнить общее число завербованных на текущее число отец Дмитрий не сумел: низшее звено не знало, а высшее могло знать всех работающих, с ним он старался не связываться, особенно, с тем архиереем, что уже дважды за все время подозрительно косился на него.

Он покинул центр с двойственным ощущением. В метро на него нахлынуло что-то тусклое, неприятное, подобное свету неоновых фонарей за давно немытыми плафонами. Он сам не мог понять своего чувства. Потому поспешил прочь, хоть как-то развеяться. Покуда не добрался до границ Москвы, интересно, почему поехал именно в эту сторону? Уткнулся в КПП на границе, в кордоны, в толпы беженцев, не могущих очутиться на этой стороне. Он долго смотрел в пустые глаза милиции, отгонявшей людей, и людей, желавших пересечь хорошо охраняемую границу. И снова тяжкая тоска легла на его грудь пудовым камнем. Он развернулся с намерением уходить, но тут его остановил милиционер.

– Вы в Бутово назначены? – отец Дмитрий не успел ответить. – Вам так просто туда нельзя. Сами знаете, какое положение. Только под охраной.

– Будто там не люди живут.

– Там все живут, – буркнул милиционер, как-то странно меняясь в лице. – Вчера оттуда приходили, эти, мертвые. Я один остался. И все равно велели стеречь. Да сил больше нет, так и хочется стрелять во все эти рожи!

Он замолчал на полуслове, затем, извинился неловко. Отец Дмитрий никак не мог разорвать словом нависшую тишину. Только кивнул головой и повернулся, чтобы уходить. Милиционер остановил его сызнова.

– Вы не пойдете?

– Но вы сами запретили мне.

– Простите, – он кивнул в сторону «пятого кольца», – эта ограда, она… она тут всех изводит. Лучше бы пропускали без разбора, черт с ним, с переселением, но ведь стоять и отгораживать одних от других тоже сил нет. Чем они хуже, ну скажите мне, чем? – и продолжил другим тоном. – Я сам не москвич, тоже пробрался внутрь из Ожерелья, так что же я, не понимаю? Или сердца нет? Все есть, а вот постоишь перед толпой, послушаешь, день, другой, третий, и все возненавидишь. Особенно их. А потом себя, если их пулей заденешь. Я по ночам спать не мог, страшно это – по своим стрелять. Не знаю, может я урод какой.

Он страстно желал исповедаться, видя в священнике единственного человека, перед которым может выговориться. И потому рассказывал и рассказывал без умолку, сперва про работу, потом про коллег, про семью, которой уже больше нет, вся теперь бродит по Ожерелью, а то и к Москве идет, кто знает, все потерял, вот так вышел на работу, прихожу домой, калитка открыта, дом пуст, и соседи косятся. И косятся и слово не скажут. Ровно разом чужие стали.

И говоря все это, он будто просил: «батюшка, исповедайте меня, отпустите мне этот грех, и тот, и вот еще, и еще, сбросьте вы с меня непосильную ношу, нет сил ходить под нею, еще чуть – и все, сорвусь в пропасть». Отец Дмитрий молча дослушал его сбивчивый рассказ. Вздохнул, принимая ношу, и едва водя рукой, благословил. Милиционер вцепился в его руку, не зная, поцеловать или пожать следует. Молодой человек разом отошел, будто и в самом деле, полегчало. Надолго ли, подумалось батюшке. Он снова посмотрел на толпу, стоявшую у кордона. Не выдержав смалодушничал и уехал. Вернулся домой. И слушал теперь рассказ Аллы Ивановны о ее девяностых годах. Как она работала завучем в школе, потом школу перепрофилировали, отдали какому-то бизнесмену, потом она стала его секретаршей, любовницей, женой, подарившей дочь, а затем и наследницей. Все это случилось за четыре года. Все это изменило Аллу Ивановну раз и навсегда, превратив в ту жесткую, целеустремленную, непреклонную даму, которую некогда отец Дмитрий поименовал Мымрой.

Она и сейчас не пыталась выбраться из своей крепости, возведенной с девяносто девятого года. Просто рассказывала, что да как, с такой удивительной холодной отстраненностью, будто речь шла об истории незнакомой женщины. Глаша слушала ее, невольно вздрагивая, отец Дмитрий больше смотрел на лицо, на точеные черты Аллы Ивановны почищенные липосакцией, смотрел, не понимая, как может доносится голос из той крепости, где давным-давно угасла всякая жизнь. Он видел, он чувствовал это. Алла Ивановна умерла давно, не то в начале нулевых, не то позже, когда дочь выросла, стали самостоятельной и напрочь забыла мать. А мать будто и не горевала о потере. Успокоилась, занявшись делами, загрузив себя делами и заботами о пансионе, завалив настолько, насколько это возможно, чтобы упасть замертво на ночь, а утром вскочив на ноги, снова приниматься за работу. И так ежедневно, без выходных и отпусков, покуда не покажется, что можно жить иначе. Покуда сердце не встанет, облегчая дальнейшую жизнь.

Когда она ушла, отец Дмитрий долго ходил по комнате, возле притихшей супруги, хотел было поговорить с ней, но что-то в ее глазах удержало: она и так наслушалась за сегодня. Глаша всегда была женщиной, тихой, скромной, домашней, именно такой, какая и нужна поставленному на путь Господень. Потрясения, какими бы они ни были, пугали ее, она старалась огородиться от них в вере, в чтении Библии, в святцах, в пустышных делах, чтобы по их прошествии, внове вздохнуть с облегчением, обретая прежнюю свою свободу и беспечальность кролика в клетке.

Это сравнение покоробило иерея. Он перестал ходить, ушел к себе. Супруга ничего не сказала, все это время молча ожидая, когда муж успокоится после разговора, не вмешиваясь в его думы, и это невмешательство только раздражало батюшку. Он долго сидел перед телевизором, покуда не пришла матушка почивать, а наутро поехал изведанным маршрутом в Бутово. Покосившуюся деревянную церквушку Успения Богородицы он заприметил давно, на другой день, как…. Уже тогда понял, что не сможет остановиться. И в голове стал вызревать новый замысел.

Сейчас к его исполнению все было готово, все сложилось так удачно, просто на удивление. Это уже не Москва, но еще и не область, это место: сборище живых и мертвых, оторванных от дома, отреченных от покоя, позабытых, брошенных. Всевышний мог бы дать им покой. Но только батюшка хотел иного – очищения Бутова. И как только подумал об этом, ладони вспотели и пальцы затряслись.

Его пропустили безо всяких экивоков, на сей раз чувствительного милиционера на посту не было. Отец Дмитрий прошел сквозь толпу беженцев, неуютно стоявших у ворот, без надежды и без сожаления, как нож сквозь масло, и отправился к церкви.

Он еще несколько раз оглянулся по дороге, проверяя. Не верилось, что это живые. Что они лишь беженцы, прибывшие издалека, ищущие покоя, тепла и уюта, ищущие и не находящие. Что им нужно человеческое внимание, понимание, терпение, капля заботы и толика добра. И что они не накидываются на него потому как еще человеки. И что ряса священника еще что-то значит для них особенно, сейчас. Ведь они до сих пор верят, что именно Церковь, как новое лико Государства, должна помочь им, укрепить их в той трудной ситуации, к кою они попали. А быть может, вспоминая центр подготовки на Остоженке – и материально. Подсознательно они надеялись, верно, именно на такое единение двух и прежде не разделимых с времен Владимира Красно Солнышко институций.

Транспорт в Бутове не ходил. Отваживались пересечь КПП только отчаянные водители маршруток. Сами не местные, они работали и за страх, и за совесть, и за большие деньги, потому как многие, отправлявшиеся в «большой город», как теперь именовалась жителями анклавов столица, обратно уже не возвращались. Хотя чаще всего пользовались другим маршрутом – непосредственно через препону «пятого кольца» – взрезали заграждения, отчего правительство вначале даже пыталось запитать колючки током, – делали подкопы, таранили внедорожниками или тракторами. Не всегда выходило удачно, но каждый пытался выбраться из того кошмара, куда волею судеб и распоряжением властей был загнан. Выбраться в другой кошмар, по сути еще только начинавшийся. Но им не важно уже было, всякий старается отсрочить свою погибель, даже если она неизбежна. Уповая и на себя и на Всевышнего, и на тех, или то, во что верилось здесь и сейчас.

Он прошел до конца Куликовскую улицу, свернул на Скобелевскую. Через час или около того пути, он, немного запыхавшись от спешки, а более от волнения, уже приближался к храму. Деревянной церкви, так похожей на ту, что осталась в его родном селе, так похожей на ту, что он сжег на Воронежской… может быть поэтому?

Возле церкви стояла толпа. Бездвижная, немая, глухая. Безразличная ко всему. Он ждал ее, давно уже ждал. Прошел мимо, старательно огибая, на сей раз на него только смотрели, не делая никаких попыток приблизиться. Женщины, мужчины самого разного возраста, в толпе он увидел даже детей. Тем страшнее было это воинство, тем жутче была казнь, ожидающая его.

Отца Дмитрия передернуло, едва он повернулся к толпе спиной, чтобы взойти на покосившиеся ступеньки и снять взломанный замок. Как и все другие эта церковь тоже была разграблена, разорена самым варварским образом, будто кто-то некогда мстил лично ей, Богородице, за некогда причиненные унижения. Когда батюшка первый раз увидел иконы, которые не смогли выломать из иконостаса, но сумели замазать собственным дерьмом, его едва не стошнило. Эта ненависть была сильнее его. Сильнее во всех смыслах. Зародилось желание омыть лики Богоматери, с трудом он подавил в себе это чувство; лишь чуть разобрал хлам, да проложил безопасный ход к окошку, откуда он мог спрыгнуть, обежать церковь и запереть нечисть Господню, предаваемую огню во имя Его.

Неожиданно он вспомнил об истории происхождения матерной триады, пожалуй, самого известного выражения, произносимого по любому поводу едва ли не всяким, кто владеет или хотя бы знает русский язык. В той статье, которую, как он сейчас вспоминал с ухмылкой, читал с внутренним содроганием, утверждалось, что данная триада произносилась язычниками с намерением оскорбить Христа и именно его мать, ничью больше. Помыслив тогда над этим, он покрылся ледяным потом, взмок разом, будто его макнули в Ледовитый океан. Сейчас, вспомнив, он только усмехнулся недобро. И разыскав припрятанные канистры, стал щедро кропить наос, царские врата, иконостас, образа на стенах, все вокруг. А затем впустил мертвенную толпу, медленно затекавшую внутрь, заполнявшую пространство наоса, подобно болотной жиже. Какое-то бульканье донеслось из рядов вошедших, отец Дмитрий содрогнулся всем телом, но тут же взял себя в руки, запах керосина немного успокаивал, сказал,  мертвым людям, что во избежание прибытия зомби он закроет их снаружи, для пущей безопасности, какое-то пыхтение, гудение было согласным ответом ему; он бросил зажигалку на кучу поломанных икон и разорванных святцев, ненужных риз и стихарей и выбрался наружу.

Церковь занялась разом, почти мгновенно. Почти так же, как и в прошлый раз. Отец Дмитрий отошел на безопасное расстояние и со странной улыбкой на лице перекрестил запылавшее здание. И в тот же миг из него донесся страшный жуткий непередаваемый вопль.

Он вздрогнул, подпрыгнув от неожиданности. Вопль повторился. До него донеслась речь, как раз та самая матерная триада, о коей он размышлял, внове глядя на лик Богородицы. Он отшатнулся, едва не потерял равновесие. Церковь запылала жарко, затрещала, зашипела, забулькала – и тут же дверь закачалась под ударами, к ней подбежало несколько человек, еще миг и она снесена, выворочена вместе с косяком; наружу стали выбегать, выскакивать люди, оглядываясь в поисках священника.

Ноги сделались ватными. Отец Дмитрий замер на месте, будто одно это сделало бы его невидимым, а заодно и неуязвимым.

– Все равно вы все мертвы, – прошептали его губы. В то же мгновение его увидели. Истошные вопли, среди которых весьма жалко прозвучало: «Стойте! Остановитесь!». Он по-прежнему не мог сдвинуться с места. Будто прикованный, будто стоящий перед стеной. Послышались выстрелы, вроде бы далекие, какие-то несерьезные. Но и их хватило: в тело батюшки дважды ударило молотом, он покачнулся, наклонился и упал навзничь.

«Стойте!», прозвучало отчетливее. Торопливый шум шагов, ближе, ближе. Ему не хотелось открывать глаза, он с трудом заставил себя это сделать.

Подле него находились несколько человек. Вовремя, как ни странно, прибыла милиция, оттесняя толпу от места падения и понося ее в ответ на требования добить все той же триадой, сколько уж сотен лет люди поносят Богородицу, подумалось ему нежданно, сами не замечая того, не понимая, не осознавая своих слов – и ходят к ней с надеждою и болью, искренне жаждая любви, покоя и утешения.

К нему смог пробиться некто в бутафорском наряде жреца неведомой религии. Отец Дмитрий закрыл было глаза, но тут же открыл сызнова.

– Чего тебе, сын мой? – глухо спросил он, пытаясь сосредоточиться на молодом лице, пахнущем потом, грязью и покрытом двухнедельной щетиной

Склонившийся покачал головой.

– Зачем же вы так, батюшка? – мягко спросил он. – Зачем?

Отца Дмитрия передернуло: над ним склонялся еще один священник, совсем молодой, быть может, только принявший сан. Да что же это, неужто никогда не кончится?

Голова закружилась, неведомая прежде легкость объяла его и понесла, понесла в неведомые дали….

92.

Черная «Тойота» медленно вырулила с шоссе в поселок, шлагбаум перед ней поднялся беспрекословно, следующий кордон так же молча откозырял; внедорожник въехал на территорию поселка Ново-Огарево. Небольшой поворот, широкая дорога сворачивала к коттеджному поселку, от нее отделялся узкий ручеек асфальта, по которому и поехал внедорожник. Машина остановилась у еще одного поста, на этот раз водителю пришлось опустить тонированное стекло – резиденция премьер-министра охранялась особенно. Сам роскошный особняк, построенный в стиле загородных домов царской семьи, пустовал, поэтому не останавливаясь возле замка, «Тойота» проехала чуть дальше – к гостевому домику, мало чем уступавшему официальной резиденции.

Остановившись напротив крыльца водитель дважды посигналил. И после этого выбрался наружу, обошел внедорожник, недолго постоял, поглядывая в окна. Наконец, занавески дрогнули, дверь медленно открылась.

– Ну, здравствуй, – тихо сказала первая леди взошедшему на крыльцо Нефедову. – Как добрался?

– Здравствуй, Маша, – в том же тоне ответил он. – Все в порядке. Знаешь, я… – и замолчал на полуслове, а когда молчать не стало сил, продолжил: – Тут столько охраны нагнали, четыре поста проехал.

– Я знаю. Я ведь сама сюда добиралась.

– Не в Горки, – как бы случайно произнес Нефедов, тут же пожалев о сказанном. Резиденции «Горки-9» предназначалась ее мужу. Как и множество других резиденций, разбросанных в пределах необъятной России, появлявшихся как грибы, то здесь, то там, даже в неспокойном Дагестане, в далеком Владивостоке, всюду.

Но ни в одной из них не было ее. Она приехала в Ново-Огарево, к супруге премьера, с коей довольно быстро сошлась еще когда Пашков «всего лишь» руководил ФСБ. Теперь же Мария Александровна бывала у Раисы Сергеевны куда чаще, чем рядом с мужем. Особенно после трагедии.

Мария Александровна покачала головой.

– Я туда больше не ездок. Спасибо Рае, выручила. Иначе мне бы пришлось… даже не знаю, – про Питер она не сказала ни слова. Почему-то. Нефедов посмотрел на нее, но встретившись взглядом, тут же опустил глаза.

– Ты одна? – она кивнула. – А я, как видишь, снова к тебе.

– Денис просил?

– Нет. Я сам приехал.

– Я рада. Что не по его поручению. У тебя есть время, чтобы поговорить спокойно? – она напряженно вглядывалась в лицо Нефедова, пока тот не кивнул. И вздохнула облегченно. – Тогда проходи, чувствуй себя как дома. Как у себя дома, тогда… – могла и не продолжать, Нефедов понял ее с полуслова. Как понимал, верно, всегда, вне зависимости от того, далеко ли она была или близко, часто ли они виделись или раз в несколько лет.

Мария Александровна зарделась, как школьница и немедля вошла в дом, приглашая гостя следовать за собой. Сегодня она оделась просто: в белоснежные хлопковые брюки и жаккардовую рубашку-стоечку на молнии без рукавов, небесного цвета. Нефедов послушно шел анфиладой комнат, разглядывая развешенные всюду картины «малых голландцев», в особенности Ван Эйка,  и антиквариат викторианской эпохи. Одно с другим сочеталось плохо, но желание пустить пыль в глаза, видимо, преобладало.

Так они добрались до маленькой кофейной комнатки в противоположной части дома, Мария Александровна предложила чай с вишневым вареньем и коржиками, она ждала этого приезда, и приготовила все и сама приготовилась. Последнее время, за этот месяц они встречались уже третий раз, столь же часто, как за последние три года, но каждого визита ей не все равно не хватало.

Нефедов и сам, казалось, никуда не спешил. Он неторопливо оглядывал комнату, пил чай, закусывал коржиками и молчал; молчала и сама хозяйка, не зная, с чего начать столь давно подготовленную беседу. Неожиданно он сам пришел ей на помощь.

– Ты часто бываешь одна, не скучно? – спросил он, памятуя о том, что  Раиса Сергеевна в последние дни перебралась в Москву.

– Нет. Напротив. Я брожу тут одна, мне никто не мешает, слуги знают, что я не люблю, когда… знаешь, как раньше я боялась тишины. А теперь я упиваюсь ей. Честное слово, я напитываюсь здешней тишиной, кажется, мне никогда не будет довольно, – она глубоко вздохнула и замерла.

– И еще воздух.

– Прости?

– Здесь самое чистое место в Подмосковье.

– Я не знала. Нет, правда, я не знала, – он улыбнулся, она немедленно подхватила его улыбку. Подсела к нему, он отставил чашку. – Тебе это кажется странным?

– Вообще, да. Знаешь, последнее время мне все кажется странным. И то, что мы…. – он не договорил. Не решился.

– Нам просто чуть-чуть повезло? Ведь если бы не все это, Денис никогда бы не послал тебя в Питер. А ты…

– А я бы продолжал работать по специальности, – он смотрел на нее не отрываясь.

– Стараясь не думать.

– Маша…

– Влад, я не могу. Извини, но я не могу больше. Мы столько молчали, столько скрывались друг от друга. Да, я была, не знаю, назови меня дурой, ты и называл, наверное, тогда, увидев нас с Денисом вместе, – он хотел возразить, но не успел, Мария Александровна проворно закрыла ему рот ладонью, невольно он взял ее в свою. Оба замерли.

– Мы столько времени потеряли, – прошептала она. – Прости меня. Столько времени. Я даже себе боялась в этом признаться. Пока ты не приехал за мной в первый раз.

– Маша, ты…

– Нет, не говори, дай мне сказать. Понимаешь… Я любила Дениса, что скрывать, любила его, ты и сам это видел. Потому и отпустил, – он медленно кивнул. И спросил, пользуясь паузой:

– Значит, сейчас…

– Он меня по-прежнему очень любит. А я… я только сейчас начинаю понимать, что мне не надо было тогда бросать. Надо было остаться. Не спрашивай почему, поймешь, если сможешь. Ты ведь можешь, да? Ты столько ждал, я видела, ты ведь именно ждал, да? – это были не вопросы, утверждения. Нефедов молча смотрел на нее. – Я выбрала не тебя, почему, бесполезно отвечать. Просто вот так случилось, и все. И себя измучила, и тебя, и теперь, после ее смерти, Дениса, – имя дочери никак не могло сойти с уст. Она порывисто вздохнула, прижалась к своему старому другу и тут же отстранилась. – Не могу простить, что он купил ей эту машину, разрешил гонять. Я понимаю, не его вина, но не могу, не могу. Может, я виновата больше, ведь Денис чаще с ней занимался, да что я тебе рассказываю, ты знаешь. Ты молодец, ты все знаешь и всегда молчишь.

– Работа такая, – неловко пошутил он. Мария Александровна не слышала его слов.

– Так Денис остался с ней, а я – одна. Не могла простить ему. Не могла и себе. Металась в четырех стенах, потом уехала в Питер. Думала, там будет легче… И когда ты приехал… я как чувствовала, что именно ты появишься, что он пошлет за мной тебя, я поняла…. Нет, я давно все поняла, просто, увидев тебя на улице, я…

– Лучше не говори, – попросил он, мягко, как когда-то обнимая ее. Мария Александровна всхлипнула, уткнулась ему в пиджак, замолчала, только изредка вздрагивала всем телом. Наконец, выпрямилась. Ни слезинки не было в ее глазах. Все выплакала – давным-давно.

– Прости меня, Влад. Прости за все. Не могу я от него отказаться. Но и быть рядом тоже не могу. И тебя извожу. Даю надежду и тут же обрываю… и так столько раз, уже третий, да?

– Не надо, Маш.

– Мне надо, – тихо сказала она. – Спасибо тебе за все. – Нефедом молча смотрел на нее, не говоря ни слова. – За терпение, за помощь, за все. И за то, что, когда я отбирала у тебя надежду, ты все равно ее хранил. Для нас обоих. Хрупкую, ненадежную, никчемную… все равно хранил и лелеял.

– Маш, не надо, прошу тебя.

Она замолчала. Какое-то время прошло в тишине, в комнату снаружи не проникало ни звука, а изнутри никто не мог и ничто не могло нарушить установившийся покой. Мысли о мертвенной тишине проникли в его сознание, Нефедов вздрогнул, Мария Александровна посмотрела на него.

– Что-то подумалось? Что-то нехорошее, – он кивнул.

– Здесь очень тихо, – сказал он. – Не стреляют. Я отвык.

Против воли она улыбнулась.

– Вот видишь, хоть я тебе могу предложить дом с тишиной. А в Москве сильно стреляют?

– Обыденно. Помнишь, когда  я на Кавказ ездил, в Дагестан, Чечню, Ингушетию. Там полуночная стрельба тоже была фоном, – она помрачнела.

– Так много всего мы за месяц потеряли. Я думала, будет медленнее.

– Я надеялся, мы справимся.

– А я… знаешь, мне даже казалось, что это и лучше. Ведь мы… – и снова неловкое молчание. Мария Александровна зарделась и потупилась. – Глупо, конечно. Не понимаю, почему именно сейчас и именно так…. Мне все время кажется, что ты приехал ко мне не просто так. Не на чай с вареньем.

Он долго не находил нужных слов. Наконец, нерешительно начал:

– Я проверял блокпосты на дальних подступах к поселкам. ФСО отрапортовало, мол, все в порядке, а потом началось бегство и погромы. Сейчас оставлены Горки-2. На этом направлении у нас вообще ситуация из ряда вон…. Нет-нет, ты не волнуйся, пока все еще в порядке.

– Ты всегда приезжаешь, чтобы сказать, что мне пора перебираться дальше. Ближе к Москве, к нему.

– Это не совсем так. Но в районе села Знаменского был массовый выход мертвецов. Но нет, я не про это хотел сказать, – неожиданно резко произнес он, будто пытаясь прогнать собственные страхи. – За этот забор ни один мертвец не проберется, никогда.

– Ты рассказывал.

– Да-да. Никакой опасности нет. Только живые, – он покусал губы, не зная, как лучше сказать. – Здесь много брошенных особняков, сама знаешь, все поселки в округе очень дорогие. И по цене домов, и по цене жильцов. Все хотят быть поближе к резиденции. Или поближе к тем, кто рядом с ней. Ну и выстраивалась, начиная с середины девяностых такая цепочка. Сейчас ее оборвали. Те, кто должен защищать, попросту мародерствует. За неделю на этом направлении мы потеряли пятьсот человек. Я заехал…. Я просто боюсь за тебя. Ты одна. Кроме охраны, конечно, – поспешил добавить он, – я приказал сменить ребят из ФСО на моих, но на душе все равно неспокойно.

– Ты хочешь, чтобы я перебиралась в Москву? – он кивнул. – Я ведь бежала оттуда.

– И все равно. Понимаешь, глупо скрывать, что у нас за ситуация. Завтра назначена еще одна спецоперация, потом Денис улетит во Владивосток, тогда, наверное, все и решится.

– Если бы он не вернулся…. Прости, я сама не знаю, что говорю. Я… господи… Влад, ты меня простишь – за все?

– Маш, конечно. Я никогда не держал на тебя обиды, – она вздохнула с явным облегчением.

– Ты хороший. Ты очень хороший человек, Влад. Не знаю, почему ты до сих пор не можешь выкинуть меня из сердца.

– Ты знаешь, почему.

– Вот это меня и тревожит. Ты не видишь, насколько я ниже тебя, насколько хуже, насколько… насколько всё.

– Не говори так.

– Я должна.

– Я все равно тебе не поверю.

– Ты как ребенок, Влад.

– Ты тоже, Маш, – она вздохнула порывисто, посмотрела ему в глаза. Улыбнулась с трудом, готовясь сказать, покусала губы.

– Я всегда была твоей, Влад, ничьей больше. Денис… это предлог, испытание, попытка уйти, глупая попытка, сама знаю, но я ничего не могла с собой поделать. Я не хотела мучить тебя собой, я как кошка, хотела… хотела быть другой, с другим, но не получилось. Я хотела, чтобы ты забыл, но не смогла, нет, вру, не хотела до конца заставить тебя сделать это. Я… – она замолчала, и неожиданно резко прибавила: – Я все сказала, Влад. Больше мне говорить нечего. Теперь, пожалуйста, оставь меня.

– Как скажешь, – медленно произнес он, нерешительно поднимаясь с дивана. Марина Александровна вскочила следом.

– Пожалуйста, оставь и… если все будет хорошо я… нет, ничего уже не будет. Я просто надеюсь, что мы если и встретимся еще, то последний раз. Неважно как, для чего и где, но последний…. А теперь иди, – Нефедов замешкался. – Иди же, – поторопила она, нервно возвышая голос. Он сделал осторожный шаг по направлению к анфиладе не так давно пройденных комнат. Обернулся. И молча вышел.

Через минуту черная «Тойота» медленно отъехала от гостевого домика и двинулась по дорожке к воротам. Ему отдали честь, Нефедов сухо кивнул, думая о своем, поворот, высокий забор скрылся за лесом, лес скрылся за коттеджами, еще один блокпост, потом еще один. Впереди была Москва.

93.

В СИЗО его не били. Поначалу на два дня поместили в какую-то жуткую вонючую камеру, где соседями оказались вроде как алкаши, не проронившие с ним ни слова за все это время и переговаривавшиеся исключительно шепотом и знаками и только меж собой. И только потом неожиданно вспомнили: небритого и страшного Микешина забрали двое конвоиров, отправили на первый этаж. Здесь его сфотографировали, так, как и положено, с табличкой, фас и профиль, сняли отпечатки всех пальцев, просили расслабить руку, чтобы не мешать прокатывать влажный от чернил палец по бумаге. Затем даже дали тряпку, не чище самих пальцев, чтобы он вытерся. А после отправили в медицинское отделение, где женщина, в коей женского осталось только массивная тяжелая грудь, сделала Кондрату кровопускание, забрав грамм сто крови, после чего, продолжая курить, хриплым совершенно мужским голосом послала в соседний отсек, где ему сделали флюорографию. Затем его вернули назад, но на сей раз, на другой этаж, и в другой отсек, Кондрат рассчитывал, что камера будет небольшой, на три-четыре человека, но нет, оказался бокс. Он все это время жаждал спросить, как жить и что делать, пытался узнать, но узнавать оказалось не у кого. Несколько суток он провел в полностью одиночном, если не считать кормежки, заключении, по-прежнему грязный и небритый, без всего, он пытался сполоснуться на унитазе, но не имея навыков, так и не смог, хотя наверное, так многие делали. И только спустя дня четыре, возможно, больше был вызван на первый допрос. Трудно поверить, но он обрадовался этому – все предыдущее время ему казалось, что о нем напрочь забыли. В его представлении, почерпнутом, опять же, из фильмов и сериалов, коими часто засматривался Колька, Господи, спаси и помилуй его душу, все дознание умещалось в несколько дней, которые, в свою очередь, втискивались в полчаса серийного времени, а затем наступала развязка – невиновного отпускали, преступника отправляли куда подальше, по этапу.

Он стал куда чаще молиться. И о Кольке, и о себе, через него, пытаясь хотя бы до Всеблагого достучаться, узнать, что происходит, и долго ли это будет длиться – когда поймал себя на подобной мысли, разом прервал молитву, но еще долго не мог отойти от накатившей разом невыразимой тоски и отчаяния, от которой хотелось лезть на стены.

Первый допрос оказался чистой формальностью. Следователь уточнил его данные, задал с десяток риторических вопросов: давно ли знаком с Ноймайер, при каких обстоятельствах познакомился, то же об Антоне Сердюке и Максиме Бахметьеве. Сразу стало понятно, что ответы Микешина его разочаровали, следователь стал гнуть в свою сторону, Кондрат либо молчал, либо отнекивался. Наконец, его попросили подписать показания. Этот лист был явно заготовлен задолго до того, как Микешин попал на прием, подписывать его он не стал, после чего следователь вызвал конвойных и попросил выпроводить подследственного. Его запихнули в тот же бокс, после чего не трогали еще сутки.

Затем сорвали – уже после отбоя – привели к следователю. Процедура повторилась в точности до запятой, ни на йоту не изменившись. Следователь, а судя по тому, как перед ним извивались даже конвоиры, серьезная фигура, раздражился, шарахнул кулаком по столу, едва сдержался, чтобы не ударить самого Кондрата, и посоветовал загнать Микешина, куда подальше в таких выражениях, что молодой человек запунцовел от смущения, хотя и успел наслушаться подобного за время своего пребывания в СИЗО предостаточно.

На сей раз его посадили в общую. Едва открылась дверь, Кондрат отшатнулся – в здоровой камере, рассчитанной человек на десять, находилось куда больше. Вонь стояла чудовищная, духота и сигаретный дым, хоть топор вешай, шум, едва прекратившийся, когда ввели Кондрата и захлопнули за ним дверь, возобновился снова на тех же тонах, сразу заставившего Микешина внутренне задрожать. Некоторое время он простоял возле двери, затем, когда на него обратили внимание, ответил, довольно подробно, после чего его подвели к старшему по камере. Задав несколько вопросов, емких и конкретных, проясняя суть Кондратовского дела, он вкратце обрисовал все дальнейшее пребывание Микешина. В общении Кондрат незаметно перешел на «ты» на что камерный староста про себя ухмыльнувшись, одобрил кивком.

Старший, кличка его была Матрос, бывший военный с какой-то базы, определил Кондрата, убирать с общего стола, именуемого «крокодилом», мыть тарелки, и выставлять для спавшей смены. Спали тут в три смены, поскольку на одну койку приходилась аккурат на три человека. Микешину выделили самую верхнюю полку, «пальму», как он понял через несколько дней, подобная предназначается для не слишком-то уважаемых людей. Матрос сразу объяснил Кондрату, чтоб молился втихую, не раздражая людей, но, если попросят, от душеспасительных бесед не отказывался, а плевать, что изгнанный и что не имел права до того, сейчас будешь грехи отпускать, тут свои понятия. И еще, раз тебя держат в обычном СИЗО, в общей камере, а делом занимается сама генпрокуратура, так что «наседок» не счесть. И кто – разбирайся сам, связываться я с ними не буду.

После Матроса, давшему ему погоняло Пономарь, к Кондрату подходили зэки, кто за чем. Что-то спросить, поговорить, попросить, хотя видя, что у вновь прибывшего нет своей сумы, «майдана», канючить никто не стал. Разве что сменялись ботинками, Кондрат возражать не решился, а более ценного у него ничего не обнаружилось. Микешин поначалу довольно подробно отвечал на все вопросы всех обитателей, покуда не сообразил, что большей частью разговаривает именно с «наседкой». Да и то, того парня, через час уже вызвали к следователю. А затем и самого Кондрата. Со все теми же вопросами, разве что чуть разнообразней, с теми же угрозами, разве что немного изощренней. Адвоката ему дать и не обещали, Микешин просил, требовал, настаивал, пока не схлопотал дубинкой по пальцам.

Через несколько дней или неделю скотская жизнь общей камеры стала для Кондрата немного привычней, как-то устаканилась. Побудка, проверка, завтрак, прогулка, обед, ужин, сон и снова побудка…. Он старательно выполнял свою работу, зная, что от нее зависит многое в его статусе в нынешнем сообществе. Все меньше порол косяков, в конце концов, его перевели с «пальмы» на нижнюю койку, и приняли в «семью» из шести зэков, ждущих приговора кто за угоны, кто за налет на пиццерию, – тут он впервые за две недели поел что-то, кроме баланды, от которой уже сводило желудок. Что-то из прежней простой, но добротной пищи, показавшейся ему в тот момент манной небесной.

Нельзя сказать, что он почувствовал какое-то облегчение после этого, скорее, еще больше закрылся в себе, не представляя, ни сколько времени он проведет в СИЗО, ни сколько в этой камере – состав участников частенько менялся, одних просто переводили, одному, особо несговорчивому и наглому, «сделали лыжи», настучав начальству на поведение и отправив вон из камеры. За время его пребывания в камере, двум выправили проездной во Владимир, на отсидку. В камере их проводили, как покойников, в самом деле, если у начальства хватит ума выбросить их в неизвестность, а ума может хватить, долго им не протянуть. Большею же часть определяли по московским тюрьмам, всякий раз после этого в камере становилось немного просторнее. Но ненадолго, на следующий же день после ухода, а то и в тот же день, добавляли либо новичка, «пряника», либо кого-то из другой хаты. При виде новенького, только что попавшего в СИЗО Кондрату хотелось подойти, объяснить, успокоить, рассказать, но всякий раз он сдерживался. Не он здесь главный, не ему решать. Его определили мужиком, вот этим мужиком он и должен до поры до времени оставаться.

К внутреннему одиночеству привыкнуть крайне сложно, особенно здесь, в общей, среди тридцати душ, где духота, вонь, постоянные перебранки, взвинченная беспокойная атмосфера, срывавшаяся в потасовки, тем более частые, чем мрачней приходили вести с воли. Микешин запирался все сильнее, закрывался на все замки, и только старательно выполнял свои работы по столу. За что ему и перепадало с передач его «семьи», в знак благодарности, да и просто так, потому, как не все люди падлы.

Еще ему исповедовались, подальше от двери, после отбоя, когда окружающие спали. Во всяком признавались, Кондрату ранее не приходилось принимать исповеди, не его это сан, но раз священников не хватало, а старший сказал, выбирать не приходилось. Он и так старался молчать, а тут и слов говорить не надо было, они накрывались полотенцем или какой тряпкой, и после молитвы, пустой, ничего не значащей, Кондрат превращался в иерея, слушающего «сына своего». И затем почти на полном серьезе отпускавшего тому грехи, сколь бы тяжки они ни были, понимая, что испытание ниспосланное ему в эти годы и во все последующие после суда будет куда суровей, нежели свершенный им грех. Кроме, пожалуй, греха убийства. А может и нет…. Он вспомнил, как раз отец Савва исповедовал убийцу, пришедшего в «гламурную» церковь сразу после того, как вдрызг разбил своим «Мерседесом» чахлую отечественную легковушку, порешив всех, кто в ней находился. Отец Савва принял его, исповедовавшийся был либо под кайфом, либо пьян, и говорил столь громко, что его слышали все, находящиеся в приделе, в том числе и Кондрат. Иерей пытался чуть утишить его, но исповедовавшемуся было все равно, он знал, что в земной жизни ему за убийство ничего не будет, посему беспокоился лишь за жизнь последующую. Начал рассказ свой спокойно, возвышая голос всякий раз, когда хотел осудить себя, и в такие минуты через слово матерился – слова священника для него ничего не значили, равно как и место. Отец Савва в итоге прервал его рассказ, заставил десять раз прочесть «Отче наш» и выставил вон, объявив, что прощен. И сам вышел, бледный, словно, заглянул в очи Господа.

– Зачем вы так сделали? – спросил тогда Кондрат, напуганный как разыгравшейся сценой, так и видом отца Саввы. Тот долго молчал, прежде чем ответить.

– Он бы нашел утешение в другой церкви, уже за деньги. Или плюнул бы на все, когда хмель вышел, и блажь прекратилась. Переубедить таких невозможно, по своему опыту знаю, уже спасибо на том, что вдруг спохватился и зашел. Воистину, Господь с ним. Знаешь, я почувствовал, что теперь даже нашей воли в нашем храме нет, и мы как-то повлиять на него, да на других, подобных ему, не в силах. И отказать нельзя, и простить такое – не прощается, вымаливается, долго, усердно по капле. А он бы пошел и купил прощение. Потому я не молился с ним, я молился об убиенных им. Это куда важнее, – и глядя на странно притихшего Кондрата, продолжил: – И ты не молись за него…. Пусть хоть кому-то покоя не будет, – сказал он после паузы, подразумевая, кажется, самого себя. Последующие дни Кондрат усердно вымаливал прощение за отца Савву. Покуда в распахнутое окно не влетела голубка, показавшаяся Микешину знаком, он благодарно поднялся с коленей, подошел к беспокойно летавшей божьей твари, но та ускользнула из церкви – а к воротам уже подъезжала свадьба, только из загса, как раз она собиралась пускать голубей.

Через месяц после этого случая отец Савва подписал приснопамятную петицию на имя епископа. А еще по прошествии малого времени последовали репрессии со стороны сановного лица. Кажется, оба почувствовали себя почти счастливыми, что обрели страдания за свой манифест, Кондрат помнил, что лицо отца Саввы, когда пришло первое письмо с разносом от епископа, просто лучилось счастьем. А когда его вызвали пред грозны очи, он и вовсе не переставал улыбаться. И повторять: «Я не молился за него, не молись и ты. Быть может, это поможет».

Теперь он так и делал. Не молился. Ни за себя, ни за тех, кому «отпускал грехи», греша, тем самым, еще больше. Знал, чувствовал, то испытание свыше, вот когда оно закончится, он сможет наконец, предаться сладостным молениям за всех несчастных, искалеченных и свободой и еще больше, несвободой, за все долгие месяцы, проведенные за решеткой по странному обвинению, лживому и оттого еще беспощадному, что недоказанному. И даже за следователя, что пытался разговорить его всякими способами, и едва сдерживался, чтобы не применить единственный, который знал достаточно хорошо – совместить душевные муки с физическими, говоря проще – отметелить Кондрата до полусмерти и снова швырнуть в камеру.

Дважды его вывозили из камеры на следственный эксперимент. Первый, через неделю после водворения в общую. Два следователя, к ведущему его дело майору добавился еще и полковник, долго водили Кондрата по катакомбам храма, спрашивали, пытались подловить, устроили даже встречу с каким-то работником храма, тоже сидевшим по этому делу. Но ничего не выяснив, вернули назад уже затемно, когда камера спала. Следующий раз пришелся в сентябре, Кондрат, по совету Матроса, перестал считать дни, ибо до оглашения срока незачем себе травить душу: сколько ни пройдет, все либо зачтется, либо пойдет впрок в дальнейшем, ведь кто же в нашей стране может от тюрьмы-то заречься?

Его вывезли на сей раз в Бутово, привезли в черной «Волге» к родному дому на улице Кадырова. Дом был черен и страшен, изуродованный гранатами, изрешеченный крупнокалиберными пулями, почерневший от копоти, не дом – призрак. И тем не менее, в нем жили. Более того, в опечатанную СКП квартиру заселились какие-то беженцы: оба следователя плюс еще три охранника долго ломились в дверь, покуда им не открыла простая русская семья, муж, жена, двое детей и еще чьи-то родители. Все они ютились в однокомнатной квартирке Микешина. Муж сжимал в руке Макаров, жена держала двустволку. Милиция подняла автоматы и велела немедля выметаться из квартиры для дознания, неохотно, но ей подчинились. Тем временем, в коридоре собрались люди, тоже не безоружные. Будто кольцо сжалось. Милиционеры занервничали, велели всем разойтись, но угроза не подействовала, противостоящего народу было слишком много.

Велев не связываться, полковник затащил всех внутрь, велел Кондрату отыскать свои вещи среди чужого барахла, он долго путался в собственной квартире, разом ставшей чужой, тыкался из угла в угол, пока не отыскал коробки с бельем, одеждой, обувью и книгами. Пять штук, остальное пошло новым жильцам на пользование. Его спрашивали о чем-то, но он подавлено молчал. Даже угрозы полковника не заставили его встряхнуться.

Не добившись ничего, тот позвонил. Стал докладывать о своем подопечном, кому-то еще более влиятельному, поскольку всякий раз вытягивался в струнку при ответе собеседника. Наконец, речь зашла о дальнейшей судьбе Кондрата, полковник посмел сообщить вышестоящей инстанции, что не может вот так сразу провести Микешина… Кондрат, растерянно стоявший посреди комнаты, стал прислушиваться.

Полковник получил нотацию, после чего перевел взгляд на майора и произнес, цедя каждое слово:

– Короче. Этим делом президент заинтересовался, что долго копаем. Яковлев, наш дурак, объяснил, почему. Короче. Больше арестованных у нас нет, поняли? К чертям собачьим это все.

Майор вышел, милиционеры последовали за ним. Полковник подошел к Микешину и хмыкнув, заметил:

– А вы объявляетесь в розыск. До свидания, – и пошел к двери. Кондрат что-то произнес, булькнул в ответ, словно неживой, но полковник даже не обернулся. Он уже вышел в коридор, грохнув за собой дверью, Кондрат услышал, как тот, миновав лифтовую площадку, вышел на лоджию, и стал спускаться по лестнице черного хода.

В дверь заглянули жильцы. Та семья, что проживала тут ныне, вместо него. Кондрат молча смотрел на них, они так же молча, столпившись у двери, но отчего-то не смея зайти внутрь, глядели на него. Наконец, он спросил:

– Пакета у вас не найдется? Или сумки какой?

Собирали его споро – прогнать хозяина как можно скорее оказалось их главной задачей. Тем паче, что тот не возражал. Едва Кондрат собрался, ему выдали все сумки, все, что поместилось, и молча проводили до двери. Кондрат постоял недолго, затем встряхнулся и медленно пошел к лифту. Постоял подле него, а потом вышел на лоджию, перешел в столб лестницы и стал спускаться. Этаже на шестом ему в глаза бросилась странная надпись, сделанная неустоявшимся детским почерком, стихотворение Волошина. Кондрат вспомнил, кто именно ее написал, парень умер через неделю, после очередной дозы клея, его товарищи не успели откачать. Вроде бы из приличной семьи… вроде бы. Как же часто люди ошибаются в себе, раз судят других столь предвзято, своей никуда не годной меркой.

Он вышел на улицу, день постепенно уходил в вечер, да еще и небо заволокло тучами, стало потихоньку смеркаться. И тут он вспомнил.

– Я свободен, – прошептал Кондрат одними губами, – я свободен, – повторил он чуть громче. Засмеялся и заплакал одновременно. Повалился на мостовую и жарко зашептал молитвы Всевышнему, избавившему его от многодневных кошмаров. Мимо проходили люди, некоторые с опаской смотрели на коленопреклоненного, бормочущего себе под нос, иные, только удостоверившись, что это живой, тут же переставали обращать на него внимания, а кто-то, уже в силу привычки, снимал молящегося на камеру мобильного телефона.

Ему полегчало. Мысль о собственной свободе отошла на дальний план, он ведь должен сперва исполнить данный обет, глаза механически стали выискивать ближайшую церковь, Кондрат позапамятовал, что все они давно закрыты. Наконец, он вспомнил, где ближайшая, и зашагал к Скобелевской улице, там в самом конце, стояла церковь Успения Богородицы. Махонькая, деревянная церквушка, через полчаса пути, она показалась из-за поворота.. Он различил свет в окнах, время вечерни. Окрыленный, ускорил шаги.

К его удивлению, из ближайшего окна выбрался человек в рясе священника и, оглянувшись воровато по сторонам, быстро направился в сторону кладбища. Кондрат подумал было, что это обычный вор, и церковь попросту подверглась разграблению, но свет в окнах загорелся ярче, а потом повалил густой дым, белый, с черными прожилками, изнутри донеслись истошные крики, мольбы о помощи. Микешин растерялся. Священник быстро удалялся  с места преступления, Кондрат несколько секунд медлил, не зная, догонять ли его, или помочь открывать дверь. Но внутри что-то взорвалось, ухнуло, пламя вышибло стекла, языками жадно облизав бревна, он бросился к двери. Навалился, потом стал дергать на себя, в этот момент ему стали помогать подбежавшие жители; наконец, дверь высажена, из запылавшей, точно свечка, церкви, повалил народ, падая на траву, пытаясь вздохнуть всей грудью, надсадно кашляя, хватаясь за грудь, за горло, за лицо.

Что-то переломилось в нем, когда Микешин увидел церковь в огне. Прежде он слышал о подобном – неподалеку, но уже в Москве, в районе Бирюлева, кажется, вспыхнула еще одна, унеся с собой около двух или трех десятков живых мертвецов, но ведь сейчас в храме горели живые. Он оглянулся на священника, неторопливо уходившего с места, сейчас он остановился, снова оглянулся, покачал головой, увидев свою неудачу, и продолжил путь. Кондрат бросился внутрь, следом за еще двумя отчаянными добровольцами, услышавшими, что внутри остались люди. Им закричали, что может, уже и не люди, но не то показное геройство, не то действительное сострадание, а может, и то, и другое совместно, понесли их, а следом, и Кондрата внутрь. Пламя обжигало, давило, наступало со всех сторон, первый поскользнулся на чьем-то теле, рухнул – и провалился в подвал. Языки пламени поднялись на месте его падения, давая понять, что он присоединился к тем, кто навсегда упокоится на месте храма. Кондрат схватился, попытался поднять на руки бездвижно лежавшую девушку, не получилось, вытащил ее за руки, бросился назад, второй доброволец вытаскивал старика, оба на входе едва не столкнулись, так спешили. Ему снова досталась девушка, вернее, девчушка, на вид лет пятнадцати, с ней было проще, Кондрат подхватил под грудь и волоком донес до крыльца, развернулся. Купол церкви треснул и с грохотом начал оседать. Его едва успели остановить, наверное, он бы бросился в огонь, даже не будь никого внутри. Просто пытаясь спасти саму церковь.

А церковь пылала вся, от нижних венцов до самого купола. Кондрат со слезами на глазах смотрел, как гибнет дом Божий, бессильный хоть чем-то помочь, он еще раз порывисто рванулся, все же вырвался, но тут же остановил себя, вспомнив о живых. Ими, обеими спасенными им девушками, уже занимались, над девчушкой склонился мужчина в спортивном костюме с наколками на обеих руках, по виду уголовник чистой воды. Впрочем, он делал искусственное дыхание, еще несколько секунд, и девчушка пришла в себя. Тогда он вспомнил про священника.

Послышались выстрелы и крики. Тут только он вспомнил о священнике, чувствуя, что разум начинал давать сбои, столько всего за сегодняшний день пережито, перенесено, претерплено, удивительно, что он еще вообще в рассудке. С криками он бросился в сторону аллеи.

Священник лежал на земле, раненый, несколько пуль вошли в грудь, руку, бок. Увидев склонившегося над ним Кондрата, он недовольно скривился, спросил чего тому надо, тут только Микешин вспомнил, что за наряд на нем: то самое бутафорское одеяние жреца храма Ктулху. За все это время он так и не смог переменить его, в СИЗО притерпелся к насмешкам, а тут, после потери квартиры, было уже не до него.

– Зачем же вы так, батюшка? – мягко спросил он. – Зачем?

Священника передернуло.  Он закрыл глаза, но вскоре открыл, увидев по-прежнему склонявшегося над ним Кондрата, ответил вопросом на вопрос.

– Дьяк, что ты здесь делаешь?

– Я помолиться шел. А вы людей губили, –  просто сказал Кондрат. – Хоть сейчас объясните, почему вы так… церковь-то? Да с живыми людьми.

– Живыми? – он хрипло засмеялся, заклохтал, и тут же замер, вслушиваясь. Будто проверяя, неужто так незаметно сам стал мертвецом. – Да ты смеешься. Кто ж из них жив?

– Все живы, ну почти все.

– Я не о том, дьяк. Они все изначально мертвые были. Мертворожденные. Раз в церковь зашли, – он остановился, дыхание давалось все труднее, но останавливаться не хотел, понимал, что дело дрянь, никто не поможет, а просто так умереть, не рассказав, не открыв глаза хотя бы этому ряженому оборванцу, не хотелось. – Наш Бог умер две тысячи лет назад, и всех следом за собой повел, поди не так? Мы кланяемся мертвому Богу уже две тысячи лет, молимся на распятие, видим Его предсмертные судороги, слышим хрип, и продолжаем молиться и креститься. А если б его из автомата – автомату бы молились, да? Или трупу издырявленному. А коли камнями побили, то задавленному горой каменной? Мертвым мы молимся, что Богу, что апостолам, что святым, всем мертвым, не верим в живых, не хотим верить. А мертвых боимся, потому и верим им. Честно верим, на кладбище плиты кладем, чтобы никто не вышел, боимся, что поднимется, воздвигаем, запираем в саркофагах, замуровываем… – он снова остановился, передохнуть. – Вот Он над нами шутку и совершил. Поднял легионы Свои. Наших предков. Наших родных. Теперь врагов наших, истовых врагов. Кому нам теперь молиться, дьяк? Кому свечки ставить, коли даже святые поднялись из своих склепов, чтобы мстить.

Кондрат хотел возразить, но не смел перебивать кощунственные речи. Священник закашлялся и утих ненадолго.

– Все мы мертвы, и ты, и я. Только я понял, почему мертв, а ты еще нет. Только предстоит.

– Вы тот иерей из поселка, где святые…

– Дошло. Тот. – Кондрат склонил голову. – Что молчишь, дьяк, не молись, незачем. Я сражаюсь с Тем, кого возлюбил, не молись обо мне, – Микешин, в ужасе вспомнил отца Савву и дернулся всем телом.

– Я… я не молюсь. Только за тех, кто остался в храме.

– За них тоже незачем. Они изначально были мертвы. А… дурак, я только сейчас понял это. Когда открывал церковь, думал они зомби, стояли, смотрели, молчали. Я спутал. Потом понял, что они и были мертвые. Не спутал. Недопонял. Теперь понял. Всё.

Он закрыл глаза и больше уже не открывал их. Кондрат не удержался, опустился на колени, но не молился, стал говорить нараспев. К нему подошли двое, тот самый мужчина в спортивном костюме и девица, спасенная им, той, что он искусственное дыхание делал.

– Господи, – просто сказал Кондрат, – прими и упокой душу слуги Твоего, заблудшего и сирого, заплутавшего среди мертвых и к ним  возвращающегося. В руце Твоей он, та помилуй грешного, вспомни заслуги его пред Тобою, умали ярость гнева Твоего, да огнь очей твоих. Ибо воистину не ведал он, что творил, а ведая, мыслил иначе, нежели повествовал. Столь сильна была вера его в Тебя, Господи, что выступил он супротив Твоей воли, и Твоего испытания не прошел, но прости ему этот грех, как прощал прежде, не опали несчастного огнем Силы Своей, как он опалял, но утишь душу его и дай покой ей.

– Надо уходить, менты понаехали.

– Подожди. Я хочу с ним поговорить.

– Сейчас этот восстанет, дайте пистолет, что ли.

– К престолу Своему подведи и посади одесную или ошуюю верного слугу Твоего, как усаживал Ты иных, заблуждавшихся, искавших, отрекавшихся, но в душе не отрекшихся от Тебя. Ибо его ненависть, Господи, и есть истинная любовь к Тебе, – раздался выстрел, голова священника дернулась, дернулся и Кондрат. И замолчал на полуслове.

– Пора уходить, – сказала тихо девушка, наклоняясь над Кондратом. Он и не заметил, столь глубока была его задумчивость, в столь горних вершинах парил дух, что тело священника унесли и бросили торопливо в разожженный самим иереем костер. – Уже поздно, вам пора домой.

Кондрат поднялся, оглянулся. Подле девушки стоял ее друг, тот самый, в спортивном костюме с татуировками. Пристально смотрел на Микешина, но не говорил ни слова. Кондрат медленно, с трудом поднялся, колени затекли, растерянно обернулся.

– Даже не знаю, куда идти, – просто сказал он.

– Беженец, – усмехнулся мужчина.

– Нет. Освободили только что, – лицо спутника девушки озарила странная улыбка до ушей.

– Значит, наш человек. Откинулся или сам?

– Отпустили. Со следствия, – он зачем-то попытался объяснить, мужчина хоть и не внушал ему доверия, но ради той, что слушала его с вниманием, он говорил и говорил.

– Бред, – подвел итог старший. – Ну да ладно, пошли отсюда.

– Он с нами, – сказала девушка, довольно безапелляционно. Мужчина пожал плечами, заметив, что Кондрат будет спать на полу. Впрочем, тот не возражал. Неожиданно вспомнил о своих сумках, с ним в этот момент была только одна, с бельем, самая легкая, все трое пошли искать, но куда там. Через десять минут бесплодных блужданий подле пепелища, они направились к месту обиталища Тетерева и Насти, наконец, оба представились Кондрату.

В сотне метров от строения, куда они направлялись, Микешин замер, неожиданно поняв, что это за место, ему предназначаемое.

– СИЗО, Господи, опять СИЗО! – воскликнул он, истерически расхохотавшись. Тетерев похлопал его по плечу, начал что-то объяснять, но Кондрат не слушал. – Это шутка, этого не может быть. Ты слышишь меня, Господи, этого не может быть!

Тетерев несколько раз ударил его по лицу, надавал звонких пощечин, прежде чем Кондрат успокоился. И дал покорно увести себя в следственный изолятор.

94.

Я думал, что не смогу заснуть, но спал как убитый. Вечером, я улегся с мыслями о Валерии, но не заметил, как они кончились, и немедля провалился в сон, подобный сну мертвеца. Обычно я помню свои сны, вернее, помню, что мне снилось что-то, но в этот раз я не помнил ничего. Словно на время умер, а утром родился заново. И смерть Валерии прошла и растворилась в этом небытии, когда наступил рассвет, а я еще и проспал, я поймал себя на мысли, что не помню причин своего вчерашнего горя. Пусть непонимание это длилось всего лишь мгновение, но и его хватило. Я резко, рывком поднялся на кровати и долго смотрел на противоположную стену, словно там, как в том библейском мифе, вот-вот должна была проступить все объясняющая надпись.

Я думал, что буду горевать и убиваться, но слез не было, не было ни боли, ни муки наутро. Ничего не было. Я совершенно лишился чувств, возможно, действительно сон это маленькая смерть, как полагали древние, и я так и не проснулся и душа, отлетевшая к Морфею, по-прежнему еще там, не спешит возвращаться в осточертевшее тело. Смерть Милены пронзила, точно разряд молнии, смерть Валерии казалась подобной удару домашнего, прирученного электрического тока в двести двадцать вольт. От такого не умирают, напротив, забывают уже через пять минут после того, как тряхнет.

Посмотрев на часы, я бросился на работу, решив позавтракать уже на месте. В ворота влетел прямо перед кортежем Дениса Андреевича. И с опозданием в полчаса пришел в кабинет.

– Последние новости, – произнес я, делая ударение на слове «последние». – Операция в Рейкьявике проходит успешно. На настоящий момент, нашим десантникам удалось провести небольшую операцию и вызволить из двух зданий в общей сложности двадцать семь человек, включая премьер-министра Адальбьорг Стейнгримурсдоттир и ее… жену или не знаю, как это у них называется. Спецназ продолжает осматривать город, однако операция прошла двенадцать часов назад, и патрулирование с вертолетов, а так же передачи по коротковолновому радио пока не дают никаких результатов, возможно, люди найдутся, но уже в окрестностях города. Как стало известно из уст самой… жены премьер-министра, часть населения прячется в районе ближайшего глетчера, в православной церкви, сегодня днем туда будет переброшен спасательный отряд.

– Двадцать семь человек, – куснув губу, произнес Денис Андреевич. – Неужели это все?

– Мы ждали месяц, прежде чем нам дали возможность…

– Да, я знаю… продолжайте, Артем.

– Шотландские сторожевые корабли окончательно перебазировались в район Шетландских островов. Джон Макдуф в открытом письме сообщает вам, что вынужден сосредоточиться на охране своей территории от нападок англичан, из транспорта может отрядить только три сторожевика. Правда, сами шотландцы перешли вал Адриана и вторгшись в Глазго с эдаким краткосрочным визитом, как во времена доброго короля Якова в изгнании, и после грабежей, оставили город. А французскому Иностранному легиону удалось, впервые со времен Вильгельма Завоевателя, захватить Саутгемптон. Признаться, никто толком не мог понять причин, ну разве что чисто исторических, впрочем на берег высадились одни арабы. Потом причина выяснилась, они потребовали головы некоего Майкла Кэшмена. Известный проповедник гомосексуализма, если помните, два года назад он был весьма популярен и организовывал акции по всей Европе от Варшавы до Кишинева. Шариатский суд Манчестера заочно вынес ему смертный приговор через побивание камнями, то же сделали шариатские суды ряда городов Германии и Италии. Видимо, мусульмане за ним долго охотились и нашли, поскольку он действительно укрывался именно там.

– Вы с такой злостью об этом говорите, Артем.

– Да нет, – злился я как раз не на несчастного политика, чья голова украсила центр города, под улюлюканье восторженной толпы с автоматами, а на себя. На себя сегодняшнего, все позабывшего, обо всем запамятовавшего. Исчезновение Валерии из сердца, исчезновение, не оставившее практически никакого следа, не давало покоя. – Просто связь стала как в начале двадцатого века, новости доходят почти с суточным опозданием.

– Ладно, бог с ней, с Европой, что у вас еще? Что в США?

– Волнения усилились, сразу после объявления о дефолте по доллару. Особенно в штатах с преимущественно белым населением, как вы помните, в США проводилась программа поддержки населения в кризис, белых это затронуло в наименьшей степени, насколько я могу судить, дефолт доллара ударил прежде всего по ним. Ну и конечно по странам, все еще сотрудничающими с США или их сырьевыми придатками. Далее: активная фаза наступления китайских войск на Тайвань завершилась, у них серьезные проблемы с крестьянами в южных провинциях. Сами знаете, восемьсот миллионов населения Китая именно крестьяне, и введенный налог на войну за воссоединение заставил их встать на дыбы. Аляска не сумела отбить свою столицу, президент самоуправляемой алеутской территории, как она теперь называется, переехал в Анкоридж. Дзюба прислал ему телеграмму с предложением вступить в союз, поскольку у нашего самопровозглашенного почти весь Тихоокеанский флот, думаю, это серьезно.

– Думаю, мне пора поспешить, – тускло заметил Денис Андреевич, мне показалось, в глазах у него мелькнул страх. – Ладно, что по нашим палестинам?

Я откашлялся некоторое время молчал. Потом спросил напрямик:

– Денис Андреевич, вы отдавали распоряжение Нефедову штурмовать дворец президента Калмыкии? – он только кивнул. – Зачем? Он до конца поддерживал нас. И потом рейд к губернатору Астрахани. Да, в конце концов, они оба мерзавцы, но ведь они наши мерзавцы.

Денис Андреевич вздохнул и покачал головой. Долго смотрел на меня, потом в окно, на сгустившееся потемневшее небо. Хотел что-то сказать, но вместо заготовленной фразы произнес другую, вернее, произнес как раз заготовленную, вместо того откровения, которым хотел поделиться со мной.

– Вы многого не знаете, Артем, и лучше, если вы будете не в курсе до конца. Когда я вернусь с тем или иным результатом из Владивостока, я вам расскажу. Тогда эта информация уже не будет столь ценна, я понимаю, но ваше любопытство будет удовлетворено, – и помолчав, произнес: – Продолжайте, Артем, что в Элисте?

– Дворец взят, со стороны группы «Альфа» потери: двое убитыми, десятеро ранеными; президент Калмыкии и его семья так же мертвы. Удалось захватить только племянника двадцати девяти лет, он будет доставлен в Москву. В Астрахани все прошло без боя, охрана сразу сдала губернатора, он тоже будет доставлен вечером Нефедову, – я вздохнул. – Волнения в Тюмени удалось локализовать, все нефтегазовые месторождения и трубопроводы под контролем…. Денис Андреевич, если выгорит Владивосток, следующей будет Казань, Ижевск, Уфа, я правильно понимаю? – но он ничего не ответил, поднялся из-за стола, прошелся вдоль кабинета до самой двери.

– Все завтра, Артем, все завтра, – медленно произнес он, но с таким нажимом, какого прежде я то него редко когда слышал. Я попросил разрешения удалиться, Денис Андреевич обернулся, как-то странно посмотрел на меня, но покачал головой:

– Вы же не закончили. Продолжайте. Вчера вечером вы ездили к начальнику ГУВД Москвы, что по ситуации на подъездах? – этот жесткий тон, неожиданно взятый им, меня нервировал. Я вспомнил, как в восьмом году, сразу после начала грузинской войны, Денис Андреевич разговаривал со своими подчиненными именно так, стараясь походить на оставившего ему свой пост Пашкова. Сейчас он мыслями наверное, уже во Владивостоке, готовится беседовать с Дзюбой. Давно готовится, пытается захватить свой командирский тон из Москвы и благополучно довезти до места. Один раз, в Дагестане, ему это не удалось, теперь Денис Андреевич старается не допустить новой оплошности.

– Дороги пустынны, но до поры, до времени. Контролировать ближайшие подъезды ОМОН еще может, но в дело постоянно вмешиваются беженцы, мародеры, и прочие. То, что завозится в Москву, подвергается в дороге серьезным испытаниям, равно как и водители.

– Они же все из МВД теперь.

– Да, но это мало спасает. За груз приходится бороться и с людьми. Что до железных дорог, там чуть проще, но вот киевское направление в районе Брянска перекрыто уже три дня. Товарняк сошел с рельсов. Две группы рабочих в сопровождении спецназа уже высланы, и уже обратились. В самом Брянске идут бои. Так что через город тоже ничего не проходит. Равно как перестало проходить из Европы. Видимо, это ответ на перекрытый нами газ.

– Это был ответ на недопоставки. Впрочем, неважно. Сейчас у нас одни союзник – Белоруссия. И тот… тот еще. Артем, вы в курсе, что вчера к ним сбежал наш министр природных ресурсов? – я покачал головой. – Вместе с семьей и… тем, что мог увести.  Я потребовал от Пашкова, чтобы тот принял меры по недопущению подобного.

Он опять разговаривал не со мной.

– Последние новости, – наконец, произнес я. – Близ Бостона, в Новой Англии, легкомоторный частный самолет рухнул на кладбище. Причины инцидента неизвестны, но сам факт любопытен. Мертвые оттуда ушли, как вы понимаете, теперь настала пора новых мертвецов.

– А вы тоже бываете жестоки, Артем, – после долгого молчания, произнес президент. И отпустил, поняв, что удерживать бесполезно. Я вернулся к себе, некоторое время просто смотрел на бумаги, потом занялся документацией. Кто-то звонил мне по вертушке, потом я звонил кому-то: день прошел, а я все еще был жив. Это казалось странным, почти кощунственным. Но я по-прежнему не ощущал ничего. Лишь тупую боль от быстро заживающей раны – той самой, от оголенного провода с двумястами двадцатью вольтами. Около пяти отправился на Тверскую, встретиться с мэром, но тот успел выскользнуть и уехать во Владимир по каким-то делам, о коих не сумели рассказать даже его бесчисленные помощники.

Вернулся и снова занялся бумагами. В семь мне было приказано отправляться домой. Президент собирал пресс-конференцию, помогать ему должен был уже Балясин, так что во мне не было надобности. Нимало не удивившись, я отправился домой. Некоторое время просто бродил по квартире, потом спустился поужинать, пустые комнаты внушали неприязнь. Затем вернулся: слушал музыку, смотрел телевизор, и то, и другое быстро приелось, и я начал грызть себя вопросами.

Мне всегда казалось, с той самой минуты, как мы вдвоем с Валерией  покинули квартиру Милены, что она не просто небезразлична мне, намного больше, я не сомневался, что люблю ее. И она отвечала мне тем же. Столь же старательно отвечала, всегда, ну или почти всегда. Размолвки ведь это нормально среди влюбленных. А Милена – в те времена я совершенно забыл о ней. Разве что госпожа Паупер напоминала, изредка спрашивая, словно забыв, что я уже расстался с младшей ее дочерью. Я был погружен в Валерию, в равной степени, как мне казалось, как и она в меня. Или она все же больше? Ведь когда Милены не стало, и я неожиданно начал бредить ей, бредить наяву, внезапно обнаружив в себе кровоточащую рану, не желающую заживать, она пыталась помочь мне. Наверное, я не понял ее. Ведь она переступала через себя – чтобы только остаться со мной. И лишь когда поняла, что Милены из меня не выбьешь, ушла. Сперва просто покинула. А затем отправилась туда, где я всегда буду ее помнить – не забуду хотя бы потому, что она присоединилась к Милене. Вот только боли по ее уходу, настоящей, подлинной боли, той, что сковала меня при виде мертвой Милены, так и не испытаю.

Неужели все это время я любил только ее одну: расхристанную, порочную, беспомощную, нежную и жестокую? Неужели так и не смог забыть, а когда она вернулась – всего раз, той, которой я мечтал ее увидеть, – враз свела с ума, затерев из головы все остальные и всех остальных. В том числе свою старшую сестру. Лишь вчера окончательно признавшую свое поражение перед младшей.

Я лег в постель, но мысли не давали покоя, крутились, перескакивая от Валерии к Милене и обратно. И лишь когда они прочно остановились на Милене, когда Валерия ушла в дымку воспоминаний, я понял, что сплю – тем самым сном мертвеца, который посетил меня вчера. И в котором, должно быть, меня ждала моя единственная. Мне казалось, она даже позвала меня, негромко позвала, но я все равно услышал. И побрел моей единственной навстречу.

95.

Лисицын не ждал звонка, он выбежал из ванной, где мыл руки после войны со смесителем. Звонил Леонид. По мобильнику, теперь приходилось отвыкать от общения через компьютер – Интернет умер окончательно и бесповоротно. Голос у Опермана был тусклый.

– Не в службу, а в дружбу, Борис, сходи ко мне в поликлинику, попробуй вызвать врача на дом. Я что-то из дому совсем не могу.

– Разумеется, я сейчас поеду. Тебя здорово прихватило? – Последние дни погода не баловала, то дожди, то ледяной ветер, Оперман же с детства часто простужался, по нынешним стрессовым временам подхватить какой вирус – легче легкого. – Температура высокая?

– Нет, в том-то и дело. Тридцать семь с половиной от силы, но держится, зараза, несмотря на анальгин. И спать все время хочется. Но не в том соль –  я третий день не могу от туалета отойти. Съел кажется, что-то.

– Похоже на то. У тебя что-нибудь посерьезнее угля в аптечке есть? Фталазол или аналоги?

– Принимал, не помогает. И еще, извини, что взваливаю,… у меня еда заканчивается, купи какую-нибудь овсянку или творожную массу. И минералки побольше. Сам понимаешь…

– Да не вопрос, я отправляюсь. Хорошо, что позвонил, но мог бы и раньше обеспокоить. Со врачами сейчас сам знаешь как. Народу в городе куча, сплошь беженцы, уже пройти невозможно, – пока Борис разговаривал, он искал брюки и кожанку. – У нас часть корпусов отдали этой ораве, теперь выходить вечером страшно. Ну все, я побежал.

Он обулся, и выскочил из высотки МГУ к станции метро. От «Академической» он добежал пешком, куда быстрее, чем ждать вечно опаздывающий общественный транспорт.

Поликлиника оказалась забита страждущими под завязку; несмотря на грозное предупреждение: «Лица, без московской регистрации не обслуживаются», беженцев было множество, и где за деньги, где за товары, они просачивались в кабинеты, приводя в законное раздражение москвичей, оказавшихся в меньшинстве. Где-то в коридоре разгорелась потасовка, ей никто не препятствовал.

Лисицын протиснулся к терапевту Гуровой, которая обслуживала дом Опермана. Леонида она помнила, но насчет вызова тут же заметила:

– Да вы посмотрите, народу у меня сколько. Я не то что сегодня, в ближайшую неделю с ними не разберусь. И вообще, сейчас нам по домам шататься запретили, сами знаете, что творится.

Он настаивал, она отнекивалась, наконец, до Бориса дошло, он протянул тысячерублевую банкноту, врач снисходительно улыбнулась.

– Да, вы умеете найти подход к женщине. Не то, что некоторые, – и кивнула в сторону толпы, собравшейся возле ее кабинета. – Я заканчиваю прием в четыре, ну до половины пятого меня тут продержат, а потом я сразу к нему. Адрес я помню. Мне в соседнем доме еще к одному придется зайти… гм, сами понимаете, – и не попрощавшись, немедля скрылась в своей крепости. Лисицын поехал к Оперману. По дороге забрел в супермаркет, наполнить холодильник болящему, цены в нем, в отличие от студенческого ларька, где Борис обыкновенно отоваривался, неприятно поразили, надо было, конечно, сразу заскочить, да не сообразил. Но теперь не возвращаться же. Хотя, возвращаться… Борис вздохнул.

Сначала мэр распорядился прошерстить жителей МГУ и удалить иногородних, куда подальше, до второго января, нового срока начала учебного года. В первую очередь это касалось тех, кто прибыл издалека, и неважно, учить или учиться. Бориса сразу вызвали к заведующей кафедрой, та долго и муторно пыталась встать на сторону молодого преподавателя, получилось не очень, в итоге, Борис хоть и остался в общежитии, но на полулегальном положении. Посему он старался особо не светиться, а раз деньги выплатили сразу за три месяца простоя, то он просто залег на дно, окопался в своей квартирке в общежитии, и дальше учебной части, продмага и столовой не высовывался.

А вот теперь, два дня назад в опустевшие помещения стали заселять беженцев. Снова конфликт, когда выяснилось, что Лисицын не убрался в свою Самару. На завтрашний вечер у него созревал нехороший разговор уже с ректором. Вообще, было непонятна логика всего происходящего – по идее, если бы он убрался сразу, то сейчас бы его могли поселить, пускай не одного в однокомнатной квартире, вдвоем или втроем, но предоставить место в общежитии. Но теперь, исходя из этой иезуитских действий властей, он был обязан убираться из города невесть куда, чтобы потом, потолкавшись за его пределами, пробиться обратно – тогда, вполне возможно, коли места найдутся, его примут на постой.

Оперман встретил его на пороге.

– Сколько с меня? – тут же спросил он, глядя на пакет. Борис стал отнекиваться, но Леонид настаивал, хорошо, подумал Лисицын, с неохотой отдавая деньги, он не в курсе взятки, данной терапевту. – А это что, детское питание? Ну ты, брат… тебе только скажи.

– Тебе будет полезно. Вот минералка, – он извлек пятилитровую бутыль «Нарзана». – Тебе пить надо больше. Как ты вообще сейчас-то?

– Да вроде полегче. Голова хоть не кружится и вроде не болит. Слушай, что бы я без тебя делал…

– Да ладно, свои люди, сочтемся. Гурова твоя придет не раньше пяти, я на всякий случай буду на подхвате, если надо будет в аптеку, – Оперман снова слабо улыбнулся, улыбкой уставшего от надоедливой болезни человека, и проводив гостя в кухню, стал загружать холодильник припасами.

– Чай будешь? Сейчас разогрею, у меня только сухарики, сам понимаешь…

– Да я на твои сухари не претендую. Обойдусь и вареньем как-нибудь.

– Ладно, обойдись, – Оперман достал из холодильника конфитюр. – Как там Москва, чем дышит. Я уже пять дней из дому не выхожу. Сперва выходные, не надо вроде, а потом вот это.

– Дышит, мало не покажется. Слушай, а начальство твое что, – Оперман помрачнел, отвел глаза.

– Да кончилось мое начальство. Закрыли склад. Шефа перевели в магазин, распродавать, что не распродано, а остальные вон. Хорошо, хоть денег немного дали. Пятьдесят тысяч. Особо не разбежишься, но все же.

– Наверное, у тебя еще и от этого. Стресс, такая штука, – они еще какое-то время обсуждали болезнь Леонида, потом тот снова вспомнил о Москве. Борис, не очень хотел отвечать на вопрос – по столице он ездить боялся, страшась нарваться на милицию со своим «волчьим билетом». Тем паче, нюх у ментов был тот еще, беженцев, особенно тех, у кого могли разжиться тысчонкой, они тормозили немедля, выхватывая цепко из толпы и проверяя документы или попросту обыскивая. Публично обыскиваемые жались к стенке, пытались спрятать лица от безразличной толпы, мерно обтекавший их, пытались немедленно прекратить обыск взяткой, хотя раз начав, менты унижали человека довольно долго, методично распаковывая мешки и пакеты, раскладывая нехитрый скарб прямо в проходе, отчего некоторые из москвичей, понаехавших ранее, могли от души поглумиться, наступив на что-то съестное или хрупкое, что могло с хрустом сломаться, испортиться, придти в негодность. Толпа разом останавливалась, поглазеть на непредвиденное удовольствие от чужого унижения, словно этим пыталась избыть собственное, милиция, понимая потеху невзыскательной публики, не спешила ее разгонять.

– Зато вот вчера сообщили, мы окончательно и бесповоротно победили Украину еще и в газовой войне, – вывернулся Борис от расспросов Опермана. – «Газпром» перекрыл все магистрали, до окончательного расчета за поставленные кубометры золотом, пшеницей или салом.  А у них и так голод начинается и… – он вспомнил Слюсаренко. – Кстати, как там твой хохол поживает, не в курсе?

– Даже не представляю. Я звонил ему на домашний, на мобильный, но международная связь, кажется, накрылась, – Оперман помолчал, а потом заметил нехотя: – Вот так всегда, смеемся над созданными для нас свыше врагами, а потом обнаруживаем в них своих близких.  Я анекдот вспомнил по этому поводу, – неожиданно продолжил он: – Идет заседание Киотской группы. Выступает российский ученый:

«Из-за глобального потепления за прошедшие пять лет отопительный период у нас сократился на две недели».

«А у нас за пять лет на два месяца», – перебивает украинец.

«Это как же так»?

«Скажите спасибо вашему «Газпрому».

Смеяться не хотелось, но оба выжали из себя улыбку. Обстановку разрядил звонок в дверь – пришла терапевт. Звонко цокая каблуками по паркету, прошла в комнату. Следом проник запах духов, тяжелый, едкий, Лисицыну почему-то показалось, что парфюм просрочен. Гурова быстро достала из сумочки бланки рецептов, в глубине металлом сверкнул пистолет. Присела с Леонидом.

– Давненько мы с вами не виделись,  с весны, кажется.

– Да, вроде так, – неловко пробормотал он.

– И не заходите. Приходится мне, хотя и не положено. Так, какие у вас сейчас требования, – шутки шутками, но за ними стояло желание быстро разделаться с больным, чтобы спешить к следующему, Борис приметил, что в адресной книжке, из которой она вытащила бланки, помимо Опермана значилось еще два зачеркнутых адреса и полдюжины незачеркнутых.

– С кровью выделения были? Тошнота, рвота? – Оперман покачал головой. – Вот и славно. Фталазол больше не принимайте ни под каким предлогом, он совсем от другого… Сейчас выпишу, что потребуется, но если вдруг выделения будут с кровью, или температура подскочит, немедленно звоните, я вам другое дам. Пока вот это, – она села за стол, быстро начеркала что-то ведомое только другим врачам да фармацевтам в аптеке, исписала два рецепта и бумажку, инструкцию по применению. Потом скороговоркой объяснила, названий Борис не запомнил, понял только, когда и сколько надобно употребить одного и другого препарата. Оперман видимо, тоже, он пристально смотрел на терапевта, прищурившись и беспокойно потирал щеку, так он делал всегда, когда нервничал.

Гурова поднялась, стремительно протянула рецепты Леониду и попрощавшись, вышла в коридор.

– До сих пор не запомню, как у вас тут замок открывается, – произнесла она. Оперман поднялся, но Борис предусмотрительно опередил его. Подошел к врачу, выпуская, вышел следом.

– Это серьезно? – спросил он.

– Полагаю, нет. Шлаки из вашего приятеля уже вышли, так что теперь таблетки, легкое питание, творожки, кашки, и прочее, никакого мяса, картошки, сырой пищи. Через несколько дней все пройдет, – и не дожидаясь следующего вопроса, вошла в раскрывшийся лифт, быстро нажала кнопку, и улыбнулась Борису на прощание. Лисицын вернулся в квартиру, Оперман тем временем, разбирал листки, пытаясь прочесть:

– Ты хоть что-то запомнил, из того, что она настрочила? – Лисицын покачал головой. – Это немыслимо, и говорит как из пулемета, и пишет будто в разведке работает.

– Давай, я сейчас схожу в аптеку.

– Только не вздумай из своих. И потом, надо же узнать, где дешевле.

– Что дешевле? Вот именно. Ладно, раскрывай кубышку, я побежал.

В аптеке молоденькая девушка, ни секунды не раздумывая, выдала ему пухлую коробку и блистр с крохотными капсулами и разъяснила – эти, маленькие, два раза в день, большие – три. Поблагодарив, он вернулся к Оперману. Тот открыл не сразу, приложив ухо к двери, Лисицын услышал работающий телевизор.

– Извини, опять прихватило, – и пошел в кухню, пить таблетки.

– Слушай, а чего ты вдруг новости смотришь? – спросил Борис, присаживаясь перед телевизором. Передавали постоянную рубрику «плохие новости из-за рубежа», как ее следовало называть. На сей раз речь шла о дефолте по внешним и внутренним долгам, объявленным правительством США. Доллар с сегодняшнего дня обесценивался на семьдесят процентов.

– Про распродажу доллара слышал? – крикнул он в кухню. – Нужно брать, пока совсем не подешевел.

– Он и так падал последние два года непрерывно. Зачем, у меня все сбережения в рублях и водке. Если рубль рухнет следом, то уж водка-то останется неизменной при любых правительствах и курсах. А у тебя какая заначка?

– Да какая у преподавателя заначка, смешно. Есть сотня евро, это с гранта, но и только. А так несколько монет Рейха, но боюсь, вряд ли им найдется применение, хотя они и коллекционные…

Он замолчал. Диктор вещал, как хорошо, что наше правительство заранее подготовилось и еще в самом начале августа вывело все свои активы с рынков США. После долгой осанны, диктор переключился на оценки текущего положения заокеанской страны нашими видными политиками, все как один, торчавшими в Москве, потом, в качестве контраргумента, показал стихийное сборище оппозиции у посольства США. Это была форменная комедия: человек десять, вооруженные плакатами с английскими надписями и звездно-полосатыми флагами, скандировали нестройно: «Мы вам поможем!», – прямо перед ошарашенными охранниками посольства.

– Наши либералы с дуба окончательно рухнули, – заметил Борис, когда Оперман вошел. – Нет, ты только глянь на убогих.

– Да, странно. Если учесть, что финансирование убогих идет прямо с Уолл-стрит, чего ж они тогда ждут. Что им чемодан долларов выдадут? Да что с ними делать-то теперь?

– Да нет, я ж говорил, они идейные, скорее сами снабжать будут своих небожителей, им главное верное слово услышать. В смысле, что они за правое дело борются с прогнившей хунтой Машкова, и что только на них вся надежда и опора. Ну да не мне тебе это объяснять.

– Знаешь, если их и увидят там, смеху будет столько же.

– Ну зато прослезившись, поймут, не зря они воспитали это поколение. Раз они звезды и полосы так ценят, как на родине не ценили со времен гражданской. Со всеми вытекающими.

– Зря ты это сказал, – Оперман резко поднялся и скрылся в туалете. Диктор, меж тем, обстоятельно рассказывал об успехах китайской армии в борьбе с американским флотом и тайваньскими сепаратистами.

– Что говорить, им сейчас несладко.

– А вот интересно, кому сейчас сладко, – Оперман появился в дверях. – Вроде перехотелось, – буркнул он, садясь за стол.

– Жаль, Интернет накрылся, можно поспрашивать у народа. Ты бы своим знакомым позвонил в разные страны, я бы своим. Слушай, у тебя ж был кто-то из Австралии? Там-то вроде чего делить? Сплошная земля и…

– У них водяные бунты и истребление понаехавших китайцев: в этом году в Австралии дождя так и не выпало…. А вообще, если задуматься, где еще жить хорошо? Про Африку и Америку мы знаем и тоже только плохое, может на островах Тихого океана?

– Оттуда все бежали давно. Когда жрать стало нечего. На туристах ведь живут. Вот если только Папуа – Новая Гвинея, они как жили в джунглях, так и до сих пор там пребывают.

– Новая Зеландия, – продолжал Оперман.

– На той неделе было землетрясение. Ну и этнические беспорядки.

– Сейшельские острова, Мадагаскар.

– Да ты что, там же гражданская война еще с девятого. А может с седьмого, не помню. А на Сейшельские острова… не помню. А там же марксисты восстали опять.

Оба помолчали. Оперман смотрел в кружку с остывающим чаем.

– Слушай, ты так подкован в этом вопросе, как будто специально готовился к нему.

– На самом деле, так и есть, – помолчав ответил Борис. – Я смотрел карту мира. Где есть местечко поспокойней. Еще когда все только начиналось, и сеть работала. Искал. Не знаю зачем, но искал. Ведь, в самом деле, не уезжать же туда собирался. Так только, позавидовать. Где могла наша цивилизация выжить, сохраниться, выкрутиться. Так и не нашел.

– Ну теперь разве что бушменам Африки завидовать.. Они всю жизнь без нашей цивилизации жили, и может, еще проживут. Тихие, спокойные, миролюбивые люди.

– Это ты фильм «Наверное, боги сошли с ума» вспомнил, – Леонид кивнул. – Зомби миролюбивых не пощадят и подавно, надо быть всегда во всеоружии и готовым незамедлительно отразить удар. Уж если кто и остался бы, то самый зубастый. А вот как раз зубастые меж собой и перегрызлись, как динозавры перед смертью.

– А остров Пасхи? – помолчав, спросил Оперман. Лисицын не ответил, и это его молчание говорило яснее долгой речи. Некоторое время они сидели молча, глядя в окно, покуда окончательно не стало смеркаться.

Борис, встрепенувшись, стал раскланиваться. Оперман уговаривал его посидеть еще чуть, но тот не согласился, уже стемнело, а ему еще по неспокойной Москве пробираться. Борис неожиданно вспомнил о предстоящем вызове к ректору, хорошего ничего ждать не приходилось, посему он поспешил к себе в общежитие, надеясь успеть до восьми, времени обхода. Не успел, имел стычку с вахтой, еще раз напомнившей Лисицыну, что тому пора бы и честь знать. Он все же продрался к себе, идти на этаж пришлось по лестнице, меж разбросанных в беспорядке тюков и баулов, беженцев уже вовсю заселяли в корпус, шум и гам был невыносимый, он добрался до своей квартирки и надежно заперся.

А утром, едва Борис успел позавтракать, ему позвонили – прибыл комендант, неожиданно заявил Лисицыну о просроченной регистрации и вчерашнем приказе ректора прошерстить общежитие и выгнать всех, кто еще тут укрывается от отъезда.

– Ничего более бредового  я не слышал, у меня как раз сегодня вечером встреча с ректором, уж сперва я поговорю с ним, а потом и устраивайте погромы, – не оробев перед рослым детиной с хорошо вооруженным сопровождением, заявил Борис. Но квартиру взяли штурмом, начали собирать вещи, некоторые, особенно взбесившие коменданта, понятно, какие, выкинули в окно, ему было предложено собраться в полчаса и выметаться до января. Когда коробки были собраны, вернее, в них просто покидали первые попавшиеся вещи, заклеили скотчем и выкинули в коридор, – после этого один из сопровождения коменданта, пользуясь тем, что тот отправился к следующему понаехавшему, предложил компромиссный вариант, а именно место в студенческом общежитии, всего кровать, но не на улицу же. И недорого, сговориться сможем.

Борис попросил позвонить, студент с Калашниковым наперевес дал согласие; но только недолго, могут и засечь.

– Ты как там? – спросил Борис у Опермана, едва тот поднял трубку.

– Да так же. Пока не особо подействовало. Разве что температура тридцать семь сейчас. А ты?

– По этому поводу я тебе и звоню. Понимаешь, даже не знаю, как сказать. Просто… помнишь, я тебе рассказывал о приказе насчет выселения? Слушай, я понимаю, что не вовремя и вообще, но…

– Да не проблема, дружище. Конечно, заезжай. Жаль, встретить не могу, а то бы. Короче, ты понял, собирай, что сможешь утащить и ко мне. Только, – он неожиданно замялся.

– Я понял. Нет, этого уже нет. Выбросили.

– Я рад тебя снова увидеть, – тут же весьма бодро ответствовал Оперман. Борис улыбнулся, хотя улыбка едва тронула уголки губ.

– Будет кому за тобой ухаживать.

– Ну не без задней же мысли, – оба засмеялись, Борис положил трубку и пошел к выходу.

96.

Дзюба закончил разговор и повесил трубку. Посмотрел на Устюжного, старик, слышавший все, от первого до последнего слова, кивнул в знак одобрения.

– Нахальством, сыт не будешь, но иногда поднажать приходится, – заметил он. – Тем более, коли сосед такой попался. Ведь ни слова о сроках. Да и вы, Лаврентий Анатольевич, не больно заикались, а надо было бы.

– Я и сам задним числом понимаю, что надо, но  и вы войдите в мое положение, Глеб Львович, – старик усмехнулся, кивнул головой.

– Охотно войду. Ладно, господин президент, остывайте от беседы, я покамест по своим делам прошвырнуться должен, – и вышел из кабинета.

Дзюба снова поглядел на аппарат правительственной связи. Прежде он имел относительное удовольствие, беседовать с премьер-министром Японии, не этим, предыдущим, но только с позиции полузадушенного оппозиционера, за котором постоянно ходят «товарищи» и которого лишь по блажи Машкова не берут в оборот. Нынче же ситуация кардинально переменилась, и всего за каких-то несколько дней. Настолько, что Дзюба сам не мог поверить в случившееся, просыпаясь, готов был щипать себя, не в силах иным способом доказать собственную значимость. Все было в диковинку, все в новинку, все заставляло трепетать сердце, – как он при всем этом умудрялся еще сдерживать не только себя, но и таких же, шалевших от привалившего счастья единомышленников, назначенных им на разные высокие посты, просто уму непостижимо. Те хоть вечерами имели возможность выплеснуть накопившееся за день всяческими способами – от банальной попойки хорошей компанией, эдак часов до четырех утра, до вызова на дом, уже новый дом, отхваченный у губернаторской шушеры, девчонок по вызову. Если наутро у кого-то плохо варили мозги, так это пока ничего, правительство только формировалось, только приступало к своим обязанностям, обвыкнуться самое главное, посему Дзюба просил только об одном – чтобы особо не светились и побыстрее завязывали. С ним охотно соглашались, уверяли, божились, но пока урезонить оказывалось делом трудноватым.  Тем более просил, пора просыпаться.

Марков нанес ответный удар, группа «Альфа» спецназа ФСБ за день захватила мятежные Астрахань и Элисту, Дзюба отчего-то вспомнил времена Ивана Грозного. Теперь в руках у президента были как минимум два ставленника, готовых тому в ножки кланяться да пятки лизать, ничего удивительного, что ключевой в его собственном альянсе якутский президент тотчас заколебался: пока от Лаврентия он, кроме обещаний, не получил. Заволновалась и Камчатка, губернатор стягивал подконтрольные ему войска поближе к столице. По непроверенным данным вблизи северных островов Курильской гряды уже были замечены японские сторожевики во всеоружии. А так же патрульные корабли независимой Аляски, прощупывающие территории, могущие еще несколько раз поменять своих хозяев. Президент этой самопровозглашенной страны связывался с Лаврентием, пока вопрос о присоединении Аляски звучал скорее шуточно, но Дзюба нежданно предложил помощь – отбиваться от нападок янки и возможно, вернуть захваченную теми столицу Джуно – сами понимаете, когда раздышимся. И тот, противу обыкновения, обещал крепко подумать и сообщить в самое ближайшее время. Все зависело от переговоров с Москвой и Токио. И от их действий. Молота и наковальни, изготовившихся биться за гвоздь, попавший меж ними, лакомый кусок земли, которую господь, по своему черному юмору, наделил природными богатствами чрезмерно

На время наступила томительная, тягучая пауза, прерванная вот этим звонком японского премьера. Беседу Дзюба провел на одном дыхании, и почти без посреднических усилий переводчика. Немного зная японский, он почти интуитивно угадывал едва ли не каждое последующее слово, сказанное главой государства. Его охватил кураж, еще бы, впервые в жизни он говорил с главой одной из ведущих держав Тихоокеанского региона, на равных, по крайней мере, ни в чем пытался не уступить господину премьер-министру. Отвечал он достаточно убедительно, по крайней мере, на свой взгляд, чтобы под конец разговора вернуться к программе «территории в обмен на продовольствие», как сам изволил пошутить, к недовольному подергиванию губ Устюжного. Глеб Львович был приглашен заранее, едва стало известно о предстоящем звонке и сидя в уголке кабинета президента, выслушивал весь разговор, переводчика и Дзюбу, усевшихся за переговорный столик под только что повешенным портретом Муравьева-Амурского, основателя Владивостока. В целом остался доволен, однако, Дзюбе показалось, что Устюжному важно было услышать из его уст еще что-то, помимо точных сроков заключения договоров. Ведь пауза, взятая всеми сторонами противостояния не могла длиться долго. Лишь несколько дней, а затем, он это чувствовал, должна наступить развязка. А потому, пока у него были эти несколько дней, Устюжный напомнил: пора закрепить достигнутые результаты.

В Находке и Владивостоке, а так же Хабаровске и Комсомольске-на-Амуре, и еще ряде крупных городов Дальневосточной республики началась зачистка от орд зомби, все нити командования были переданы в руке Крайнева. В столице, также по приказу президента, милиция вскрыла государственные запасы продовольствия, частью припрятанные под резиденцией президента на острове Русский, частью возле самой Находки – всем этим командовал только что вернувшийся и вставший во главе МВД Ткаченко; Дзюба дал понять, что это крайняя мера, более направленная на стабилизацию обстановки в городе, но шум поднялся, внимание всех заинтересованных сторон было привлечено, а именно этого и добивался президент.

Крайнев добился даже большего – на следующий день его войска торжественно обновили пограничные столбы на реке Уссури и Амур. Командующий, конечно, заявил, что это всего лишь десант, что ситуация по-прежнему далека от идеала, но событие произвело впечатление куда большее, нежели оба на то рассчитывали. И тому и другому позвонил лично президент оставшейся России Марков. Сперва командующему, затем Дзюбе.

Разговор был короток, этим и запомнился дословно. Сперва позвонил некто Торопец, помощник президента,  довольно нахально заявил о времени звонка, попросил быть на месте. Вернее, потребовал. Денис Андреевич не может сейчас с вами связаться, подождите два часа. Без «пожалуйста». После чего, хоть попрощавшись, повесил трубку. Через два часа позвонил секретарь Маркова, сообщил: «С вами сейчас будет говорить президент Российской федерации». До чего тупая торжественность, подумал Лаврентий, выслушивая все эти приготовления к главному звонку. И все же сердечко екнуло. К нему в эту минуту зашла Надежда, он поспешил отправить ее обратно, сказал, будет говорить с президентом. Первая леди, по-прежнему исполняющая обязанности секретарши, не проронив ни слова, вышла, осторожно закрыв за собой дверь – и она и ее муж на несколько секунд позабыли свои роли: Дзюба поднялся из кресла и встал под портретом Муравьева-Амурского. Потом спохватился и сел. Ведь это же первый звонок Маркова, перед этим Лаврентий сам звонил президенту России и просил обменять ОМОН Владивостока на внутренние войска, завезенные с Кавказа и губернаторскую камарилью. Сейчас это уже казалось смешным. И его напор и его пафос и все сказанные им слова. Правда, в тот раз он упивался победой, он вообще был невообразимо свободен и потому хладнокровен, он даже посмеивался про себя над Денисом Андреевичем, над непониманием Кремля сложившейся ситуации. Но это было тогда, сейчас он промокнул рукавом рубашки лоб и буквально заставил себя сесть и немного расслабиться. Трудно сказать, помогло ли, едва Марков поздоровался, Дзюба снова подскочил и снова сел. Действительно, не то что раньше.

– Доброе утро, Денис Андреевич, – учтя разницу во времени, произнес он в ответ на «добрый день» президента. И сразу будто камень с души свалился. – Вы кажется очень хотели со мной говорить.

– Совершенно верно, Лаврентий Анатольевич. Признаюсь честно, – Марков, кажется, действительно решил играть в открытую, – своими действиями вы произвели впечатления как на меня, так и на Виктора Васильевича. Он лично пожелал встретиться с вами, да я отговорил. Вы как-никак провозгласили себя президентом Дальневосточной республики, я прав?

– Исполняющим обязанности президента. Выборы пройдут позднее.

– Да, конечно, выборы пройдут позднее, – в словах Маркова послышалась усмешка. – Поэтому я посчитал необходимым лично известить вас о своем визите, намеченном на послезавтра, тринадцатое число.

– Вы дали мне всего десять дней, чтобы…

– Совершено верно, десять дней, вы не Наполеон, чтобы иметь сто, – Марков перестал играть в демократа и нажал сильнее, – оказалось, вам достаточно и десяти, чтобы развалить Россию.

– Простите, Денис Андреевич, вы заблуждаетесь, если считаете одного меня виновником случившегося.

– Ах, да, вы вовремя вспомнили о старике Устюжном.

– Я говорил о ваших назначенцах. О губернаторе Приморья, сидящем под арестом, о хабаровском губернаторе, которого от суда Линча спасло только чудо. О некоторых других, не буду называть имен, впрочем, одного вы получили спецрейсом. Остальных не получите, я передумал, их ждет суд. Здесь. И вы можете выслать адвокатов из России.

– То есть вы уже не Россия, я правильно понимаю.

– Не совсем. По мнению здешнего населения, не Россия как раз вы.

Недолгая пауза, Марков спешно искал слова для ответа.

– Мы посмотрим, кто будет смеяться последним. Сроки моего визита не откладываются, не переносятся. Я надеюсь, тринадцатого, в час дня, вы посмеете выйти на дорожку, чтобы встретить меня, как полагается.

– Извините, Денис Андреевич, но я не выйду на дорожку. И не встречу, как полагается. Ваши ультиматумы ничего не дадут. Я сообщал, что не имею возможности встретить вас должным образом, пока не будет закончено формирование правительства. К моему прискорбию, у нас слишком много неотложных дел, мне пришлось…

– Я слышал о ваших успехах. Да, забыл сказать, со мной будет генеральный прокурор. Все ваши новации вы потом поведаете ему лично. И бросьте строить из себя величину, вы просто поменяли хозяина, Лаврентий Анатольевич, но это не значит, что прежний не укажет вам на место.

Дзюба вздохнул глубоко, выдохнул. И произнес, чеканя каждое слово:

– Денис Андреевич, я отказываю вам в визите. Более того, с этого момента вы являетесь персоной нон грата на территории Дальневосточной республики. Прошу меня извинить, но никаких переговоров лично с вами я более вести не намерен. Только через посредников, – последняя лазейка, которую Марков немедля растоптал.

– Дзюба, я прилечу тринадцатого в тринадцать. Что бы вы ни придумывали, но я это сделаю. И раз вы так, то и я так: приготовьтесь к тому, что переговоры вы будете вести со Следственным комитетом. – в трубке послышались короткие гудки. Дзюба произнес тактично «до свидания» повесил трубку и потянулся за валидолом. Не нашел, вызвонил Наде. Зайдя, она немедля бросилась к нему.

– Господи, да что случилось? На тебе лица нет.

– С президентом поговорил. Вредное занятие, – попытался через силу пошутить Дзюба, Надя сорвала ему галстук-регат, обычные он завязывать так и не научился, и влила в рот валокордин. – Позвони Глебу Львовичу, нам надо с ним поговорить.

Через полчаса он понял, что напрасно так быстро поднял главу своей так и не созданной Администрации. Устюжный рвал и метал, едва услышал об отмене визита.

– Мальчишка, ненормальный, полоумный мальчишка, вы соображаете, что вы наделали? Вы втравили всех нас в войну с Кремлем, в которой мы заведомо понесем такие потери, о которых даже представить себе не можете. Стоит только Маркову сойти с трапа, и ему тут же кинутся целовать ноги, вы что наш народ не знаете? Вы что своих сотрудников не знаете? Вы вообще ничего не понимаете, что ли? Тем более, генпрокурор. Это чистое безумие, не надо было доводить Кремль до греха…. Вам еще повезло, что он не взял с собой Нефедова или кого-то еще из своей своры. Действительно, помрачение нашло. Это же президент.

– Вы повторяетесь, Глеб Львович. Я знаю, с кем говорил, и кому отказал.

– А вы не смейте со мной разговаривать в таком тоне, мальчишка. Заварили эту кашу, а мне расхлебывай.

– Почему вам? Полагаю, я сам сумею освободиться от нападок Кремля.

– Бросившись в объятья японцев. Эти сумоисты быстро раздавят вас в своих тисках. Ведь вы даже не соизволили узнать о начале переговоров, о времени поставок, ничего не согласовали во время разговора с премьером, все боялись петуха дать. А тут наш герой вдруг проснулся. Маркову отказал.

– Глеб Львович, я настроен достаточно серьезно и не собираюсь выслушивать ваши оскорбления. Они совершенно неуместны.

– Уместны, еще как уместны. За вас только все переделывать надо. – Устюжный, так и не присевший за все время разговора, подбежал к двери так, будто Дзюба был готов погнаться за ним. – Мне придется самому лететь в Москву и все улаживать. Как главе вашей, господин и.о. президента, Администрации. Быть посредником, если хотите.

– К черту посредничество, Глеб Львович, если Марков столь уперт, то это не значит, что мы должны потакать его упертости. Вы сами говорили…

– Да когда это было. Я никогда бы не позволил себе так общаться с президентом России. За ним половина страны, за ним простые граждане, которые, кстати, верят ему больше, чем вам. За ним армия, а вы… что вы пытаетесь сделать? От нас и так уже бегут, чартеры на Иркутск забиты.

– Глеб Львович, мне кажется, вы просто боитесь.

– Мальчишка. Я вас спасаю, – и Устюжный выскочил в приемную, попытавшись бухнуть дверью, но сил не хватило, и Дзюба долго слышал шлепанье туфель старика по лестнице, лифты в здании все никак не могли запустить. Дзюба прошелся по кабинету, потом рухнул в кресло. Сил совершенно не осталось.

– Бред какой-то, – пробормотал он, потом выругался вслед давно ушедшему Устюжному и ткнул кнопку селектора. – Надя, зайди на минутку.

Она отключила линию, а затем принялась за своего супруга: успокаивала, утешала, приводила в чувство – прошло не менее получаса, прежде чем президент Дальневосточной республики пришел в себя, обычного, и оказался в состоянии переварить случившееся.

– Он либо дурак, либо что-то задумал. Скорее всего, в ножки Маркову бухнуться. Надеется, что этим спасет. Ладно, завтра заседание правительства, поставлю вопрос…. Надя, а почему ты без кольца? – спросил он неожиданно.

Она смутилась, запунцовела.

– Слишком дорогое, не знаю, что на тебя нашло. Это же платина, да еще с рубином.

– Надя, живем один раз, что ты в самом деле.

– Не могу привыкнуть, прости, – она потупилась. Совсем как тогда, когда он предложил стать ей первой леди. Она еще спросила, действительно ли он любит ее, Лаврентий, не ответив прямо, начал уверять в благих намерениях, в новом положении и обстоятельствах, что им обоим это надо, что удачный повод и все в таком духе. Самому под конец стало тошно себя слушать, а все равно говорил и говорил. На следующий день он позвонил в загс, разумеется, его браку дали зеленый свет, оба скромно одетые, она в светлом платье, он в черном костюме с золотой заколкой для галстука, прибыли через черный ход. Свидетелем Надежды стала ее подруга, Лаврентия, институтский приятель, напарник по борьбе, не очень кстати напяливший галстук с гербом Владивостока, как вечное напоминание политику о его делах, ждущих уже за порогом. Свадьба была тихой и неприметной, Дзюбу куда больше удивили ожидающие своей очереди пары, в холле, до той поры он не сомневался, что подобные учреждения работают только потому, что их еще не закрыли за ненадобностью. Но жизнь во Владивостоке, несмотря ни на что, текла своим чередом, на этот день, как объяснила ему пожилая регистраторша, провозгласившая минуту назад их союз и давшая расписаться всем четверым в гроссбухе, запланировано еще шесть свадеб.

Он, растерянный, вышел на улицу, как и вошел, через черный ход, с изумлением увидел: Надежда вся светилась, он не отошедший еще от восторженных толп, приветствующих его с БТРа, от толп вообще, ликующих или протестующих, спросил, ужели так рада подарку.

–Я о тех, кто очереди своей дожидается. Ведь жизнь продолжается, понимаешь, я так рада. Жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Он почему-то понял это как намек на свою деятельность, отчего больше не произнес ни слова. От мысли о верховенстве власти в России стало не по себе – уж такая страна, ничего не поделаешь, два непоротых поколения надо сменить, чтоб все иным стало, и то вряд ли, – сам Лаврентий не мог избавиться, чувствуя себя главой государства как бы не всерьез, а Маркова, сколь бы далек и смешон он ни был в занимаемой чуть ли не против своей воли должности, настоящим, а не сделанным наспех вершителем. Пускай его дергает за ниточки Пашков, пусть он от себя слова не скажет, все равно. Как Москва априори столица, так и Марков законно избранный глава всего государства, от Камчатки до Калининграда. И никакая Дальневосточная республика будет не в противовес, коли он выйдет из самолета и обратится к гражданам лично.

Да, Устюжный в этом абсолютно прав, слава богу, он не послушался в кои-то веки старика и не согласился принять президента. Пускай заворачивает обратно в Иркутск, эдакую буферную зону между мирами – старой Россией и новой, коей он искренне считал свое странное, наспех собранное и провозглашенное создание. Оттуда регулярно ходили чартеры до Хабаровска и Владивостока, ежедневно набитые пассажирами в обе стороны. Кто-то бежал из Дальневосточной республики, боясь гнева государя, таковых, подумал Лаврентий, будет в разы больше, коли он возгласит о прибытии Маркова и своих планах по его неприятии. Кто-то, напротив, стремился, на вольные хлеба нового образования. Не проверять же судьбу каждого, но почему-то Дзюбе казалось, что большинство это бывшие уголовники, пытавшиеся раствориться в новой вольнице. Наверное, судьба Дальнего востока вообще такая, что он все свои годы существования под боком России, да и в ее составе принимал в себя, случаем ли, или указами, именно таких людей. На вечное поселение или на вольную волю.

Вечером он побеседовал с Ткаченко, тот как раз освободился после выезда к местам выступлений какой-то «Общины просветления» – новой, недавно образованной сектантской организации, имевшей целью своей защиту истинных ценностей в ожидании неминучего апокалипсиса. Странно, но в их среде встречались священники всех конфессий, включая синтоистов и буддистов. Изверившиеся в своих богов и свои власти, они пытались заменить их тотальное бездействие хоть чем-то. Дзюба предпочел поговорить о своем решении касательно прибытия Маркова, к его удивлению, Ткаченко незамедлительно поддержал Лаврентия и теми же словами, которые Дзюба прокручивал на языке, но не решался высказать министру внутренних дел. И про население, и про гипноз власти, высшей власти, и от себя добавил непрочное положение его выдвиженцев – в Комсомольске-на-Амуре губернатору доверяют менее половины опрошенных, на Чукотке чуть больше сорока процентов. Лаврентий только голой покачал, не зная, что ответить.

– Что-то теряешь, что-то находишь. В Иркутске тебя тоже предпочитают, но я бы этим источникам не слишком доверял, а вообще, все будет зависеть от действий Маркова. Если он сумеет тут приземлиться, боюсь, он многих уже этим в нагнет. Демократы, они такие, по себе знаешь.

– Да по Устюжному, – добавил Дзюба неохотно.

– Ну так гони всех в шею, – просто ответил Ткаченко. – Прямо на завтрашнем заседании. Поставь вопрос ребром – или ты, или Марков. Посмотрим, кто кого.

Они и посмотрели. После подобного вопроса ребром правительство, вроде бы только сформированное, разом и безо всякого стеснения, опустело на треть. Первым поднялся Устюжный, едва только речь зашла о Маркове, характерным жестом, он махнул рукой, мол, пошли отсюда, чего связываться, и тотчас задвигались кресла, заскрипели полы, затопали ботинки.

– Продолжаем заседание, – жидко произнес президент, совершенно потерявшись. Подобного Лаврентий никак не мог ожидать и потому долго молчал после того, как последний из ушедших громоподобно закрыл за собой дверь.

Вечером караван-сарай отбыл. Беглецы едва смогли вместиться в самолет, часть багажа пришлось оставить, кто-то из бывших соратников написал на чемоданах и сумках: «Президенту Дзюбе» и отправился вслед за остальными. Поздно вечером самолет без происшествий прибыл в Иркутск, большинство именно там предпочли сдаться властям, только Устюжный и еще двое или трое его самых верных сподвижников предпочли предстать пред очи премьера или дождаться президента уже в Москве, как получится.

Следующим днем уставший, невыспавшийся Лаврентий уже был в башне диспетчерской. Не мог не придти. Не мог не повторить все свои слова еще раз. Так что едва президентский самолет достиг зоны радаров, и его повели с башни, Дзюба лично связался с бортом номер один. Кратно, сиплым от волнения голосом объяснил ситуацию. Он уже знал, что пока самолет дозаправлялся в Иркутске, Марков вышел в народ и устроил публичное помилование беженцами из Дальневосточной республики. Его встречали овациями. Беглецы кланялись и просили прощения. Народ ликовал и махал триколором, бросал цветы. Девочка прорвалась через оцепление и вручила «дяде Денису» любимого мишку. В ответ Марков подарил ей видимо заранее заготовленную коробку конфет, девочка была на седьмом небе от счастья.

Все российские каналы, которые еще остались в живых, транслировали эту встречу девочки и президента. Кроме дальневосточных – Лаврентий распорядился отключить на время вещание. Впрочем, кое-что все же прорвалось в эфир, немногое, но достаточное для того, чтобы понять, кто в доме хозяин.

Самолет кружил достаточно долго, вырабатывал топливо, переговоры затянулись. Дзюба уперся рогом и требовал не пускать самолет Маркова на посадку, даже когда ему сообщили, что топлива в баках может и не хватить.

Наконец, Марков сдался. Видимо, вмешался в бесплодные переговоры, поскольку самолет отключился от связи и резко накренившись, набрал высоту, отправившись строго на север. До Хабаровска. Где и приземлился, действительно за неимением достаточного количества топлива на борту.

Дзюба понял, что сейчас его судьба висит на волоске. Он сжался и стал ждать продолжения. Но когда Марков вышел из самолета, его встретило лишь голое поле взлетно-посадочных полос. И ни одного человека вокруг.

– Я дал распоряжение, – заметил Ткаченко, – чтобы прибытие президента не афишировалось. Мэр меня очень хорошо понял. Он ведь твой приятель, да еще и сидел дважды.

Дзюба вздохнул и выдохнул. Самолет простоял на рулевой дорожке около трех часов – за это время к нему подходили лишь техники. Наконец, осмотр завершился, борту номер один дали добро на взлет, выкатившись в начало полосы, он еще какое-то время стоял, выжидая. Но чуда так и не случилось, ничего не случилось. Самолет медленно стал разгоняться, в какой-то момент Дзюбе показалось, что ему не хватит полосы, но нет, в последний момент борт оторвался и унесся на запад. Теперь уже до Москвы.

Дзюба, все это время пребывавший в диспетчерской аэропорта «Владивосток», медленно сел, сполз в кресло, еще не веря в случившееся. Ткаченко все это время находился рядом, он подал стакан с водой. Попробовав ее, Лаврентий немедленно выплюнул.

– Ну кто так празднует. Коньяк доставай из губернаторских припасов. Все, сегодня еще один праздник.

Голова закружилась, он замолчал и долго глядел в одну точку, пытаясь собраться с силами, которых у него осталось совсем немного.

– Ничего, – пробормотал Дзюба, распрямляясь. – Пройдет, все пройдет, и это тоже, – и тут же обратился к диспетчерам: – Подайте мне телефон.

Приказание было выполнено немедля и беспрекословно, несмотря на то, что Ткаченко и его маленькая армия уже убрались, даже телохранители Дзюбы разбрелись кто куда, приказ оставался приказом. Он вздохнул и набрал знакомый номер:

– Надя? Да, все в порядке. А… ты видела. Ну хорошо. Жди, я выезжаю, праздновать будем, – и совсем уже без сил: – Кто-нибудь, кликните шофера, я отправляюсь назад.

97.

Первое время он очень боялся, что люди узнают и снова пойдут к нему. Знал, что не мог ни отказать, ни согласиться. Рассказал обо всем Тетереву, как старшему в их новой камере, в первый же день. Объяснил, какую роль исполнял в прежней общине, и почему не может в этой. Тетерев слушал молча, не перебивая, потом выдержал гоголевскую паузу и, усмехнувшись, отчего шрам на шее сделался неприятно красным, согласился молчать о бывшем дьяке.

– Можешь считать, договорились. Молиться, сам по себе будешь в душевой, тут это единственное свободное место.

– Я, – голос дрогнул, Кондрат с трудом справился. – Я не могу здесь молиться. Место… я зарок дал.

– Ему или себе? – неожиданно спросил Тетерев. Микешин начал было отвечать, но оборвал себя на полуслове, долго смотрел на вора и только потом медленно вымолвил:

– Он должен меня понять. Я и так много перед Ним грешил, слишком много, чтобы еще….

– Вы, священники, удивительные существа. Как и все остальные, впрочем. Прежде всего о себе, а потом уже обо всех остальных, кому вы понадобитесь. Хотя на словах как раз наоборот, – Кондрат смутился, Тетерев продолжал: – Здесь, наверное, немало людей, кто хочет или облегчить душу, или принять крещение, я знаю, когда судьба обламывает человека, он хватается за любую опору, чтобы снова не быть битым. Тебя он найдет, как бы ты ни прятался. Я не знаю, что ты ему скажешь, но все слова будут на твоей совести. И не кивай на Бога, Он один на всех. Вот только одни делят всех его созданий на  Его слуг и Его рабов.

Странная была речь, Микешин молчал, не зная, что ответить Тетереву. Он вообще всякий раз ловил себя на полном непротивлении сказанному им, а потому чаще всего замолкал и лишь слушал, что говорит старший по камере. Впрочем, Тетерев слово держал, и о бывшем дьяке молчал. Спросил только, может ли он крестить, несмотря на отлучение, дозволено ли подобное самой Церковью. Кондрат покачал головой, прибавив к этому зачем-то, что в прежнее время в местах, где жили отлученные, не проводились богослужения вообще, община как бы пребывала во Гневе Божием либо до изгнания отлученного, либо его смерти, либо до истечения срока отлучения. Тетерев покачал головой, впрочем, в этой истории что-то его задело за живое. Он наклонился поближе и спросил:

– Хорошо, с этим все ясно. А самовольное отлучение возможно, – Микешин не понял. – Я хотел сказать следующее. Вот меня крестили в младенчестве родители. Не знаю, что мне это дало, если хочешь поразмыслить, можешь взглянуть на меня, тут, – он указал последовательно на грудь, плечи и спину, – вся моя биография расписана как по нотам, начиная с шестнадцати годков. Так вот, могу я теперь, будучи вполне взрослым и адекватным человеком, извергнуться из лона Церкви, куда меня ввели, можно сказать, сперматозоидом, – он изгалялся, но Кондрат пропустил ядовитый укол мимо ушей.

– Тебе так это надо? – все же осмелился спросить он.

– Это мой бзик, если хочешь… Ну так да или нет? – произнес он, разбивая повисшую было паузу. Кондрат сглотнул и ответил:

– Никогда прежде не задавали подобный вопрос. Обычно…

– Я не обычный. Ну так? – Микешины покачал головой. – Что, теперь до гробовой доски не избавиться?

– Ты можешь сменить веру, тогда ты станешь считаться «умершим во Христе», а другой храмовник, скажем, раввин…

– Вот только этого мне не хватало! Да какая разница, Бог-то на всех вас один, а вот Его Фан-клубов навалом. Зато все друг на друга вилы точат.

– Тебе и выбирать.

– Я не намерен общаться с Богом через посредника.

– Но как же, без связи, – Микешин даже растерялся. Посмотрел на Тетерева, заметил в кармане мобильный, его неожиданно осенило. – Это как без сотовой связи остаться да еще в глуши лесной. Вроде бы недалеко, а связаться не можешь, телефон есть, да не работает, без посредника-то.

– А так достучаться я не смогу? Сам докричаться до Бога, свою молитву сотворить? Христос говаривал об этом, про Бога, которому следует молиться, заперевшись в комнате, а не публично.

– Перед этим он выгнал торговцев из храма, сказавши, что это дом Отца Моего.

– В Гефсиманском саду Христос молился в уединении.

– На кресте Он обратился к Отцу Своему публично, а допреж того публично исцелял Его Именем и свершал чудеса Его Силой.

Оба замолчали и долго смотрели друг на друга. Кондрат первым отвел глаза, снова оробев перед авторитетом.

– Значит, Он был религиозен, – подвел итог Тетерев.

– Если говорить так, да Христос по вероисповеданию был иудеем. Его обрезали на восьмой день, он учился в иешиве, молился в Храме, учил о Субботе. Согласно иудейским обычаям он отделял законы Израиля от законов, народом не признаваемых, но принужденных их исполнять, и говорил: «Богу – Богово, а кесарю – кесарево».

– Убедил. И все же, как я могу выйти из христианства, не заходя куда-то еще попутно? Что мне сделать, чтобы меня отлучили?

Кондрат вздохнул.

– Ты сам себя отлучил и уже давно, – спокойно сказал он. – Во время крещения ты был введен в лоно Церкви, но ты никогда не свершал молитв, не посещал храмы, не постился, не исповедался. Можно сказать, ты давно откинулся сам, – Тетерев усмехнулся, непонятно чему больше, шутке или известию, изложенному в подобном тоне. – Но у тебя есть маленькое преимущество перед другими – ты всегда можешь вернуться. У тебя остался входной билет.

– Спасибо, я понял. Хотя… не рассчитывайте, – он сделал небольшую паузу перед последними словами. Замялся или просто пытался неудачно их подчеркнуть? Кондрат хотел бы надеяться на первое.

– Странно, что ты спрашиваешь, как уйти именно сейчас. Когда остальные хотят поменяться с тобой местами, принять крещение и войти…

– Вот это как раз не по мне. Церковь вроде как учит, что пред Богом все равны, все едины и одинаково протирают коленки в молитвах. Я видел и не верю. Ты тоже не веришь, я заметил. А еще я не хочу посредников.

– Все же ты человек верующий, – Кондрат сказал это без вопроса. Тетерев посмотрел на него пристально.

– Да как сказать. Я думаю, Бог это для слабых, если своим умом, своими силами не получается, Он выходит последней надеждой, – Кондрат хотел сказать насчет Бога для слабых, к чему отрицание Всевышнего привело Тетерева, но не посмел возразить. – В самый страшный час люди цепляются за фантом, за иллюзию. А я в страшный час хочу и могу рассчитывать только на себя, потому как знаю: больше рассчитывать не на кого. Люди слабы и преходящи, как бы они не назывались, хоть друзьями, хоть братьями, у меня остаюсь только я сам.

– Вообще, ты прав. Иисус – Бог слабых. Так уж повелось. Сильные начинают верить в Него только когда слабеют или встречают более сильного. Или когда сама Церковь Его становится сильней их, – Тетерев пристально смотрел на отлученного, не прерывая, – А когда Церковь стала сильнее всех сильных, тогда только их вера, да и вера любого человека вышла из плена сомнений, заблуждений, тревог.

– Христос стал солидным, уважаемым Господом, – Кондрату будто язык прикусили. Ответить он не мог: Тетерев, сам не зная того, ибо обстоятельств отлучения Микешин никогда никому не рассказывал, ужалил в больное место. – А то что он Бог слабых и обездоленных, как ты сам говоришь, и как учит библия, это уже на десерт. Потом и для тех, кто верит. И про верблюда, прошедшего через игольное ушко, и про… кстати, помнишь, Христа пригласили в богатый дом на корпоративную вечеринку. Он еще помогал обращать воду в вино, когда то закончилось, чтобы не стыдить хозяина. Этакое небольшое чудо на заказ, именно для солидных людей, чтобы и те не отвернулись. Будь Иисус чуть популярней, хозяин дома мог бы провозгласить, что собравшиеся авторитеты пьют вино от самого Христа, это весьма подняло бы имидж последнего.

– Ты ерничаешь, – заметил Микешин после долгой паузы, – как будто ерзаешь на сковородке.

– А на чем мне еще ерзать е Его царствии?

– Все же ты слишком хорошо знаешь библию, чтобы отринуть ее.

– Скорее, наоборот, читал библию, чтобы потом понять – и отринуть. В этой книге слишком много говорится о любви к Богу и слишком мало об обратном процессе, ах да, кроме того случая, что он пожалел свои создания и не уничтожил их всех разом вторично. Тот же Христос говорит о любви к ближнему, но все исцеления использует для своей рекламной кампании. И еще создает первого зомби, чертовски современно, – они проспорили, без малого несколько часов, уже и парни Тетерева вернулись, но вынуждены были стоять за дверью, ожидая окончания спора, а те все говорили и говорили. Так ничего и не решив меж собой, вынужденно закончили беседу, лишь когда стало совсем темно, и выяснилось, заодно, что электричество в этот день как раз закончилось. Так что ужинать пришлось полуфабрикатами, рассчитывая на их приготовление уже по ходу.

Следующие несколько дней разговоров, ни длинных, ни коротких, меж Тетеревом и Кондратом не случилось. Свое слово авторитет держал, отлученного не беспокоили ни случайные гости, ни намеренные поделиться с ним своими бедами и горестями, дни проходили в странном спокойствии, вернее, оцепенении, так что Кондрат даже стал скучать по прежним временам, когда был нужен, но так отчаянно противился человеческой надобности в нем. Разве что Настя изредка спрашивала его – и так же осторожно, стараясь не коснуться «бывшей его профессии», как это назвал сам Тетерев.

Странно, но Кондрат ревновал ее к авторитету. Не от телесной близости, конечно; Настя отбирала у Тетерева другое, нужное Микешину – внимание, он хотел поговорить по душам, как в первый раз, еще как-нибудь, но все не случалось. То сам не решался, то авторитет был занят своей подругой. Как он понял из их разговоров он стал далеко не первым ее близким человеком, до этого был и другой, по которому Настя даже скучала, открыто, что несколько коробило Кондрата, но не вызывало никаких эмоций у Тетерева. Впрочем, прежнее свое занятие она едва ли бросила, ведь даже поджидая своего друга, она занималась собственной торговлей, у солдатни, что пацаны могли дать ей? Разве что некоторое удовольствие, вкушение запретного плода, или привычку, надобность, Кондрату не раз приходилось слышать от той же Лены Домбаевой, мир ее праху, что женщине без секса никуда, что неделя, проведенная в монашестве, уже может вызвать нежелательные последствия, что говорить о целом месяце, который она однажды провела, и «еле откачали потом», признавалась она, скромно поглядывая на Кондрата, опустив очи долу. И перечисляла симптомы: начиная с депрессии и кончая задержкой или тяжелым предменструальным синдромом, он уже не помнил. «Это вам проще – пальчиками, а нам нужно что-то полноценное ощущать», говорила она безо всякого смущения, стараясь выговориться. Колька тогда не удивился, что Кондрат постарался вытурить из дому ее поскорее, чтобы не слышать больше ничего подобного, парень, наверное, в душе посмеялся над целомудрием своего любовника. Равно как и над «блудницей Еленой», как он отозвался о Домбаевой. Впрочем, еще не раз приходившей и выплакивавшейся о нелегкой женской доле именно ему, любившему не таких как она, верно, ей казалось, в сочетании дьячка и педофила сокрыт некий сакральный смысл, отчего она старалась навестить его почаще, выговориться, облегчиться, да и в последний раз, пришла просить отпущения, он не сомневался, имея в виду все то же.

Как и Настя. Кажется, она поймала его взгляд, не один, их было несколько, тайных, даже от самого себя сокрытых, в сторону соседского двенадцатилетнего подростка, худощавого, ершистого, так похожего на того Кольку, что он взял в послушники из детдома, игравшего в интимные игры со сверстниками, восторженно и с красными ушами и пленявшего взоры молодого выпускника семинарии. Настя долго стояла рядом, он и не заметил ее присутствия, пока наконец, не понял, кто находится за его спиной. Резко повернулся и замер, уперевшись как в стену, в ее взгляд.

– Ты значит, вот почему вылетел, – тихо произнесла она. Кондрат уже открыл рот, дабы ответить, отринуть верные выводы, но неправильные подозрения, но Настя повернулась и ушла, дверь камеры хлопнула, закрываясь, словно отрезая ему путь назад.

На следующий день она, как ни в чем не бывало, подошла к Микешину, он все думал, попросит прощения или потребует объяснений, но не случилось ни того, ни другого, Настя казалось, переполнялась Тетеревом, и эту переполненность возжелала излить на него, за ночь запамятав вчерашнее. Он слушал и молчал. Лишь изредка кивал головой, отвечал односложно и похрустывал пальцами. Наконец, она оставила Кондрата, сама пошла прогуляться. Тетерев еще не выходил, странно, обычно он всегда сопровождал свою пассию.

Вернувшись, Настя рассказала о странном: во-первых куда-то исчезли «мальчики» – та самая солдатня, что служила ей утешением. В новостях передали – на позавчерашнем заседании Совбеза министр обороны Грудень подал в отставку. Вместо него исполняющим обязанности, назначался начальник Генштаба Илларионов. В другое время Микешин пропустил бы эти слова мимо ушей, но сегодня все было совсем иначе. И прежняя незаинтересованность политикой сменилось жадным прослушиванием сводок, и чем ближе подбирались неутешительные сводки к столице, тем жаднее прослушивались последние бодрые рапорты и решительные заявления о наведении конституционного порядка, о скорой нормализации ситуации, о всей прочей пропагандистской шелухе, прикрывавшей голый ужас перед происходящим и тех, кто говорит, и тех кто озвучивает говорящих. В сводках звучала еще и пауза о судьбе Владивостока, всем было понятно, что переговоры Маркова и самопровозглашенного Дзюбы провалились, но что за этим последует оставалось тайной, возможно, что и для самих правителей тоже. В сущности, а чем они могли ответить, разве что ракетным ударом? Хотя какой в нем толк в данной ситуации, когда Кремль может контролировать всего несколько десятков городов, и то не наверняка. То, что осталось, Россией уже назвать сложно. Великим княжеством московским, может быть, территория, оставшаяся Машкову, как раз соответствовала временам начала правления Ивана Грозного.

Во-вторых, рассказывала Настя, Бутово наводнил ОМОН. Тетерев просидел последние два дня дома, в камере, не выбираясь наружу, будто чувствовал, а сейчас еще и получил достаточное подтверждение своей поразительной, как у всех преступников интуиции.

Тетерев подробно выспрашивал про ОМОН, где, сколько и с чем, Настя столь же уверенно отвечала, Кондрат удивился еще, будто всю жизнь занималась чем-то подобным. И тут же поймал себя на мысли – ведь и верно, занималась, милиция завсегда оставалась ее врагом, врагом ее новоизбранной профессии. А сколько она в ней – Бог знает. Только он, Микешин спрашивать, особенно после того, как Настя поймала его взгляд, не решался.

И все же. Он вбил в голову, что должен спасти ее. Вытащить, сам не ведая каким именно способом, из тех тисков, в которые она добровольно загнала себя, вырвать душу из трясины и очистить от скверны, быть может, надеялся отчаянно и обреченно он, Настя сама не ведает, что творит. Или ведает, но лишь краем разума. Как та же Лена Домбаева, вроде и понимающая в какую грязь наступила, вроде и пытавшаяся выкарабкаться, но всякий раз соскользавшая еще глубже. Недаром она вспоминала о Милене в тот последний день, недаром говорила о спасении в последнюю минуту. Да, все можно исправить, все изменить, последняя минута, она всегда решающая еще с времен Христа и Вараввы. Будто душа за целую жизнь не определилась еще, куда ей надлежит отправиться, и только заключительный миг либо возвышает ее, либо сбрасывает в преисподнюю. И грешники поднимаются в эти мгновения, а праведники тонут. Сколько уж подобного было, сколько и будет. Кондрат упорно не верил в близящийся апокалипсис, считал, что уж кто-то да непременно спасется, ужели Москва, разбухшая от прибывающих и прибывающих беженцев не найдет в себе и десяти праведников, пред лицем Господа?

И даже если только новоявленный Лот с семьей и уцелеют, через них все равно будет спасение рода человеческого. Пусть только никто из них не оглядывается на руины погибающей цивилизации, пусть уходят, дабы создать дивный новый мир, пусть будут в пустыне и в пещерах жить, пусть грешат кровосмесительной связью, – потом, когда последний миг настанет, им зачтется свыше. Им, потому что они избраны в новый народ, в новое творение, и сколь бы долго оно ни продолжалось, именно им предстоит жить дальше, продолжать плести многотрудную ткань человеческого бытия.

Он встряхнулся от мыслей. Сказания о Ное и Лоте странным образом смешались пред его внутренним взором, он огляделся кругом, Настя закончила говорить, все в камере обсуждали усиление ОМОНа в Бутове и конечно же, подходящий поток из Орла, с каждым днем все ближе, с каждым днем все страшней: ибо в нем все меньше живых и все больше мертвых; что-то будет, когда он достигнет пределов Третьего Рима?

Тетерева уговорили на несколько дней обождать выбираться даже из камеры – в СИЗО могло жить немало семей, так или иначе связанных с милицией. А может просто стукачей, знающих Тетерева в лицо. Поначалу он усмехался, ну кому сейчас в голову придет искоренять преступность да еще и в Бутове, но потом пошел на попятную. Видимо, было что-то серьезное в его прошлом, раз уговоры Вано так на него подействовали. Значит, немало людей знали его в лицо и среди стражей правопорядка, и определенная часть, возможно, пожелала бы свести с ним счеты, раз он внезапно остановил свои шуточки, замер и молча кивнул, поблагодарив Вано.

Следующие дни в разведку ходили Настя с Кондратом, девушка была против, но Тетерев настоял. Разговоров почти не было, они бродили по заранее оговоренному маршруту, изредка Настя останавливалась, разглядывая новые блокпосты и пересчитывая солдат, Кондрат поерничал, предложив ей записывать и зарисовывать увиденное, но потом сразу осекся, замолчал и пошел рядом, снова почувствовав как девушка взяла его под руку.

Заговорить смогли только в четверг, когда проходили мимо сожженной отцом Дмитрием церквушки. Кондрат остановился невольно, перекрестился, вышло машинально, но кажется, Насте этот жест не понравился, почувствовала ли она фальшь, трудно сказать, они встретились взглядами, он отвернулся и подойдя к ограде, стал смотреть на играющих на пепелище ребятишек лет десяти-двенадцати. Невольно вспомнился Колька, он застыл, наблюдая, как они играют в зомби, по лицу блуждала отстраненная улыбка. Колька любил, когда его целовали в затылок, в шею, потом медленно снимали рубашку, прижимая всем телом…

Микешин почувствовал резкий рывок и очнувшись от грез увидел перед собой Настю с перекосившимся в нескрываемом отвращении лицом.

– Я давно подозревала, – резко произнесла она, оттаскивая Кондрата подальше от пепелища. – Давно. Все в голову не приходило. А ты за свое решил взяться. Поставить раком и натянуть на свой агрегат… – и резко замолчала, уводя его все дальше и дальше от играющих детей.

Микешин молчал, ошеломленный, он не знал, как объясниться, что сказать, и, вообще, стоит ли говорить хоть что-то ей, той, кого он собрался спасать, отмаливать, но при этом сам же оказался застигнут врасплох в неприглядной ситуации.

Они остановились у станции «Скобелевская». Настя неожиданно обернулась к нему и глухо, голос сел, хрипло спросила, едва справляясь с охватившим враз волнением:

– Ты не можешь, да? Скажи, тебе это очень нужно, да? – и не дав ему слова вставить, – А если ты меня вместо них? – и совсем уже тихо. – Ты как?

Он смутился, не зная, что ответить. Покачал головой. Потом вздрогнул и посмотрел на нее, встретив все тот же испепеляющий взгляд.

– Значит, не остановишься. Пойдешь и натянешь за конфетку.

– Прекрати, – одними губами произнес он. – Бог знает, что ты себе навыдумывала.

– Он знает, – но вспышка прекратилась так же внезапно как и началась. – Прости. Я не хотела, чтобы ты… даже подумал об этом, – некоторое время они молчали, переводя дух, потом Настя предложила присесть. Опустившись на скамеечку, Микешин решился спросить:

– Скажи, а почему ты подумала, что я…

– Я видела, как ты смотришь. Как представляешь. Я не дурочка, я это чувствую, про такое не говорят, такое на лице читают, – и тут же, – У нас в общежитии, в Москве, где я работала, были две десятилетние девочки на такой случай. К ним приходили клиенты с твоим выражением на лице, – Микешин проглотил комок, застрявший в горле. Попытался улыбнуться. Но Настя продолжала безжалостно: – Когда им выводили одну из девочек, ты бы видел, что с ними творилось. Будто десять лет в тюрьме сидели и себя грызли в ожидании. Не знаю, может так и было, мы музыку погромче включали, чтоб они не орали.

– Кто?

– И те, и другие. Ты думаешь им не больно, им, маленьким? Когда сорокалетний мужик… – снова пауза. Долгая, вязкая. Настя поежилась, и посмотрела на Кондрата. Хотела продолжить, наверное, но осеклась.

– Моему любовнику было пятнадцать, – без выражения произнес Кондрат. – Тринадцать, когда я взял его из детдома как послушника.  Мне поверили, молодой выпускник семинарии, дьяк, кто заподозрит. Только он, потому как я еще раньше приходил к нему, встречался в темных закрытых наглухо комнатах. Сперва мы шептались, ласкались, а потом….

– Прекрати.

– Ты хотела это услышать.

– Все равно прекрати. Не надо.

– Я любил его, – безнадежно произнес Кондрат. – Мне кажется, он тоже. По-своему, жестоко, но… ведь он всегда возвращался ко мне. И когда возвращался, был ласков.

Он замолчал сам, без напоминаний. Смотрел на прохожих, на беженцев, обустраивающих свой быт в ближайшем сквере, на автомобили, спешащие по своим неотложным делам. Колька вспомнился и сразу сокрылся в тумане небытия. Словно он потерял его давным-давно, а все никак не может смириться с неизбежным. Пытается, но каждый раз забывается и ищет, ищет знакомые следы, ожидает услышать голос, будивший его по утрам, тепло тела, проникающее под одеяло, прижимающееся, жадно обнимающие тонкие худые руки, слова, что-то нашептывающие в самое ухо.

Он вздрогнул и оглянулся. Настя осторожно взяла его ладонь в свою.

– Может быть, все-таки я? – снова спросила она. – Пойдем вон туда. Тебе станет легче. Я обещаю.

Они пошли туда, но легче не стало.

– Зачем тебе это? – спросил он, когда все закончилось.

– Ты болен, – просто ответила она. – Я хочу избавить тебя от болезни.

– И ты думаешь, так получится.

– Но можно хоть попытаться. Тебе понравилось? – он медленно кивнул. Не слишком уверено, потому что Настя переспросила. И едва заметно улыбнулась его ответу.

– Я хотела тебе помочь. Сразу, как поняла, что с тобой. Но ты никак не давал мне, все время уходил.

– Я… я другой.

– Я знаю. Но тебе нужна разрядка, нужно освободиться. Я чувствовала. Когда мужчине нужна разрядка, я всегда это чувствую.

– Поэтому ты…. Прости.

– Нет, ничего. Мне уже задавали этот вопрос. Всегда жалели, обвиняли обстоятельства, общество, людей по отдельности. И никто не спрашивал, почему я всегда оставалась, даже когда был другой выход.

– А он был?

– Всегда есть другой выход. Нет, не самоубийство, конечно, не то, что ты подумал. Просто другой выход. Год назад мне действительно предложили либо заняться этим, либо катиться из Москвы. Я решила попробовать. И… осталась.

– Ты не боялась?

– Боялась. Теперь уже нет.

– Теперь? – она невесело усмехнулась.

– Ну разве не видно, что это мышеловка. Нас всех  в Москву, как в клетку, загоняют. А мы, как бараны, все сюда премся. Оттянуть конец хотим. Как будто что-то дадут лишние пару дней. Или неделя.

– Дадут, и еще сколько. Всем могут дать, я тебе скажу, лишние мгновения могут дать очень много, могут спасение даровать.

– А, ты об этом. Я не верю.

– Ты Тетерева наслушалась.

– Нет, жизни насмотрелась. Никогда не верила, сейчас тем более. А если бы верила – мой бог был бы чудовищем. Вроде того Ктулху, которому жертвы по телику приносили. Видимо, он как раз и проснулся и поднял свои легионы, – и неожиданно, – А твой бог, разве не чудовище?

– Почему? – одними губами спросил Микешин. – Почему ты думаешь, что это Он?

– Я не думаю. Я спрашиваю. Ведь ты в Него веришь, значит, думаешь, он должен как-то отреагировать на случившееся. Или вообще устроить все это. Или ты считаешь восстание проделками сатаны?

– Скажу честно, я не сильно верю в дьявола. И вовсе не считаю, что это Его рук дело, – поспешил сказать Кондрат, пока Настя его не опередила с очередным кощунством. – Скорее всего, пока еще не объясненный наукой феномен, возможно, нечто подобное происходило и ранее, а может, на человеческой памяти, скажем, десяток тысяч лет назад, но только тогда все закончилось иначе, потому как племена были малочисленны и разрозненны, а в ту пору не хоронили как сейчас.

– Странно, как в твоей голове совмещается теория эволюции с книгой Бытия? Или в библии всему может найтись объяснение?

– Наверное, всему. Это такая книга, в которой…

– Я читала. Поэтому давай сменим тему. Я вижу тебе хочется, давай поговорим снова обо мне.

– Кажется, ты не понимаешь, чего мне хочется.

– Я чувствую, чего. – безапелляционно отрезала она. – Можешь поверить мне на слово. И потом я не договорила. Я рассказывала как приехала в Москву, провалила экзамены, возвращаться не хотела, и мне было сделано предложение, от которого я не стала, все прекрасно понимая, не стала отказываться. Почему? А просто мне это не то, что нравилось, мне это надо было. Да, представь, надо. Я уже давно подсела, с четырнадцати лет, понимаешь, какая штука, два года назад меня изнасиловали. Двое каких-то подонков лет восемнадцати, наглотавшихся таблеток. Вернее, они думали, что насиловали меня. И я поначалу так думала. А потом, когда они пошли по второму заходу, я не стала сопротивляться, они думали, что сломили меня, а мне… мне понравилось. Да, было больно, было страшно, но мне это понравилось, представь.

– Не могу, – признался он.

– Я кажусь тебе чудовищем? Ну да ладно, ты ж хотел спасать, так слушай. Мне понравилось, и я совратила одного парня, который за мной ухаживал, ну как можно ухаживать в четырнадцать лет, ах нет, тогда ему было всего тринадцать. Но он уже занимался онанизмом, я видела, можно сказать, я застукала и предложила, нет, настояла. Толку от него все равно не было, потому мы расстались. Потом я нашла себе другого, повзрослее, потом его брата, на три года старше, потом… тебе всех перечислять или хватит? Ладно, хватит, – вместо замершего Кондрата ответила Настя. – Потом я поехала в Москву. Без секса я обходилась месяца три, нет даже больше. У меня началась депрессия, я резко поправилась… слушай, можно винить, что угодно, но своим непоступлением в институт я обязана отсутствию партнера.

– И все?

– Да, а что? Я плохо занималась, голова была забита только этим, во сне приходили мысли самые мерзкие. Девчонки говорят, я кричала и материлась, со мной вообще невозможно было находиться ночью в одной комнате. Кто-то сказал, что у меня гормональное расстройство. Не хватает тестостерона. Тогда я пошла в соседнюю общагу. Следующий экзамен сдала на «хорошо», но это уже не спасло. Один из тех парней, узнав о моем непоступлении, вспомнил о некой тете Люсе, бандерше, ну, мамочке, чтоб тебе понятней, – пауза, Настя жестко усмехнулась. – Когда я вернулась, моя тетка, узнав о проблеме, решила заняться мной лично. Продавала у заправки, где работала. Сука была еще та, – неожиданно резко добавила она и снова замолчала. А помолчав добавила, снова резко сменив тему и тон: – Словом, я не Сонечка Мармеладова. А ты не Раскольников. Кажется, тебе такие аналогии на ум приходили.

Он посмотрел на Настю пристально, та будто читала его мысли, причем с необычайной легкостью. Медленно кивнул. Настя поднялась, огляделась по сторонам. Милиция потихоньку сворачивалась, наступало темное время суток, потому работники правоохранительных органов спешили укрыться на блокпостах.

– Ладно, защитник, пошли домой, – сказано было с легкостью и вполне беззлобно, Кондрат поневоле улыбнулся Насте, впрочем, в ответ ничего не получив. – Или ты может еще будешь?

– Нет, пошли, – он покачал головой, девушка заторопилась в СИЗО, где с порога же поспешила отдаться на растерзание Тетереву. А уже потом, удовлетворенная, смахивая мокрые пряди волос со лба, рассказывала про милицейские патрули и кордоны. Все готовились встречать беженцев с Орла, по слухам к Бутову подходила масса около ста тысяч не то человек, не то мертвецов. Ежеутрене в ту сторону улетали вертолеты, долго барражировали, нарезая круги, к концу недели они стали видными на горизонте, а потом возвращались на базу, их место занимали штурмовики, днем, после полудня, отправлявшиеся в ту же сторону. В пятницу и субботу поднявшиеся прямо с Варшавского шоссе и через полчаса-час, севшие туда же. Слухи рассказывали, что все аэродромы, кроме Люберец, уже пали, авиации попросту негде развернуться, посему приходилось прибегать к столь экстремальным способам ведения войны. Столь отчаянным способам.

Колонна добралась до окраин Бутова вечером в пятницу, всю ночь где-то неподалеку на шоссе шли бои, потом стрельба и разрывы бомб и ракет сместились одновременно на восток и запад, будто раздвоившись. Наутро слухи подтвердились. Зомби не стали трогать Бутово, вместо этого, обошли поселок стороной, продвигаясь в сторону Солнцева одни и к Косино другие, соединяясь с другими подходящими ордами мертвецов, затягивая вокруг Москвы глухую петлю.

Впрочем, обитателям Бутова стало не до подобных новостей. Вечером в поселок прибыли новые тысячи беженцев, утром вся эта масса, зашевелившись, колонной двинулась к блокпостам. Тетерев подал сигнал своим, лучшего времени для прорыва просто не придумаешь.

Кондрат всю ночь провалявшийся практически без сна, с усилием поднялся с пола. Голова болела, соображал он плохо. Ночью, во сне ему виделась Настя, то в самом неприглядном свете, то спасенная им. А еще он помнил, что молился за нее. Еще бы, ведь она больна, ну конечно, она не может ведать, что творит, ибо серьезно больна, она ведь нимфоманка, ну как же он сразу не додумался – и с этими мыслями провел ночь, в полубреду, в полусне, в полумолитве.

Микешина пришлось подгонять, он спохватился, побрел вслед за остальными, СИЗО стремительно очищалось, народ зашевелился и с самого раннего утра, стал собираться на прорыв.

Это понял и ОМОН и внутренние войска, скапливающиеся людские массы они пытались рассредоточить, или хотя бы не дать слиться ближе к «пятому кольцу» на шоссе в единую сметающую все на своем пути толпу, однако, силы слишком явно были неравны, ОМОН отступил, перегруппировываясь к блокпостам на слиянии Варшавского и Симферопольского шоссе, а так же к началу улицы Поляны, где так же находилась развязка с МКАД, уже не действующая, перегороженная, но все равно являвшаяся объектом для частых нападений. Туда же подтянулась и практически вся бронетехника с района, долженствующая вразумить самых ретивых из переселенцев. Часть осталась, пытаясь навести малейший порядок на прилегающих улицах. Волны людские прокатывались стороной, обходя, вроде бы и обращая внимание, но не веря, что действительно выстрелит. По крайней мере, те, кто прибыл из дальних мест, шел безоружными, прочие же, пробывшие здесь какой-то срок, или уже наслышанные о единственном способе продавить оборону, несли столько оружия, сколько могли взять и такое, каким умели пользоваться. Шли молча, изредка оборачивались по сторонам и давали друг другу, кого знали, ведомые лишь им одним знаки. Если их пытались задержать, либо останавливались, либо скрывались в толпе.

У Тетерева и компании так же обнаружилось порядком оружия, откуда оно взялось, Кондрат не имел ни малейшего понятия. Даже Настя и так вынула из сумочки и пихнула во внутренний карман джинсовой куртки «Вальтер». Видя, что один только Микешин идет без ничего, Тетерев оглянулся на Вано, тот понял командира без слов и протянул дьяку в изгнании небольшой, странного вида пистолет.

– ГШ-18, у местного парня на рынке выменял, – произнес тихо он. – Держи, все равно лучше для тебя не найти. Отдачи нет, – Микешин хотел было спросить, нет ли какой загвоздки в оружии, больно непривычен глазу казался пистолет, больно легким на вес был, ложился в ладонь так, что Кондрат невольно вздрогнул – из такого не захочешь, а выстрелишь. – Да не дрейфь, просто нажимай на крючок и все. И не направляй на людей. Только на ментов, – и он хохотнул собственной шутке. И как-то сразу замолк, подавленной общей тишиной.

Мимо них, уже по тротуару, все полотно Варшавского шоссе заполнилось людьми, проехал БМП, за ним еще один, все в сторону области. Видимо, пытались оценить обстановку. Невдалеке послышался рокот винтов, в небе показался вертолет.

– Быстро очухались, сволочи, – буркнул кто-то из толпы и снова замер в едином молчаливом порыве продвигаясь все ближе и ближе к заветной цели, уже различимой в утренней дымке, нависшей над многоярусной развязкой. Солнце быстро поднималось, холодное сентябрьское солнце, оно лишь мутно высвечивало сквозь волглую завесь тумана дорогу и окрестные здания, не разгоняло тени, а лишь сгущало их. День обещался ярким, на небе уже сейчас не найти ни одного облачка и уже не так холодно, как в начале пути. Настя расстегнулась, Тетерев прижал ее к себе, щурясь на вздымавшееся над лесопарком, за которым виднелись какие-то заброшенные заводские строения, унылое, белесоватое светило, прошептал что-то на ухо, она кивнула охотно. Внешне они были обычной парой, ничем не выделявшейся на фоне других, шедших поодаль и рядом, заурядными любовниками, коих вокруг тысячи и тысячи, сорванные с прежних мест обитания и выброшенные в дивный новый мир, до которого еще надо было прогрызть дорожку зубами и ногтями, заплатив, быть может, немалую цену за свой отчаянный поступок. Все они двигались почти нога в ногу в новый Вавилон, последний из Вавилонов, оставшихся на этой земле. Разве что Тетерев нервно покусывал губы и чаще других оглядывался на ледяной восход, на вздымавшееся упругое, белесое солнце, которому здесь, неподалеку уже заготовлена новая гекатомба.

Мимо проехал еще один БМП, следом за ним две машины десанта. Кажется, толпу хотели взять в клещи, впрочем, что толку, их слишком много шло на прорыв, слишком много. Через несколько минут до их слуха донеслась беспорядочная стрельба. Тетерев покачал головой, нервно дернулся и еще сильнее прижал Настю к себе. Та, совершенно размякнув, ничего не видела и не слышала, чувствовала только это грубое прикосновение, только руку, прижимавшую к груди и размеренно бьющееся сердце под спортивным костюмом.

Стрельба не утихала, но ответа все не было. Наверное, мертвые подошли вплотную к толпе, их просто пытались отогнать. Значит, уже не рассчитывали сдержать прорыв, принимали меры безопасности.

Заговорил пулемет БМП. Зарокотал, гул пронесся над головами и затих внезапно. Снова стрельба одиночными, очереди тут неуместны, и новая порция тишины. Они продолжали двигаться вперед, медленнее, чем раньше, вероятно, голова толпы уже остановилась перед надежно охраняемым заслоном на въезде в город.

– Гражданин начальник, – изумленно воскликнул Тетерев, пытаясь изобразить на лице приветственную улыбку. – И ты тут. Тоже решил в кольцо перебраться?

Мужчина порядком за сорок, одного с ним роста, но иной конституции, сухой и жилистый, шел неподалеку; услышав слова авторитета, усмехнулся в ответ, подошел поближе, увидев его, банда почтительно расступилась, вероятно, и им он был знаком не меньше. Тетерев представил мужчине Кондрата и Настю, посмотрев на девушку, тот качнул головой, и спросил, будто бы рядом никого и не было:

– А она твоя подружка или так?

– Или так, – тут же ответил Тетерев, странно усмехнувшись в ответ, Настя нервно дернулась, но смолчала, Кондрат посмотрел на нее искоса, сжал губы, поняв, что Тетерев не обещал ей продолжения истории в Москве. Оно и логично, банда пойдет в одну сторону, а подружка в унылые осенние ночи. Дьяк, невесть как прибившийся к ним, в третью. Затем Тетерев представил собеседника:

– А это последний честный мент, какого я знаю, и тот уже в отставке. Гражданин начальник Михалев.

– Далеко путь держишь? – спросил Михалев, оборачиваясь на банду, впрочем, те молчали и довольно странно смотрели на своего вожака. Тетерев помолчал, тоже глянул в ответ на подельников и, пожав плечами, заметил:

– Можно сказать, провожаю.

До развязки оставалось не больше километра, она уже выплыла из тумана, полуразрушенное трехэтажное сооружение, ощетинившееся тяжелым оружием бронетехники, загороженное бетонными плитами, блоками, стальными решетками, мешками с песком, земляным валом и рвом. Добротное сооружение, способное выдержать не одну атаку. И тем не менее, не один уже раз прорываемое толпой беженцев.

Настя резко обернулась. Прижалась, оттеснив Михалева, к Тетереву.

– Ты все же сдержись слово, сдержись, несмотря ни на что? – он не отвечал. – Зачем, объясни еще раз, тебе это все?

– Извини, – тихо ответил тот. – Но мне как раз всего этого и не надо. Я просто тебя провожу и…

– А там мне что делать, скажи? Без тебя.

– Не надо. Ты и сама знаешь, что делать. Попробуй выжить хотя бы.

– Но без тебя.

– Без меня. Это не так сложно, как ты думаешь.

– Ты издеваешься надо мной, – она уже кричала, не сдерживаясь, никого не стесняясь. Впрочем, на нее никто не обращал внимания. В толпе они были, словно в пустыне. – С самого начала издевался. Как встретил. Решил пригреть. А теперь…. Милый, – это было сказано с заглавной буквы, тихо, но так, что всякий услышавший, вздрогнул, не стал исключением и сам Тетерев. –  Милый, давай пойдем дальше. Не оставайся тут. Ну зачем тебе это все? Зачем?

Тетерев упорно молчал, продолжая двигаться, молчали и его дружки, Микешин и Михалев, немного отстранившийся, давший спокойно выплакаться последний раз Насте на груди своего сиюминутного любовника.

– Скажи, зачем ты из меня делаешь вестника смерти. Ведь я знаю, что с тобой будет, почему ты остаешься. Ведь завтра тут одни развалины и мертвые останутся. Ты знаешь, я знаю, ну почему ж не хочешь. От меня все уходят туда, все, родители, друзья, приятели, любовники, знакомые и незнакомые, все, с кем бы ни переспала, с кем бы ни перемолвилась словом, все уходят. И тот, что мне цветы подарил, и тот, что из Рязани вывез. Никого больше нет. Теперь ты… – голос становился все глуше и глуше, пока не оборвался. Настя замолчала, неожиданно резко отстранилась от Тетерева и пошла одна.

– Я провожу тебя до Москвы, посмотрю, чтоб ты благополучно пересекла границу. На этом все равно мое время закончится, уж извиняй, – он вздохнул и добавил: – Прости, мы ведь обо всем договаривались, еще вчера, позавчера. Ты согласилась, – Настя не ответила, Тетерев посмотрел на нее и замолчал сам. Так они добрались до развилки, по дороге стали попадаться брошенные блокпосты – все войска отошли к эстакадам, валам и рвам, бетонным глыбам, к своей крепости, из которой и поджидали пришлецов. До рубежа оставалось всего ничего, пара сотен метров. Тех метров, что еще предстояло пройти.

Толпа остановилась, глядя на ощерившиеся мелкокалиберными пушками и крупногабаритными пулеметами ворота в новый Вавилон. Задние еще напирали на передних, но первые уже встали, прикидывая, каковы окажутся их шансы на преодоление этой преграды, сколько человек поляжет, прежде, чем войска отойдут, решая, что свою задачу на сегодня выполнили. Где-то заклацали передергиваемые затворы автоматов. На мгновение их заглушил шум пролетевшего «Ми-28», вероятно, возвращавшегося с рейса, – под крыльями уже не осталось ракет, вероятно, и тридцатимиллиметровые гранатометы тоже были пусты, в любом случае, жуткая боевая машина двигавшаяся в столицу на крейсерской скорости, не сбавила оборотов, не снизилась, лишь чуть сменила траекторию движения – минута, и вертолет уже исчез, затерялся среди строений внутри «пятого кольца».

Тишина продолжалась недолго, едва вертолет исчез, как из толпы донеслось предупреждающее шипение, хлопок – и приведенный в действие гранатомет, судя по крикам, обжегший струей газов кого-то из неосторожных зрителей, неосмотрительно оказавшихся позади него, ударил в угол ближайший блокпост. Разрыв шарахнул по ушам, бетонная крошка полетела во все стороны, где-то, уже с противоположной стороны, застрочил пулемет, странно, сперва в воздух, словно, лишний раз предупреждая. Толпа бросилась к ближайшим развалинам, надеясь укрыться, впрочем, не вся толпа, кто-то на грузовике, попытался таранить стрелявший блокпост, в последний момент выпрыгнул, но неудачно, сам же попав под колеса тяжелой фуры, двигавшейся следом. Сгоревших автомобилей вокруг крепости находилось в избытке, скорее всего, всякий раз толпа прибегала к подобному средству воздействия, как самому проверенному и надежному.

Тетерев рванулся к полуразрушенному дому, что они только прошли, за ним находились пруды, именно туда они и направились, бегом, как можно скорее, вслед за остальными, он отчаянно пригибал Настю к земле, чтобы…

Взрыв потряс небо и землю. Немыслимое количество тротила подняло фуру, врезавшуюся в ежи, в нескольких метрах от блокпоста, а следом и все металлоконструкции, находившиеся подле, волна сдвинула, словно костяшки домино, плиты поста, часть, не выдержав, рухнула внутрь, шквальный огонь, ведшийся по машине, прекратился немедля. Огненный шар прокатился по округе, выжигая всех, кто не успел укрыться, не разбирая, своих и чужих. В тот миг замолчало все, на несколько мгновений воцарилась тишина.

А затем БТРы задергались, зафырчали. И начали медленно отходить, освобождая дорогу. Сегодня они действительно не собирались сдерживать толпу до последнего, не собирались сражаться со стотысячной массой людей. Предпочли просто обозначить сопротивление. И удостоверившись, что потери с обеих сторон имеются, вполне достаточные для обозначения прорыва, пропустили, выбросив белый флаг, покрытый кровавыми пятнами.

Все знали, что внутренним войскам был отдан приказ самого министра держать Москву от беженцев, сколько возможно, отходить только в крайнем случае. Словно в издевку над здравым смыслом, приказывающее всякий раз сражаться со своими, ради своих, совершеннейшая бессмыслица, и в то же время, апофеоз властного всеподавляющего командования, не только солдатами, всем оставшимся, да и прежде имевшимся миром. Апофеоз самой власти, забившейся в самый центр столицы, оградившейся дополнительными кордонами от простых смертных и смертных, уже принявших свою смерть, ее царствования, ее безумного, бесчеловечного, бессмысленного всесилия.

И все же приказ исполняли. Такие же вроде бы люди, как казалось на первый взгляд. Только давно уже мертвые, и совсем иначе, нежели зомби. Не снаружи, глубоко внутри, именно там начиналось их медленное гниение, их распад, поражавший сперва головной мозг, разрушавший его, и когда тот был окончательно разрушен, оставался лишь спинной, способный воспринимать команды, пусть самые безумные, и действовать по уставу, пускай он уже потерял всякий смысл, тупо сжимать автомат Калашникова и высчитывать свои и чужие потери, дабы потом, на поверке, отчитаться в исполнении, получить благодарность, повышение, отрапортовать и снова действовать строго по инструкции, ни на йоту не отходя от спущенного с самого верха постановления. Да и те, кто прорывались, тоже принимали эти условия, соглашались на гекатомбу, и высчитав необходимое количество павших, заживо сгоревших при взрыве фуры, увидев, как разъезжается тяжелая техника, перемалывая хрупкий асфальт точно сахарную пенку, возликовали, позабыв, позапамятовав напрочь об усопших, бросились вперед, не разбирая дороги, жаждая одного – пройти. Ведь жертвоприношение холодному московскому солнцу сделано, потери имеются, все согласно постановлению, значит, можно не бояться, можно считать себя уже частью нового Вавилона, жадно пожиравшего всякого, вошедшего в него.

Тетерев поднялся, поднял на ноги Настю. Они поспешили к открытой амбразуре, постоянно оглядываясь на пробегавших. Толпа с ликованием, криками, истошными воплями, напоминавшими те, что бывают на стадионе во время футбольного матча, рванулась вперед, вся многотысячная масса людей бросилась в открывшуюся дверь в столицу, не разбирая дороги. Им казалось, что жертв мало, а потому никто не обращал внимания на тех, кто оступился или растерялся, или упал – их затаптывали без чувств, без сомнений, видя и ощущая лишь одно, думая лишь об одном – как бы успеть, как бы прорваться, ведь ворота в любой момент могли закрыть, едва только толпа начнет редеть. Последним всегда не хватало времени, таков уж закон «пятого кольца», даже затоптанные вставали, живые или мертвые, непонятно уже, и шли следом, также пытаясь успеть.

– Все, пора, – тихо сказал он неожиданно останавливаясь, когда до блокпоста оставалось всего ничего. Настя стояла на месте, будто не слыша. – Пора, уходи, – повторил Тетерев чуть громче. Она не пошевелилась. Тогда он скомандовал своим: Вано взял ее под руки, и довольно грубо потащил к бурлящему потоку. – Только осторожнее, смотри, не споткнись. Береги ее, за проход головой отвечаешь.

– Ты боишься, потому что тебя на проходе засечь могут, ну скажи, там ведь твоя физия распечатана, да? – закричала Настя в отчаянии. Тетерев молчал, подав знак, еще раз попрощался, попытавшись поцеловать руку, она судорожно отдернулась. Тогда Тетерев кивнул Вано, как новому главарю их банды, тот кивнул, увлекая за собой Настю, она пыталась возражать, пыталась вырваться, кричала что-то, о любви и предательстве, но ее крикам лишь вторила обезумевшая от долгожданного счастья толпа, наконец, она поглотила и банду, и дьяка, старавшегося не отстать, буквально пожрала их, еще некоторое время Тетерев мог видеть высокорослую фигуру Вано, но затем пропал и он. И только через несколько минут из столицы донеслись два хлопка, совсем негромких на фоне громогласного безумия. Тетерев облегченно вздохнул и повернулся назад. Некоторое время постоял, сторонясь толпы, а затем отправился к полуразрушенному дому, крайнему, еще заселенному, вернее, заселенному до этого прорыва, сейчас в нем не оставалось ни души. Мимо текла толпа, крича и ликуя, бесчисленные тысячи проплывали перед его взором, он не видел и не замечал никого, отправляясь все дальше и дальше от столице, все глубже в Бутово.

Через некоторое время к нему присоединился Михалев.

– Проводил? – несколько удивившись явлению авторитета, спросил бывший оперативник. Тетерев кивнул. – А чего так?

– Ты меня знаешь. Предпочитаю напоследок остаться в одиночестве. А ты?

– Как видишь, мы с тобой схожи, – тот усмехнулся невесело, кажется, и так все ясно, без лишних слов. – Да тут мы не одни, кто предпочел. Как видишь, народу остается порядком. Знаешь, что это мне напоминает?

– Без понятия. Мне кажется, в каждом городе найдется хотя бы несколько человек, кто не уйдет. Неважно, почему, просто не уйдет. А тут его никто насильно упрашивать не будет, напротив, спасибо скажут.

– Я говорил про Мологу. Был такой городок на пути Беломорканала. Когда строили, оказался на месте будущего Московского моря, ну, Рыбинского водохранилища. Всех конечно выселили, это же тридцатые, но вот тремстам удалось остаться.

– Удалось? – невольно спросил Тетерев.

– Приковали себя цепями к домам, колодцам, и так и ушли под воду. Раз в несколько лет Молога поднимается из воды… как Китеж какой, – он хотел еще что-то сказать, но передумал и промолчал. Тетерев вздохнул.

– Вот это теперь наш Китеж. Полагаю, ждать недолго осталось.

– Ты торопишься.

– Честно? Хотелось бы побыстрее.

– Почему? –Тетерев вздохнул.

– Да как тебе сказать. Старею, наверное. Стал слова нужные находить.

– Ну, знаешь, в твои годы…

– Да-да, ты мешки с цементом таскал. Дай договорить. Я вот тоже пример приведу. Сидел на цепи пес, всю жизнь сидел.

– Это уже притча. Ладно, молчу.

– Хорошо ли, плохо, неважно. Просто сидел, раз посадили, исполнял обязанности, раз предложили, жил пусть не впроголодь, но и не на сытое брюхо. И так жил, покуда ему не сбили цепь и не сказали: ты свободен, иди куда хочешь. Он вышел за ограду, где провел всю жизнь, сел на скамейку, закурил и долго сидел, глядя на открывшийся горизонт. И так никуда и не пошел. Потому как обратно проситься гордость не позволяет, а идти куда-то уже сил нет и желания. Так он сидел и сидел, покуда мог, уже ничего не охранял, в кои-то веки ощутил  себя свободным от всего и всех, и все пытался понять, что же это значит. Сидел себе, курил, постигал свободу свою, от пищи отказывался. Покуда не сдох.

– Счастливый конец, – хмуро заметил Михалев. – Ты значит, так свою жизнь расписал. Странно, ничего не скажешь. Я думал…

– Знаешь, я тоже думал, что со мной хоть Вано останется, – неожиданно перебив, не менее неожиданно для себя вырвал из души частицу внутренней самости Тетерев. – Не могу я в Москву. Даже не потому, что в момент поймают, да что с того, поймают, ведь или шлепнут тут же или пошлют на баррикады.

– А тут какая-никакая свобода.

– Тут я сам могу выбрать свою смерть, – глухо ответил он. И перевел разговор: – Помнишь ту девчонку, что со мной была? Она все в толк не могла взять, что же это я ее бросаю. Верно подумала, будто я кого-то тут нашел. Или не хотела хозяина лишиться, да натурально хозяина… – он помолчал и затем прибавил: – Она ведь тоже несвободна. Тоже ищет, к кому бы пристроиться. От одного ушла, ко мне пришла.

– Все мы на поводке ходим, – неожиданно заявил Михалев. – Просто у одного он длиннее, у другого короче, у кого длиннее, тому сложно понять меру своей несвободы. Но несвободы в любом случае. Да ведь что значит быть абсолютно свободным? – без дома, без семьи, без друзей, – перекати-поле. Ты к этому так стремился? Впрочем, ты перекати-поле и есть.

– Я просто хотел умереть сам. Выбрать свою смерть.

– Ты думаешь переиграть бога?

– Я ничего не думаю. Я уже выбрал.

– Полагаю господь еще ничего не решил.

– А ты, оказывается, стал верующим. Чем ты занимался, после того, как из ментовки ушел?

– Собой. С сентября в пожизненном отпуске. А до того мебель собирал.

– Спасибо, не гробы.

– Ну кому они сейчас, – оба засмеялись невеселой шутке и двинулись в сторону Скобелевской, обратно к СИЗО. – А ты оттуда?

– Все ты про меня знаешь.

– Да нет, просто подумал, раз тут оказался, значит…

Мимо прогромыхали БМП, заглушив последние слова Михалева. Толпа спешила втиснуться во все еще отворенное окно, впрочем, на сей раз народу было столь много, что его не закрывали часов шесть. За это время оба успели добраться до СИЗО и расквартировавшись на новых местах, лицезреть последних уходящих в окно. В изоляторе стало пустынно, кажется, вовсе никого не осталось. Бросив вещи, оба снова вышли на улицу, разглядывая стихший анклав.

Бутово разом превратилось из перенаселенного подмосковного поселка, захлестываемого беженцами, в пустыню, словно по ней мор прошел. Ор и вопли утихли, на опустевшие здания навалилась ватная, тупая тишь. Дома стали черными, света не было нигде; действительно, на сей раз решили уйти все. Хотя верилось в это с трудом.

Тетерев огляделся по сторонам. Еще совсем недавно, несколько часов назад, Бутово кипело, точно позабытый на огне котелок. Кого тут только не было, из каких только мест, казалось, в этом поселке суждено собраться всем возможным личностям, самых разных наций и слоев разноликой цивилизации, спешащий на свой «Титаник». Палаточные городки, прежде занимавшие каждый свободный пятачок земли, исчезли, оставив после себя лишь зловоние да груды мусора. Дома опустели, распахнутые настежь двери и окна говорили о спешности бегства, и о том, что никто не придет назад.

Еще утром в поселок входили беженцы, пытались обустроиться, прекрасно понимая, что все это временно, в любом случае, что бы ни произошло. Еще утром они искали себе пристанище не зная, на какой срок задержатся тут, прежде чем попадут в свой долгожданный «Титаник». Они не спорили, не ссорились, большею частью лишь ожидая у блокпостов или пытаясь преодолеть «пятое кольцо» своими способами, подкопами или нахрапом, наездом. Они бродили по улицам, гадили в подворотнях, спорили и ругались в очередях за хлебом и водой; местные, казалось, уже привыкли к неизбежности их появления и смирились с их все возраставшим количеством, коему казалось, конца не будет. Но когда ворота открылись, оказались вскрыты, в нынешний, последний раз, уйти решили все. Местные и прежде уходили с беженцами, но всегда мало, а иногда и вовсе возвращались назад, словно еще надеялись на что-то. Сейчас же этим надеждам, всем надеждам разом, внезапно пришел конец. Были ли причиной слухи о волне зомби, движущейся с Орла или о бегстве армии, или о неудаче под Подольском, а может, все это в кошмарной своей совокупности, но вся человеческая масса, скопившаяся тут, внезапно пришла в движение, точно заранее подготовившись именно к этому дню. Остались единицы, те, кто хотел показать себя, те, кому некуда и незачем было уходить. Кому, не столь важно стало место своей гибели или кто действительно, как он, хотел выбрать место и время своей смерти.

И Тетерев в нетерпении, уже явственном, вглядывался в пустое шоссе, ожидая прибытия. Как ни странно, оно запаздывало. Сгустилась темень, на улицах ни зги, хоть глаза выколи. И непроницаемая тишь. Вдвоем они долго, до самой ночи, бродили по поселку, сжимая пока что бесполезное оружие. Наткнулись на санитаров, спешно бросавших найденные трупы в грузовик и увозившие куда-то в сторону города, на мародеров, решивших остаться, несмотря ни на что, благо, их никто не трогал. На милицию, прочесывающую в полной экипировке окраины Южного Бутова, непонятно, кого или что ищущую: не то мертвых, не то живых, не то тоже решившую прибрать остатки былой роскоши в свои загребущие ручки. Никто не обращал на Михалева и его бывшего подследственного никакого внимания, старались не обращать внимания на окружающих и они.

Уже собираясь обратно в СИЗО, они встретили одинокого мертвеца медленно вышедшего из дома, повертевшего головой по сторонам, он не приглядывался, а скорее прислушивался к своему внутреннему голосу, внезапно обретенному. И затем побредшего в сторону области, противу всех правил. Тетерев немедля вскинул пистолет, и столь же стремительно убрал его, будто тренировался. Михалев взглянул на него:

– Темно?

– Нет. В спину не стреляю. Тем более, он один. Вот будет масса.

– Будет. Пока пошли спать.

Массы же все не было. Странно, настало уже утро, а зомби не появлялись. Оба вслушивались в безмолвную ночь, но не услышали ни звука. И только под конец изматывающей ночи: оба едва смогли сомкнуть глаза, – им явственно послышался чей-то голос. Они вышли в коридор, пробрались на лестницу, к разбитому стеклу, выходящему на Варшавское шоссе, – не дождавшись восхода солнца, кто-то выбросился с крыши дома, не выдержав испытания ожиданием. Оба вздрогнули и посмотрели друг на друга.

– Если мертвяки не поторопятся, мы оба кончим так же, – издав нервный смешок, произнес Тетерев.

– Не знаю, как ты, а я готов подождать. Мне торопиться некуда.

– Не думаю, что долго протянешь. Куда они могли подеваться?

– А говорил, что сам выберешь свою смерть, – Михалев вздрогнул, в этот момент мимо проехала милицейская легковушка. Как-то непривычно видеть ее в заброшенном поселке.

– Я выбрал. Не знал только, что ее ждать придется так долго.

– Быстро только кролики плодятся.

– Знаю, но… – и замолчал на полуслове. Михалев ничего не ответил, закурил, они, не сговариваясь, повернулись, отправившись завтракать скудным своим пайком, приготовленным на тот непредвиденный случай, что как раз и произошел с ними.

Изматывающее ожидание дня постепенно сгустилось в новую непроглядную ночь. Ватную, беззвучную. Сил выносить этот кошмар почти не осталось, как странно, заметил Тетерев, им дарована была отсрочка, когда оба уже подготовились и решительно выступили на встречу с безглазой. Но старуха с косой обошла их стороною, не желая иметь дела с обоими, и оттого затянувшееся ожидание этого свидания превращалось в китайскую пытку.

– Такой расклад я видел только в одном американском фильме, – нервно облизывая губы, произнес Тетерев. – Там известная актриса, забыл фамилию, все никак не могла умереть, а когда она начала надеяться на помилование, ее и положили под батарею шприцев.

– Лучше пойдем прогуляемся, может, что и нагуляем, – вместо ответа предложил Михалев. Тетерев кивнул в знак согласия, оба поднялись и вышли в безмолвную пустоту поселка.

Когда они выходили со Скобелевской к легкому метро, до них, сквозь закладывающий уши морок, донесся истошный женский крик:

– Спасите! Милиция!

Оба перевели дыхание. Враз отлегло. Тетерев вгляделся в темноту, достал пистолет и уже им указал направление. Михалев молча кивнул, извлекая из куртки тяжелый Стечкин, хмуро пробормотал:

– Ну раз милиция, то нам с ней и разбираться. Не видишь, сколько их?

– Кажется, четверо. Странно, но все в форме.

– Мертвяков давили. С задания, устали, решили расслабиться. Так что поиграем, – снова усмехнулся он недобро и пригнувшись, направился к железнодорожной ветке, огибавшей СИЗО, туда, где у насыпи четверо милиционеров насиловали женщину средних лет.

Перестрелка разгорелась и стихла, а затем снова разгорелась, к железной дороге выдвинулся БТР, высыпавшей две дюжины солдат внутренних войск, еще через полчаса все стихло, на сей раз окончательно. Трупы семи убитых милиционеров, двух неизвестных и изнасилованной сожгли тут же. Чад от костра медленно потек в погрузившуюся в тревожный сон Москву. К давно разошедшимся и отправившимся своими путями беженцам, обретшим свою толику сиюминутного счастья за стенами «пятого кольца» в новом Вавилоне. Только вряд ли кто из них обратил внимание на дымы, подобных хватало и здесь.

98.

Все вернулось на круги своя, на десять лет назад. Валентин снова оказался в знакомом доме, где провел свое детство, отрочество, юность, откуда бежал, в поисках утраченного времени, и куда снова пришел, обретая прошедшее время.

Здесь почти ничего не переменилось: те же люди, вернувшиеся на свои круги в прежний замкнутый мирок, кажущийся сейчас еще и оттого меньше, сколь изменились те, кто уезжал. Одни считали прибытие на старый корабль спасением, другие скверной приметой, ведь так переменилось все вокруг, кроме этого старого дома. Он стоял как и прежде, – шестиэтажная кирпичная постройка с гордой надписью на фронтоне – 1957, дата открытия, такая символическая и в истории страны, и в истории его семьи. О стране говорить незачем, но в этот же год и в этом же месте родилась его мама – только раз в жизни выбравшаяся с корабля – в его апартаменты, и всего на пару недель. За всю жизнь свою она мало где побывала, разве что поездила в молодости по путевкам от предприятия, смешно, как раз под Сухуми у их фабрики был свой пансионат, разгромленной во время первой войны, в девяносто втором. Побывала в Средней Азии, в Прибалтике, Молдавии, да почти во всех республиках, как же странно сейчас вспоминать об этом ей, листая старые фотографии, где она с приятельницами и приятелями, еще до знакомства с отцом, а затем и после знакомства, вместе, ездила то к одному, то к другому, то к третьему морю, теперь столь надежно закрытыми границами, что казалось, так было всегда. А она рассказывала удивительные истории о музеях, ныне безвозвратно превращенных в храмы или утерянных в ходе войн или церковных реституций, о людях, которые приезжали к ним в гости, запросто так, о ценах, единых от Прибалтики до Камчатки, различавшихся лишь по трем поясам, на Украине дешевле, в заполярье дороже; такие странные, такие смешные, такие неправдоподобные, как и все эти истории про единую страну, давно превратившуюся в прах, в миф, в легенду.

Что от нее осталось? – вот разве что этот дом с символической датой начала строительства, годом начала великих надежд и великих свершений, когда люди еще верили в светлое завтра столь сильно, что, казалось, не желали видеть кроме него ничего вокруг, не обращали внимания на неустроенность, убогость собственного существования, истово веря, что, когда придет это самое завтра, все изменится, похорошеет, зацветет, все будет иным и все будут иными. И столь блаженно верили, что нынешнему поколению, тому же Валентину казалось это немыслимым, несуразным, невозможным, такой веры нельзя найти ни в одной церкви, где бы она ни находилась, а тут вся страна в едином порыве…. Отец рассказывал о том, как он, ребенком встречал известие о запуске первого спутника: люди, услышавшие голос Левитана, высыпали на улицу, кричали, плясали, поздравляли, обнимались, совершенно незнакомые друг с другом, звонили знакомым, ошибаясь номером, все равно поздравляли и радовались, были безмерно счастливы, и вечером долго смотрели в небо, отыскивая крохотную звездочку, перемещающуюся по небосклону, приветствовали ее искренним, ничем не замутненным восторгом, обнимались и плакали от счастья; им казалось тогда, что эта звездочка и есть свет того завтра, что непременно наступит, пусть не к восьмидесятому году, пусть чуть позже, но дети их уже будут наслаждаться трудами отцов и матерей своих, жить, не ведая забот и лишений, обойденные несчастьями и горестями: счастливые люди великой страны. Самые счастливые на свете….

Каким же диким, несуразным и неуместным казались эти рассказы сейчас. Как же все переменилось за прошедшие двадцать лет, раз подобное единение будет казаться новому поколению чем-то нелепым, едва ли не срамным, что новое поколение будет отмечать совсем другие победы, скажем футбольного клуба «Зенит» в Кубке УЕФА, и совсем иными способами, по сравнению с которыми тихая радость многомиллионной страны покажется массовым умопомешательством. Как наверное, казалось старикам, смотрящим на проезжавшие машины с триколором, из которых пускали фейерверки и бросали пустые пивные бутылки под грохочущую музыку, пьяные вопли и истерический девичий смех. Они отводили глаза, старики, когда мимо них проезжали кортежи, стыдясь даже не за тех, кто в салоне, переполненный гормонами, адреналином и алкоголем, но за себя. Ведь их учили совсем другому, и они должны были научить. Должны были, но отчего-то не смогли, не сумели. Что же пошло не так, отчего все пошло не так? – на вопросы не находилось ответа. И оттого, наверное, еще ниже опускались головы, темнели лица и чаще, при взрывах дикого гогота вздрагивали плечи. Да, им говорили, что это свобода, это раскрепощенность, это другой новый мир, которого им, прожившим всю жизнь под прессом, не понять, как ни старайся.

Жаль только, что и свободу и новый мир, они молодые и старые, воспринимали столь полярно. Валентин когда-то написал об этом проникновенную статью, вызвавшую немало похвал со стороны старшего поколения журналистов, в том числе и самого главреда. Вот только толк от нее был, как и от всех прочих статей последних и предпоследних лет один – нулевой. А теперь и сама газета прекратила свое существование – более за ненадобностью, а не только из-за того, что редакция осталась на той стороне Волги. Да и городок стал неожиданно маленький и очень тесный, как в старые времена, потому все главные новости люди узнавали через телевизор и радио, через динамик, установленный в каждой квартире по умолчанию, садясь утром к столу, уходя вечером спать; жизнь всегда насыщалась чужими, далекими новостями, смешиваясь, а порой и заменяя то, что происходило в соседнем дворе, через дом, через улицу, создавая иллюзию, ту самую великую иллюзию соучастия всей огромной стране – так же ставшей враз маленькой и неуютной. Ну и конечно сарафанное радио, куда ж без него. Оно как ничто другое заменяло пробелы в информации, передаваемой круглосуточно через динамик на кухне, который можно было лишь приглушить, но не выключить совсем, так уж было задумано создателями, таким его стало предназначение, говорить, не умолкая, не переставая ни на час, передавая неважно что, главное, стать фоном кухонной жизни.

В последние дни новости и того и другого радио были безрадостны. Продукты дорожали дважды в день из-за  дурости начальства, взорвавшего железнодорожный мост через Волгу, тем самым, еще больше усложнив ситуацию в Ярославле. Неудивительно, что сразу после этого подрыва люди массово двинулись в Москву. Ничему не веря, и надеясь только на себя. В чем-то результат двадцатилетней пропаганды, вбивающей именно этот стиль поведения общества, полностью распавшегося на атомы, неспособного к совместным действиям, а потому легче внушаемого и управляемого, поистине доведенного до состояния зомби. И лишь на уровне интуиции, сохранившего способность в критической ситуации все бросить и валить куда глаза глядят: вот только одни называли это предательством, другие же выживанием.

Когда внутренние войска посыпались и разбежались, неспособные сдержать зомби, напавших как с другого берега, так и со стороны Северного жилого района, как раз куда отправили большую часть переселенцев, а срочники дезертировали и укрылись в районе Филина, именно тогда Валентин первый раз обмолвился о новом отъезде. Не по своей инициативе даже, так получилось, что вскоре после переезда, Валентин возился с машиной и неожиданно услышал оклик, кто-то назвал его по имени. Два однокашника, их прозвали в школе «звериной командой», Волков и Медведев, жившие когда-то в соседнем подъезде и лет десять назад вроде бы уехавшие в Москву на учебу (дальнейший путь их Валентину не был известен), ныне снова оказались в родных палестинах. Оба махали рукой, приглашая попить пивка из двухлитрового баллона. Возле скверика, у машины Волкова. Через минуту выяснилось, Волков только и приехал, да, именно из Москвы, чтобы забрать тетку и мать. В крохотный автомобильчик много вещей не помещалось, брали только жизненно необходимое, а у него в Москве (как всякий уважающий себя не москвич, тем не менее, вынужденный мириться с работой в Третьем Риме, он звал ее просто «мск», старое телеграфное сокращение, еще советских времен), у него там хорошая квартира и от жены полгода назад избавился, так что все путем.

Волков предложил и Тихоновецкому пораскинуть мозгами над вопросом, и неважно, что у него в мск только двое знакомых, пока масса со всех концов не нахлынула, надо спешить, занимать теплые местечки. На вопрос Валентина, уверен ли тот, что масса нахлынет, что будет лишь хуже и хуже, Волков только улыбнулся.

– Уж столицу не сдадут, а вот за все остальное не ручаюсь. Видишь, что тут творится. Я уж на подъездах понял, город простоит недолго. Потому и забираю. Так что озаботься.

Валентин пережевал эту мысль, вечером высказал родителям. Но мама только переехала, она не собиралась сразу же ехать невесть куда, да еще в полную неизвестность. К тому же, она верила в способность войск отстоять город, неважно каких войск, но отстоять. Когда последний раз брали Ярославль, журналист, должен помнить – в тысячу шестьсот девятом. А потом это был второй город после Москвы вплоть до середины восемнадцатого века. И она гордо встряхнув головой, пошла распаковывать вещи. А Валентин снова спустился вниз, пройтись, а еще поискать кого-то из старых знакомых.

Двор дома был запружен машинами. Люди вселялись в пустующие квартиры, занимали ранее им принадлежащие, уплотнялись, втискивались, обустраивались. Кто-то, более легкий на подъем или менее везучий, разбил палатку в сквере, внутри никого не было, когда Тихоновецкий по журналистской своей привычке, да еще по памятной необходимости вести летопись, стал делать съемки своего дворика «для истории». В палатке находились лишь консервы да куча грязных вещей, видно, путешественник, расположившийся возле дома, проделал немалый путь. Некоторое время Валентин поджидал его, но встретиться смог лишь поздним вечером.

Поджарый, по-стариковски шаркающий мужчина неопределенного возраста подошел к Тихоновецкому сзади и попросил освободить ему дорогу, «коли он достаточно насмотрелся». Молча пролез в палатку и начал застегивать молнию, когда Валентин ожил и попросил сказать пару слов. Как журналисту местной газеты.

– Местной? Да вас же разогнали всех, что и к лучшему. Ладно, присаживайся, в ногах правды нет. Небось, расстроился? – он кивнул. – Это понятно. Работа, деньги, связи, все такое. Ладно, чего тебе от меня-то надо?

Он немного смутился, но задал вопрос. Мужчина посмотрел на него серьезно, наконец обратив внимание на Тихоновецкого не как на надоедливую муху, что никак не прогнать, а как на возможного собеседника.

– Путешествую, – наконец, ответил он. – Давно уже. Сам я с Череповца, так что нагулял немало.

– Там как обстоят дела?

– Да как везде. Когда уходил, город еще стоял, впрочем, я-то ушел оттуда два года назад, – он снова усмехнулся. – А ты думал…. Да, как видишь, все путешествую. Ни кола, ни двора, вот и брожу.

– На бродягу вы меньше всего похожи, если честно.

– Никогда не знаешь, кем придется стать на следующий день. Тем паче, в нынешнее время. Вот ты был журналистом еще вчера, – «четыре дня назад», уточнил Тихоновецкий. – А все едино. Думал, так вечно продлится, да вот мертвяки пришли и все планы порушили. Что делать теперь думаешь?

– Честно, пока не знаю. Я мог бы приткнуться…

– Где?

– У меня в мэрии есть знакомства, я мог бы устроиться туда.

– Ждать конца. Губернатор уже сбежал в Москву, что, думаешь, мэр надолго задержится? – мужчина говорил жестко, но совершенно спокойно, как будто речь шла о вопросе риторическом. Он не поднимал голос, не выказывал чувств, когда спрашивал, никаким образом не давал понять ни своей заинтересованности, ни проникнуться любопытством собеседника. – Вряд ли это теплое местечко.

– Вы так в этом уверены.

– Даже не сомневаюсь.

– И тем не менее, находитесь здесь.

– Конечно, нахожусь. Я же не на колесах, иначе уже был бы в Москве. Поэтому жду начала общей паники и массового исхода. Вот тогда и снимусь вместе со всеми. У тебя машина, конечно, есть.

– Да, но не бог весть что.

– Все равно подумай, прежде чем тут задерживаться. Я смотрю, ты сюда переехал недавно совсем. К родителям или друзьям?

– С родителями. Это наш старый дом и их квартира.

– Ясно, с того берега, – он кивнул. – Сочувствую. Никого не потеряли?

– Нет, но редакция…

– Плюнь и разотри, считай уволили за некомпетентность. Или нет, за излишнее рвение, это тебе ближе. По ходу, твоему главреду куда тяжелее все это было пережить, – мужчина будто обладал даром ясновидения. Читал лицо Тихоновецкого как открытый лист. Валентин вынужденно согласился, он как раз сегодня созванивался с Ильей Егоровичем, тот грустно пошутил, что «мертвяки отправили его на заслуженный отдых, видимо всерьез придется думать о запасах на зиму, а не статьи об этом писать». Спросил, как и этот путешественник, куда думает устроиться бывший сотрудник. Валентин отделался шуткой, все про ту же мэрию. На что главред заметил с грустью, мол, сейчас время такое, самое прибыльное дело – вагоны разгружать. Хоть будет что на столе. Некоторые торговцы уже предпочитали обмениваться, а не получать деньги, неважно какие и неважно сколько.

Именно об этом и пошел разговор меж Тихоновецким и путешественником, Архипом Всеволодовичем, оба довольно быстро нашли общий язык, и если Валентин с охотою и некоторым пылом то рассказывал истории о своей жизни, то пытал собеседника, тот на все вопросы и монологи отвечал очень сдержанно, едва ли не безразлично. Что не мешало ему получать некое удовольствие, неразличимое простым глазом, уже от самого факта общения, видимо, путешествие продлилось слишком долго, и скиталец только сейчас получил возможность поговорить спокойно и по душам.

Архип Всеволодович оказался остр на язык и на глаз, точен в оценках и поразительно беспристрастен в суждениях. Тихоновецкий понимал, что сейчас видит перед собой несостоявшегося профессионала от журналистики. Не мог не заметить об этом путешественнику, на что тот даже улыбнулся, самыми уголками губ, будто иначе у него не получалось передавать эмоции.

– Свобода, дарованная бродяге. К тебе никто не пристает, тебя никто не замечает, разве что менты только, – лицо непроизвольно скривилось, но лишь на долю секунды, – но и они только дать пинка под зад или от ворот поворот. Поневоле начинаешь делать собственные выводы и иметь свое суждение на все. Этому не учатся, сынок, до этого доходят. И уверяю тебя, не от хорошей жизни.

– Вы помянули ментов, – «всуе», невесело усмехнулся Архип Всеволодович, – Знаете, мне тоже пришлось от них немало натерпеться…. –Он хотел рассказать о Станиславе Белоконе, но что-то остановило. Какой-то странный звук, сорвавшийся с уст собеседника. Впрочем, лицо Архипа Всеволодовича как  и прежде не отражало ни малейших эмоций, как ни старался разглядеть в нем хоть какие-то переживания Тихоновецкий, ведь, в самом деле, не просто же так вырвалось из груди. Неловкая пауза, продлилась достаточно долго.

– Милиционер родился, – попытался прервать ее Валентин шуткой. Не слишком удачной.

– Не дай бог, – ответил путешественник. – И так уж настрадались от них. Ну да теперь-то все кончается. И власть их и весь их род.

– Ну не только их… – и тут же замолчал, разом все поняв. Архип Всеволодович посмотрел на него, решая про себя, взвешивая, продолжать или нет. Ведь сказанные слова побудили к беседе, все  с самого начало побуждало именно к этому разговору, и теперь остановиться на полпути, на самом краю казалось невозможным. Он вздохнул и посмотрел на Тихоновецкого. Журналист не отвел взгляд. Архип Всеволодович начал:

– Я зря наговорил, ну да ладно. Менты все равно разбежались. Да и ты не пойдешь, тебе интереснее послушать, чем постучать. Сам замаран перед ними, а замараться перед ментом, что чихнуть, не заметишь, а и заметишь, уж поздно. Да и потом… – он замолчал ненадолго. – Дело такое: мерзкое, пакостное. У меня жену и дочь убили и изнасиловали, – наконец, произнес скиталец и замолчал надолго.

– Может, наоборот? – робко спросил Тихоновецкий, когда неприятный холодок замер, пробежавшись по спине.

– Как сказал, так и было. Собственная безопасность три месяца разбирала, что там случилось, и в каком порядке, сумели бы сообразить за столько времени. Вот только этот наряд, четверо их было, отделался строгачом с занесением, отстранением от работы на полгода и лишением премии. Всё.

И снова голос не возвысился, не поднялся до истерических высот. Валентин искоса посмотрел на Архипа Всеволодовича, на его непроницаемое лицо, ему стало нехорошо.

– У нас бы… – пробормотал Валентин, не в силах слушать ватную тишину, наступившую после слов скитальца, но не закончил фразы. Да нет, у них все тоже самое, последний раз милицию привлекали к ответственности, давали какой-то срок в седьмом году. За ограбление банка. Полтора года.

– Да везде одно, – утешил его все тем же ровным, не дрожащим голосом Архип Всеволодович. – все мы под ментами ходим. Сейчас уже нет, но прежде, да прежде страшно было.

– А зомби? – он не ответил, покачал головой, чему-то усмехнувшись. – Будто с ними легче.

– Понятней. Их можно убивать. Даже разрешено. Может, и вам мэр потрудится оружие выдать, когда поймет, что только этим его власть удержать можно. Сейчас килограмм картошки стоит как обойма к пистолету Макарова. Потому что картошку еще надо довезти с полей, а пистолеты… да их тут в частях полно, можно сходить в казармы внутренних войск, пошуровать, может осталось что. Я так себе «Вальтер» накопал. Не знаю, зачем он мне, но может, обменяю на что.

– А как же…

– Пока человек в толпе, он не пропадет. Толпа защитит. Это хорошо, сейчас люди столпились, а то прежде достаточно было появиться менту, и все, никакой толпы. А сейчас даже в них стреляют. И ничего. Потому как их власть кончилась, они это понимают и предпочитают защищать себя ото всех. Или маскироваться под гражданских. Вот смотри, вон один такой идет, – и Архип Всеволодович кивнул в сторону улицы на проходящего лысеющего мужчину с изрядным пивным брюшком. – Я их породу чую. У меня, после того как эти выродки мою семью истребили, на них чутье выработалось. Они ведь сперва меня хотели во всем обвинить. Не вышло.

– Они откуда были?

– Местные. Да и не все ли равно откуда. Все менты одним миром мазаны. Все одинаковы, все нелюди. Как и мертвецы. Вот только в мертвецов можно стрелять, а в этих до сих пор ни-ни.

– Вы стреляли? – догадался Валентин.

– Отомстил, – коротко ответил скиталец. – А как иначе. Если никто, кто, кроме меня. Да и на что я, если они еще живы, – и не останавливаясь продолжил рассказ: – Мы с одним парнем сговорились, у него тоже девушку из того же отделения изнасиловали, избили и выбросили за городом. У нее приступ сделался, что-то вроде амнезии, или нервного шока, я в этих вещах не шибко разбираюсь. Только она ни лиц, ни отделения не запомнила, где ее брали и били. Девушка эта одного чеченца наняла, он вроде к нам в город все равно мстить кому-то приехал, а, может и нет, неважно. Дала денег, он покобенился, но согласился. Долго искал, выяснял, через своих людей, через ментов, но нашел. Знаешь, мне показалось, он влюбился в нее, пока искал. Потому, как когда нашел, то… это он мне потом рассказывал, уже перед последней встречей. Словом, когда нашел тех ментов, такую радость испытал, что сам удивился, как на крыльях к ней полетел. А она, кажется, так и не поняла. Или не решилась признаться. Или не посмела, ведь они все равно конченные люди, все кто против власти выступал, все конченные. Сами себе приговор кровью подписывали. Ну да что мне говорить.

Валентин молча кивнул, посмотрел на Архипа Всеволодовича. Почему-то подумал: странно, отчего он не слышал об этом случае в Череповце. Или не помнит? За прошедшие годы столько всего было, столько боли, грязи, мук, что кому-то эта волна восставших действительно может показаться очистительной. Пускай она всех затронет, пускай пройдется по их собственным головам, неважно. Но ведь и тех смоет, ради кого они жили столько времени – лишнего времени, напрасно отпущенного после смерти бесконечно близкого человека кем-то из числа неприкасаемых. Уже само стремление поднять на них руку преступление, осуществление же его, настолько безумная мечта, что, пожалуй, сродни геройству.

И вот некоторые осмеливались противопоставить себя системе, всей системе, столь старательно выстраиваемой годами. Валентин не мог их понять, но не мог и осудить.

– Мы с пареньком странно сошлись. Он молодой был, наверное, только двадцать стукнуло. Ей немногим больше, она институт до того случая заканчивала, оттого он всегда хотел казаться чуть старше, ну да молодым людям это свойственно. Вот так стакнулись у отделения, оба с такими понятными намерениями, что уж не скроешь. С такими глазами, что поневоле выдают. Странно, что когда беседовали, прямо под окнами, нас тут же не взяли. Хотя им не до этого было, они вовсю католическое Рождество справляли, гудели от души. Он тогда и предложил мне устроить им подарок на новый год, я забыл сказать, все это зимой восьмого происходило.

– Значит, два с половиной года. Я не припоминаю.

– Расскажу все, припомнишь. Парень стакнулся с бомжем, который у них кем-то вроде филера работал. Им же, кстати, еще и карманников на ближайшем рынке приходилось ловить, его работа как раз и заключалась: выявить и доложить, чтобы потом они могли найти и прессовать. Да иногда менты и своим делом занимаются. В итоге паренек представился братом или сватом хозяина киосков, что на рынке, тоже чеченца, с данью своим властителям. Они марихуану любили потреблять, а не крепкие наркотики, как другие менты, коробку конопляной стружки бомж им и отволок. Вернее, думал, что там стружка, под верхними листами был гексаген. Отдали бомжу, сунули две бутылки «Абсолюта», чтоб донес в целости, передали от кого поздравления, тот и помчался. Менты уж начали праздновать, ну да что за праздник у них без косяка. Я слышал, как они орали, точно помешанные. Или мне сейчас это все кажется, – он потряс головой. – Да неважно. Мы за ними в окно наблюдали, очень удобно, отделение вскрывало подарок прямо на столе, не стесняясь, а мы стояли рядом и смотрели. Я тогда сказал пареньку, что надо мотать, ему на шухер, когда я пойду добивать, но он только головой покачал. Медлить уж нельзя было, я отбежал на безопасное расстояние, а он, он заплакал. Я так и не понял отчего, пока он имени той девушки не произнес. И нажал кнопку.

Снова пауза. Валентин ссутулился и слушал, глядя себе под ноги. Почему-то вспомнил ту, которую встретил несколько недель назад и тоже все потерявшую. Только сейчас пришла в голову мысль, а зачем он тогда ей так подло и мелко отомстил? Неужто так и не мог простить? До сих пор не смог.

– Он погиб? – пусто спросил Тихоновецкий.

– Тут же. Взрыв был такой, что здание попросту рухнуло. Спаслись только те, кто в наряде был. А так хоть двадцать человек завалили, без малого, – Валентин еще раз вздрогнул, от голоса статиста. Сердце зашлось, так ему захотелось поделиться своим. А потому начал без предисловий, едва странник умолк.

– Я ментов не так ненавижу, как армейских.

– Ненависть, скверное чувство, – размеренно сказал странник. – особенно когда не можешь реализовать. А потом ты все равно перестаешь быть человеком, становишься одним из них.

– Но вы.

– Я не стал. Меня просто не стало, – снова пауза, Валентин не знал, что сказать: – Ну раз начал, так продолжай.

Трудно было вот так начать, по приказу внутреннему побуждению, прежде хотя и готовому вырваться наружу, но теперь, из-за неловко оброненных скитальцем слов, заартачившемуся. Валентин поперхнулся, откашлялся, долго смотрел в никуда, наконец, выдавил из себя:

– У меня племянника четыре года назад сержанты забили, – и замолчал на полуслове, не в силах продолжать. Не то, чтобы сразу накатило: слова закончились. Вроде все было сказано одной фразой. И поездки в часть в Томск, к родителям в Иркутск, откуда был призван Геннадий, попытки разобраться на местах, и круговая порука офицеров части, которая мазала, как деготь. И липкое гадостное ощущение по возвращении, будучи уверенным, что едет за судом, Тихоновецкий вынужден был едва ли не бежать прочь, опасаясь преследования. Журналист, это не тот человек, которого хотели видеть хоть в прокуратуре, хоть в части, да где бы то ни было. Да, сержанты понесли наказание – их разжаловали в рядовые и отправили в штрафбат, потом суд высшей инстанции отменил решение, их отпустили, кажется, позже, снова повысили в звании; он уже не следил, не хватило мужества. Постарался забыть, как кошмарный сон все это: начиная от письма родителей Геннадия, и кончая позорным изгнанием из Томска, где он, промыкавшись около месяца, получил официальное уведомление убираться подобру-поздорову и как можно быстрее. Не подчиниться не посмел, духу не хватило. Это в Ярославле его знали, а тут – он оказался будто в чужой стране. Словно пересек невидимую линию, разделявшую два государства в государстве. Здесь хоть его и сажали за то, что совался не в свое дело, но там просто не посчитали человеком. Брезгливо отмахнулись от всех запросов. И хотя не было ни милицейских налетов на гостиничный номер, ни побоев в подворотне, ему хватило красноречивых намеков, скрепленных подписью и печатью высшей инстанции. Надолго хватило.

Так что теперь он изображал из себя героя только в пределах региона. Ну еще в Москве, но только как представитель официального органа ярославской власти. Поднимался и задавал вопросы не по протоколу, но в пределах установленных раз и навсегда норм и правил. Никогда более не смея нарушить их, как попытался тогда, едва получив маломальскую известность в городе, посчитав, что это убережет его и поможет. И тотчас же был низвергнут самым явным и самым действенным способом.

Он больше не смог переписываться с родственниками в Иркутске. Забыл, постарался забыть, как дурной сон. Как ту, которую любил, и которой так ничтожно, так мелко, так пакостно попытался отомстить… кстати, где сейчас она, как там?

– Соболезнования, – Архип Всеволодович прочел это слово, точно передовицу в газете, погиб миллион китайцев, президент России выражает соболезнования семьям погибших. Тихоновецкий кивнул головой своим мыслям. Статистика, для странника сейчас все статистика. Ничего не осталось. Бегство, от кого оно? От них или от себя? – Далеко это случилось?

– В Томске. В конце года службы. Говорят, не туда полез.

– Так всегда говорят, – оба снова замолчали, переваривая каждый свое. Наконец, Тихоновецкий медленно поднялся, поблагодарил странника за беседу, тот только кивнул в ответ, распрощался.

– Заходи, если надо, я здесь до первых беженцев, – на прощание сказал он. Валентин снова кивнул и пошел бродить по городу, пытаясь успокоить угомонить несносные свои мысли, загнанные прежде в глубокое подполье, а ныне снова вылезшие на поверхность, зудевшие, не дающие покоя. Бродил так, покуда не встретил войска, и спешно повернул назад. Вернулся домой, тихий, придавленный грузом сказанного и услышанного. Тормошить его не стали, предпочли оставить в покое.

Он долго не засыпал, потом прошел в кухню, принял снотворное. И только тогда забылся дурным тяжким сном. Наутро встал разбитый и снова побрел по городу, сам не зная, куда и зачем. Прихватил только телефон, проверив заряд батареи, и место на карте памяти, оставшееся под запись видео. Шестьдесят четыре процента, можно не беспокоиться еще долго. Даже несмотря на то, что механически включил вчера диктофон и записал всю беседу со странником. Так и не стер. Мерзкая журналистская привычка, от которой не избавиться. Въелась, когда уже было поздно, когда его вышвырнули из Томска, когда он… наверное, себе в отместку.

Его снова вынесло на окраину города. К тому самому посту, от которого он бежал сюда, это его подсознание так заморочило, чтобы еще раз наступить на больную мозоль или действительно случайность? Тихоновецкий пригляделся к солдатам и удивленно присвистнул – зрение вчера его подвело. Этих людей, надевших форму, воинами можно было назвать весьма условно. И по возрасту, и по умениям. Валентин подошел ближе, приглядываясь.

Да, действительно, это были добровольцы, надевшие, кто впервые, кто в который уж раз армейскую форму цвета хаки и повязавшие на руку белые ленточки. Эти ленты на руках всегда удивляли Тихоновецкого, еще с времен чеченской кампании, когда он впервые увидел их на бойцах федеральных сил – повязанные как единственное отличие от таких же камуфляжных боевиков, смешное различие, если оно одно, а подчас так и было. Теперь же оно вдвойне нелепей: живого от мертвого всегда можно отличить, некоторых из новообращенных не сразу, но тем не менее, так зачем же ленточки, которые мертвец уж точно не снимет?

Он подошел, интересуясь, кто перед ним. Шестеро мужчин и одна женщина, завербованные в последние дни и выставленные в дозор, охранять границы города, отвечали охотно, без стеснения, все равно никаких секретов не знали, а если бы и знали, отчего не поделиться со своими, чай с противником не потолкуешь. Валентин сразу выяснил, что это клоны московских православных дружин, которые созданы с благословения самого патриарха, помните, он прилетал на вертолете к мэру, Валентин кивнул, хмурясь, он посчитал вначале подобные новости попыткой пропаганды. А выяснилось, что это взаправду. Ну просто как волшебник из детской песенки.

Вот патриарх и организовал подобные отряды, продолжал расписывать историю страж, вникнул в наше положение, а чем мы хуже столицы? Чай не лаптей щи хлебаем, в свое время были почти столицей, так что конечно, посетить нас Кирилл был просто обязан.

Один из стражей удостоился высокой чести благословления лично Кириллом, о чем имел соответствующий знак, бляху на груди, с крестом, такую выдавали потом в мэрии всем, кого благословил патриарх, видимо, в целях придания особого статуса как самим добровольцам, так и мероприятию. Всего было благословлено, со слов воина с бляхой, около тысячи человек, как раз через день, как мосты взорвали. Тихоновецкий кивнул, размышляя про себя, в городе много говорилось о создании добровольческих отрядов, особенно после того, как губернатор области удрал с краткосрочным визитом в Москву. В мэрии однако вопрос согласовать никак не могли, потому, наверное, в город неожиданно и почти инкогнито прилетел патриарх. Столь же быстро разобрался на месте, добровольцы, что прежде спасали жителей правого берега, и докучали мэру, разом оказались при деле. Неожиданно Валентин вспомнил человека с бляхой – это был тот самый владелец речного велосипеда, который пытался перевести Тихоновецкого на захваченный мертвецами берег Волги. Рассказав о том случае, он вызвал смех владельца, тот-то решил, газетчик прикидывается, ан вон как обернулось. Они разговорились.

Оказывается волею бляхи благословленный воин получил право набирать добровольцев сам, так что процесс этот, во многом стихийный, приобрел какую-то организованность. Отряды работали двенадцать через двенадцать, через день смена на ночной или дневной режим соответственно.

– И много мертвяков пришлось уже завалить? – поинтересовался Валентин, нотку ехидства расслышала только женщина, ответив, мол, придет еще время. Остальные, готовые похвастаться успехами, разом закрыли рты, когда она заговорила, чувствовалось, здесь она начальствует, и будь здоров как. Тихоновецкий пригляделся повнимательней к дородной женщине средних лет, уверенно сжимавшую старую винтовку Токарева.

– А как же армия? – тут же спросил он, вспоминая полковника, ругавшего местную дисциплину и гордящегося своими орлами, пришедшими навести здесь порядок. – Она вроде в Филине была.

– Была. Да вся вышла, – ответил владелец речного велосипеда.

– А куда вышла – теперь уж никто не знает, – добавила женщина, по тому как она взглянула на него, Тихоновецкий понял, то была жена.  – Да вы что, не слышали? По-моему уже все в городе знают, Ярославль охраняем только мы.

– Ну еще батальон внутренних войск, – добавил муж неохотно.

– Это мэра. Они на Андропова и Советской площади как раз засели. И на прилегающих улицах, весь квартал простреливают, – военный термин прозвучал из уст женщины на удивление весомо.

– Так что там единственно, где свободные места есть, – усмехнулся муж. – БТРами все перегородили, ни конному, ни пешему не прорваться.

Компания дружно засмеялась, довольная шуткой, Тихоновецкий, с упавшим сердцем, пошел прочь; на душе сделалось пакостно, словно он услышал какую-то редкую гадость. Вернувшись домой, первым делом сообщил, что Ярославль брошен на произвол судьбы, и где по ночам стреляют – так это добровольцы. Сколько их, трудно сказать, вряд ли больше двух тысяч, так что из города, пока есть машина надо выматываться.

– Куда, сынок, предлагаешь? – тихо спросила мама, после долгой паузы, она сидела на диване, пришибленная этой новостью, пыталась пережить, перечувствовать ее, но никак не получалось.

– В Москву, куда же?

– К твоему приятелю, Оперману?

Он не задумывался. Нет, к Оперману вряд ли, возможно, он в своей квартирке не один, хотя последние годы Леонид вел довольно монашеский образ жизни, но вторгаться без предупреждения…. Валентин вспомнил Волкова и позвонил уже ему.

– Доехали без проблем, дорога свободна. Насчет устроить, есть у меня соседнее местечко в общежитии, ну на большее не рассчитывай, тут плотность населения как в Гонконге, приходится выкручиваться. А что у вас? – Валентин рассказал в двух словах. – Самое время валить. Понимаешь, старик, тут только одна сложность есть. Через пятое кольцо прорваться. Если проник в мск, все, проблем нет, но надо прорваться. Тебе с родителями тяжеловато будет.

– Ну не брошу же я их.

– Да, конечно, но поспособствовать в пересечении МКАД не смогу. Я  в город и сам пробрался залпом, вместе с группой беженцев, мой пропуск аннулировали. Так что на птичьих правах, как все.

– Хочешь сказать, чтобы я тоже прорывался. И как?

– Не знаю. Прорыва случаются, когда у блокпоста много беженцев скапливается, тогда начинается перестрелка и… в нашем случае все прошло удачно, – быстро свернув фразу, закончил Волков. – Надеюсь, в твоем тоже. А вообще, из города сильно валят?

– Да нет, пока не прижало, не очень. Ну ты же знаешь наших людей.

– Удивляюсь, что спрашиваю, слушай, а у тебя родственники в мск есть? Нужны только родственники, знакомые уже не помогают, никаких гостевых виз тут не предусмотрено. Сам понимаешь, это такая большая мышеловка, где все хотят выжить, – от прямолинейного сравнения Валентина передернуло. Он поблагодарил однокашника и дал отбой.

– Ну как? – спросил отец.

– Пока рано.

– А я что говорила.

– Чтобы прорваться в Москву, нужна толпа беженцев и куча оружия. И стечение обстоятельств, – и все трое замолчали разом, не зная, о чем еще поговорить. Валентин сослался на усталость и пошел к себе в комнату, по прошествии недолгого времени его позвали ужинать.

Где-то на юге началась и быстро закончилась стрельба, вечерело, на нее уж не никто и внимания не обратил, тем более, далеко, где-то на юге. У Валентина мелькнула мысль, не навестить ли ему Яну, мелькнула, но тут же пропала. Наверное, не стоит постоянно ворошить прошлое. Хотя… может, ей понадобится помощь, ведь у нее нет машины. Если она примет от него помощь, хоть какую-то. В центре города бухнула пушка. Валентин заерзал на стуле, но решил пойти  к ней на следующий день.

За Которосль его не пустили. Микрорайон, где жила Яна, достался мертвым. Когда? – спросил он, да вот уж неделю как. Сжимаемся постепенно, ответил доброволец, здесь хоть присутствовали еще и внутренние войска, немного, примерно пятьдесят на пятьдесят с вольнонаемными, сторожили НПЗ и Московский проспект, ту часть, что уходила в сторону столицы, вырываясь за пределы города. Поселок, где была конечная остановка автобуса, находился в небольшом удалении от позиций, ну совсем чуть-чуть, пара сотен метров, почему же так…

Он перестал рвать душу, заправился на ближайшей стоянке, совсем рядом с нефтеперерабатывающим заводом отстояв получасовую очередь, бензин весь разливался восьмидесятый, но это как раз по его машине, пускай привередничают владельцы иномарок. И рванул на север, подсознательно отмечая про себя, как же много машин сейчас в городе – несмотря ни на что. Пусть бензин и стоит сотню литр, но это самый безопасный способ отличить своего от чужого. Особенно, если машина недорогая. Потому как сарафанное радио передавало, были случаи нападения, в том числе и добровольцев, на роскошные иномарки, особенно все еще оборудованные мигалками, по старой бессмысленной памяти. Именно потому, что память так и не сумевших бежать чинуш подводила, им от души напоминали о том, кто же стережет их покой сейчас. В лучшем случае они расплачивались предметом своего обожания. Про худшие, если кто-то кого-то узнавал, лучше не рассказывать.

Когда он прибыл к знакомому посту, на нем будто ничего не переменилось за ночь. Женщина, ее муж, владелец водного велосипеда, в свое время угнавшего машину из аттракциона жены, чтобы немного подзаработать извозом, и еще трое. Да трое, одного не хватало.

– Не пришел, – ответила женщина, хмурясь и сжимая винтовку. – Не знаю, домой я не звонила. Да и связь ни к черту.

– Вчера нападение было, – ответил за нее муж. – Еле отбились. Мертвяков двадцать навалилось, стреляли без продыху.

– Ладно брехать, – отрезала его жена. – От силы десяток, да у тебя ж тремор, ты свою берданку не удержишь. Ухлопали двоих, да вот этот голубчик, что не явился, утекал, паразит. Валентин, может, вы к нам присоединитесь, у нас кормят бесплатно и с собой дают.

Непонятно зачем, но он «обещал подумать». А на следующий день уже не нашел поста вовсе. Вернее, не смог пробраться до места его расположения, уже другие люди объяснили, мол ночью шел бой и сами понимаете, зомби чертовы очнулись от спячки и так и прут, никак не остановишь. А они вроде бы отошли, куда именно, трудно сказать, сейчас у нас неразбериха. Может, вы тоже присоединитесь, нам людей стало не хватать. Многие бегут из города, но вы, ведь патриот, не так ли?

Ответить ему было нечего. Валентин сжег бак, выискивая нужный блокпост, покуда случайно не наткнулся на него, на железнодорожном мосту через Которосль. Из команды осталось всего двое, муж и жена, жена по-прежнему руководила добровольцами, пускай другими всего двумя, по-прежнему пыталась отпускать шуточки. Но только белые губы выдавали волнение, таящееся под завесой суровой молчаливости.

– НПЗ и ТЭЦ-2 еле держатся, – наконец, заметил муж, не выдержал. – Если возьмут, всем кранты. Нечего будет подвозить оставшейся ТЭЦ-1. Туда  всю милицию послали и ребят, что помоложе. Но больно шибко прут. Больно шибко, – повторил он, потирая лоб. Жена шикнула на него, он только головой качнул.

– Да какие из ментов защитники, сами посудите, – неожиданно взвилась, не выдержав жена, – Мать родную продадут, так что мы уж сами как-нибудь, сами. Мы у них вроде заградотрядов будем. И пусть попробуют бежать. Пусть только попробуют, я ж в их буду по ногам стрелять, чтоб хоть немножко помучались.

Муж теперь уже шикнул на нее, они сцепились в едва слышной, шепотной сваре. Тихоновецкий оставил их, перебрался через мост, побродил по территории. Милиции не было видно, но добровольцы, а то и просто люди с оружием, появлялись повсюду; дважды у него спросили, к какому отряду он принадлежит, и почему произвольно меняет диспозицию – Валентин, поняв, что лучше не спорить и не прикидываться совсем уж гражданским, отвечал, с отряда номер такой-то, на железнодорожном мосту. Он попытался выяснить, как ситуация в центре, куда по-прежнему проезда не было из-за внутренних войск, отвечали неохотно и матерно, всякий раз добавляя, что если мэр попытается уйти, то дороги ему не будет.

– А вертолеты больше не летают, – заметил один из вооружившихся, – солярки уже нет. С бронетехникой решили не связываться, толку-то, все равно армия сбежала. Так что на танке мэр только выступать может, как Ельцин в свое время. Все в Москву шлют, заразы, – ругнулся он как-то беззлобно, понимая, что сейчас все мысли и его и всех ярославцев  прикованы в том числе к столице.

– А я туда ни ногой, что бы тут ни случилось, – отрезал его коллега.

– Ты хочешь сказать, «когда».

– Да по барабану.

– Город все равно падет.

– А ваша крысоловка, не падет, думаешь. Теперь, когда армия вышла из игры, надеяться можно на себя и на свой автомат.

– Знаешь, зря я тебя тогда из газовой плиты вытащил, – зло ответил его приятель. Тихоновецкий, осторожно снимавший весь разговор на мобильный, как это делал почти постоянно, во время своих путешествий по городу, вздрогнул и отошел на шаг, не желая мешать, но и продолжая снимать. – Ты бы хоть сейчас не мучался и других не изводил.

Они посмотрели друг на друга с неприкрытой яростью, бушевавшей в глазах, но затем резко замолчали и ушли. Тихоновецкий выключил камеру, и пошел к автомобилю. Пока он отсутствовал, у него слили бензин, и поперли дворники, так что пришлось тащить свою колымагу до ближайшей работающей заправки и закачивать восьмидесятый по новой. Домой Валентин прибыл только вечером. В голову пришла мысль попутно объехать посты ДПС, и отделения милиции, но и там и там его встречала пустота. Власть в городе фактически перешла в руки горожан, последний жест мэра, неожиданно прозревшего и понявшего, чего он стоит без собственного народа, и на что может рассчитывать, если не договорится полюбовно.

Тьма подкралась незаметно, а с нею и постреливание, постепенно превратившееся в канонаду, в тот фон, на котором привычно было засыпать последние дни.

Милиция продержалась на позициях два дня. За это время в город полностью прекратилась подача углеводородов по трубопроводам, ночные отключения света стали нормой. Обе еще работающие ТЭЦ потихоньку сокращали выработку энергии и тепла. Наконец, когда стало понятно, что нефтепровод опустел, и больше городу в ближайшее время не перепадет ни капли, правоохранители оставили свои посты. Впрочем, назад их не пустили, впервые за свою историю, части МВД оказались в роли штрафбатов, вынужденных защищать свою позицию, с одной стороны стиснутые врагом, с другой, заградотрядами.  В той роли, что прежде НКВД отводил как раз тем, кто стоял за спиной нынешних его потомков, не давая оставить территорию врагу, заставляя держаться до последнего.

Первой пала ТЭЦ-1, что на Полушкиной роще. Не то диверсия, не то еще что – но взрывы в одном из водогрейных котлов повредили корпуса и в итоге привели к цепной реакции – остановились сразу все мощности. Центр города оказался обесточен, восстанавливать самую старую в городе ТЭЦ в таких условиях было невозможно, два дня ушло на переброску мощностей с оставшихся электроцентралей. А затем уже милиция вынуждена была оставить ТЭЦ-2. Ее держали сколько смогли, но через сутки поредевшие отряды вынуждено отступили за Которосль, прикрывая только Московский проспект, по которому в сторону столицы катились и катились волны спасавшихся бегством. Пятнадцатого числа уже мэр попытался сам выбраться в Москву на своей бронетехнике, – ему удалось добраться только до моста через реку, там его встретил шквальный огонь добровольцев. Сражение продолжалось около пяти часов, после наступила тишина – мэр давно был убит. Воюющие стороны прекратили стрелять, только когда до добровольцев сумели докричаться и сообщить о ликвидации причины. Внутренним войскам позволили уйти в сторону Москвы, однако, часть осталась в помощь отрядам самообороны, что было воспринято без удивления или ненависти: как только градоначальника убили, делить оказалось нечего.

А в городе ситуация накалялась с каждым часом. Горячая вода больше не поступала в дома, электричеством снабжалась лишь половина города и то на срок в шесть часов. Бегство достигло критических масштабов, уходили уже и пешком, бросая все; в пригородах начались грабежи и мародерство, в Ярославле люди пока еще сдерживались, или их сдерживали добровольцы, трудно сказать. Хаос еще не наступил на горло цивилизации, потому уход из города не сопровождался погромами и стрельбой. Возможно, только пока. Многие спешили оставить город, понимая, что это «пока» скорее всего, не продлится долго. До тех пор, покуда не уйдут сами добровольцы, чьи посты редели с каждым днем. В спасение Ярославля, кажется, не верили даже те, кто оставался, оставался несмотря ни на что.

Вечером шестнадцатого, когда граница снова отступила, сжимая кольцо, уже по Республиканскому проезду и Магистральной, до самой железной дороги и далее по реке, Валентин не выдержал, снова заговорил об отступлении. Мама, прежде не в силах воспринимать даже самую мысль о бегстве, уж сколько бегали, то на правый берег, то снова сюда, а теперь вообще непонятно, куда, зажала было уши, но услышав, что бои за последнюю ТЭЦ могут прекратиться в любую минуту из-за элементарной нехватки людей, патронов, да всего, чего угодно, сложила руки на коленях, а потом заплакала. Так и не подняв ладоней к лицу, плакала, опустив голову, не скрываясь. Наконец, произнесла:

– Ты думаешь, это все? – Валентин кивнул. – Но ты уверен, что действительно все?

– От города остались одни лохмотья, – мрачно ответил отец. – Я сам был на набережной утром … там сплошное поле боя. Мертвецы оказывается, хорошо плавают. Они выбираются на берег и идут в центр. Он почти свободен, – и резко замолчал. Почему умолк, ответила мать.

– Мы там познакомились, – тихо произнесла она. – Вот ведь как. А ты… почему ты туда пошел? – он не ответил, мама поняла и так.

Отец подсел к ней, некоторое время они молчали. Наконец, мама подняла голову:

– Бензина нам хватит? – тускло, безо всякого выражения, спросила она, голосом своим разом напомнив Валентину встреченного странника. Вот только когда он проходил к себе в подъезд, палатки уже не было, странник поспешил удалиться, ведь теперь уходили даже пешком, презрев опасность, уходили, взяв только самое необходимое: еды на несколько дней и патронов на сколько хватит. Остальное перестало играть роль. Брали разве что теплую одежду, стараясь захватить побольше – понимали, что она-то будет ходовым товаром, на нее возможно сменять лишний батон хлеба или банку консервов. Только натуральные вещи – синтетика осталась в прошлой жизни. И загруженные, медленно уходили из города, уже не бросая последние взгляды на удаляющиеся кварталы. Выходили на шоссе и молча вливались в колонну, медленно двигавшуюся в неизвестность. Не пугающую, не радующую, просто неизвестность, через которую следовало пройти, о том, что ждет их в Москве, да хотя бы на подступах к ней, о знаменитом «пятом кольце» старались не думать. Старались не подпускать ни веру, ни надежду, ни тревогу, выбросить все из головы и идти, пока идется, пока есть силы, пока ночь окончательно не завладеет этим миром.

– До Москвы всего двести пятьдесят километров, у меня полный бак и еще две канистры. Хватит за глаза, – она вздохнула. Отец обнял ее, и долго сидел молча, ожидая ответа.

– Тогда надо собираться, – наконец, произнесла мама. – Завтра с утра в путь. Я подберу, что взять, а ты, Валь, разогрей что-нибудь на ужин.

– Брать надо побольше теплых вещей и консервов, неизвестно, как мы проберемся… – отец предостерегающе поднял руку, он осекся. – Я проверю машину, чтобы все, как по маслу, а потом разогрею.

И спустился в гараж.

Ужинать сели в восемь. Молча ели вчерашние макароны, Валентин хозяйским взглядом осматривал кухню, планируя, что еще можно запихать в «Жигули» из того, что не сложили в прихожей. Завтра наутро надо будет выносить во двор, по возможности, незаметно. А то мало ли как могла измениться обстановка за прошедшую ночь. В прихожей от собранного стало тесно, перед тем, как лечь спать, Валентин еще раз обозрел чемоданы, коробки и сумки. Может, что-то еще понадобится в пути? Наконец, приняв валерьянку, лег спать. Заснул под звуки стрельбы, доносящиеся с юга, от парка; наверное, если б ее не было, он начал бы переживать. А так…

Проснулись как по будильнику, все в один час. Выведя машину из гаража и припарковав у подъезда, Валентин, начал загружать ее собранными коробками и тюками. Пока не столкнулся со старшей по дому, бабой Нюрой. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, пока баба Нюра не произнесла сакраментальное:

– Уезжаете?

– Да, Анна Никитична, вот приспело, – ответила мама. – А вы когда?

Та замялась, не зная, как лучше сказать, затем произнесла спокойно:

– Сама-то я, вы знаете, не ходок. За мной должны прибыть.

Мама побледнела, стала упрашивать, Валентин с отцом в это время впихивали коробки в машину, загружали мешки, из багажника он выкинул все, кроме запаски, но сейчас он все равно не закрывался, пришлось связать замки веревочкой.

Мама стала уговаривать бабу Нюру ехать с ними, та махнула клюшкой и просто покачала головой, повторив, что «за ней придут, что ей, старой, вас беспокоить». Мама вздрогнула, поняв, что не переубедишь, что самой бабой Нюрой ее доля определена и расписана на те несколько дней или недель вперед, что она собирается оставаться в городе. А живой или не живой… как карта ляжет, баба Нюра не была богомолкой, напротив, верила только в земное, всю сознательную жизнь игнорируя небесное, начиная с комсомольской юности в Казахстане, где она, вывезенная из горящего Смоленска, из-под бомбежек и артобстрелов, сперва училась сама, а потом обучала других, поездила по всем тогдашним стройкам, потом устроилась на узловую здесь, в Ярославле. До самой пенсии меняла пропахшие смолой сосновые шпалы, ловко выдирая из старых костыли, а затем вытаскивая потрескавшуюся деревяшку и заменяя новой, забивая кувалдой эти громадные гвозди: в ее бригаде всегда работали только женщины, мужчины на дороге оказывались либо обходчиками, либо начальниками. Потом вышла на пенсию, смеясь, рассказывала маме, что никак не может нормально мыть и вытирать посуду, всегда что-то да разбивается в руках, привыкших к другому усилию…. Мужа у нее так и не случилось.

Мама еще прощалась, но даже прощаясь, надеялась уговорить, когда Валентин закрыл багажник, выложив запаску на переднее сиденье. Отец подошел к ним, трогательно поцеловал руку бабе Нюре, оба смутились, повисла неловкая пауза. Валентин вздрогнул и нажал на клаксон. Садясь в машину, мама расплакалась.

– Никогда не думала. Надо же так… попрощались, – бормотала она, устраиваясь на заднем сиденьи. Баба Нюра, дабы не мучить их больше, ушла в подъезд, как-то разом опустевший, а ведь всего несколько дней назад в нем спали беженцы, да не только в нем, на лестнице черного хода и то располагалась семья, а на чердаке и подавно. Сейчас дом пустовал, вместе с Тихоновецкими со двора уезжала последняя машина, побитая временем и дорогой «Нива». Резво вырулив на улицу, она быстро скрылась за поворотом, помчалась по улицам стремительно пустеющего города. Шум мотора затих в непривычной, давно позабытой тишине, словно, пришедшей из зимнего леса.

Валентин завел мотор и стремительно помчался со двора, вырулил на Московский проспект, поехал по глухому, непривычному Ярославлю с разбитыми глазницами окон, с распахнутыми настежь дверями магазинов, с мусором, что поднявшийся ветер возил по мертвенным улицам; радио, что он включил по привычке, еще работало, передавая одно сообщение: на привокзальной площади с полудня и до шести вечера состоится раздача продуктов для добровольцев и нуждающихся. Прослушав сообщение в третий раз, отец выразил надежду, что это не последний раз, что кроме складов на вокзале, добровольцы найдут еще и знаменитый государственный запас, недаром же столько времени они проводят в здании мэрии в поисках документов. Мама, не в силах слушать, сдавленно попросила отца замолчать.

Машина шла ходко, прямо по двойной сплошной, но уже возле моста через Которосль Валентин вынужден был  притормозить. Толпа беженцев, к десяти утра увеличившаяся до плотного потока, не давала пробиться. До самого моста и еще километр после него, они вынуждены были, плестись с пешеходной скоростью, беглецы заполонили всю дорогу и очень неохотно расходились, услышав за спиной нетерпеливый гудок, а то и вовсе не уступали дорогу. Отец попросил не тратить зря аккумуляторы, только людей раздражает. Им-то идти почти две недели, а на машине ехать часов пять, есть ведь разница. Валентин смирился, за следующий час они продвинулись только до Телегина. Но затем пошло легче, уже от Спицына толпа поредела, а затем трасса М-8 и вовсе внезапно обезлюдела, оставшиеся позади путники шли не спеша, первые не торопились вперед, поджидая основную группу, меряя свою скорость по самым неторопливым, да еще по тем, у кого оружие, лишь отдельные группки, человек по пять-семь, сами по себе, двигались в своем ритме: в подавляющем большинстве люди от тридцати до пятидесяти максимум, имеющие опыт не только быстро ходить, но и дежурить по сменам, и стрелять, не раздумывая.

У Ростова Великого они снова попали в толпу, это как машина времени, подумалось Валентину, люди, что подходили к древнему русскому городу, вышли из Ярославля еще вчера,  и за день отмахав сорок километров, теперь брели снова, не так бодро, но все же с определенной уверенностью в себе и своих силах. Ведь ничего не случилось ночью, мертвецы не терроризировали, как стало понятно из разговоров во входившей в Ростов толпе, может, статься, и до самой Москвы так будет, кто знает, всегда надо надеяться на лучшее.

Отец посоветовал ему ехать через город проулками, так быстрее будет, да и завистливых взглядов сумеют избегнуть.

ГЛОНАСС не работал, хорошо хоть карты в памяти сохранились,  пошуровав по ним, Валентин выбрал оптимальный маршрут. На деле оказавшийся не очень удачным – Ростов будто покинули много лет назад, некоторые здания попросту рухнули, возможно, тут шли бои, хотя воронок Валентин не увидел, а вот просевшего грунта и рек канализации, текущей по улицам было предостаточно. Оказалось, инфраструктура города столь хрупка, что в отсутствие человека не продержится и недели, начав выходить из строя и разрушать все вокруг. Почему-то Валентин вспомнил виды разрушенного Цхинвала, за прошедшие после войны три года в нем практически ничего не было восстановлено, кроме правительственных зданий, городка, сооруженного московским мэром, да помпезного спорткомплекса, носящего имя Риты Ноймайер.

– Валь, прекрати снимать, следи за дорогой! – окликнул его отец. Валентин обернулся, но убрал телефон. Он уже сам не заметил, как достал его и начал съемки разрушенного Ростова. Сказывались последние дни, когда он ездил по городу и снимал, снимал. Профессиональная привычка, переросшая в какую-то подсознательную необходимость, что-то вроде ритуала, раз ты снимаешь это бедствие, значит, с тобой все будет в порядке.

За Ростовым потянулись бесконечная пустота дороги и окрестных поселков. Снова ни души, в своей машине времени они въехали в то время, когда Валентину казалось, что город продержится еще хотя бы несколько недель; уговаривал он маму несмело и отказом был почти удовлетворен.

Отец предложил сменить его за рулем, Валентин отказался. Ростов остался далеко позади, следом прокатился и Переславль-Залесский, еще одна группа, еще один скачок в прошлое, они покинули Ярославскую область, оказавшись на время во Владимирской, а затем только выскочили к развилке шоссе, левая вела к Сергиеву Посаду, правая огибала его по касательной, Валентин, не раздумывая, свернул направо, огибая город.

По дороге они уже несколько раз видели мертвецов, мелкие группы, то с одной стороны дороги, то с другой. Странно, но на этом ответвлении народу совсем не было, наверное, все пошли через город, в поисках либо временного отдыха, либо припасов, может того и другого разом. Шоссе оказалось разбитым, вероятно по нему гнали в Москву бронетехнику. Это было не сразу заметным, а только по прошествии нескольких километров, но поворачивать на старую дорогу Валентин не стал. Отец еще раз предложил сменить его. Снова покачивание головой.

– Напротив Сергиева Посада все равно сделаем остановку, надо перекусить, и так с утра не ели, – заметил он, оглядываясь. Машина вздрогнула, въехав в колдобину, всех основательно тряхнуло.

– Что случилось? – спросил отец, Валентин пожал плечами, выбрался из «семерки», посмотрел под колесо. Чертыхнулся.

– Сели. Надо помощь ждать. – отец ничего не сказал, выбрался следом. Пристально осмотрел севший на брюхо автомобиль, покачал головой.

– Тут машиной бы потянуть, а то вряд ли кто станет возиться. Да чтоб стащить, человек пять понадобится. А кто захочет – до Москвы еще пилить и пилить. Это если мы пеших найдем. Но по-любому, мы в невыгодном положении, сын, сам понимаешь.

Это было еще мягко сказано. Два часа спустя они пообедали и еще столько же молча ждали, выбравшись на обочину, прихода толпы, или проезда хоть какой-то машины. Тусклое промозглое сентябрьское солнце уже начинало клониться к закату, когда они увидели толпу, не позади, а впереди себя. Странно, она шла не по шоссе, а сворачивала на М-8 со стороны Сергиева Посада. Отец, не задумываясь, пошел к ним, криками пытаясь привлечь к себе внимание.

Первыми шли небольшие группки в большинстве своем состоящих из плотных, коренастых мужчин или молодцев лет двадцати – двадцати пяти, однако, ни один из них не выразил желание останавливаться хотя бы на минуту, хоть для того, чтобы выразить озабоченность, и уж тогда пойти дальше. За ними, на некотором отдалении, следовал народ пожиже, начали встречаться и женщины, опять же, большею частью молодые и крепкие, некоторые, будто защищаясь, вцеплялись в мужей или любовников, просто парней, с которыми шли бок о бок, чтобы только не расслышать слов помощи. Мама пробовала давить на жалость, но это было бессмысленно – от владельцев автомобиля к пешеходам. Ее сменил отец, затем Валентин, предлагавший уже деньги или продукты, или вещи, или проезд, кому как. Прошел час, полтора, но никто не остановился. Поток сперва поплотнел, затем снова начал редеть, перед ними прошло несколько тысяч человек, но ни один не остановился. Впрочем, один все же обратил внимание на мать: лишь чуть сбавив шаг, заметил просто:

– В Сергиевом Посаде мертвяков до кучи. Вам лучше поторопиться, – и не сказав больше ни слова, продолжил свое движение, смешавшись с остальными. Семью пробрала дрожь. Валентин попытался разыскать ответившего маме человека, но тот будто растворился меж людьми. Тогда он и начал предлагать все, что мог, вплоть до мест, но напуганные люди не слушали. Странно, они могли бы воспользоваться предложением поехать до Москвы, а не тащиться, но они боялись не успеть.

Еще через час поток кончился. И только тогда, по предзакатному шоссе со стороны Большого кольца показались людские тени, еще далеко, в нескольких километрах. Но прежде, нежданно разогнав толпу, проехал крытый «ЗИЛ», Валентин бросился перед ним, замахав руками, еле смог остановить. Грузовик, подпрыгивая на кочках выбитого гусеницами асфальта, останавливался очень неохотно, но наконец, притормозил и замер окончательно. Водитель не стал ставить на ручник, просто давил на тормоз, дожидаясь, пока запыхавшийся от волнения Валентин подбежит к нему.

– Чего еще? – спросил водитель, оглядываясь по сторонам, одна рука лежала на руле, другая придерживала пистолет.

– Наша легковушка, – он еле говорил, тяжело дыша, сердце заходилось. – Мы застряли тут. Вы ведь можете дернуть, пара минут всего, трос у нас есть. Посмотрите, – водитель недоверчиво оглянулся, он ехал по крайней правой полосе, где меньше было колдобин, па потому мог видеть, не вылезая, застрявшую прямо посреди шоссе «семерку». Видимо, он ожидал подвоха, какой-то неприятности, и недоверчиво косился в сторону машины, затем снова взглянул на Валентина. Тот распахнул куртку, доказывая свои незапятнанные намерения и отсутствие оружия. Посмотрел на напарника, сидевшего рядом, и хрупкую девицу, буквально зажатую меж двумя здоровыми мужиками.

– У меня народ сзади, – хмуро ответил водитель. Но напарник взглянул со своей стороны назад и кивнул.

– Можем попробовать.

Некоторое время меж ними проходила перепалка, помогать или нет, пока Тихоновецкий не заметил, что за это время они уже успели бы вытащить машину раз пять. Водитель кивнул, выпрыгнул на шоссе, достал свой трос и подцепил к крюку. Огляделся и взяв конец троса в руку, дал знак напарнику, чтобы он сдал назад. Девица тоже выскочила наружу, но ненадолго, едва машина проехала десяток метров задним ходом, она немедля заскочила обратно.

– Идиоты, кроты слепые! – вскрикнула она, высунувшись из окна, – Куда вы прете? Там же мертвяки одни!

Водитель оглянулся, и под взволнованную перебранку, доносившуюся из фургона, бросился назад, оставив трос, к кабине. Ошеломленный, Валентин машинально сделал пару шагов следом, «ЗИЛ» взревел мотором и помчался по дороге, дребезжа по асфальту тросом. Валентин еще пробежал немного, хотел кричать вслед, но горло перехватило. А когда обернулся, и вовсе замер на месте, закоченев.

И только рука механически полезла в карман куртки, вынула камеру и направила в сторону уходящего на север шоссе.

Передние еще пытались бежать, еще спасались от надвигавшейся толпы, медленно, неумолимо двигавшейся к Москве. Кто-то еще успел заглянуть в машину Тихоновецкого, зачем-то выдрать магнитолу, но на обратном пути, из недр салона, его уже поджидал укус, удивительно насколько быстро он подействовал, минута, и вор пал на асфальт, еще одна и поднялся, продолжая движение, не разлучаясь с магнитолой и после смерти.

Не задумываясь, что он делает, Валентин бросился к машине, странно, перед ним расступились не только живые, но и мертвые. Возле машины ни отца, ни матери не было, не было и на обочине, он попытался звать, голос сел, и лишь хрип вырвался из горла. Он бросился к краю шоссе, к одному, к другому – никаких следов, ничего, словно никогда и не было, словно он выехал один, и один спешил добраться до Москвы, второй раз пытался добраться, и второй же раз никак не мог этого сделать. Безумным взором Валентин оглядел окрестности, никого, уже никого, только мертвые, повсюду со всех сторон, только они одни. Медленно подходили к застывшему у придорожной канавы человеку с бешеным взором и работающей камерой мобильного, окружали, тот не сопротивлялся, наконец, долгожданный, да почти долгожданный укус, мгновенная тишина чувств и мыслей и вроде не то боль, не то страх, что-то трепетное пронеслось в затухающем сознании, что-то знакомое отозвалось в нем.

А затем мертвец, прежде носивший имя Валентин Тихоновецкий, поднялся, все так же прочно сжимая в руке мобильный телефон, к счастью не пострадавший при падении, и продолжил путь на Москву. Камера работала без перерыва еще полтора часа, а затем, пискнув отключилась. Странно, но именно тогда рука мертвеца разжалась, он выпустил камеру, та упала на траву, снова нисколько не пострадав; постояв подле нее с минуту, мертвец повернулся к потоку, вошел в него и продолжил свое бесконечное движение, направляясь к заветной цели, к Москве, путь до которой еще живым штурмовал дважды в этом году, дважды безрезультатно, и лишь теперь отбросив сомнения и страхи, что не сможет до нее дойти.

99.

Едва прибыв, утром четырнадцатого числа, Денис Андреевич немедленно созвал совещание Совбеза. Оставив себе всего часа полтора времени на подготовку: по прибытии в Шереметьево с ним случился нервный кризис, как реакция на все последние валом накатившие события, и роковой каплей стало то, что Екатеринбург отказал ему в пролете над своей территорией. Пришлось добираться обходными путями, по территории, не контролируемой диспетчерами Сибирской республики и лично местным князьком Ахметовым, в результате какого-то переворота пришедшего к власти как раз во время кружения президентского самолета над Владивостоком.

Слухи о катастрофической поездке президента распространились со скоростью несусветной. И хотя все агентства молчали, по Москве и особенно окрестностям прошел неприятный слушок о новых взаимоотношениях между президентом и премьером, дескать, последний решил, что Марков поигрался в президента и хватит. Так что ничего удивительного в последовавших следующим вечером прорывов «пятого кольца» столицы и переходе ее немыслимых десятков тысяч беженцев не было. Все это странно напоминало приход иудеев в Палестину из вавилонского плена, как раз на земли, занятые к тому времени, амаликитянами. Так что оставалось только ждать резкого, не всплеска даже, квантового скачка преступности. Даже пятьдесят тысяч армии и милиции вряд ли могли что-то противопоставить скученной, злой и голодной людской массе.

Как раз перед заседанием, я неожиданно оказался в непривычной для себя роли принимающего. Ко мне нанесли визит двое: беглец с приморского корабля, бывший глава Администрации тамошнего президента и его друг и коллега, редактор «Новой газеты». Вернее так, секретаря у меня не было, посему оба били челом Балясину о соизволении принять их светлейшим Артемом Егоровичем Торопцом. Как сообщил мне Сергей, едва не натурально били челом, чем его изрядно повеселили, в последнее время у нас мало что веселого происходит. Я все пытался узнать, почему не к кому-то из полпредов, советников или руководителю Администрации пришли эти двое, а потопали именно к руководителю Управления пресс-службы и информации, но ответа так и не получил. Мой зам еще раз вспомнил лица просителей, и, не выдержав, расхохотался. Я вытурил Балясина и принял просителей.

Передо мной предстали высокий и худой старик, опирающийся на плечо плотного бородатого мужчины средних лет с цепким взглядом и повадками дрессированного хищника. Оба представились. Первым взял слово Устюжный, в двух словах он обрисовал ситуацию, в которой оказались оба «последних оппозиционера нынешней власти», как он эффектно обозначил просителей, и сделав паузу, перешел к делу.

– Мы обратились именно к вам, зная, что вы единственный из членов Администрации входите в Совет безопасности, и потому, безусловно, пользуетесь определенным влиянием на Дениса Андреевича…

– Насколько я помню, – немедля возразил я, – вы встречались с президентом в Иркутске, – кивок в ответ, – Полагаю, за время встречи вы сумели изложить ему свои требования.

– Ну что вы, Артем Егорович, какие требования у старого человека, только нижайшая просьба.

– Почему бы вам не обратиться к самому Денису Андреевичу, а не пользоваться услугами одного из его помощников.

– Мы понимаем, на каком вы счету у президента, поэтому посмели обеспокоить именно вас. Видите ли, дело не совсем обычное, и просто так с ним не подступишься. Посему мы не смеем беспокоить своим присутствием ни главу государства, ни кого-то из высших лиц, а можем только передать просьбу через вас, Артем Егорович, – Устюжный влил в уши столько патоки, что я с трудом его слышал.

– В чем же состоит челобитная оппозиции к президенту? – поинтересовался я, постаравшись вложить в слова побольше сарказма. Не помогло, Устюжный казался непрошибаем.

– В даровании некоторых вольностей. О, нет, я неверно выразился. Скорее, возможностей. Видите ли, мое нынешнее место жительства не определено вовсе, коллеги моего, Дмитрия Андреевича, вынужденного перебраться, увы, не по своей воле, но под давлением свыше, по произволу, в район Очакова, и вовсе плачевно, вы же должны знать, какие там нынче порядки, в местном народе, происходят, и как отражаются на делах…

– Так чего вам надобно, – заразившись, и я заговорил архаикой, – новое место жительства?

– Простите, вы упредили мою речь, сразу подведя ее к самой сути. Да, к сожалению, нам остается только снявши голову, плакать и молить о снисхождении, видите ли, Артем Егорович, «Новая газета» закрылась окончательно, по причине даже не только не финансирования ее Управлением делами, но именно из-за ненужной уже оппозиционности. Ныне оппозиционность кончилась, и кончилась она плохо, как вы знаете. Посему мы склоняем свои головы перед вами, – оба синхронно склонили головы, – и предаем себя в ваши руки, равно как и всех сторонников наших, вольных и невольных.

Он еще долго говорил на эту тему, главред «Новой» ему поддакивал и порой кивал головой, видимо, стараясь не встревать в витиеватую речь Устюжного. Выходило так, что оба сдавали и своих и свои позиции, ради возможности безопасного существования. Когда наконец, приморский оппозиционер выдохся, я спросил:

– И что мне прикажете делать с вашими сторонниками?

– Суд ваш, – уклончиво ответил Устюжный. – Мы подготовили списки, Дмитрий Андреевич, будьте добры.

– Сотрудники «Новой», в том числе внештатные, отмечены красным маркером, – заметил главред, подавая папку.

Списки, несколько десятков листов, возлегли на мой стол, после чего Устюжный еще долго распинался о бедственном положении, покамест я снова не прервал его и не заметил, что свою миссию он выполнил.

– Уверен ли я, что вы донесете мое слово до ушей Дениса Андреевича? – спросил он напоследок. Я заверил, что оба могут не сомневаться, и уже отправляться восвояси. Оба ожидали, видимо, что я немедля буду беспокоить президента, однако, ничего подобного не произошло, я выставил последних оппозиционеров, убрал списки и отправился на Совбез.

Президент поджидал всех у входа, молча тряс руку и автоматическим жестом провожал к столу. Лицо его было белым как полотно, а глаза почернели – сказывалась бессонная ночь в аэропорту Хабаровска. Он дождался последнего, Нефедова, и только после этого сел за стол. Пашков уже кусал губы, глядя на своего выдвиженца, будто предчувствуя неладное. Предчувствовать ему оставалось недолго, едва Денис Андреевич сел, как накопленное в нем немедля излилось на участников Совбеза:

– Господа, – тихо произнес президент, – Россию мы просрали. Все вместе, совокупно. Если хотите, я завершил начатое.

– Денис Андреевич, – начал было Пашков, но президент не дал ему и слова вставить.

– Все, что осталось – несколько городов на Европейской части. Слышали насчет Ахмедова? Такая ситуация повсеместно. Верны только Питер, Подмосковье, ну и что там еще осталось, Новгород, Псков, Воронеж… – он вздохнул. – Только города. Сейчас сообщили, из Украины надвигается десант беженцев, так что и это ненадолго. Все ненадолго.

Денис Андреевич разом выдохся и замолчал. Пашков и Нефедов заговорили разом, к ним присоединилась Жиркевич, несколько минут беспорядочных монологов, затем снова вступил президент.

– Да, визит ни к черту, ничего подобного со мной не было, наверное, и не будет. Подобного унижения, нет, не то слово…. Неважно, – он будто бы говорил сам с собой, погрузившись в собственные думы. Потом очнулся, ощутив повисшее тягостное молчание. – Да, я же говорил о принятом решении. Еще на обратном пути, в самолете. Ничего необычного, просто месть, банальная месть мятежникам, которые…, – его затрясло, но президент кое-как взял себя в руки. Молчание стало поистине зловещим. – Я говорил с Председателем КНР с борта самолета, по счастью спутниковая связь еще действует. Он уже знал о случившемся, поделился схожей ситуацией на юге страны. Я предложил ему устраивающей обе стороны выход. Снять пограничные войска на всем протяжении границы от Амура до бухты Золотой рог. Он немедля согласился. Так что, господа, можете попрощаться с Дальневосточной республикой.

Тишина давила, поистине мертвенная тишина. Я вжался в кресло, ожидая взрыва. Но его не последовало. Скрипнуло кресло, поднялся Грудень. Вздохнул и медленно произнес, словно читая по бумажке.

– Я уже высказывался по этому поводу. Не хотелось бы повторяться…. Денис Андреевич, то, что вы сделали, не позволяет мне долее находиться в этом зале, в этом звании и, возможно, в этом городе, то есть, в этой стране. Простите, но я вынужден уйти, – он медленно, неловко, начал отцеплять с лацкана орден «За заслуги перед отечеством» сперва один, потом второй, – все они были вручены президентом. А я еще подумал, почему министр обороны пришел при параде, значит, знал, уже знал, имел разговор, и решил ответить сейчас, публично.

– Валерий Григорьевич! – резко произнес Пашков, но остался не услышанным. Грудень резко склонил голову, как бы отдавая честь и развернувшись на каблуках, вышел из зала. Сам прикрыл за собой дверь. Ордена остались лежать, поблескивая в лучах солнца.

– Кто следующий? – произнес президент, оглядывая собравшихся. – Ну же, я жду.

Ответа не было. Собравшиеся переглядывались, потом кто-то, кажется, Эггер, произнес несколько слов в защиту Маркова, за ним с ответным словом выступила Жиркевич, потом Лаврентьев, Яковлев. Президент попытался улыбнуться, вышло жалко, он понял это и немедля стер улыбку с лица, выглядел он жутко, словно жизнь окончательно покинула его, и, наверное, только присутствие Нефедова, к которому он постоянно поворачивался, не давало Маркову окончательно перейти в мир теней. Кажется, больше всего он ожидал подобных слов от Владислава Георгиевича, и от меня, но я молчал, кусал губы, но молчал, как и Нефедов, стараясь не встречаться взглядом с Денисом Андреевичем, чувствуя себя поссорившимся любовником, разом преданным, отторгнутым и замененным целым набором других, пусть более значимых, но менее доверенных.

Тишину пустых славословий неожиданно нарушил Яковлев

– Денис Андреевич, простите, не уведомил вас раньше и тет-а-тет, так сказать, данные поступили как раз перед заседанием. Мы недосчитались мэра города. На него совершено нападение, когда тот возвращался из Владимира, вернее, так: он попал в аварию, а после чего…

– Почему сразу не было доложено? – неожиданно резко возвысил голос Пашков. И тут же смутившись собственной резкости, постарался ее замять: – Влип в историю, я правильно понял? Это ему не впервой. Кто на сей раз попал под его царственный гнев?

– По первым показаниям, не доезжая километров пяти до Балашихи, машине мэра не уступили дорогу две фуры, груженые сухим молоком. Водитель «мерседеса» градоначальника пострадал, ничего серьезного, но мэр вышел разобраться, почему не уступили дорогу, вы знаете, он любит во всем сам разобраться. После чего незамедлительно был убит.

В зале воцарилось молчание, казалось, от произнесенных слов повеяло могильным холодком. Первым снова встряхнулся Пашков.

– Народ-то посерьезнел, – холодно заметил он. – Как некстати груз «Хаммеров» задерживается в Северодвинске. Сейчас они бы совсем не помешали.

– Вы правы, Виктор Васильевич, – тут же заметил Яковлев. – Я предупреждал мэра насчет безопасности на дороге, насчет участившихся случаев, но он слушать не хотел. Дескать, москвичи его любят, даже после кризиса он застрахован от всяких несчастных случаев, опять же, опросы….

– Я вас понял. Кто виноват в аварии?

– Разумеется….

– Нет, не разумеется, а серьезно.

– Ну как сказать… если не для протокола, то… ну вы сами понимаете, водитель «мерседеса» нарушил скоростной режим… простите… я забыл, за рулем находился сам мэр, водителя он посадил рядом с собой, он не пострадал…. Гм, понимаете, все так некстати и неловко получилось.

– Это уже по вам видно, что неловко, – отрезал Пашков, меряя взглядом раскрасневшегося Яковлева. – Что мэр, убит или не совсем?

– К сожалению, не совсем. Вы понимаете, водители, их сейчас задержали, конечно, они как к посту подъехали, обо всем сообщили…

– Молодцы, – по слогам произнес Пашков. – Словом, водители сдались, а мэр придет в столицу своим ходом… Ладно, у нас теперь есть возможность не морочиться с мэрией больше, а все функции возложить на правительство, так сказать, России, простите, не буду выражаться какой именно, по словам президента, – премьер бросил колючий взгляд на Дениса Андреевича, но тот не среагировал. – И так функции правительств города и страны во многом дублируются…. Григорий Антонович, откуда шел последний завоз? – спросил Пашков у министра торговли. Мазовецкий посмотрел в своем блокноте, но ничего оттуда не выкопал, «по всей видимости, из самого Владимира», – все, что удалось выжать из министра.

– Я полагаю, это последний заход, – добавил он, пытаясь оправдаться. Нас снабжает одна только Белоруссия, а с востока уже никто. Денис Андреевич, мне кажется, уже на той неделе потребуется ваше решение на вскрытие государственных хранилищ.

– Во Владивостоке их уже вскрыли, – резко произнес президент, морщась, словно, от зубной боли, впрочем, одно упоминание этого города сколь угодно зарубцевавшуюся рану может разбередить. И снова замолчал.

– Видимо, придется высылать отряды в города Золотого кольца. Те, что уже отсутствуют на карте, – согласился Пашков. – В целом я Григория Антоновича поддерживаю. Кто еще «за»? Единогласно, – мнение президента, не участвовавшего в синхронном поднятии рук, он проигнорировал. Но и Денис Андреевич не обратил внимания на этот диссонанс. Смотрел куда-то вроде бы на двери зала, и в то же время внутрь себя, меня невольно вглядевшегося в его потемневшие глаза, снова пробрал холодок. Яковлев что-то хотел сказать, но премьер его удержал: – Нет, Юрий Семенович, только не ваши хлопцы.

– Но Виктор Васильевич, не вся же милиция…

– Не вся. Но лучшая почему-то занята тем, что охраняет своих от всех прочих. Азербайджанцы свою диаспору, армяне, свою и так далее. Город фактически поделен на сектора влияния – и это безбашенность вашего воинства, Юрий Семенович, ничьего иного. Это спасибо патриарху, низкий поклон, за его движение «Московская Русь». Я сомневался, Денис Андреевич не верил, а Кирилл увидел и создал защиту. Все препятствовали появлению православных дружин в столице, а сейчас мы на них только и можем опереться. Да, Юрий Семенович, – Пашков никак не мог успокоиться, – именно на них мы и держимся сейчас, когда мэра может шлепнуть первый же попавшийся человек с ружьем. То, что мы до сих пор здесь сидим, скажите спасибо Кириллу, его решениям и действиям. А то посносили бы нам головы под самый корешок и все на этом бы закончилось – и мы, и государство и народ. Вы мне еще говорили, вера не сдержит народ, вера не способна себя защитить, что вы теперь скажете, Юрий Семенович? Ведь Кремль патрулируют именно православные дружинники.

Он вздохнул глубоко и замолчал неожиданно, буквально на половине фразы. Хотел сказать еще что-то, но оборвал себя, посмотрел только на все так же молчавшего Дениса Андреевича и начал сам завершать заседание. Только тогда президент встрепенулся. Попросил Нефедова остаться, но вместо директора ФСБ к Маркову подошел премьер.

– Буквально на два слова, Денис Андреевич, – произнес он, когда двери закрывались. Я тоже, как и Всеволод Георгиевич, не спешил покинуть зал, но Пашков настоял, нам пришлось выйти; Нефедов резко зашагал прочь с этажа, я еще немного подождал у дверей. прошел в свой кабинет, некоторое время глядел на папку, принесенную «последними оппозиционерами», а затем отправил ее в измельчитель. Нарезанное из правозащитников и сочувствующих конфетти, высыпал в корзину для бумаг и долго сидел, пребывая в какой-то странной прострации. Все мысли улетучились, я словно находился где-то далеко-далеко. От здания Сената, от Кремля, от Москвы, наконец.

Вечер наступил, но вызова от президента так и не последовало. Я вернулся домой, позвонил маме, узнать, что и как, ничего нового, вот только обитатели Барвихи постепенно упаковываются и переезжают в забитую донельзя Москву, в Серебряный бор. Мы поговорили об этом переезде, однако, мама пожелала остаться в Барвихе до ноября хотя бы, апеллируя к частям ФСО и ФСБ, размещенным по периметру коттеджей высших должностных лиц. Я не стал спорить, пожелал спокойной ночи и улегся сам. Снова снилась Милена, как и почти каждую ночь после того дня, в этот раз встал с разбитой головой: снова обнимал и целовал ее худенькое, хрупкое тело, во сне казавшееся совершенно фарфоровым.

А наутро снова был в Кремле. Денис Андреевич не приезжал, оставшись сегодня в Горках-9, не то разнос премьера последовавший за заседанием Совбеза, не то накопившаяся после неудачной поездки усталость, а может, все вместе дали о себе знать. День прошел пусто и неприметно, я съездил в министерство информации: вчера накрылся последний спутник, и вещание оказалось под угрозой срыва. Вещало только Останкино, и только на столицу и окрестности. Вот тут мне и стало отчетливо понятно, что Россия действительно кончилась. Хотя жизнь теплилась еще в Калининграде, в Тюмени, в Пскове, Новгороде, Архангельске и Астрахани, да во многих областных и республиканских центрах, еще контролируемых федеральными войсками, но теперь глас свыше до них уже не доходил – не мог дойти. Уходя, я просто махнул рукой, так и не найдя слов.

И снова в кабинет. И домой, в сон, к Милене. И обратно. События проходили мимо меня, не цепляя. В пятницу Денис Андреевич окончательно перебрался в Кремль – один. Супруга так и осталась в Ново-Огареве. Снова нестыковки в личной жизни, по слухам к ней ездил уговаривать вернуться Нефедов. Бесполезно, она не приехала. Оставшись в надежно охраняемом замке совершенно одна, Пашков и супруга, по отдельности перебрались в Москву; исполняя еще и обязанности градоначальника, Виктор Васильевич дневал и ночевал в Белом доме или соседней с ним мэрии, бывшем здании-книжке СЭВ. Старый дом на Тверской, тринадцать, отдали беженцам из правительственных поселков, многие офисные строения в центре Москвы теперь стали убежищем высокопоставленных особ. Да и в нашем доме стало тесновато.

В самом Подмосковье дела обстояли из рук вон. Как только до армии дошло известие о смене руководства, фактически, она перестала существовать. Илларионов никогда не блистал авторитетом, сейчас же возникшая пауза, да еще и странность указа президента, делавшая бывшего начальника Генштаба всего лишь исполняющим обязанности, окончательно подкосила боевой дух, вернее, желание оставаться в давно разложившейся военной массе. Дезертировали батальонами. Мгновенно оказались сданы сразу с десяток городов Подмосковья. В субботу синхронно пали Иркутск, Тобольск и Тюмень, что автоматически означало уменьшение вдвое нефтяного потока в первопрестольную. Вечером того же дня собранный было Совбез так и не проводили: президент по-прежнему пребывал в Кремле, но так ни разу и не посетил рабочий кабинет, он даже не сделал заявления по поводу своей поездки во Владивосток, вместо него выступил руководитель Администрации. Чем только подогрел слухи о скорой смене Маркова Пашковым. Денис Андреевич ни на что не реагировал, запершись в личных покоях. Пару раз к нему пыталась пробиться депутация, сперва от Сената, потом от самой Администрации, чьего главу он так подставил, но все тщетно. Все это сильно напоминало последний год правления Ельцина, когда тот тоже пропадал неделями, не то больной, не то пьяный, а его так же точно пытался выгородить Волошин.

К вечеру того же дня вести стали поступать куда тревожнее. Во-первых, участились случаи прорыва границ «пятого кольца», беженцы из соседних областей шли десятками тысяч и остановить их не было возможности, а ведь следом двигались зомби, нагоняя и сливаясь с потоком. Авиация последние дни работала круглосуточно, но действия летчиков оставляли желать лучшего, сказывалось и нервное напряжение и усталость, только за последнюю неделю в небе над Москвой разбилась дюжина самолетов и десяток вертолетов. А вот после того, как вечером пятницы последние части дезертировали из Люберец и Щербинки, летать стало практически некому да и неоткуда. В самой Москве давно уже застроили все свободные пространства, разве что часть бывшего тушинского аэродрома да Девичье поле, еще оставались пригодными для базирования вертолетов. Всего их на вооружении у Москвы осталось на воскресенье, восемнадцатое, сто семь единиц. Плюс еще три десятка штурмовиков, взлетавших и садившихся на свой страх и риск едва не на головы беглецов на то или иное в ту минуту свободное шоссе и гробившиеся ежедневно. Впрочем, когда к Москве, окружая со всех сторон подошли толпы беженцев, за коими следовали орды мертвых, продолжавших свое бегство из ниоткуда в никуда, ни один самолет взлететь уже не смог.

Это началось в ночь на понедельник. Вертолетная разведка доложила о приближении большой массы людей с разных направлений, этого ждали, этого боялись, но поделать ничего не могли; впрочем, что можно поделать в такой ситуации? С воздуха не было понятно, живы они или уже нет, сперва посчитали живыми всех, потому бомбежек не проводилось, но когда толпы начали разделяться, обходя Москву, запирая в кольцо, стало очевидным, что происходит. Доложили президенту, снова никакой реакции, Денис Андреевич, не хотел, не мог или боялся принимать, сигнал был послан Пашкову. Тем временем, тот собирался лететь в Уренгой, на вертолете, куда двумя днями ранее отправился председатель правления «Газпрома» Миллер, премьер-министра еле уговорили отложить опасный полет. Причина беспокойства более чем серьезна: в субботу днем из Уренгоя пришли новости, шокирующие любого – Ямало-Ненецкий округ вдруг объявил себя государством-корпорацией Газпром. С Миллером договориться не удалось, в целях экономии запасов самостийное государство перестало наполнять газопроводы. Москва ныне не могла повлиять на решение новой структуры, и прежде весьма самостоятельной, а ныне решившей эту самостоятельность продемонстрировать официально и закрепить территориально. Наверное, государство Газпром оказалось последним в длинном списке стран, решивших создать собственную структуру власти. Впрочем, до нас известия из-за рубежа доходили с трудом, а то, что там творилось, мало чем отличалось от происходившего в России. Точнее, в том, что можно было так называть, в Московской Руси, так будет правильнее. Ведь недаром, слово «Россия» исчезло из лексикона ведущих новостных выпусков сразу по возвращении Маркова домой. «Официальная Москва», «Кремль», «президент и правительство»: синонимов оказалось очень много. Эвфемизмов, означающих только одно – крах.

Газ перестал поступать в Москву как раз в ночь на понедельник. Слухи опередили, как всегда, новости, оказавшись и точнее и куда мрачнее в прогнозах. Счастье, Мазовецкий оказался расторопнее, чем от него ожидали, и не допустил паники, хотя бы в магазинах, отдав приказ вскрыть резервы. Белоруссия, последний наш партнер, в лице батьки решительно порвала с нами, перестав посылать продовольствие Москве через разоренные города Смоленской области, странно, подумалось мне, неужели Лукашенко умудряется до сих пор держать все под контролем, или это иллюзия, такая же, какой всегда тешат себя государи, понимая подспудно, что их положение поистине безнадежно, но возлагая уже не на небо, оно всегда молчало, но на слабых человеков, свое тщеславие, свою последнюю надежду, свои давно битые карты. Странно, размышляя так, я вспомнил кадры кинохроники – Адольф Гитлер на свой день рождения, последний раз выбравшись из бункера, награждает отличившихся в боях с советскими войсками детей, самому старшему, на мой взгляд, вряд ли исполнилось пятнадцать. В свои пятьдесят семь, он уже выглядел развалиной, немощным стариком; трудно поверить, что всего шесть лет назад он практически без боев захватил почти всю Европу, а спустя еще три года дошел до Волги.

Пашков отложил полет в никуда, и вызвав Яковлева и Илларионова закрылся с ними в зале Совбеза, я как-то даже не удивился подобному, видимо, слухи о смене власти оказались не столь уж беспочвенными. Все же решил сам идти к Денису Андреевичу, но отчего-то не решился, поэтому позвонил ему в покои.

– Артем, рад вас слышать, – голос не принадлежал президенту, со мной говорил кто-то еще. Отогнав стойкую иллюзию, я сообщил Маркову о начавшемся Совбезе, заметив, что его там ждут, что было сущей неправдой. Денис Андреевич долго молчал, слишком долго, я хотел повторить свой вопрос, когда он, наконец, ответил:

– Что же, вы тоже там присутствуете? – и не обращая внимания на мои слова продолжил: – Хорошо, пускай начинают без меня.

– Но вы подойдете? – продолжал настаивать я, понимая бесполезность любых ухищрений. И снова пауза.

– Артем, не сейчас, позже. Я… расклеился что-то.

Связь оборвалась. Я опустил трубку, устало сел в кресло. Принялся перебирать бумаги. Неожиданный звонок премьера из зала Совбеза.

– Не мог дозвониться до Дениса андреевича, занято, хотел бы у вас узнать, он изволит пожаловать на Совет? – я ответил. – И что же он… в смысле, как он?

– Не могу сказать ничего определенного. У Дениса Андреевича сильный стресс от всего пережитого, – мне показалось, даже не показалось, я почувствовал запах спиртного, проникший по телефонным линиям вслед за голосом президента. Но не говорить же об этом Пашкову.

– Я вас понял, – со значением, точно покопавшись предварительно в моей голове, произнес премьер и оборвал связь. Поняв, что дальнейшее пребывание в Сенате бесполезно, я отправился домой.

И ведь странно, в ту ночь я ничего не почувствовал. Впрочем, я никогда ничего не чувствовал и не верил, что подобное возможно. Ни с отцом, ни с Миленой, ни с Валерией. Поэтому, когда утром во вторник, двадцатого сентября, мне позвонили, чтобы сообщить, у меня просто на несколько мгновений остановилось сердце. Затем кровь ударила по глазам, застелив их черной пеленой и сделав ноги ватными, я упал на колени и бессильно, беспомощно разрыдался.

100.

Когда Вано остановился у станции «Аннино», там тоже жгли мертвецов, вонь стояла невыносимая, Настя попросила двигаться дальше, но тот покачал головой.

– Все, теперь разбегаемся.

– Но ты обещал, – опешив, пробормотала она. – Ты же сказал Тетереву.

– Я провел тебя в Москву. Все, дальше дорожки расходятся. Можешь идти с попом, уж он-то тут не пропадет.

Он свернул  в сторону проулка, и через минуту исчез за домами. Толпа, достигшая вожделенной Москвы, двигалась теперь куда медленнее, люди глазели по сторонам, осматриваясь, кто с искренним восторгом, кто с нескрываемым подозрением, но и те и другие встречали от местных лишь брезгливое раздражение – те, кто хоть день мог считать себя москвичом, сторонился новоприбывших, старался пройти быстрее по своим делам.

Настя немного растерянно посмотрела вокруг. Оглянулась в сторону Бутова и долго стояла так, не отрывая взгляда, толпа шла мимо нее, постепенно рассеиваясь, разбредаясь меж домами, забирая в Битцевский парк, ища свое место на ковчеге «Титаник». А она все стояла глядя, без мыслей, без чувств, будто все это оставила при переходе, будто без этого пересечение «пятого кольца» не свершилось бы; ее толкали, пихали локтями, она не обращала на это ни малейшего внимания.

Пока до нее не дотронулся Кондрат.

– Ты как Лотова жена, – странным голосом произнес он. И после паузы объяснил. – Смотришь на оставленный Содом и чего-то ждешь. Только что в столп не превратилась.

– Превратилась бы с удовольствием. Что еще прикажешь делать.

– Пойдем в метро, – вместо ответа сказал Микешин. Та резко выдернула руку.

– С тобой, с какой это стати?

– Но я не могу…

– Ах, да, ты же собираешься меня отмолить. Все еще собираешься, да? – он кивнул. – Да я и так по глазам вижу. Не пойму только, как ты все это будешь делать, когда сам нечист, разве что на меня польстился, так это вряд ли зачтется наверху. Или ты просто хотел мне приятное сделать? – он слушал, не перебивая, понимая, что ей сейчас надо выговориться, выплеснуть всю боль из души. – Нет, меня правда забавляет, что ты думаешь отмолить меня. Зачем тебе это? Ах, нет, постой, поняла. Ты через меня хочешь найти себе лазейку, маленькую дырочку и через нее попасть. Ну как же отмолил, спас грешницу. Как такого служку не вознаградить. Боюсь, только дырочка слишком мала, даже для твоего прибора.

– Это не твои слова, – тихо сказал Кондрат. Настя не ответила, она резко повернулась и пошла к метро. Сделав несколько шагов, остановилась. Подождала, когда до нее дойдет дьяк.

– Закрыто, – сказала Настя, лицо ее дернулось, она попыталась сглотнуть комок в горле, не удалось, невысказанные слова остались, пришлось проговаривать вслух: – Скажи. Нет, правда, скажи, зачем тебе было надо со мной? – он молчал. – Только ради меня? Мне захотелось, ты пришел на помощь. Добрый самаритянин. Долг исполнил.

– Мне показалось… – он оборвал себя на полуслове и закончил иначе: – Мне понравилось. Мне тоже, наверное, нужно было, – уже совсем тихо добавил Микешин. – Я ни разу не пробовал.

– Девственник, – говорить она начала одним голосом, а закончила совсем другим. Слово сломалось посередине. – Ладно, пойдем, станция закрыта. Жаль, у тебя рясы нет, пригодилась бы.

– Не надо юродствовать.

– Да я серьезно, вообще-то. Что мы с тобой будем одним моим ремеслом деньги добывать? На меня спрос будет, а вот что ты делать станешь?… – и тут же. – Прости. Пожалуйста, прости.

– Я понимаю, – поспешил заверить он, как-то символично оглядываясь.

– Нет, не понимаешь, – совсем тихо сказала Настя. – У меня задержка уже десять дней. Смешно, правда?

Кондрат не ответил. Осторожно обнял ее, Настя не отстранилась, повел мимо станции по Варшавскому шоссе. Какое-то время они брели в потоке людей и машин, толпа перегородила дорогу начисто, но после станции «Улица академика Янгеля», они остались одни. Настя попросила пить, он купил бутылку минералки. Посидели в скверике перед длиннющим домом, растянувшимся на полкилометра вдоль трассы. И затем, солнце уже поднялось высоко, двинулись дальше, спустились в метро, странно, но проезд не подорожал, с той поры, как Кондрат последний раз побывал в нем, отправляясь из Бутова в храм Ктулху, впрочем, не в деньгах дело, а в проходе через турникеты, несколько милиционеров стояли наизготовку, всегда ожидая худшего, толпа, пытавшаяся пробиться в метро, реагировала нервно, некоторые пытались проскочить быстрее, не заплатив, на них не обращали внимания: значит, точно живые. А вот отклонения от ритуала нервировали всех, особенно, если человек, закопался перед турникетом, пытаясь правильно приложить магнитную карточку к желтому кружку.

Как раз перед тем, как им спуститься к кассам, там произошла небольшая стычка, хлопнул выстрел. Кондрат невольно шарахнулся назад, но окружавшие его беженцы не поняли здравых намерений, они вообще уже не рассуждали, просто шли в метро, самое безопасное место в Москве, и не выпустили парочку из своих рядов. Микешин дернулся еще раз, но поток оказался сильней. Тогда он неожиданно сообразил, как действовать: перепрыгнул через ограждение, подхватил девушку и перетащил ее тоже. Кто-то из работников метрополитена свистнул на него, Кондрат невольно улыбнулся; вместе с Настей они побежали по ступенькам вниз.

Достигнув станции, она обняла Микешина. Коснулась губами его губ.

– Спасибо. Я не ожидала, – Кондрат стоял перед ней молча, не подняв рук. Она отстранилась. – Куда мы теперь?

– Ближе к центру. Там спокойней. Да и надо зарегистрироваться где-нибудь, все помощь.

Настя неуверенно согласилась, она имела опыт «регистрации», тогда это кончилось первым опытом на панели. Да и уверенности в успехе дела им поубавили сами беженцы, практически живущие в метро, рассредоточившиеся на станциях, особенно глубоких, большею частью центральных, в переходах меж ними; они не просили милостыню, не приставали к прохожим, – здесь пытались выжить хотя бы то время, пока метро не закрывалось на профилактические ночные работы, на самое страшное время, с часу ночи до шести утра. В подземельях, как ни противоречило это науке, тоже скапливались мертвецы, в тоннелях и закрытых переходах, выжидая своего часа, а потому помимо обычной проверки путей и коммуникаций, в подземку спускались и тяжело вооруженные омоновцы своей стрельбой частенько эти коммуникации нарушавшие. Неизбежная дань кажущейся безопасности подземного мира.

Особенно много беженцев было в бесконечных переходах узла «Библиотека имени Ленина», «Арбатская», «Боровицкая» и «Смоленская». Пара пробиралась мимо кормящих матерей, разложивший свой нехитрый скарб стариков, слушающих радио подростков, картежников, торговцев, менял, проституток, отдававшихся тут же, в крохотных складских помещениях, где до времени стояли, заряжаясь, громоздкие поломоечные машины, ныне находящиеся в непрерывном движении или в телефонных кабинках. И только тут выяснялось очевидное: выход в город надежно закрыт на всех центральных станциях в пределах Садового кольца, остались только переходы на соседние ветки. Побродив по верхним уровням  и так и не попав никуда, они вынуждены были повернуть и искать ближайшую открытую станцию. Коей оказался «Ленинский проспект».

Здесь они нашли «Центр регистрации временно перемещенных лиц», на взгляд попристальней оказавшийся всего лишь справочной. Девица, сидевшая за неработающим монитором, предложила им сходить на завод Серго Орджоникидзе, или в помещения института стали и сплавов, или в ближайшие «почтовые ящики», поглядите сами, там должны оставаться места, пока еще не расхватали, вас же много сегодня в Москву вперилось. На вопрос Кондрата, чем же они тогда занимаются в центре, та пожала плечами.

– Меня еще к локальной сети не подключили и не факт, что подключат. Так что ищите и обрящете, – это уже впрямую относилось к Кондрату, заявившему о своем положении, и рассчитывавшему на ответную любезность. Когда они выходили, эта любезность все-таки сработала: – Да, чуть не забыла, у нас есть очередь на запись в добровольческую организацию «Московская Русь». Можете оставить заявление. Вы кто по званию, дьяк? У меня написано требуются священники, но может это одно и тоже, – и не дав Микешину договорить: – В любом случае, приходите завтра.

Эта беззаботно брезгливая благожелательность покоробила Кондрата, однако, он кивнул с охотою и вышел к дожидавшейся конца беседы на крылечке Насте.

– Ты же вроде собирался меня отмаливать, – усмехнувшись, колко заметила она, – или передумал? Или совместить решил?

– Я хотел устроить нас поудобнее. Жаль, не вышло.

– Да уж, не того ты звания человек. Не зря я говорила с самого начала, что мне придется тебя на шею посадить. Ну, чего стоишь, пошли разбираться по «ящикам» или куда она сказала.

С этими словами, она бойко двинулась в сторону улицы Вавилова. Микешин, замешкавшись на мгновение у крыльца центра, поспешил за ней. Сознание того, что Настя возьмет труды на себя и невольно заставляло его вздохнуть свободней, и приступами отчаянного раскаяния стесняло грудь.

Как Настя и говорила, первые дни именно она кормила их обоих, с большой, как показалось, охотою приступив к прежним своим обязанностям. Возражения Микешина она не приняла, а Кондрат, поймал себя на том, что и слава Богу, куснув губу, попытался ее отговорить, она просто выругалась и велела ему не высовываться, и лучше отмаливать, то бишь, хоть чем-то заняться. В самом деле, при появлении по первому же адресу, в ближайшем «ящике, где сквозь гам и шум, почти невозможно расслышать собеседника, а в духоте казалось немыслимым провести и пять минут, он растерялся, и в итоге был выставлен на улицу. Она немедля взяла все в свои руки; переговорив пять минут за закрытыми дверями с хозяином, получила ночлег, «так и быть, на двоих», в бывшем торговом центре на улице Орджоникидзе, еще раньше там располагался завод, в его цехах, переделанных сперва под магазины, а затем под жилье для беженцев, им и бросили два матраца, вероятно, со тамошних складов и взятых. Кондрат вспомнил, когда-то он здесь покупал себе обновки, еще во время служения в «гламурном» храме.

Теперь же они тут пробавлялись, воистину, чем Бог пошлет. В разговоре с хозяином Настя представила Кондрата священником, он спросил, потребна ли его помощь, на что хозяин только усмехнулся: не тот контингент, поздновато спохватился, вот кабы не было мертвяков, тогда милости просим. Еще и денег дали б.

– Тут каждый в свое верит, можешь сам посмотреть, ну а коли найдешь православного, все твои, – усмехнулся хозяин, дав указание подчиненным выдать поселить новеньких куда-нибудь. Так уж усмехнулась судьба, но в предложенной секции Кондрат частенько покупал недорогую и неплохую одежду известных марок, себе и Кольке. Вспомнив о пареньке, Микешин невольно почувствовал ком, застрявший в горле, но воспоминания мгновенно рассеялись, стоило только войти внутрь и попытаться подыскать себе место.

Первые дни он пытался молиться. В уединении, но оно находилось лишь в отхожем месте. Да и там, о чем можно говорить со Всевышним, когда за фанерной дверкой люди справляют прямо противоположные потребности. Он пытался отгородиться от мира, но мир преследовал его и на улице, и в бесчисленных переходах бывшего завода, цехах и складах, всюду, находился хоть кто-то, пытаясь расположиться и хоть как-то обустроиться на новом месте. Пусть ненадолго, многие прекрасно понимали, сколь хрупок и уязвим установившийся мир, но хоть какое-то успокоение и душе и телу. Больше последнему, ибо о первом старались не думать. А если и думали… до чего же странны оказывались эти думы.

Православие, еще месяц назад казавшееся непоколебимым монолитом, ныне было с легкостью с охотою предано, не только забвению. Вера в канонического Бога не приносила желаемого результата, молитвы казалось, отторгались небесами, а потому люди искали утешения в иных местах. Всякий находил свой предмет поклонения, будь то сами зомби, некие безымянные высшие силы, способные их усмирить и остановить, духи, род, предки и кости тех, кто остался лежать в этой земле, прямо под ними, ведь наверняка под заводом найдется немало сгнивших в земле, в далеком ли прошлом или совсем недавнем, не все ли равно. Лишь бы смогли помочь, ведь они разнятся только тем, что не встали, почему бы не обратиться к ним.

Кондрат, кусая себе губы и грызя ногти, пытался смириться и с этим, как смирился с тем, что Настя нимфоманка, и лишь молил Господа, чтобы та выносила дитя и не получила какой дурной болезни, ведь ныне никто, кого бы она ни приводила себе на матрац, не предохранялся, да и не собирался этого делать. Несмотря на то, что сами из благополучной Москвы, и сносились с понаехавшей.

С беженцами Настя в принципе не имела дел, оно и понятно, что с них можно взять. Немногие из жителей завода-магазина шли на все, чтобы получить хотя бы кровать и поменьше компаньонов. Остальные просто смирились, ибо получили, если не то, о чем мечтали, то хоть половину мечты: защиту и крышу над головой. Ну еще хлеб насущный, не дававший умереть с голоду: все обитатели, что под кровом, что бескровные, получали раз в день гуманитарную помощь, привозимую в баках с ликом покойного мэра. В торговом центре они жили своей новой-старой жизнью: как прежде воспитывали детей, любили и ненавидели, разве что не стесняясь сторонних глаз. Пили и нюхали, бредили и сходили с ума, писали дневники, стихи и прозу и даже музицировали, благо и такой магазин находился в цехах бывшего. Переполох начинался лишь, когда умирали. А потому каждый, даже во время сна, попойки или соития, держал при себе какое-нибудь оружие, благо уж что-что, а оружие тут не считалось запретным плодом. Иногда с его помощью выясняли отношения, но крайне редко, за подобное можно было запросто снова оказаться на улице в стылом сентябре, а к подобному никто не стремился. В следующие за заселением дни температура резко упала до семи-девяти градусов в дневные часы, мало чем отличавшиеся от ночных, освещение не выключалось ни днем ни ночью, ибо свинцовые тучи, цеплявшие верхушки домов, не пропускали свет солнца, круглосуточно возвращая блики фонарей на землю. В наступившей темени и слякоти, в туманах и сырости, утро отмечалось лишь хлопками обрезов охраны, выходившей часов в шесть «пострелять мертвяков»: возле складов, на парковке расположился палаточный городок, ежедневно не досчитывавшийся нескольких человек. В зыбком сне, прерывавшимся холодом и им же продлевавшимся в вечность, охотники на зомби бродили меж палаток в предутренние часы, когда сон тонок, а смерть караулит у каждого входа, искали только что обратившихся и, не давая им опомниться, уничтожали. К ним так привыкли, что сами жители палаточного городка приглашали их к себе, охранники, по понятным причинам, отказывались, что им делить с голытьбой, но иной раз предложения были либо очень настойчивы, либо очень заманчивы. А через три дня по заселению Кондрата с Настей, хозяину пришлось менять зазевавшуюся команду и это во второй раз за последние десять дней.

Парочке достались матрацы как раз с краю, у окна, холодно, но зато хоть какое-то подобие интима. Настя работала на ближайших улицах, беззастенчиво предлагая себя всяким, кто приостанавливался подле нее. Немногие соглашались, но согласившиеся расплачивались натурой, так было проще, рубли, доллары, евро, прочие фунты валюты, давно стали чем-то посторонним, без чего вполне можно было прожить даже в этом новом Вавилоне. Магазины, конечно, работали, даже транспорт ходил и чего-то стоил, но для поселившихся в Москве беженцев ни первое, ни второе значения не имело: идти было некуда, покупать через пару дней не на что. На помощь государства, они не рассчитывали изначально, а государство, в свою очередь, гуманитарной баландой закрывало глаза на их проблему. Главное было не оказаться на улице, в холоде ночей, в палатках и спальниках, всякий раз рискуя либо не проснуться, либо проснуться от вкрадчивого укуса мертвого, который, по слухам, очень трудно ощутить, как трудно, несмотря ни на что, почувствовать присутствие зомби. Тем частенько удавалось незамеченным пробраться на тщательно охраняемую территорию буквально под носом стражей, пройти за спиной так, что те спохватывались, когда становилось поздновато. Реагировали только животные, своим диким, ни на что не похожим страхом, а потому любая бессловесная тварь ценилась обитателями палаточных городков особенно. Хотя и не жила долго, встреча с ожившими мертвыми, особенно многократная и часто повторяющаяся, стоила ей долгих годов жизни; или недолгих, если речь шла о крысах.

Счастье, что всего этого обитатели завода оказались избавлены. Другой статус, другая система страхов и надежд; ничего не изменилось в этом мире, говорил Кондрат уставшей за день Насте, дремавшей под его расплывчатые речи, все та же цивилизация статуса, вот только система ценностей стала иной. Если прежде она определялась фирмой изготовителем, неважно чего, одежды, часов, машины, то теперь почти исключительно способностью защититься от зомби, а все прочее отошло на второй план. Неважно, как ты одет, но если ты живешь, скажем, в пределах Садового, это уже многое о тебе скажет. Если в пределах Третьего транспортного, это статус пожиже, а коли в спальных районах да еще на периферии…. Кондрат взглянул на Настю, та безмятежно спала; он замолчал, вздохнув и тихонько лег рядом с ней. Даже спящей она напоминала ему Кольку и от этой мысли никак не хотелось избавляться. Наверное, девушка давно заметила и расшифровала его взгляды, но молчит. А когда проснется, снова уйдет, да у нее такая неудовлетворимая потребность, такой диагноз, наверное, и болезнь эта с одной стороны, доставляет ей некое подобие удовольствия, а с другой обеспечивает их обоих.

– Господи, – прошептал Кондрат едва слышно, – неужели Ты задумывал именно это? Все это изначально.

Он замолк, устыдившись, убоявшись своей мысли.

На следующий день Насте попались молодые девушки, жаждущие новых ощущений, переспать с беженкой, наверное, для москвичек было действительно экстремальным занятием. Она не отказывала, ни одной, ни второй, ее подруге, присоединившейся  к ним чуть позднее. Кондрат вышел, кажется, он один обращал еще внимания на такие тонкости, остальные остались зрителями, впрочем, особо впечатлительных детей дошкольного возраста все же прогнали, чтоб те не мешали никому, мамаша, кормившая грудью ребенка на соседнем матраце, вынуждена была подвинуться, но так же не имела ничего против. Кто-то мастурбировал, наслаждаясь зрелищем, кто-то снимал на мобильный телефон, вот как несколько дней ставшей просто игрушкой – сотовая связь прекратила свое существование. Кто-то беззаботно спал, равнодушный к вздохам и вскрикам.

Когда они кончили, и Настя вышла, немного передохнуть, пересчитать выручку, – с ней все же расплатились деньгами и обещанием обязательно придти еще, потому что понравилась, – на входе столкнулась с взволнованным Микешиным, появившимся перед ней будто из ниоткуда.

– У вас все? – выдохнул он, и не дожидаясь ответа, продолжил: – Можешь не пересчитывать, до меня тоже кому-то дело нашлось.

Она подняла голову. Рядом с Кондратом стоял невысокий молодой человек, типично кавказской внешности, который, словно чувствуя необходимость в подтверждении слов отца дьяка, произнес:

– Мне срочно нужен священник, – как ни странно, совсем без акцента. Она кивнула, а вот следующая фраза ее не удивила вовсе. – Впрочем, и ты, если не занята, можешь пойти.

101.

У здания Администрации народ стал собираться с полудня. Милиция отнеслась серьезно к акции, подготовилась, немногочисленные протестанты к вящему своему изумлению увидели строй ОМОНа и два десятка грузовиков, перекрывших соседние улицы.  К часу площадь оказалась оцеплена полностью, протиснуться на нее можно было лишь через плотные порядки милиции, пара сотен собравшихся оказалась в плотном кольце из не менее чем тысячи бойцов. Многим показалось, что и лица ОМОНа знакомые, равно как и их методы. По крайней мере, шепоток по площади такой прошел. А после толпа начала скандировать: «Дзюба, что ты натворил!», протяжно так, нараспев.

Сам Лаврентий, услышав первые крики, немедленно подошел к окну.

– Разорались, – буркнул он в пустоту кабинета. – Дня не прошло, уже понеслось. Как дети малые. То одно им не так, другое не эдак. Что мне прикажете перед вами с Марковым меряться, кто из нас больший царь? Еще неизвестно, кого бы вы приняли, а кого выставили, – после недолгой паузы произнес он, хмурясь. Селектор пискнул, начальник гарнизона поинтересовался, может уже начать разгон. Дзюба, выругав того, повесил трубку. – Видимо, как бы страна не называлась, она всегда будет такой. Вот разгоню я вас к чертям собачьим, небось мне первому будете потом жопу лизать, ни о каком Маркове не вспомните.

Лаврентий отошел от окна и некоторое время бесцельно бродил по кабинету, не зная, чем заняться. Крики за окном раздражали, стеклопакет от них не спасал, шум кондиционера не заглушал – день выдался изумительно теплый и ясный, такой тихий, погожий, спрашивается, чего ради эта пара сотен лоботрясов рвет свое хайло перед зданием Администрации, будто и впрямь может не только докричаться, но и, докричавшись, изменить прошлое в свою пользу. Заставить самолет Маркова приземлиться, а Дзюбу встретить его в на дорожке и начать переговоры.

– Они российский флаг подняли, – доложил командующий, снова влезая в мысли Дзюбы.

– Да хоть армянский, мне что. Пусть горланят. Неужто вам так неймется кулаки почесать? – после этого командующий не отзывался более. Лаврентий сел за стол и взяв себя в руки, начал готовить распоряжение о введении чрезвычайного положения на территории столицы республики, а так же во всех крупных городах «в связи с угрозой безопасности и здоровью граждан». Это ему напомнило что-то очень знакомое, пальцы быстро набили набившую оскомину цитату, Дзюба просмотрел написанное, и тут же стер, а затем написал снова, изменив на «в связи с реальной опасностью появления в указанных городах больших групп живых мертвецов». Все равно отдавало душком прошедших времен. Вызвал секретаря – Надя наконец-то ушла со столь несолидной для первой леди работы, став главой по-прежнему несуществующей Администрации президента, этакий укол Устюжному, который, впрочем, все равно его не заметит..

Пристально взглянув на двадцатилетнего парня, Лаврентий приказал отрихтовать текст и вернуть на подпись. И снова подошел к окну.

Толпа уже накричалась и намахалась, и теперь, убирая мегафоны, сворачивая флаги, постепенно разбредалась, явно недовольная реакцией власти. Вернее, отсутствием таковой. Дзюба дождался ухода последнего, вызвал к себе командующего и сперва извинился за грубость, допущенную в телефонном разговоре, а затем снова разнес в пух и прах за «аракчеевщину». После чего остался наедине с собой, немного приходя в себя. Хотел позвонить Надежде, но та опередила его, неожиданно появившись сама в кабинете, настолько неожиданно, что Дзюба лишь обернувшись и завидев ее, вздрогнул всем телом. Она улыбнулась, подошла к нему, обняла. И отстранившись, немедля заявила:

– Я не понимаю, Ларя, что здесь происходит. Ты провел такую работу, столько всего сделал, ты собрал половину России, и вдруг. Что на тебя нашло, вообще, объясни мне пожалуйста? Нет, объясни серьезно, я ведь прекрасно все вижу.

– Да не сомневаюсь, – устало вздохнул Дзюба, посматривая на свою супругу. Всего несколько дней прошло, как они расписались в загсе, а она уже совершенно другой человек. Даже именует его иначе. С каким-то плохо скрываемым пренебрежением, что ли. Или нет, скорее, с фамильярностью человека, добившегося своего, и даже большего, и могущего уже спокойно похлопывать по плечу недавнего своего покровителя, зная и то, что большего от него не получит, и что обратно тот ничего не вернет. Дзюбе еще некстати вспомнился Устюжный, он скрипнул зубами с досады и отвернулся, глядя на Муравьева-Амурского. Предательство учителя преследовало его повсюду, вот и сейчас казалось, на него смотрит не основатель города, а верный слуга Кремля, создавший новый форпост в далекой дали от столицы, надежно прикрывший новые земли от неизбежных набегов, установивший порядки и приложивший массу усилий, чтоб здешний народ, вроде бы искавший в этих местах волю, позабыл о ней, оказался забран в войска, дабы защищать фронтир от «косоглазых», с которыми так стремился разобраться решительный и бескомпромиссный генерал-губернатор всея Сибири.

Устюжный по своей бескомпромиссности так походил на него, вернее, так пародировал его, что Лаврентий подпал под его влияние почти немедля. И столь убедительно учитель играл свою роль, что ученик не мог отличить слов правды от слов лжи в его устах. Пока тот позорно не сбежал в Кремль, предоставив отдуваться перед оставшимися Лаврентию одному. А одному получалось плохо. Весь пыл, все обаяние и влияние внезапно испарились. Недаром же за Устюжным последовали другие, он увел, как казалось Дзюбе, лучших, обескровив молодую республику. И теперь преданный учителем ученик тщился изыскать способ хоть как-то отомстить бежавшему наставнику. Надеялся уколоть его побольнее, прекрасно зная, что Глеб Львович ничего не узнает.

– Так и не будешь говорить, – констатировала как неизбежный факт супруга, подходя к нему. – Ларя, ну ты ж президент, веди себя прилично. А то как дитя малое, чесслово. – Это последнее словечко, и прежде царапавшее Лаврентия, ныне и вовсе заставило его отшатнуться. – Ну что тебе опять не по нраву?

– Надь, прекрати, в самом деле. Мне все не по нраву. Вот сегодня утром, я имел мазохистское удовольствие говорить с якутским князьком. Он дескать, после случившегося, решил передумать, и не хочет вступать со мной в союз, а хочет извернуться, и бить челом Маркову, чтоб у него опять получить ярлык на княжение. Моего слова ему показалось мало.

– Какого слова?

– Что ни один Марков здесь никогда больше не появится. Он заявил, что не хочет получать ковровую бомбардировку его резиденции, или спецназ, как в Элисте, а хочет нормально дожить до пенсии, вырастить внуков и…. старый дурак.

– А чего ж ты от него хотел? Он и так проработал, почитай, всю жизнь, на власть, только-только развернулся в Якутии и вдруг как снег на голову, вся эта катавасия. А затем еще ты на вороном коне и со своим царством-государством. У любого пенсионера и так от тебя мурашки по коже.

– Ты его начала поддерживать? – презрительно, насколько мог, поинтересовался Лаврентий. – Или снова «входишь в положение»? Так вот, Надя, не надо «входить в положение», он прекрасно обойдется без нас. Заявил, что документы его парламент, заметь, его парламент, ратифицировать не будет, когда же я намекнул на северный завоз….

– Боже, ты еще и мелкий шантажист.

– Когда я намекнул на северный завоз, – упрямо гнул свое Дзюба, – он заявил, что за всеми вопросами обращаться к его и.о., а он самолетом в Москву. Боюсь сегодня меня будут дергать еще и сообщениями из Комсомольска-на-Амуре и Николаевска-на-Амуре. Половина Хабаровского края просто как отрезана.

Наконец, Надя поняла, чего от нее действительно надо Лаврентию, приласкала и приголубила его. Снова зазвонил телефон. Дзюба положивший голову супруге на колени, дернулся, будто коснувшись оголенных проводов. Звонил мэр Хабаровска, отчитывался о несанкционированном митинге в котором, только по данным МВД, участвовало до пяти тысяч человек. Митинг удалось быстро разогнать, и почти без применения насилия, за что Лаврентий выразил мэру свою искреннюю благодарность.

– Чего радуешься, – тут же охолонула его Надежда. – Завтра там соберется тысяч двадцать, а то и полгорода.

– Я подготовил указ о введении режима ЧП.

– Ты вдруг так испугался своего народа? Он же только тебя поставил.

– Как поставил так и снесет, Дальний Восток все-таки, – буркнул Лаврентий, впрочем, настолько тихо, что супруга, которой явно не предназначались эти слова, их и не услышала. И уже громче добавил. – Никогда бы не стал запрещать, коли не зомби.

– То есть не о своей репутации беспокоишься.

– Надь, оставь эти дурацкие шпильки. Как не надоело. В городе полным-полно мертвяков, а все силы заняты тем, что охраняют митингующих. Это ненормально.

– Конечно, ненормально, убери оцепление  и отправь его на прочесывание города.

– Мило. А кто будет защищать митинг, если на него мертвяки нападут? Или мне прикажешь всем оружие выдать, для самообороны. Эдак мы половины города недосчитаемся через полчаса.

– Да не дай бог, – тут же открестилась супруга, но своей позиции, понятно, не изменила, уже из вредности. Они препирались несколько минут, наконец, новый звонок заставил Дзюбу вытурить главу собственной Администрации из кабинета и закрыть дверь на замок. На сей раз беспокоил Тикусемо.  Дзюба недовольно поморщился, Акио-сан, уже на правах прямого посредника, звонил каждый день утром и вечером, то узнавая обстановку, то напоминая о соглашениях, которые Лаврентий обязался выполнить в кратчайший срок. В первую очередь, конечно, Курилы, Дзюба согласился обменять их на гуманитарную помощь и режим наибольшего благоприятствования, документы давно лежали на столе, но после не случившегося визита Маркова он все не решался вынуть их из сейфа.

Как теперь не решался на многое. Вставить слово поперек супруге, к примеру; вот странно, прежде он с таким успехом манипулировал своими женщинами, диктовал им условия, переменял одну на другую в случае неуспеха. То же поначалу было и с Надей. А теперь… влюбился он что ли.

Дзюба поднял трубку. Тикусемо любезно поздоровался, пожелал доброго дня, поинтересовался самочувствием, надо полагать, разговор предстоял долгий и сложный, раз уж ему предшествовали такие преференции. Лаврентий взаимообразно поговорил и о состоянии самого Акио-сана, тот благоразумно ушел от ответа, и тут уже приступил к делу. Разведка его работала будь здоров, Дзюба еще не получил всех сведений о случившихся митингах, акциях протеста, манифестациях и просто погромах, а Тикусемо уже интересовался его мнением, манипулируя цифрами так, будто речь шла о далекой истории.

– Полагаю мэр Хабаровска поступил разумно, воспрепятствовав проведению массового митинга, дабы избежать как возможных беспорядков, так и унижения вашего общего благоприобретенного статуса, – снова без запинки на хорошем русском глаголал представитель страны восходящего солнца, – Видите ли, Лаврентий Анатольевич, вам пока нечего бояться, я уже исхожу из опыта нашей новейшей истории. Тогда в равной степени много было столкновений на почве перемен, заготовленных для нас нашими для кого поработителями, для кого избавителями – именно этот вопрос стоял очень остро, гораздо острее, нежели для вас сейчас. Но наше правительство поступило весьма мудро, не давая разгуляться противостоянию, и подавляя наиболее активные попытки противодействия его курсу, разумеется, в рамках демократических процедур, именно так, как поступили вы, как поступил мэр Хабаровска, – говорить, что разгон демонстрации целиком и полностью инициатива мэра, Дзюба не стал. Тикусемо продолжил успокаивать, рассказал о беспорядках в Комсомольске-на-Амуре, оказывается, пока эти сведения до президента Дальневосточной республики не дошли, ночью там случились столкновения, были разгромлены дом культуры, несколько магазинов, сожжено два десятка машины. Сходная ситуация сложилась и в Николаевске-на-Амуре. Вам должны были рапортовать о подобном.

– Ну да, разумеется, – Дзюба недовольно подумал, когда же до него самого сведения будут доходить с той же скоростью, что до японских ушей. Вообще, откуда у Тикусемо такая разветвленная сеть в его вотчине, ведь японцам не позволялось никогда и никуда лезть на территории Дальнего Востока, шутка сказать, даже договор о мире Россия так и не подписала, продолжая, как и СССР, находится с Японией в состоянии войны. Ни территорий ни отдавала, даже намеков не было, не то, что Китаю. Да что территории, совместных предприятий на пальцах пересчитать. И все же японцы сорганизовали тут мощное подполье, и это при том, что особой любви к ним на Дальнем Востоке не наблюдалось, но с другой стороны, разве не покупалось владивостокцами все японское, разве не туда, а не в Китай, отправляли родители детей на обучение, а бизнесмены сотрудников на переквалификацию? Да и в последние годы все больше находилось желающих перебраться на острова. Или хотя бы получить паспорт, красную книжицу для безвизовых поездок или получения приличной пенсии.

Дзюба хмыкнул, вспомнив изречение какого-то позабытого римского, должно быть, мыслителя, висевшего над столом у Ткаченко: «Ubi bene ibi patria». Как ни пытались власти воспитать новое поколение россиян в любви к родине, а только для них воистину родиной становилась та страна, где им было хорошо. Несмотря на миллиардную программу по поддержке патриотических настроений, созданию подобий пионерских лагерей и усиленную накачку молодежи правильными мыслями и идеями. Вот только молодежь здесь смотрела совсем в другую сторону. Далеко от Москвы формировался иной мир, иные люди. Поэтому лишь тут оппозиция могла себе позволить многое, на что оказывались неспособны их московские или питерские коллеги, пытаясь обработать безразличный ко всему молодняк, впитавший как дух нигилизма, так и презрения к переменам, а потому выбравший самый простой и естественный путь – саморазрушения. Кажется, именно этот путь и почитался наиболее патриотическим. Мы гордимся Россией, но пальцем не пошевелим, чтобы хоть что-то для нее сделать, ведь за все отвечает партия и правительство. Интересно, что они делают теперь, когда партия и правительство сосредоточено в одном городе и управляет от силы еще несколькими соседними?

Тикусемо напомнил о себе, заявив еще раз о поддержке действий нового президента правительством и парламентом Японии, о чем он может официально доложить, и напомнил о протоколах, которые должен передать Дзюбе на рассмотрение сегодня же. Лаврентий хотел было пригласить Акио-сана к себе, но тот по старой привычке конспиратора предпочел встречу на нейтральной стороне, в гостинице. Они договорились встретиться в люксе «Версаля», которую новая власть держала специально для подобных встреч.

Едва он повесил трубку, телефон зазвонил снова – вот это как раз отчитывались его ставленники на местах из Комсомольска-на-Амуре, Магадана, и других городов. Дзюба слушал молча, коротко уточнял детали и переключался на следующего. У него неожиданно сложилось впечатление, что все доклады готовились в одном источнике, и источник этот был как раз японская разведка – столь малым было различие между словами Тикусемо и губернаторов и мэров городов.

Перед отъездом в «Версаль», он распорядился отправить в Якутск своего человека на пост губернатора, уже не президента, республика понижалась в статусе до области. И к нему отряд «товарищей в штатском».

Тикусемо его уже ждал в номере. Пожал руку, пригласил войти, будто он здесь являлся хозяином, а не гостем.

Отчасти, так и есть, с неохотой подумал Лаврентий. В последнее время особенно. Будто прогнав Москву, заместо нее получил Токио, и почти без передышки. Впрочем, они всегда ориентировались на восточного соседа, выделявшего деньги, поддерживающего морально, заступавшегося, помогавшего тем или иным способом. Они, что говорить, приспособились к его ненавязчивому присутствию, к его всегда вроде бы дельным советам. К тому, что у них есть надежный тыл. Да и то, разве сам Дзюба рассчитывал на собственных граждан, когда отказал в посадке самолету Маркова? Да и то сказать, его друг Ткаченко, министр внутренних дел, так и не перевез обратно свою семью. Возможно, сам сидит на чемоданах, на всякий случай. Не он один такой, те, кто не осмелились бежать в Москву, бежали или собирались бежать в Токио, туда, где их могли обеспечить защитой и уверенностью в завтрашнем дне. Чего не мог наверняка обещать Дзюба. И не уехавшие, но уже определившиеся, теперь сидели и ждали, глядя на происходящее с отстраненностью туриста, усидит, не усидит их президент. Развалится или не развалится их республика. И поскольку у Дзюбы не оставалось людей в запасе, он вынужден был прибегать к их услугам, прекрасно понимая, чего эти услуги стоят.

Акио-сан молча, без обычного своего красноречия, подал папку с проектом договора на двух языках. Дзюба пристально просмотрел его: на сей раз, даже удивился. Япония отказывалась от своих претензий на Южный Сахалин, видимо, силенок уже не хватало, оставляя за собой Курилы. В обмен Дальневосточная республика получала гуманитарную помощь, военное сотрудничество, безвозмездный транш и выклянченный министром иностранных дел проезд по внутреннему паспорту в страну восходящего солнца, и пребывание там на срок до тридцати дней. Чем-то похоже на пакт Молотова – Риббентропа. Вот только территории делились не чужие, а собственные. И бессилие обменивалась на наемническую силу.

Получив папку, Дзюба вернулся к себе, вызвал переводчика, тот долго сверял тексты, все сходилось в точности. Они провозились до позднего вечера, после Дзюба созвал узкий состав правительства. Решили не откладывать в долгий ящик.

Наутро Лаврентий позвонил японскому премьеру, сообщил, что намерен подписать все сегодня, услышал слова признательности, понятные и без перевода, они поговорили о демаркации границы в районе Камчатки, ведь это официально была территория России, требовалось содействие оставшегося у Дальневосточной республики флота, Лаврентий пошел и на это. Потом обсудили процесс поставки гуманитарной помощи.

А затем позвал своего Молотова, в роли Риббентропа выступил Тикусемо, в присутствии прессы все договоры были подписаны. Поскольку на каждом уже стоял автограф японского премьера, они вступили в силу немедленно, едва только пресс-папье коснулось последний раз бумаги, и президент Дальневосточной республики пожал руку представителю премьер-министра Японии. Под гром аплодисментов, и неожиданно зазвучавший гимн из мобильного телефона, слов которого еще никто не знал, да и то, что это именно песня, являющаяся одним из символов страны, поняли далеко не сразу. Лишь затем начали подниматься, сперва один, затем несколько, и только потом все остальные. Дзюбу поздравляли, он благодарил, кивал на Тикусемо, отвечал на вопросы, снова кивал в ту сторону, где должен находиться посланник, но Акио-сан уже незаметно убыл, оставляя все эти сомнительные лавры Лаврентию.

Наутро он получил обстановку на местах. Нет, волнений по поводу Маркова не случилось больше, ни в столице, ни в Хабаровске. Новости утвердили Лаврентия в силе, немного ударив в голову; получив порцию эндорфина, за продолжением вчерашней ночи он отправился к супруге. Надя снова приняла его с охотой и ответила столь же страстно, видимо и она нуждалась в разрядке.

Потом пришли, как и положено, с запозданием, новости не слишком приятные. Парламент Якутии только с третьей попытки уломал себя, назначив исполняющим обязанности губернатора человека Лаврентия. Дзюба попытался с ним связаться, чтобы хоть поздравить, но даже спутниковая связь не желала соединять абонентов.

Днем случилось очередное заседание кабинета, на сей раз в расширенном составе, все договаривались о должностях и делили портфели. Затем, в перерыве, позвонил Тикусемо, сообщил о подготовке транспортов с гуманитарной помощью, следующим вечером должны отплыть. Дзюба напомнил о транше, да деньги переведены на счета, можете пользоваться. Заседание, после столь приятных новостей, продолжилось с особой интенсивностью, вцепившись в миллионы, его коллеги и товарищи охотно делили шкуру пока еще не убитого медведя. Напоследок, когда деньги так быстро кончились, а столько всего еще осталось не реализовано, единогласно отправили часть флота демаркировать новую границу. Дзюба отправился к себе немного хмельной, позвонил японскому премьеру, пожелал ему долгого здоровья, сообщил, что все идет согласно договоренностям, наверняка, тот и так знал обо всем, но Лаврентию просто хотелось поговорить с человеком, пообещавшим и выдавшим ему золотые горы. Пусть и через переводчика.

Вечером настроение ему все-таки испортили. Сперва авиация была поднята по тревоге, министр обороны Крайнев доложил о напряженной ситуации вблизи китайской границы. Бомбардировщики трижды вылетали по тревоге, что-то бомбили, но выяснять подробности, высылая на место войска, министр пока не решался. А беспилотники давно уже бесхозным грузом валялись в ангарах, не могущие даже подняться – не хватало запчастей, чтобы поставить их на крыло, вообще, запчастей не хватало катастрофически; заводы, производящее оружие и транспорт находились в Израиле. За этот день армия и так успела потерять один истребитель и бомбардировщик – не разошлись в воздухе, несмотря на все усилия диспетчера. Плюс к тому брожения в частях близ Якутска, из Хабаровска туда срочно перебросили дополнительно батальон, взамен дезертировавших армейцев, так и не признавших нового назначенца. Отлавливать их не стали, и так забот выше крыши.

Вечером Лаврентий объявил о начале новой спецоперации в столице – прежняя, проведенная наспех, принесла мало результатов, требовалось повторно прошерстить город, в который зомби заплывали даже из Кореи. Которой уже давно не было.

Несмотря на указ о чрезвычайном положении, около шести на Светланской собрался народ. Несколько сотен человек, решительно не согласных с договором о мире с Японией, но более всего раздосадованные отдачей им вообще всех Курил и прав на рыболовство вблизи Сахалина. Через четверть часа их число возросло до двух тысяч, после чего митинг был разогнан, частично милицией, частично явившимися из ниоткуда мертвецами. Дзюба вызвал к себе Ткаченко.

– Да, обстановка хреновая, не мне тебе говорить, – тут же заметил он, опережая все вопросы. – Только что получил данные опросов на улицах столицы и Находки. Почти семьдесят процентов населения бесит то, что ты обменят территории на жратву, уж будем откровенны.

– Дай сюда! – рванул к себе папку президент. Пролистал данные. В других городах оказалось еще хуже. Он дошел до конца списка, нет, вопроса о доверии не ставилось. Видимо, пока. Впрочем, если даже в Анадыре акция протеста собрала около полутора тысяч человек и так же не обошлось без потасовок с милицией, что говорить о других регионах. Прочитав, Лаврентий посмотрен на Ткаченко. Тот молчал, глядя на портрет основателя Владивостока.

– Думаешь, если бы это сделал Марков, они бы проглотили? – спросил его Дзюба. Ткаченко пожал плечами.

– Сейчас это уже не так важно. Если бы ты сделал это в тайне.

– Я не намерен…

– Я тебе говорил. А ты поиграл в демократию, выставил себя на посмешище…. Знаешь, Лаврентий, всех я не удержу. Если начнется массовая заварушка, тебе придется уехать, хочешь ты того или нет.

– Ты с ума сошел?

– Я серьезно. Народ воспринимает тебя как своего, в этом вся загвоздка. Ты не ставленник свыше, ты все время ассоциировал себя с ними, постоянно поминал, что плоть от плоти и так далее. Вот и доигрался. – Дзюба молчал. – Извини, что я тебе все это говорю именно сейчас. Просто раньше ты не хотел этого слышать даже от своей супруги.

– Ты… я этого и сейчас слышать не хочу. У нас на границе зомби без счета. А ты народные волнения. Какие волнения, когда все это…

– Маркову бы это простили, – просто ответил Ткаченко. – Извини, Лаврентий, но ты спросил, я ответил.

Дзюба приказал ему убираться.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Утро встретило его двумя новостями: со стороны городов Онсоу и Лоцзыгоу, идет лава из нескольких миллионов мертвых, превентивные удары не наносятся, китайские пограничники по приказу или самовольно покинули посты, так что вся эта масса медленно, но неуклонно ползет к столице. Через двое суток как максимум будет на пороге. Чтобы кошмар не повторился Крайнев поднял все имеющиеся резервы, прервав намеченную зачистку, вывел почти все войска, порекомендовал Дзюбе попросту раздать оружие и молиться. В Хабаровске приграничные бои уже начались. Авиация уже без спроса влетала на территорию Китая и там пыталась уничтожить толпы, бредущие редко по дорогам, а все больше лесами, укрываясь, насколько возможно, от воздушных налетов, прекрасно сознавая сколь они губительны. В некоторых городах Хабаровского края, уже без ведома президента, была объявлена мобилизация.

Дзюба взбесился, приказал министру немедля прибыть к нему, Крайнев коротко и ясно объяснил президенту, что занят и прервал связь, все дальнейшие попытки переговоров ни к чему не привели.

В остальных, свободных от нашествия китайских зомби городах, продолжились митинги, милиции явно не хватало, к вечеру опьяненная свободой и безнаказанностью толпа начала громить магазины и жечь автомобили, все попытки ее обуздать оказались тщетны. Дзюба велел сторожевикам, отправившимся к Камчатке, развернуться и идти к Николаевску-на-Амуре, где беспорядки проявились особенно остро, и взять город на прицел. Из семи кораблей, только три выполнили его приказание, остальные продолжили движение на рандеву с японскими сторожевиками. Сказать, что Лаврентий был взбешен, значило ничего не сказать.

Но еще и испуган. Нежданно-негаданно почва ушла из-под ног, он оказался будто в подвешенном состоянии, беспомощно сучил ногами, грозил кому-то….

Прежде он никогда не попадал в подобные передряги. Да, ярый оппозиционер, да, противник Кремля, но ведь Лаврентий всегда пребывал в окружении своих. С ним всегда была толпа, всегда окружали те, кто готов горы свернуть, чтобы помочь, но остаться одному…. Нет, он никогда не был один. И Устюжный, не к ночи будет помянут, никогда не был один, тем более не был, ведь по сути, и с той и с другой стороны у него всегда находились сторонники и защитники, пусть и негласные. Этому он и учил своего протеже, всюду найдутся твои люди, надо только уметь их вычислить, в самой безвыходной ситуации, обнаружится человек, готовый поставить на тебя, а там, глядишь, и чаша весов пошатнется, это ведь очень важно. Но только если ты сумеешь преподать себя с нужной стороны.

Возле Администрации уже начала собираться толпа, десять утра, а им покоя нет, с досады подумал Лаврентий, выглянув в окно. Не одно, так другое, будто они не в курсе насчет движения зомби к границе. Ночью те пересекут Уссури и к завтрашнему вечеру, скорее, ночью, как заверил Крайнев, будут здесь. Снова в городе. Что значит, милиция брошена на окраины, на отлов прущей мертвечины, не до демонстрантов, те сразу почувствовали вольницу, еще бы. Он посмотрел вниз. Собравшиеся молчали, собираясь в кружок, пока их было немного, но толпа увеличивалась с каждой минутой, сперва десяток-другой, теперь уже сотня. А люди все прибывали.

Лаврентий вгляделся в прибывавших. Хорошо сорганизованы, это сразу понятно, кем-то четко поставлена цель, и как только зачинщики смогли собрать и объяснить всех этих, достучаться… через четверть часа их на площади оказалось больше тысячи. У каждого на голове белая повязка с надписью «буракумин», некоторые пришли с картами Дальнего Востока, где вся территория республики была покрыта иероглифами означавшими «владения японской империи». И ни лозунгов, ни воплей в мегафон… тишина, одна только тишина. Вот она пугала Дзюбу куда сильнее.

И кажется те, кто собирался внизу, это чувствовали. Неведомые организаторы знали: до сего момента их новому президенту еще ни разу не доводилось встречаться с толпой наедине. Еще ни разу он не был противопоставлен народной стихии, никогда доселе не оказывался в положении власть предержащего, вынужденного прикрываться внутренними войсками, прячущегося в своем кабинете, как загнанный зверь.

Дзюба отпрянул в панике от окна, его будто отбросило в дальний конец кабинета, он нервно вжался в стеллажи, тело била крупная дрожь, и съехал на пол, заткнув уши ладонями, стараясь не слышать как безмолвствует народ.

Сколько он так просидел, трудно сказать. Минуту, может десять, или час. Из плена иллюзий его вырвал телефонный звонок, кажется, принимавшийся звонить не первый раз. Он встряхнулся, медленно поднялся и сорвал трубку.

Ткаченко сообщил, что стянул к площади около тысячи человек – весь резерв, город остался без прикрытия. Но эту толпу, если только сейчас отдать приказ, он рассеет. Жаль, только, что назавтра она соберется вновь, а вот тогда разгонять, будет некому. Дзюба невольно вспомнил о латинском выражении Пакувия, да именно Пакувия, наконец-то имя выплыло из памяти, висевшим в кабинете Ткаченко. Еще бы, ему просто, он перевез семью на острова, наверняка, переводит свое движимое имущество туда же. Почему бы не похвастаться знанием мертвого языка, так некстати оказавшегося живее прочих. Ему действительно где хорошо, там и родина. Не получится здесь, по ту сторону пролива министру тоже найдут применение.

Даже его старый друг не верит в него. Даже Надя… нет, Надя верит, хоть и добилась всего, чего пожелала, и возвысилась, она ведь на Дзюбе держится, это не любовь, это серьезней, это обналичивание намерений; так что  если президент пошатнется, что ей, слабой женщине, прикажете делать, возвращаться? А потому пойдет до конца, как жена декабриста.

Дзюба вздохнул. Хоть бы притворилась, что любит его, ну сопереживает ему, разделяет его ощущения. Поняла, что он, как мальчишка, втрескался, и теперь…. Да ладно, пусть так. Пусть, как говорила вчера в запале, не дождалась другого, уехавшего с миссией в Москву, по его, кстати, поручению, пусть решила связать себя путами брака, пусть, все пусть. Она теперь никуда не денется. А потому будь добра. Исполняй свой долг, хоть супружеский, хоть государственный. Он засмеялся, захихикал истерично. Смешно, не может своей бывшей секретарше указать ее место. Не смеет. Не хватает сил.

Хихиканье закончилось, Дзюба оторвался от стола, снова подошел к окну. Толпа разрослась до тысяч пяти-семи, и все в белых повязках с иероглифами, все как один, изображают из себя угнетенных новой империей. Будто в насмешку плакаты, демонстрируемые ему, видимо, все в толпе знали, где нужное окно, написаны только на японском. «Верни нам свободу!», «Не хотим учить японский!».

Будто они не знают, что ни один буракумин за все время заварушки, с первого августа не соизволил бежать в Приморье, вообще в Россию. Здесь и так все буракумины, куда уж больше. Как были, Лаврентий снова посмотрел в окно, так и остаются.

Пискнул селектор. Он снова вздрогнул, на этот раз тише.

– Кажется, вас хотят видеть, Лаврентий Анатольевич, – произнес секретарь. – там, на площади.

Дзюба замер, рука застыла в сантиметре от кнопки. Один? Почему-то захотелось позвонить Наде, остро понадобилось увидеть ее, зарыться в нежные пряди каштановых волос, почувствовать запах ее кожи, обнять, прижать к сердцу, пусть даже и будет протестовать, хотя нет, сейчас точно не будет, все поймет, пойдет навстречу, ответит лаской, которой он от нее так ждет в эти минуты. Перед смертью не надышишься…. Лаврентий поднял голову. Толпа по-прежнему молчала.

– Сейчас выйду, – сказал он. – У них кто командует парадом?

– Пока не появлялся.

Дзюба спустился на первый этаж, постоял перед двойной дверью, выводящей на площадь… как на лобное место. Всегда с толпой и никогда против толпы. Всегда вел за собой и никогда не оставался наедине. А потому ни слов, ни жестов, ничего. Только бешено колотящееся сердце и страх в глазах, который так легко увидеть, почувствовать, вдохнуть, стоит ему выйти и встать за этим жалким оцеплением, несколько десятков человек перед зданием Администрации. Он вздохнул и выдохнул несколько раз, а затем, как в омут с головой вышел на площадь. Сделал первые несколько шагов почти наощупь, ничего не чувствуя, не видя, едва не столкнулся с оцеплением, и только после этого, как молчание оказалось разрушено, как толпа сделала вздох, невольный, но разрушивший тягостную паузу, давящую на него со всею силой, снесший гору, что навалилась на него во время немого противостояния, не давала дышать и вынуждала прижиматься к стеллажам в поисках бесславного убежища. Наверное, точно так же чувствовал себя военком, когда бессильный метался по кабинету, слыша мегафон Лаврентия, его саркастические речи на окруженной техникой площади, на которую вошла, возглавляемая Дзюбой, людская масса.

Он вышел на стилобат, взглянул вокруг себя, уже море людей, от края и до края. Сколько их здесь, тридцать, сорок, пятьдесят тысяч. И ведь не испугались придти, не посмели испугаться. Ну как же, сам говорил, сам. Лаврентий сглотнул комок, застрявший в горле и повернулся по сторонам. Кто-то из неведомо как просочившейся через окружение обслуги, подал ему мегафон и тотчас исчез, Дзюба обернулся, но человека уже не увидел, тот растворился в пустоте первого этажа здания. Замер, невидимый, в ожидании. Впрочем, он пережил одно падение администрации города, может пережить и другое; а может, на его счету это уже не первое, ведь здесь, во Владивостоке, что губернаторы, что мэры всегда менялись с удивительной быстротой, и единственное, в чем можно быть уверенным в столице Приморья, так именно в постоянной текучке властных кадров. Зато вот такие, тени, призраки Администрации, они вечны. Приспособились жить среди людей, незаметные, но и незаменимые, выполняя свои обязанности и никогда не появляясь на свету. Не то есть человек, не то образ его, а порой просто тень, та самая, которая звалась Христиан-Теодор при хозяине, а потом Теодор-Христиан уже без него, зеркальное отражение поступков, да что поступков, воли и мыслей повелителя, умеющая приспосабливаться к любой ситуации, умеющая извлекать выгоду из самых критических случаев, могущая уничтожить своего Христиана-Теодора, но остаться при этом Теодором-Христианом. Она переживет всех, как переживала и прежних правителей, сколько их не было на этой некогда пустынной земле. Переживет, наверное, и Дзюбу, представься ей такой случай. Ему неожиданно подумалось, ведь сколько тысяч лет люди обходили Приморье стороной, ни монголы, ни гунны, ни татары, ни китайцы, ни маньчжуры, никто не совался в эти глухие чуждые всему живому места. Но пришли русские, построили города, зажили в них, стали осваивать тайгу. И тени всколыхнулись, отделяясь от своих владельцев, обретая самостоятельную жизнь. Будто природа сама подготовила для них лучшее обиталище.

Он стряхнул с себя дурные мысли, разом полезшие в голову. Оглядел толпу и взвесив в руке микрофон, откинул его прочь.

– Напрасно вы пришли, – не повышая голоса обратился он к толпе. Всякий шорох в ней разом замер, установилась звенящая тишина. Но это была тишь уже иного рода. Хорошо знакомая Дзюбе. – Столица в опасности, завтра сюда прибудут орды живых мертвецов из Срединного Китая. Орды, – подчеркнул он. – И это не мои россказни, вы видели снимки. И все равно пришли, чтобы выразить свое «фэ». Постыдились бы тех, кто умрет, защищая ваши акции протеста, ведь вы кажется, намерены митинговать здесь всю неделю. Если так, я прикажу оцеплению уйти, должен же хоть кто-то защитить город пока не поздно.

Он развернулся и пошел обратно. Кто-то свистнул пронзительно ему вслед, кто-то крикнул, на них разом зашикали. Тишина стояла оглушительная, но это была другая тишина. Через минуту, когда толпа переварила слова своего президента, взорвавшаяся безудержным ревом.

Дзюба остановился у самых дверей. Теперь он видел перед собой совсем других людей, столь знакомых по прежним временам, слушающих его, внимающих ему, готовых выполнить всякое слово, сошедшее с уст.

– Владивосток вас ждет. Пока не стало слишком поздно, – спокойно сказал Лаврентий, махнув рукой в сторону военкома, тем временем, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Толпа заорала в ответ, разом поняв, что от нее требуется. Настроение разом переменилось, вся многотысячная масса двинулась от здания, срывая повязки и разбрасывая плакаты. Лаврентий дождался, пока площадь не опустеет окончательно, и только после этого вернулся к себе.

Звонил Тикусемо, сообщить, что корабли уже вышли, пока пять сухогрузов с самым необходимым, кажется, Акио-сан уже был в курсе случившегося сегодня митинга и его успешного рассасывания, но поздравлять Лаврентия не спешил, прекрасно понимая, что главное впереди. – В одном из сухогрузов крупнокалиберные пулеметы и двадцать миллионов патронов к ним, – добавил он как бы между прочим, обозначая главную тему. – Я слышал про зомби Китая, будет нелегко. Наш флот может пойти навстречу вашему.

–  Да нашего вполне хватит. Вот на берегу, другое дело…

Сказать больше оказалось нечего, они распрощались, Дзюба тут же перезвонил Крайневу. Новости не утешали. Мертвецы в некоторых местах легко смяли заставы, несмотря на отчаянное сопротивление, этой ночью они в четырнадцати местах перешли границу. Что до Хабаровска, он держится, но положение отчаянное. Туда стянуты все силы, хотя их явно недостаточно. Намек Дзюба понял, перезвонил японскому премьеру.

– К сожалению, в настоящий момент выделить значительные силы мы не в состоянии, ураган над Хоккайдо спутал все карты. А малые будут лишь каплей в море, только скорее обратятся, – философски заметил он. Лаврентий понял, что кроме этой философии ничего не получит, уповать оставалось только на своих.

День они простояли, а вот ночью Хабаровск пал. Дзюба не поверил телефонному звонку, поднявшему его с постели. Нет, это невозможно. Такого просто не должно было случиться. Увы, уверял его Крайнев, войска вынуждены оставить город, силы слишком неравны, и в настоящий момент эвакуируют жителей в другие населенные пункты, ниже по течению. Не подчинившиеся приказу ушли на юг.

– Что значит, не подчинившиеся? – немедля спросил Лаврентий, стряхивая с себя остатки сна.

– Во время ночного сражения несколько сотен военнослужащих предпочли дезертировать из города, в настоящий момент нам стало известно, что они, с группой беженцев, направляются во Владивосток. Вряд ли дойдут, дороги перекрыты мертвецами. Дезертиры ушли с оружием, так что всякое возможно.

– Да черт с дезертирами, что с городом?!

– Лаврентий Анатольевич, к сожалению, не черт. В настоящий момент мы недосчитались уже более полутора тысяч человек и это только на обороне Хабаровска. Боюсь, если армия продолжит распадаться такими темпами…

– Но они же за себя, за себя воюют! Что им вдруг понадобилось бежать, не понимаю. Ведь некуда уже.

– Мелкие группы беженцев пока зомби не трогают, – холодно ответил Крайнев. – Вы извините меня, Лаврентий Анатольевич, но я скажу, просто: когда на тебя прет такое количество противника, поневоле захочешь бежать на край света. Даже зная, что и там он тебя достанет. Но ведь это будет уже не сегодня, а завтра. А то и послезавтра.

– Вы напрасно их передо мной выгораживаете.

– Вообще-то трибунал в моих руках, мне их и расстреливать, – ледяным голосом ответил Крайнев и, извинившись, попрощался. Дзюба остался наедине с недовольно гудящей трубкой. Повернулся к Наде. Та не спала уже, косилась на него.

– Что сдали? –спросила жена, стряхивая с себя сонное оцепенение.

– Хабаровск.

– Ах ты, господи… – и резко замолчала. Дзюба напрасно пытался вытащить из нее ответ, она будто в рот воды набрала. От одного взгляда ему стало не по себе. Он поднялся и стал собираться. В кабинете первым же делом поднял досье Анисимовой Надежны Петровны. Куснул губы зло. Первый муж, с которым она прожила в гражданском браке четыре года, как раз из Хабаровска. Распрощалась в январе, через шесть месяцев Лаврентий взял ее на работу, да просто взял ее. Между ним и этим первым был еще какой-то Егор, дальнобойщик, чтобы Надя не тяготилась наличием этого ухажера, Дзюба сплавил его куда подальше, в Москву. Как оказалось, навсегда. Как оказалось, он вообще расправился со всеми ее прошлыми любовями, страстями и чувствами, с легкостью какой-то необычайной.

В полдень пришло сообщение: мэр Комсомольска-на-Амуре, обеспокоенный ситуацией, пытается связаться с Марковым, чтобы получить от него помощь в создавшейся ситуации. Его сменили немедля, разогнали созданные им структуры, и тотчас поставили выдвиженца из Владивостока, одного из  близких Дзюбе людей; хотя брожение, конечно, в городе никуда не делось, проявляло себя то поджогами машин, то погромом общественных зданий. И вот теперь… как же дешево близкий ему человек, его товарищ, отплатил за доверие, как быстро променял дружбу и уважение. Как подло…

Дзюба хотел напиться, но события покатились стремительно, опережая одно другое. Расслабляться просто некогда. Днем собрался Совбез, ничего путного так и не решили, Крайнева и Ткаченко все равно не было на местах – один находился где-то с отступающими войсками, наверное, уже у стен Комсомольска-на-Амуре, другой выстраивая редуты вокруг столицы. Людей, несмотря на приток добровольцев, не хватало катастрофически. Нет, Ткаченко сказал, что именно из-за притока добровольцев людей не хватает – пришлось выделить около тысячи человек из уже бесценного сержантского состава на обучение азам стрелковой подготовки, изучение команд, схем и сути боевых действий, всей тактики предстоящих сражений. К вечеру зомби дотекли до окраин Владивостока, добровольцы, те, кто решились придти днем на основы тактики, получили задание, были распределены в действующие отряды под командование и строжайший надзор и отправлены в район Зари и Второй речки. Вступить в бой им пришлось, едва только зашло солнце.

К ночи к мысу Грозный подошли ракетные корабли и открыли стрельбу по квадратам, указанным разведкой. Вскоре к ним присоединился и четыре эсминца, прежде зачищавших пути и дороги таким незамысловатым способом к западу от мыса Золотой рог, вплоть от самой корейской границы. По ходу обстрела один из катеров был потоплен ракетным залпом, выпущенным с эсминца, еще несколько ракет не долетели до цели, упав в жилых кварталах, только по самым предварительным подсчетам погибли или обратились больше сотни ни в чем не повинных жителей. В районе Первой речки, где и разорвались, снося здания, ракеты, началась настоящая паника. А после того, как, совершая очередной маневр, в воду рухнул корабельный вертолет, обстрелы на время пришлось прекратить. Выяснилось: впереди, прямо за кольцом мертвецов, планомерно осаждавших город Артем и сам аэропорт, находящийся всего в нескольких километрах, к Владивостоку двигаются беженцы, судя по всему со стороны Китая. Крайнев дал распоряжение детально изучить колонну, попытаться отсечь их от сопровождающей массы зомби. А через полчаса, изучая распечатки, полученные воздушной разведкой, немедля приказал отправить десант. Еще через час, выслушав очередное донесение, созвонился с президентом. Дзюба был на месте, последнее время он уже не выбирался из кабинета. Снял трубку, севшим от напряжения голосом спросил, что происходит на сей раз.

– Взяли в плен несколько китайских пограничников, – довольно бодро, несмотря на дрожь в пальцах, ответил Крайнев. – Следует готовиться к худшему. Звоните японскому премьеру, возможно, потребуется помощь.

– Я не понимаю…. Взяли в плен? Зачем еще?

– В сторону Артема движется колонна китайских беженцев до сотни тысяч человек, большая часть, это воины народной освободительной армии и члены их семей. С четырнадцатого числа, считайте, больше недели, граница стоит открытой, – именно в это время они получили приказ отвести от столицы массу мертвецов, задействовав себя и своих родных как манок. И они отводят, по меньшей мере порядка десяти миллионов. Поначалу транспортом, теперь вот пешком, бензин кончился, – зачем-то уточнил Крайнев, жмурясь от усталости, и пытаясь хоть как-то оживить севшее за день зрение.

– Сто тысяч, – голова соображала плохо и у Лаврентия, он помассировал виски, потянулся за фляжкой с коньяком, потер лоб. – И за ними армия мертвых. Значит, Марков решил отыграться, – веко задергалось, нервное напряжение последних дней, только нараставшее час от часу, начинало ломать стальной организм Дзюбы. – Значит, это он, сволота, потребовал погнать сюда мертвяков. Это его месть, я сразу понял, я как чувствовал, просто так он не улетит.

– Лаврентий Анатольевич, дело не в Маркове, а в приказе командования китайской….

– Все это было согласовано. Ну да, конечно, Пекин. Отвести орды. Да смешно. Вы сами говорили, что у них под Шанхаем около сотни миллионов стоит, и город падет за часы, если уже не пал. Что весь юг превращен в пустыню, что армия не то, что не справляется, попросту разбегается напрочь от этих мертвяков. А вы вдруг, спасти Пекин. Чушь! Это месть этой мрази, и ничего больше.

– Лаврентий…

– Я сказал! Нам этого количества за глаза хватит. Ведь и свои есть и уже паника в городе началась, над Луговой зарево. Уже мародерствуют.

Крайнев понял, что разговаривать дальше бесполезно. Просто сказал:

– На борт мы их брать не будем. Это мое решение.

– Вы о китайцах? – после паузы спросил Дзюба. Но трубка уже молчала. В воздухе повисла знакомая уже мертвенная тишина. Лаврентий встряхнулся, подошел к окну. Площадь перед зданием Администрации пустовала, лишь решетки, огородившие ее, плакатами извещали, что никаких мероприятий на ней проводиться не должно. Ни охраны, ни милиции. Все ушли на север, сдерживать армаду.

Сколько минут прошло, он не знал. Услышал только свист, пронзительный свист, прорвавшийся сквозь стеклопакет, перешедший в басовитое гудение. А затем глухой удар, где-то далеко-далеко. Кажется, за краем горизонта. И в то же время так близко, рукой подать. Затем еще один. Он повернулся в сторону горящей Луговой. Наверное, даже пожарные сняты по тревоге. Город обезлюдел, некому ни тушить, ни предотвращать. Он словно бы остался один в этом нагромождении бетонных коробок.

Через несколько часов вокруг северных районов Владивостока земля предстала выжженной и перепаханной пустыней. Живые и мертвые, все исчезли в огненном смерче, пришедшем с воды. Черная мгла ночи впитала в себя тошные запахи горелого мяса и смешала их с обожженной землей. И понесла куда-то на север, дальше, прочь от агонизирующего города.

К утру аэропорт, державшийся из последних сил, лишенный двух полос, из-за столкновения бомбардировщиков, и неудачного приземления истребителя, охваченный пожарами, все-таки был оставлен. Следом, эвакуирован и Артем, между которым в сторону Владивостока протянулись километры безбрежной пустыни. Пейзажи Марса представали перед спасавшимися от нашествия людьми, с ужасом пробиравшимися по бездорожью, овеваемому пыльными сухими ветрами, оглядывающимися по сторонам и не верящими, что через час-другой они доберутся до столицы, до живых.

Их едва не встретили огнем, измученные беспрестанной ночной канонадой бойцы. Часть, по приказу Ткаченко, вынуждена была ночь прочесывать обезлюдевший, сокрывшийся сам в себе город,  в поисках мародеров, разграбивших и сжегших продовольственные склады на Луговой. Пойманных за руку, а иной раз просто подозрительных расстреливали немедля, без суда и следствия, без лишних вопросов. Пропустив в город последних беженцев, они наглухо закупорили все дороги, все тропы, насколько это было возможно. Часть лесопарка в районе Улисса была попросту сожжена. Десантники вылавливали из воды или расстреливали с патрульных катеров и шлюпок, подплывавших к берегу мертвецов, кто знает, китайцев, корейцев, японцев, русских, стреляли по всем, кто не кричал по приближении, а иногда и просто по всем.

Крайнев, вернувшийся ночью из Комсомольска-на-Амуре, на заседании Совбеза поднял вопрос о немедленной эвакуации населения в Японию. Дзюба сопротивлялся, но большинство оказалось против него, чтобы не оказаться в проигрыше, он согласился переговорить с премьер-министром Японии. Правда, дозвониться не мог все утро.

Вместо этого Лаврентию позвонил Тикусемо. Как выяснилось, уже из Осаки. С огорчением сообщил, что вышедший конвой, вынужден, из-за сложной обстановки в вашей стране повернуть назад. На вопрос, когда, Акио-сан, немного поколебавшись, ответил, около десяти часов назад. Дзюба в истерике разбил телефон о стену, и взяв себя в руки, приказал командующему Тихоокеанского флота немедля отправить в погоню все самое быстроходное, что у него есть, и захватить конвой в плен, при сопротивлении уничтожать без предупреждения. Не без внутреннего удовольствия, заметного даже в дрожании голоса, командующий ответил немедленным согласием, к слову сообщив, что патрульные катера докладывали ему о вхождении в территориальные воды конвоя, его ждали как раз к этому часу, но потоптавшись на месте, он решил идти обратно.

Конвой был пойман к концу дня. Даже обстрела не понадобилось, с триумфом с борта захваченного сторожевика об этом успехе сообщил сам заместитель командующего, лично возглавивший операцию. Ответ японской стороны последовал незамедлительно: премьер позвонил Дзюбе и напомнил о соглашении, в ответ получил порцию ядреных выражений и брошенную трубку, что могло означать только одно – никаких переговоров не будет, а вот пристанище, о котором они так и не договорились, Дзюба подберет себе сам и с помощью всех имеющихся у него сил и средств; в этот час, когда в порту на набережные поднимались мертвые, в районе Заря не стихала канонада, а по всему городу начались грабежи, убийства, изнасилования, прекратить которые милиция и внутренние войска оказались не в состоянии, Дзюба уже перестал сомневался, что им все-таки придется перебраться на новое место жительства. И кажется, это вопрос не дней – часов.

Захваченный конвой для этой цели пригодился как нельзя кстати, сухогрузы заполонили беженцы, устраивавшиеся на палубе как придется. Все имеющиеся на плаву прогулочные катера, яхты, барки, все, что было способно пересечь Японское море, эти семьсот километров пути, все пошло в ход. Дзюба, дабы избежать излишних трений с ВМФ соседнего государства, приказал отправляться на Хоккайдо, в район городка Кумаиси. Насколько было известно, Хоккайдо по-прежнему оставался сравнительно пустынным, а значит, безопасным островом, вопрос, оставшийся без ответа, а куда последуют орды мертвяков, когда город будет сдан, а корабли уйдут в море, остался без ответа. Никто не хотел думать, что новых Робинзонов продолжат преследовать те же ненасытные скопища, которым воистину море по колено.

Вместе с флотилией отправились два ракетных крейсера освободившиеся от обстрела Находки, и атомный подводный крейсер проекта 667, так же, насколько возможно, забитые беженцами, а потому не погружающиеся даже на перископную глубину. После того, как первые корабли отошли, стало ясно, что на двести тысяч оставшихся человек никакого транспорта не хватит. Хорошо, волнения на море в ближайшее время не ожидалось, и эти семьсот километров, будут преодолены, самое большее, за двое суток.

Около пяти дня поступило первое тревожное сообщение – флотилия едва покинув территориальные воды, немедля натолкнулась на заградительные отряды сторожевых кораблей империи. На просьбы о помощи сторожевики молчали, не пропуская флот, все это продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешались японские подлодки.

Зайдя с глубины они ударили по сухогрузам, два из них загорелись и в течении получаса затонули, поднять на борт удалось очень немногих, сторожевики открыли шквальный огонь из крупнокалиберных пулеметов, подойдя к флотилии практически вплотную. На военных судах Дальневосточной республики не сразу сообразили, почему были атакованы именно беззащитные суда, перевозившие только беженцев, пока не поняли – чем меньше будет таких судов, тем меньше вероятность вторжения новых совсем уж нежелательных ртов из отвергнутой республики. После короткого боя, когда японский флот потерял субмарину, а Тихоокеанский – ракетный крейсер и еще три сухогруза, Крайнев, взяв на себя командование операцией, и буквально оттащив от микрофона Дзюбу,  приказал немедленно отступать, не ввязываясь в дальнейшие сражения. Но и в порты не заходить, оставаться в своих территориальных водах, ожидая подмоги. Следующим распоряжением было послать все имеющиеся силы, кроме нескольких катеров, по-прежнему стерегущих зомби на подступах к столице, на прорыв. Так же на помощь отправились практически все суда из Советской гавани, оставив Николаевск-на-Амуре. Остальные ждали беженцев из Комсомольска-на-Амуре, а некоторые просто не подчинились приказу, по-прежнему упорно уповая на Маркова.

Против выдвинутых в Японское море Дальневосточной республикой тридцати подлодок, в том числе трех атомных крейсеров, а так же трех эсминцев, десяти больших и малых противолодочных кораблей, ракетного крейсера «Адмирал Лазарев», десяти ракетных кораблей и катеров, Япония бросила весь свой резерв: пятьдесят эсминцев, двадцать субмарин, все четыре фрегата, и даже десантные корабли и патрульные катера в том числе на подводных крыльях.

Рандеву состоялось вечером двадцать пятого сентября в семнадцать часов двадцать пять минут по местному времени. Корабли медленно сближались, маневрировали, каждая сторона чего-то выгадывала, ждала оплошности противника. Япония подтянула штурмовые бомбардировщики, едва они появились над водной гладью, с ревом, визгом и воем ракеты вырвались из шахт, сорвались с направляющих, взбив затихший воздух турбулентными завихрениями, устремились друг навстречу другу.

Дзюба наблюдал за войной с палубы одного из эсминцев, вместе с ним была и Надежда. И вера в мощь своего флота, пусть и обескровленного Марковым, пусть разодранного на части, но еще готового постоять и за себя и прорубить врата к спасению. Президент поспешил отправиться на войну, посчитав, что раз уж Крайнев остался в столице, здесь, на передовой, ему самое место. Когда корабли доберутся до Хоккайдо, он уже эту территорию провозгласит terra nostra для тех, кто потянется следом и будет прибывать, уверенный, что здесь обретет долгожданный покой.

Если только не думать о зомби. Если заставить и себя и других позабыть о преследующем их кошмаре. Вот и сейчас, он поморщился, подумав об оставленном Владивостоке, об отступавших с позиций, пробиравшихся к Улиссу, к портам, чтобы погрузиться в оставшиеся корабли, или со страстной жаждою, смешанной напополам с отчаянием, ждать их возвращения, через трое суток, в самом лучшем случае. А эти сутки ведь надо было как-то пережить. С ними, с бойцами, решившимися остаться, был и Крайнев, не пожелавший бежать в неизвестность. Это придавало решимости, не только защитникам города, всем его жителям, хотя к настоящему моменту все оставшиеся стали на защиту, просто потому, что старики, женщины и дети были отправлены, к островам, через глубокое синее море, через бездну.

И когда последние корабли покинули пристани, Крайнев отдал приказ занять круговую оборону и беречь патроны. На всякий случай системы береговой ПВО взяли в прицел лазурь неба. Его спрашивали почему не воду, он хмыкал и просил немного подождать.

Это прежде морские сражения продолжались долгие часы, переходящие в сутки шквальных атак штурмовиков, грохота орудий и пулеметной трескотни. Войн, подобных этой, еще не случалось в истории. Здесь и сейчас сошлись насмерть две державы, не уступавшие друг другу ни в чем, не желающие отступать и не могущие физически мириться с поражением. А потому война между ними началась и закончилась за двадцать минут. Ракеты достигли своей цели, топя корабли, торпеды пронизав толщу вод, воткнулись в субмарины, разрывая корпуса, унося людские жизни на дно морское, превращая их в кладбища – из которых немедля восстали мертвые, и поднялись на поверхность морской пучины. И когда они поднялись японский флот оказался изничтожен, а от Тихоокеанского оставалось меньше половины. Тогда за дело взялись подоспевшие штурмовики и бомбардировщики. Флот давно уже лишился воздушной поддержки, потому ту сотню, что пронеслась огненным смерчем над ним встретила лишь корабельная авиация, немедленно стертая с небесного полотнища. Японские самолеты, не останавливаясь, рванулись к Владивостоку, намереваясь сбросить основной груз именно там, но неожиданно наткнулись на пусть немногочисленные, но больно жалящие системы ПВО, приведенные Крайневым в боевую готовность. Лишь третий заход смял их. Оставшиеся самолеты, числом около двадцати, вернулись на свои базы, или не вернулись – в зависимости от того, хватило ли им топлива, и осталась ли у них полоса для посадки. Ведь все так быстро менялось, что на материке, что на островах.

Дзюба не успел заметить окончания этой скоротечной битвы. Первый же ракетный удар разнес рубку и все соседние помещения, в том числе и то, где находился президент со своей супругой. Эсминец дрогнул, но продолжил свое движение к цели, он еще какое-то время упорно защищался, пока не подлетели штурмовики, это уже был второй их заход на Тихоокеанский флот, и последним запасом ракет не вывели его из строя окончательно. Но все же он продолжал оставаться на плаву. И затонул лишь через восемь часов после окончания войны, лишенный связи и оружия, охваченный огнем, со множеством пробоин, спастись с него удалось лишь двадцати человекам. Их подобрал подошедший к месту трагедии ракетный катер, заполненный беженцами. Почтив память первого президента Дальневосточной республики минутой молчания, экипаж и пассажиры катера двинулись в свой долгий путь на Хоккайдо.

102.

Милена права, отныне и присно я один. Теперь уже до конца, не знаю, сколько осталось, сколько наметил Он и сколько отвоевали мы сами. Если Он еще вмешивается в судьбы людские, и, если вмешивается, то только ли таким образом.

Никогда не был религиозным, никогда не был верующим, но когда зазвонил телефон, и я услышал, и, враз охрипшим голосом попросил повторить, ибо новость не вмещалась в голове, и получил ответ, первой странной мыслишкой оказалась одна – о Милене. О ее связи со Всевышним, что именно он навеял тот сон, который она, торопясь, перебивая сама себя, рассказывала мне, перед уходом. Я так спешил в тот день, хотелось сказать, чтобы она выкинула всю это дурь из головы, что это блажь, что она… но в ту ночь она предстала мне совсем другой, слова застряли в горле, я не смог ничего выдавить из себя, кроме тех слов прощания, что и сейчас со мной. А Милена… она будто оказалась в сговоре с Ним. Будто Он решил мне отомстить, свести счеты, мелко и подло, как делал это всегда, как описывает это самая жуткая из всех книг, долженствующая напрочь отбивать охоту поклоняться этому инфантильному подонку  – библия.

Я взял себя в руки, выгнал бесполезные мысли из головы, осталась только Милена, прижимающаяся к косяку двери и рассказывающая свой сон. А потом исчезла и она. Пустота вошла в меня, пожрала изнутри, оставив лишь оболочку. И выплюнула ее.

До вечера я просидел, подле телефона, практически без движений. Не хотелось ничего, ничего и не чувствовалось. Я ждал, что буду рыдать, лезть на стены, разобью что-нибудь, наконец, запрыгну в «Фаэтон» и помчусь к разоренной Барвихе. Но ничего не случилось. Я сидел и сидел, бессмысленный, нечувствительный, уподобившись изваянию. Сидел, невесть чего ожидая, но так ничего и не дождался. И телефон не зазвонил, наверное, все всё поняли и решили сегодня не беспокоить. А перед сном я не принял и снотворного, лег и едва закрыл глаза, уснул как убитый, лучше, чем убитый, не видя ни снов, не преследуемый мыслями, провалившись в ту самую пустоту, что образовалась внутри. И с первыми лучами солнца, а это около четверти восьмого, поднялся и, пребывая все в том же безмыслии, поехал на работу.

Денис Андреевич уже появился в рабочем кабинете, он вышел еще вчера и тотчас созвал заседание Совбеза, продлившийся около четырех часов, то есть, совершенно как в прежние времена. Впрочем, новость я проглотил, не сказав в ответ ничего, я все еще был рассеян и пуст. Передо мной лежала папка входящих, изрядная, в связи с долгожданным появлением президента, я смотрел на нее и никак не мог совладать с собою, чтобы приступить к разбору. Затем, когда первая дюжина документов была просмотрена, разобрана и отложена в сторону, меня пригласил президент.

– Мои соболезнования, Артем, – глухо сказал он. Я медленно кивнул в ответ и только затем взглянул на Дениса Андреевича. Лицо его было серым, как застиранная сорочка, плохо выбритым, волосы взъерошены на затылке упрямой завитушкой, глаза запали и потемнели, виски казались желтыми. Денис Андреевич прикрыл окна плотными занавесями, хотя в этот час солнце еще не проникло внутрь. – Садитесь.

Я присел, как-то не соображая, что занял как раз президентское место, впрочем, он тоже не обратил на это внимания, сев напротив – все было почти как в прошлый раз, когда вся эта история только начиналась, и мир еще жил своими законами, не подозревая, что случится с ним за истекшие почти два месяца, что от него останется за это время.

Некоторое время мы молчали, Денис Андреевич машинально поправлял ворот рубашки, галстук он не надел, впрочем, я тоже.

– Мои соболезнования, Артем, – тихо  повторил он. Я медленно кивнул в ответ. – Терпите, ничего не поделаешь, стисните зубы на несколько месяцев и миритесь.  С собой, с мамой, с миром. Тяжело, но ничего другого не придумано. По себе знаю… – он не смог выдавить последние слова, комом застрявшие в горле.

– Спасибо, Денис Андреевич…

Мы снова замолчали. На сей раз надолго.

– Вы уже занялись входящими? – наконец, спросил он. Я кивнул. – У меня вчера была неприятная беседа с Виктором Васильевичем по поводу молодежных формирований «Московской Руси», учрежденной Кириллом. Большая часть занимается разборками с национальными диаспорами, те в ответ натравливают милицию …. В воскресенье кольцо вокруг Москвы стало непрошибаемым, сдали Солнцево и Куркино. Не представляю, как из всего этого выкарабкаемся, – он помолчал. И как-то абстрактно добавил: – Чем они все думают, когда друг на друга с ножами? Будто мертвых нет и не будет.

– Все надеются на «пятое кольцо», – заметил я, невольно втягиваясь в разговор. Денис Андреевич сумел растормошить меня, голова заработала. – Я смотрел подборку за сегодня, прорывов не было.

– Зато вчера случилось несколько. Спальные районы, по сообщению Яковлева, тихий ужас. Он там побывал сегодня утром. После чего предложил усилить укрепление красной внутренней зоны, а на время с десяти вечера до шести утра просто перекрывать Садовое кольцо.

– Это практически единственный нормальный объезд центра, не считая Третьего транспортного кольца, конечно.

– В красную зону, это еще покойный мэр предлагал, мы перебросим в самое ближайшее время весь чиновничий аппарат. Далеко ехать не надо, и надежная охрана. Артем, вы-то как раз попадаете, ведь недалеко живете. А Юрий Семенович, к примеру, мотается по Кутузовскому каждый день. Город и так задыхается, мы не можем еще нагнетать обстановку.

Я думал, он скажет другое. Почему-то показалось, вспомнит из-за чего ушел в добровольное заточение на неделю, а президент, всякий раз, когда казалось, сама тема выводит его на Владивосток, либо замолкал, либо переводил на что-то другое, вроде бы насущное, но не того свойства, что ли.

– Когда начнется великое переселение аппарата?

– Напрасно вы ерничаете, Артем… – он вздохнул, решив, что со мной сегодня говорить надо аккуратней. – Завтра утром перевезем весь Серебряный бор вплоть до Карамышевской набережной, Сосновку и ряд других поселков на западе. Послезавтра начнется выезд с Осенней улицы, Рублевского и Минского шоссе, с Лосиного острова, с Мосфильмовской улицы и Университетского проспекта. К пятнице планируем закончить. Ведь в центре почти все гостиницы пустуют.

– Как будто заранее предусмотрели. Да мощный будет drang nach osten, – Денис Андреевич поморщился, но промолчал. – Первое время вам автомобилисты спасибо скажут преогромное. А потом бензин кончится. Вот тогда, – покусывая губы добавил я, – перегораживайте Садовое хоть КПП, хоть просто границу тяните.

– Артем… – медленно произнес ошарашенный президент.

– Извините. Сорвалось…

– Вам бояться нечего, вы же внутри красной зоны все равно, – неожиданно мне вспомнилась госпожа Паупер, она говорила тоже самое, так давно, казалось, вечность прошла с того нашего разговора. Еще и Милена была жива и прекрасна в своих безумствах и сама Юлия Марковна руководила олимпийской стройкой в Сочи. А теперь ни Сочи, ни ее, ни Милены. Никого. Лишь мы жмемся в кабинете, два последних человека на земле, ожидающих, что в любой момент двустворчатые двери распахнутся, внутрь вломится толпа жаждущих причастить бесконечной смертью, и нам останется, вжавшись в дубовые панели за креслом, ожидать неминуемого.

– Вообще-то есть еще и обслуга. Народ, так сказать. Он выходит на улицу, покупает еду, товары, может и подхватить и занести. А поскольку ключи от всех дверей у народа, даже мертвый вспомнит, как попасть в любую дверь, пока выключен свет и все в своих постелях.

Странно, я произнес это, даже не почувствовав того, что сказал, а вот Денис Андреевич явственно вздрогнул всем телом. Пробормотал что-то под нос об усилении ответственности и безопасности, про то, что «правильную тему подняли, Артем, спасибо, про народ-то мы как-то не подумали» и немедля позвонил Пашкову, сообщив о «рацпредложении Торопца». Разговор длился недолго, вместе со мной президент вышел из кабинета, отправляясь на встречу с премьером. Мне остро захотелось спросить, как же так получилось, что мы вот так запросто потеряли все и почти всех там, в хорошо охраняемых поселках. У президента не решился, не стал беспокоить и премьера. За вопросом отправился к Нефедову. Он сыскался нескоро, он утром делал доклад на заседании  узкого состава, а потом словно испарился, вроде и был в здании правительства, но никто его не видел. Наконец, я обнаружил директора ФСБ в комнате отдыха министра иностранных дел, должность, ставшая никчемной неделю назад, но занимаемая до вчерашней ночи, когда и сам министр, как и моя мама…

Я осторожно поскребся в приоткрытую дверь и попросил разрешения войти и поговорить. Нефедов долго смотрел на меня, но затем кивнул.

– Палата с ума сходит, – зачем-то начал он. – Думцы устроили в своем здании косметический ремонт: замену люстр, дверей, ковровых дорожек, еще чего-то по мелочи. А сегодня же сами побоялись приходить, кому-то якобы привиделся мертвец, меняющий таблички на дверях. Потребовали от меня прошерстить здание…. Действительно, хоть бы там мертвец и появился, все проку больше, – и перебивая себя, спросил: – Так о чем вы?

Я объяснил. Нефедов указательным пальцем почесал переносицу, задумчиво оглядел комнату, небольшую метров пятнадцать, диван, два кресла, журнальный столик, шкаф с книгами, домашний кинотеатр с аккуратно разложенными дисками, большею частью релаксационными видами. Наконец, ответил:

– Вы хотите и там побывать, на месте? – внутренне содрогнувшись, понимая, что увижу в этом случае, я кивнул. Не одному, главное быть там не одному. Тогда куда легче. Владислав Георгиевич будто прочел мои мысли, хотя почему будто бы, кажется, они достаточно ясно читались на лице, потому ответил просто: – Лучше будет, если мы с вами туда поедем. Я просто покажу, вы всегда можете повернуть обратно.

– Да некуда поворачивать, – мне ясно представилась картина вчерашнего собственного сидения у телефона, пустой квартиры, она и прежде была пустой, но я не замечал этого, покуда не оказался выжран изнутри поразившим в самое сердце известием. С сердца и началось пожирание, а потом… потом я ничего и не чувствовал, нечем оказалось ощутить сковавшую члены боль бесконечной потери, последней из возможных и самой сильной из мыслимых. – Некуда.

Он кивнул в ответ. Сжал мне плечо.

– Кто еще там остался? – хрипло спросил я, пытаясь отогнать мучительные видения, нежданно ворвавшиеся в мозг.

– Многие. ФСО взбунтовалась… ладно, теперь все равно, – и совершенно неожиданно, хотя и понятно, почему, продолжил: – Родители Марии Александровны так же обратились. Атака оказалась одновременной на оба города. Что подтверждало мою теорию, помните, я говорил… да что проку, – резко парировал он себе.

– А что Мария Александровна, она как?

– Пока не в курсе, я не посмел сказать. Связь с Питером прервана, надеюсь временно. Мы все на что-то надеемся, теперь только это и осталось, – и в ответ на мой немой вопрос, резко встряхнувшись, ответил: – С ней ничего не случилось. Она выехала в Москву за несколько дней до происшедшего. Можете обвинить меня, я уговорил.

– Вы не могли знать, – безвольно ответил я, скорее, себе, нежели ему.

– Подозревал, если хотите.

– А сейчас…

– Сейчас она с ним. С позавчера, –  Я кивнул: так вот почему Денис Андреевич покинул свое заточение и стремительно вернулся в дела, к окружению, словно утопающий, схватился за последнюю соломинку, и вырвался из плена вод. Вцепился, пытаясь не отпустить снова, такую маленькую, казалось, совсем беспомощную. Но державшую его все прежние годы. И только после смерти дочери, чудовищного удара для обоих, винящих в нем каждый свою половину, соломинка стала выскальзывать из рук. Последний раз, как я понимал, едва не ушла совсем, но все же вернулась. Возможно, не совсем ради него самого…

– И довольно об этом, – он неожиданно поднялся и вышел из комнаты отдыха. В дверях остановился, будто что-то позабыв, взглянул на меня, бездвижно сидящего в кресле. – Я вам позвоню… тогда, – прибавил Нефедов, прежде чем уйти окончательно. Я кивнул, именно тогда, как за ним закрылась дверь. И снова провалился в пустое сидение, на сей раз в чужом кабинете, непонятно чего ожидая. Спохватился, только когда прошло часа два с момента нашего разговора. И поехал обратно.

Следующие дни прошли в делах, слава богу, что в делах, возвращаться рано домой было выше моих сил, равно как и выше оных оставаться там надолго. Но и скрасить одиночество кем-то со стороны не мог, не хватало сил; внутренняя опустошенность проникла в каждый член моего тела и напрочь лишила его побудительных мотивов.

Прежде от измен меня ограждала Милена. Войдя в мое сердце, тем утром, она уже не покидала его. До сих пор, пока пустота не выгрызла меня изнутри; только тогда Милена ушла, выполнив свою миссию, или просто посчитав меня законченным, как ни жаждал я появления своей единственной, Милена, подобно Валерии Мессалине, lassata viris necdum satiata recessit , неудовлетворенная как и всегда.

Впрочем, снов я больше не видел: стал выключаться на ночь, как робот на подзарядку. И восемь часов сна словно выгрызались из жизни за ненадобностью. Потом вставал, делал дела, возвращался, и отсоединялся до следующего утра, когда ежедневные занятия поглощали меня настолько, чтобы я думал лишь о них.

Наконец, утром, это уже было воскресенье, позвонил Нефедов, напомнив о моей просьбе и заставив сердце отчаянно заколотиться. Я сам удивился реакции, казалось, ее уже не осталось, не должно оставаться. Но кивнул, почти блаженно почувствовав страх перед неизбежным.

Мы выехали около полудня, Владислав Георгиевич ранее не мог, да и я оказался по счастью загружен все утро. После доклада президенту, я отправился к нему. Отправились на четырех машинах, – два БМП присоединились к нам у самой границы «пятого кольца». До этого из ворот Спасской башни выехали два бронированных внедорожника БМВ. На Садовом нас уже встретил готовый блокпост, само кольцо пока действовало, но судя по скудному потоку, идущему по внешней стороне, это ненадолго.

Когда мы проезжали по Рублевскому шоссе, я не мог не обратить внимания на сосредоточения воинских частей возле покинутых коттеджей, я спросил Владислава Григорьевича, остались ли еще не успевшие перебраться в красную зону горемыки, он покачал головой.

– Значит, от чумазых стерегут, – ядовито заметил я; Нефедов, усмехнувшись, кивнул в ответ.

На развязке МКАД и Рублево-Успенского расположилось особо мощное охранение. Полдюжины БМП, три БТРа, я не удивился, увидев здесь и установку залпового огня, жадно нацелившуюся в белесую от перистых облаков лазурь неба. Лесок, прежде уютно располагавшийся сразу за кольцевой, и так частично вырубленный при создании кольца, ныне был выжжен еще метров на двести вглубь, две тяжелых огнеметных установки «Буратино» медленно катились вдоль кольца с внешней стороны. Пахнуло гарью, даже во внедорожника, наполненный кондиционированным, избавленным от посторонних запахов, шумов и взоров, проник прогорклый тошный запах сгоревшей плоти.

Нефедов проехал блокпост: машину не остановили, достаточно было взглянуть на номера, чтобы военные немедля вытянулись во фрунт.

– Здесь и было направление главного удара. Самая серьезная попытка прорыва за последнее время. Да, пожалуй, за все время.

– Зомби?

– Ну зачем. Живых, конечно. Ах, да, обещал рассказать и показать.

Он начал рассказывать и показывать. С каким-то особым старанием, понять которое я не мог, с тем рвением, от которого я с самого начала попытался бежать.

Тем временем, нас взяли в клещи два БМП, спереди и сзади охраняя наш путь от все тех же живых, о коих рассказывал директор ФСБ. Мы свернули с главной дороги в сторону неприступных прежде поселков. Нефедов, резко, но и редко жестикулируя, принялся описывать события прошедшего понедельника, я не смотрел по сторонам, привалившись к стеклу, разглядывал небеса. Представлял услышанное или пытался отвлечься, не могу сказать наверняка. Слова долетавшие до меня, терзали, точно шершни, я был этому и рад, точно мазохист, и жалел, что отправился в эту поездку, страстно желая ее прервать. Но не хватало – ни сил, ни решимости сказать об этом водителю. Нефедов бы понял меня, я не сомневался в этом, не сомневался так же, что меня отвезли на втором внедорожнике назад, кажется именно для этого он и предназначался. Всеволод Григорьевич давал мне шанс, воспользоваться коим я попросту не осмеливался.

Тем временем, мы вывернули к первому посту, к моему удивлению, он не пустовал, возле него копошилось с две дюжины военных, а на подступах стояло два Т-90, еще один танк, Т-72, возвращался со стороны Барвихи. Сердце у меня екнуло, пронзенное ледяной стрелой, я обернулся к Нефедову. Но тот не обратил на это никакого внимания, продолжая говорить:

– Пост установили сразу после случившегося в понедельник, когда поселки удалось отбить. Ново-Огарево почти не пострадало, а вот все, что по левую руку от нас, все это…. – он махнул рукой. По левую сторону на съезде на Подушкинское шоссе располагался торговый центр с большой парковкой, ныне его обгорелый остов превращался в руины мощным экскаватором. Здесь как будто Мамай прошел, но после прохода его орд, следы погрома не убирались, напротив, за пришедшими доламывали остатки, словно видя незавершенность картины, старались подвергнуть ее поистине тотальному опустошению. Машина остановилась у блокпоста, я все ждал, поедет ли Нефедов в Барвиху или повезет меня в Ново-Огарево.

– Я вижу, вы меня не слушаете, – констатировал Владислав Григорьевич. Я дернулся, покачал головой.

– Не получается не слушать.

– Хорошо. Или плохо, не знаю…. По всей видимости, было две банды, по другому не назовешь. Скорее всего, из разных армейских частей, ранее дезертировавшие, логично, что к ним добавились те, кто бежали уже с этих постов. Словом, та еще публика собралась и устроила хорошую жизнь. Мало того, проход открыли, так еще и поехали следом. Как будто разом крышу сорвало. Вдруг стало все можно. Не понимаю. Ведь совершенно разная система ценностей, совершенно разные люди, не армейцы, иначе воспитаны, на другие деньги… хотя, что деньги…

– Никакого сопротивления? – неожиданно для себя спросил я. Нефедов сумрачно кивнул.

– Так постреляли возле резиденции Пашкова, по-моему только для вида, убитых нет, но, возможно, обратились. Да, я говорил о численности: две банды, в каждой человек по двести – двести пятьдесят. Подъехали почти синхронно одна по Можайскому, вторая по Рублево-Успенскому шоссе. Первая пришла чуть раньше, по сообщениям спасшихся, хоть разговаривали. А когда подвалили к резиденции премьера, начали жечь, что попадется под руку. Крови им требовалось, поехали по поселкам. Мне кажется, Торопец, это одна кодла была, просто разделилась перед нападением, но действовала целенаправленно. Нужна ей была кровь, очень нужна, они ей и напились досыта. Если такое вообще возможно.

Пауза. Долгая пауза. Внедорожник все стоял на распутье, не решаясь двинуться ни вперед ни влево. Нефедов молчал, глядя прямо перед собой на фырчащий танк, сворачивающий к посту. Следом за ним потянулась САУ, за ней подходил спецназ ФСБ, усталые солдаты, как-то затравленно оглядывавшиеся по сторонам. Я долго смотрел, как они грузились в БТРы, как усаживались на броню танков и САУ, затем медленно возвращались в Москву, по дороге снова проезжая мимо нас, вглядываясь в нас, но не говоря ни слова, и только фырчали моторы, и грохотали гусеницы, перемалывая потрескавшийся асфальт в крошево.

– Скажите, а вам приходилось убивать? – неожиданно спросил я. Нефедов повернулся ко мне и долго молча смотрел. Потом покачал головой.

– Наверное только раз, – неожиданно откликнулся он, хотя ответ ожидался иной. – В Питере, уже после восстания, когда я… впрочем, я не уверен, был ли это живой или мертвый. Теперь их вообще стало трудно разобрать. А тогда… старик…

Он замолчал и не произнес более ни слова. Покуда я не коснулся его плеча. Владислав Григорьевич не вздрогнул, но как-то странно повел головой, после чего спросил:

– Поедем влево или вперед?

Я бы желал уклониться, желал вообще ничего не видеть, но снова промолчал, лишь кивнул в ответ. Нефедов понял без слов, свернул влево, предварительно дав команду сопровождавшим нас БТРам. Мы въехали на Подушкинское шоссе.

Он был прав, лучше на это не смотреть. Но если посмотрел, лучше не отрываться. Барвиха предстала сожженной до фундамента, нетронутым оставался лишь поселок напротив; впрочем, и его сейчас зачем-то сносили, видимо, из тех же мамаевых соображений. Мы ехали медленно, отправив БТР на разведку, я смотрел, пытаясь отсюда углядеть в лесной чаще знакомый дом, конечно, бесполезно, слишком далеко он затерялся в лесу, странно, но до сих пор над уничтоженными особняками кое-где еще курился дымок. Точно приходили не раз и не два. Добивая. Хотя я прекрасно понимал, что это не так.

Простые дома они обошли своим вниманием, что неудивительно. В армию шли как раз из таких кирпичных лачуг пятидесятилетней давности, из хрущевок, из панельных многоэтажек; в спецназ же ФСБ и тем паче ФСО, сманивали уже из институтов, или отличившихся контрактников. Или просто проверенных людей, желавших попасть, и порой ждущих этого годами. Требования к соискателям предъявлялись всегда очень жесткие, порой жестокие, отбор колоссальный, но желающих не убавлялось, напротив, последние годы их становилось все больше. Оно и понятно, в армию деградировавшую день ото дня, или милицию, как альтернативу, впрочем, ставшую предметом уже не насмешек, но лютой ненависти, и не меньшего страха, идти не было ни желания, ни сил. Эти же две организации представлялись единственными, не затронутыми червем всеобщего гниения, а потому если уж пристал долг служить родине, то лучше избежать армейского произвола или милицейского беспредела, а прорваться, в особые части. Хоть и не синекура, но и доход и уважение, и главное, не тот кошмар, предлагавшийся к прохождению всем молодым людям от восемнадцати до двадцати семи.

– Все чисто, – сообщила рация. Нефедов посмотрел на меня. Я невольно вжался в кресло.

– Спасибо, – произнес Владислав Григорьевич, – мы сейчас будем.

Миновав мост через речку Саминку внедорожники двинулись через лес, почти девственный, не трогаемый никем со времен, наверное, Тишайшего, распорядившегося возводить дворцы для приближенных особ с западной стороны тогда еще крохотной Москвы. В ту пору здесь, верно, и вовсе был сплошной бурелом.

Машины проехали сотню метров, показался первый особняк. Сожженный. До моего дома еще триста метров, если на первом повороте свернуть направо, а потом еще раз направо.

– Что им было надо здесь? – не своим голосом спросил я, глядя и пытаясь не смотреть на руины. Предчувствуя, что увижу.

– Я же сказал, крови напиться, – как-то безлично ответил Нефедов, хотя и у него щека дернулась. – Что ж еще. Вот что странно, приехали они на военных «Хаммерах», прямо как из той партии, что мы заказывали.

– А помощь?

– Вы будете горько смеяться, Торопец, но помощи не было. С постов никто не тронулся в течении всей ночи. С одной стороны, их можно понять, сила на Можайском и Рублево-Успенском шоссе не такая великая, а с другой…. И потом, в ту ночь много дезертировало. Как первый крик о помощи пришел…. Им было шесть часов на поругание. Вот они ни один не пропустили. Жгли и расстреливали все, что попадалось на глаза.

Мы проехали воронку от взрыва. Я кивнул в ее сторону, Владислав Григорьевич пожал плечами:

– Вертолеты подняли. Прямо в ночь, пять ми-восьмых. Ориентировались по горящим зданиям, но больше навредили, чем помогли, через час их отозвали. Один они сумели подбить из ПЗРК. Не удивляйтесь, склад разграбили. Их ведь много в Подмосковье брошенных осталось…. А потом пришли мертвецы, как почуяли. Прошли через всё и через всех. Спаслись те, кто имел бронированные машины и умел хорошо водить.

– Сколько спаслось?

– Меньше полусотни, – машина остановилась на перекрестке и свернула вправо. И сделала еще один поворот.

Комок застрял в горле. Я не шевелился, глаза не смели даже моргнуть, пока резь не стала невыносимой. А потом я увидел свой дом.

Ничего. Ни единого повреждения, если не считать разбитых въездных ворот. Словно к нему не посмели подойти. Словно…

Я увидел на стене несколько пунктирных отметин, оставшихся от пулеметных очередей. И тут только закрыл глаза. Кажется, отключился. Потому, как, когда в следующий раз открыл их, мы уже снова находились на Подушкинском шоссе, подъезжая, вслед за БТРом, к посту. Я резко дернулся, оглянулся по сторонам, посмотрел назад. И снова сел.

– Я отвезу вас домой, – тихо сказал Владислав Григорьевич. Я покачал головой. Как затюканный школьник.

– Нет, в Кремль. У меня еще работы очень много. Очень много…

– Как скажете, – внедорожник мягко набрал ход и устремился в сторону столицы. Въехав, он помчался по крайней правой полосе, выскакивая на тротуар. Народу почти не было, Нефедов включил сигнал, распугивая всех, кто мог бы оказаться на пути. На Аминьевском он выскочил на встречную, и срезав, проехал на Кутузовский проспект. Кажется, еще мгновение, и я оказался внутри кремлевских стен. Машина припарковалась возле здания Сената, я вышел, добрался до своего кабинета, не помню как, снова провал. Сел  за стол и долго смотрел на папки входящих. А потом заплакал, уткнувшись лицом в сложенные руки.

В ту ночь мне снились кошмары, мучительные и липкие, никак не проходящие, невзирая на снотворное, а может, благодаря ему, но я радовался их появлению, а потому, хотя и встал с чугунной головой, разбитый виденным ночью, не стал спешить на работу, подловил себя за тем, что бреясь, просто смотрю не то в зеркало, не то внутрь себя, пытаясь вспомнить все до мельчайших деталей, восстановить все подробности пережитого. Ведь я снова увидел маму. Пусть так, но она опять была со мной.

Через день Владислав Григорьевич навестил меня. Принес папку каких-то диаграмм и графиков.

– Сравнительно приятные новости, Торопец, – произнес он и только после этого спросил, кладя папку на стол: – Как вы? – Я пожал плечами.

– Сравнительно ничего. После поездки… хорошо, что вы меня туда отвезли.

– Терпите, Артем, – Нефедов хлопнул по папке ладонью так, что я вздрогнул. – Терпите. Это единственное, что остается. Потом… может и привыкнете даже. Все когда-то через это проходят.

– Что это у вас? – на глаза снова навернулись слезы. Сегодня утром я тоже плакал, потому что кошмар столь прочно преследовал меня обе ночи, что я не мог нарадоваться ему.

– Последние данные. Все восставшие, что жили у нас в лаборатории самопроизвольно сдохли, даже контрольные экземпляры. Вы представляете, Артем. Просто сдохли, сегодня утром их нашли разложившимися трупами.

– Батарейка кончилась, – вздохнул я. Мир показался чуточку светлее.

– Именно так. Сегодня заседание Совбеза, сообщите приятную новость Денису Андреевичу, а я к Пашкову пока. Он был тут, как мне сообщили.

– Встречается с президентом. Скоро выйдет.

– Я его утешу, –  и Владислав Григорьевич вышел из кабинета.

– Постойте, – окликнул директора я, – а что с обращенными?

Нефедов загадочно улыбнулся. Пожал плечами.

– Пока ничего. Но какая разница. У них ведь точно такая же батарейка. И она в любом случае подойдет к концу.

И он громко хлопнул дверью, выйдя в коридор.

– Виктор Васильевич, – донеслось до моего уха. – Очень кстати. У меня есть чем вас порадовать.

103.

В последующие дни температура немного спала, но продолжала упорно держаться у отметки тридцать семь с половиной. Лекарство, если и помогало, то немного, и явно не способствовало излечению. Гурова что-то напутала, ошиблась диагнозом или выписала слишком слабый препарат, без учета состояния Леонида. Все эти дни Оперман бродил, словно привидение, по комнатам на ватных ногах и снова ложился в постель, Лисицын несколько раз советовал ему наплевать на все и спать, но тому не спалось, он хотел послушать последние новости, глаза слезились, так что хоть по радио, и вообще, поговорить с другом, неважно, о чем, просто поболтать, будто они давно не виделись и за это время накопилась масса новостей.

Оперман говорил о наступившей золотой осени, давно он не видел такую красоту, будет время обязательно выйдет, просто для того, чтобы прогуляться, благо погода установилась сухая и теплая около двадцати градусов, что значительно превышало климатическую норму. Деревья рдели красным, желтели позолотой, кусты пятнели синевой жухшей листвы, покрывались серым налетом времени. Еще не затопили, и пока непонятно, затопят или нет, но сейчас, в такую теплынь, это казалось неважным. Леонид вспоминал прошлые осени и мечтал сполна ощутить нынешнюю, мягкую искрящуюся, теплую, золотистую, окунуться в ее очарование, прислушаться к ней, приглядеться, вдохнуть запахи уходящего лета и наступающей зимы, запахи смены времен, удивительные и каждый раз неповторимые.

Он вспоминал своих однокашников, так же потерянных где-то во времени, потом не выдержал, достал снимки выпускного класса, а так же сделанных в время последнего звонка, тогда он еще страстно увлекался фотографией. Позже Леонид с воспоминаний о девочке Кате, в которую влюбился в шестом, хотя она не то, чтобы очень симпатичная, но весьма положительная во всех смыслах особа, он переключился на свое старое хобби. Фотографировал он часто и помногу, зеркальным «Зенитом», подаренным отцом, в школу таскал на разные мероприятия и снимал по нескольку пленок за раз, а позже, запершись в ванной с таким же страстным фотолюбителем, как и он сам, Андреем, печатал снимки девять на двенадцать, часто на них попадала и Катя, у него сохранились эти снимки, надо только найти. Тогда что это стоило, копейки, это позже он вынужден был продать фотоаппарат, больше за ненадобностью, нежели рассчитывая выручить какой барыш. А потом на смену пришли цифровые «мыльницы», а потом и нормальные зеркальные камеры, жаль, денег на них как не было, так и нет. Да и снимать незаметно перехотелось, разве что осень из окна, но это можно сделать и обычной камерой компьютера, вот только послать снимки некуда. А ведь подумать только, совсем недавно еще казалось без Интернета прожить вообще невозможно. Ныне ж, когда его почитай месяц как нет, и все вроде свыклись, он так и вовсе перестал обращать внимания на свой компьютер, пылившийся на столе напротив, будто и не было его там. Лисицын поневоле соглашался, Оперман, оценив это как знак продолжать, разматывал дальше бесконечную нить своего монолога, в которой редкими вкраплениями встречались реплики Бориса.

Он заговорил о кино, вернее, о его кризисе, за последние десять лет хороших фильмов выпущено на пальцах одной руки. И это при том, что студии тратили сумасшедшие деньги на амбициозные проекты, пожиравшие на одной рекламе сотни миллионов. И игра стоила свеч, ведь даже посредственный боевик, мимо которого двадцать лет назад можно было пройти, не обернувшись, ныне на полном серьезе почитался классикой не пойми какого жанра, венцом творения режиссера и собирал колоссальные пожертвования со зрителей; что значит, как следует промыли мозги поколению нулевых.

Впрочем, то же можно сказать и о литературе, мэтры вымерли, а после них оставалась безжизненная пустыня, вакуум, который оказались не в состоянии заполнить современные бумагомараки, причисляемые опошлившейся скудностью мысли и примитивностью изложения аудиторией к властителям дум. Что же, какие думы, такие и властители….

Борис извинился, что не может его дослушать, и напомнил о необходимости идти за продуктами.

Оба замолчали, словно коснулись запретной в разговорах темы. Оперман кивнул, не глядя, Лисицын вышел в коридор переодеваться. Единственный вопрос, который последовал от хозяина квартиры, показался немного странным, но только не в наступившие времена:

– Деньги еще берут? У нас пока хватает? – Борис ответил согласно на оба вопроса, зашнуровал ботинки и вышел. Через четверть часа вернулся: улов составил десяток упаковок вермишели быстрого приготовления, двух бутылей кетчупа и полдюжины банок тушенки: то, что еще оставалось в магазине, куда выбросили продукты из государственного резерва. Об этом никто не говорил открыто, но все понимали, не с неба же сыплется эта почти просроченная манна; как раз напротив, появляется из-под земли, с глубины в сотню метров, из запасов невесть какой давности. Сколько их осталось, как по нынешним временам до них добираться, надолго ли хватит – на этот вопрос старались не отвечать.

Едва Борис вернулся, Оперман выключил телевизор. Оба соблюдали негласное правило, некое джентльменское соглашение: Лисицын не рассказывает о событиях на улице, Леонид ни словом не обмолвится о новостях из «ящика». Скрывать правду друг от друга было проще и позволяло избегать до поры до времени ненужных вопросов.

– А хлеба не было?

– Только консервированный. Из гуманитарной помощи НАТО Советскому Союзу. Даже дата осталась: восемьдесят девятый.

– История, – вздохнул Оперман, – В свое время мне не довелось такой купить, хотя и выбрасывали в продажу.

– Тебе много чего другого удалось. Вот хоть на войну сходить или получить приз за оборону Белого дома, – Леонид посмотрел на него, хотел что-то прибавить, но не успел, закачался, Лисицын едва успел подскочить.

Оперман медленно осел на диван, склонил голову, часто задышал, пытаясь придти в себя.

– Как будто по голове мешком с ватой ударили.

– Я к Гуровой, – Леонид взглянул на часы.

– Сегодня она с утра, уже закончила прием. Лучше аспирин дай.

Через час ему полегчало, в действительности, или так он сказал, чтобы успокоить Бориса, осталось тайной. На следующий день Лисицын сходил к двум в поликлинику: поднявшаяся с утра температура у Опермана так и не спала. Поймал в коридоре врачиху, та выслушав Бориса, покачала головой.

– Ну надо же, действительно серьезно, – Борис отметил про себя, насколько та изменилась за прошедшие дни, в лучшую сторону: заметно похорошела и одевалась куда лучше, сменила кварцевые часы на золотые механические «Патек Филипп», конечно, теперь роскошь оценивалась куда дешевле, но не значит стоила меньше, просто цены так выросли, что джинсы Диора стоили столько же, сколько килограмм вырезки. Так что на часики тоже надо было накопить.

– Вы обещали другое лекарство, – напомнил Лисицын.

– Да, разумеется. Сейчас, боюсь, его просто так не достанешь, – он протянул было деньги, но терапевт не взяла, порекомендовала зайти к Тамаре Станиславовне в восьмой кабинет, там Борис и добыл коробочку с двадцатью пилюлями под строгим контролем самой Гуровой. Тут она уж не совестилась, разломила пополам принесенные десять тысяч, отдав пятитысячную бумажку товарке и только после того, как расчет завершился, объяснила Борису, как и когда принимать лекарство. В его эффективности она не сомневалась, с ходу отметя все возражения просителя, порекомендовала только обязательно не пить натощак, а как поправится, непременно зайти для окончательной проверки.

Лисицын ушел с мутной головой. Но последующие дни принесли облегчение: Леониду действительно стало куда лучше. Он еще был слаб, температура, замучившая его последние десять дней, наконец, упала, до тридцати пяти, покрыв тело липким потом, голова кружилась, он постоянно проваливался в сон, или в бред, находясь в каком-то пограничном состоянии, частенько заговаривался, но через два дня уже вышел вначале на балкон, а поскольку день стоял изумительно ясный и теплый, то и на улицу, сопровождаемый под руку неизменным Борисом.

Они, позабывшись, отправились в парк, осень, прозрачное утро, небо как будто в тумане, даль из тонов перламутра, солнце холодное раннее, – поманили их в дубровы, Борис, столько раз проходивший мимо, сам повел друга в места детства. Едва миновав живую изгородь, они немедля замерли, поначалу разглядывая разноцветье красок, напоенных теплым ароматом давно убежавшего лета, а затем запамятовав, натолкнулись на серые цвета палаток, раскинувшихся на просторах парка и заполнившего его угрюмой безысходностью.

– Беженцы, я и забыл, – с досадою произнес Оперман, оглядываясь по сторонам. В этот час палаточный городок просыпался, люди выбирались наружу, шли к роднику с когда-то считавшейся целебной водой, когда здесь была еще окраина Москвы, пили или наполняли емкости, постепенно приходя в себя после тяжкого сна. Оперману все они показались одетыми одинаково, точно в этих местах находилась или колония или секта, ничего удивительного, после долгого перехода, после неудачного распределения, внове попав на воздух, не имея возможности принять душ, освежиться, да просто спокойно оправиться, беженцы потихоньку стали все больше и больше походить на безликую серую массу, живущую по своим правилам и законам. Не надо больше никуда бежать, ибо центр мира достигнут, не надо торопиться, ибо смерть сама придет в назначенный ей срок, можно ничего не делать, потому что нечего, ни о чем не думать, иначе мысли только и будут вертеться вокруг бедственного положения и лучше не мечтать, ибо фантазия всегда предаст, уйдя с другим, воплотившись тому в реальность.

Потому каждый жил не просто сегодняшним днем – нынешним часом, проснулся, уже хорошо, нашел, чем позавтракать, еще лучше, получил свою пайку от благотворителей из мэрии, вовсе замечательно; день прошел, а ты все жив, так и подавно праздник. Каждый находил свои маленькие поводы для утешения, а потому грустить оказывалось некому, все грустившие, остались позади, не дойдя до мест, обратившись или погибнув. Но оставшиеся еще живы, еще способны на что-то, что позволяет им природа, их силы, воля и разум, еще не сломлены, а сломавшиеся в первые же дни пребывания отсеялись естественным путем, палаточный городок рассчитанный на неопределенный срок, скорее всего, до конца дней нового Вавилона, не прощает малейшей слабости. Остались самые способные, крепкие духом или настолько слабые воображением, что не имели возможности представить иной расклад вещей или не видели его никогда, к ним в равной степени можно было отнести малых детей и жителей глухих поселков, на которые местные власти давно махнули рукой, не пожелав потратить копеечку на подводку газопровода, воды, канализации, обустройство давно сгнившего жилья, в котором все еще упорно ютились люди. На сэкономленные на умерших городках деньги невдалеке от этих полуживых погостов возводились дворцы, но и это обитатели трущоб прощали своим хозяевам, порой от безысходности, почувствовав себя на обочине жизни, а порой искренне считая себя ее полноценным властителем именно этой обочины, которому не нужна помощь и который и так проживет, если не загнется в процессе.

Оперман резко, так что закружилась голова, повернулся и побрел обратно, Лисицын его догнал, повел в сторону Черемушкинской улицы.

– Их так много, – произнес он едва слышно.

– Да, повсюду, – Борис уже пожалел, что согласился вывести своего друга на улицу, засидевшись дома, Леонид плохо представлял себе окружающий мир.

– Я слушал в новостях, но не думал…

– Ну новости это одно, а жизнь нечто другое, – он словно пытался оправдать свое нежелание смотреть телевизор и слушать приятеля, пытавшегося рассказать обо всем увиденном. Неожиданно Лисицын переменился в лице и заметил глухо: – А ведь я и сам беженец, понаехавший. Один из них, можно сказать, просто повезло с местными.

– Да, можно и так сказать, – Оперман не улыбнулся, неожиданно вспомнив о Валентине Тихоновецком, связь с которым оборвалась уже несколько дней как. Тот поминал, что спешно собирается в Москву, но когда будет, неизвестно. И что с ним теперь, добрался, нет, и, если добрался, то где он и как… давно мог бы позвонить… если вообще есть такая возможность, мобильная связь последние дни хандрит, один оператор вообще вырубился, у Валентина как раз номер мобильника на его три цифры и начинался. Да и Слюсаренко как сквозь землю канул. Вроде тоже не в маленьком городке живет, вроде все должно быть… но ведь он же звонил на его телефон, стационарный…, может быть, переехал к родителям? Или к родителям жены? В такой сумятице все возможно. И почти уже нет никакой возможности узнать, что и как. Позавчера или когда… он уже путался в днях, нет, все же днями раньше, стационарная связь Украины сообщила о прекращении своей работы, по сути расписалась в бессилии. Быть может, как и само государство… не дай бог, конечно, не хочется верить. И как там его старые приятели вечные жених и невеста Мадина и Анвар из Алма-Аты? В позапрошлом году он выкроил время приехать на недельку к ним, после часто общались через компьютер. А другие? Ольга из Тобольска, вечно занятая поисками мужа, Оксана из Казани, недавно хвалившаяся новым удачным романом, Никон из Владимира, работавший на телестудии, периодически сбрасывавший ссылки на свои художественные пятиминутные фильмы, Евгений из Ростова-на-Дону, журналист и фотограф местной газеты, Андрей из Сиднея, успешно продвигавший свой маленький бизнес на зеленом континенте, Ксения из Валенсии, его троюродная сестра, в последний момент перед дефолтом выскочившая замуж за иностранца и смотавшаяся из страны…. Сколько их в адресной книге: несколько десятков, а есть еще те, с кем просто переписывался через системы мгновенных сообщений, через банальную электронную почту. И где они, знакомые и почти незнакомые люди? Сгинули, растворились… или просто перестали писать, как переставали писать прежде бывшие его знакомые и плохо знакомые по переписке? Все возможно. Сейчас уже и не скажешь наверное.

Он посмотрел на Бориса, их знакомство когда-то начиналось тоже с письма, вот только кто кому написал первый, Леонид уже не помнил.

– Пошли домой, – просто сказал он. Лисицын кивнул. Пересекши улицу Дмитрия Ульянова, они медленно вернулись к дому, Оперман сколько ни заставлял себя, так и не смог обернуться.

Вечером ему стало хуже, резко подскочила температура, началась рвота, памятуя наставления терапевта, Борис дал удвоенную дозу лекарства. Но не помогло, промаявшись ночь, Леонид уже не смог даже встать. Его сильно знобило. Еще одна удвоенная доза плюс анальгин не принесли результата, температура подскочила уже днем к тридцати девяти и не спадала. У Опермана начались подергивания конечностей, речь стала бессвязной, лицо опухло; Лисицын попытался вызвать скорую, бесполезно, никто не отвечал, видимо, все на выездах.

Вечером стало еще хуже. Говорить Леонид уже не мог, едва поднимая руки указывал на лоб, видимо, болел безумно, едва только Борис положил холодный компресс, у Опермана начался эпилептический приступ, к счастью, быстро прекратившийся, ибо Лисицын понятия не имел, как его останавливать.

Только к утру температура немного спала, и оба смогли расслабиться и чуток поспать. Но уже в десять часов началось все то же самое. Лисицын снова взялся за телефон, он и так звонил ночь, но как ни парадоксально, 02 не отвечала, словно все решили пойти поспать после тяжелой ночи. Наконец, ему удалось прозвониться, в ответ на недовольное бурчание диспетчерской, он все же добился, чтобы его поставили в очередь.

– Будет после трех, – устало произнес он, кладя сотовый на прикроватную тумбочку, сплошь уставленную лекарствами. Оперман не слышал или не понимал, в ответ на настойчивые предложения Бориса «поесть хоть бульона немножко», тот отчаянно махал кистью руки, дергавшейся как у паралитика, и показывал скрюченным пожелтевшим пальцем себе на лоб. Видимо, боль разрывала его изнутри, а тут ни до чего было. Только бы пережить неистовую бурю, разразившуюся в голове.

Карета прибыла в половине четвертого, усталый мужчина в синем халате, больше похожий на трудовика, нежели на доктора, вошел в комнату, произвел быстрый осмотр, посмотрел на часы. И покачал головой.

– Энцефалит в последней стадии. Поражен мозг. Чем вы его кормили, что так довели? – Лисицын молча, не веря своим ушам, кивнул на разложенные по тумбочке лекарства. Врач взял одну из упаковок. – Это от поноса, что за бред. Кто ставил диагноз?

– Терапевт из поликлиники, – враз затрясшимися руками, Борис подал листок к рецептом. – А что же теперь… как…

– Баба дура, – выдохнув, произнес врач. – Неприятно вам это говорить, но ваш друг уже не поправится.

– Вы его возьмете? – голос сел, Борис опустился на стул, ватные ноги не слушались.

– Нет. Не могу. Да и поздно. Вечером его не будет, – и добавил, будто это объясняло все. – Не переживайте, он просто уйдет. Для вашего друга так даже лучше будет, он не восстанет, как все остальные.

Борис сидел, как громом пораженный, не зная, что сказать врачу. Тот помолчав, прибавил, больше на всякий случай.

– Нас он сейчас не слышит, но я могу дать морфин. Ненадолго ваш друг придет в себя. И боли больше не будет. Хоть умрет спокойно.

– Но неужели уже ничего… – врач только кивнул. – Но доктор, вы же не понимаете, еще позавчера он гулял, температура спала, он чувствовал себя хорошо, планировал…

– У него уже развился некротический энцефалит. Мозг разлагается, – сухо ответил врач, – через несколько часов он уже не сможет не только говорить, но и… – и оборвав себя, добавил: – Я вколю морфин. Это единственное, чем я могу ему помочь. Жаль, что не обратились раньше.

– Раньше, – Борис как пружина подпрыгнул в кресле. – Да я вам больше суток названивал! А теперь вы мне говорите, что все кончилось. Да что же это… вы будто сговорились все!

– «Ноль-два» теперь не функционирует, надо было звонить в МЧС. По всем каналам передавали последние дни, – Борис судорожно сглотнул и поднес ладонь ко рту, пытаясь сам себе зажать рот; вот только на последнее действие будто сил не хватило, рука так и остановилась в сантиметрах от лица. Врач положил пустой шприц на тумбочку с бесполезными лекарствами и вышел в коридор.

– Может, стоит позвать священника? – спросил он. Борис сверкнул глазами, хотел что-то высказать резкое, но разом передумал. Открыл дверь уходящему врачу, некоторое время стоял подле нее, раскрытой, слушая, как лифт уходит вниз, как открывается на первом этаже и как закрывается снова. Потом вернулся в комнату.

Прошло менее четверти часа, как Оперман пришел в себя. Выбрался из взявший в клещи боли и сумел сфокусировать взгляд на Борисе. Произнес что-то невнятное. Лисицын наклонился.

– Всё? – спросил он, с трудом шевеля губами. Борис вздрогнул и, помедлив, резко покачал, задергал головой. – Доктор приходил, я помню. Боль прошла. Не стал возиться. Значит, всё, – и, помедлив, добавил: – Прости.

– За что? – невольно спросил Борис. Оперман попытался улыбнуться.

– Что я так… некстати, – Борис не мог сдержать слез, Оперман продолжал улыбаться. Силы, прежде ушедшие, неожиданно стали возвращаться к нему, взор потихоньку прояснился, даже щеки, прежде изжелта-серые, теперь стали обретать былые цвета. Оба понимали, это все ненадолго, и оттого один улыбался, а другой, отвернувшись, старался не плакать боле. – Много чего не получилось. Сколько он мне оставил?… Борис?

Несколько минут протекли в молчании. Наконец, Лисицын повернулся.

– До ночи, – одними губами произнес он.

– А сейчас… сколько?

– Четверть пятого.

– Значит, есть чуть. Совсем немного, а я хотел, – он захлебнулся словами и закашлялся. Помолчав, прибавил: – Странное желание. Глупость, конечно. Все глупость. Но сейчас мне больше всего хотелось бы… чтобы ангел коснулся моей головы перед уходом.

Лисицын удивленно посмотрел на Опермана, нет, его друг говорил настолько серьезно, насколько позволяло его состояние.

– Я хотел этого еще в детстве. Мечтал… правда, тогда чтобы он просто пришел. Мой ангел. Коснулся и улетел, а я тогда уж… развернусь. Достигну многого. И останусь в памяти. Жаль, что память уйдет вместе со мной. Вот не коснулся ангел, я мог бы все свалить на это, жизнь прошла и ничего. Как и прочие миллиарды жизней. Что они – удобрение для последующих поколений. Глупая и печальная участь большинства. А ведь я тогда искренне хотел сделать мир лучше. Я… – он столь резко замолчал, что Борис стал прислушиваться к дыханию; нет, все в порядке. Пауза продлилась долго, наконец, Леонид продолжил, переведя дыхание: – Я родился и вырос, в другой стране, в другом мире, я хотел сделать для него многое. Хотел помочь ему. А теперь… мне уже давно все равно. Я отвернулся от него и он от меня, не помню, кто раньше. Я отвернулся от бога или он от меня. И тоже не помню, кто первым предал другого. И в итоге остался один. С виртуальными друзьями, бессмысленными беседами и безнадежными мечтами, – он говорил все связней и ясней, будто вместо морфия врач вколол ему некое чудодейственное средство, эликсир жизни, постепенно возвращавшего Леонида из небытия.

– Леонид, а как же я? – невольно спросил Борис. Вот странно, пришло ему в голову, за столько лет, что мы вместе, так и не смогли звать друг друга уменьшительными именами. Что это: признак уважения или определенного недоверия с обеих сторон?

– Ты… да, верно. Я, прости, я… сейчас как будто забыл о тебе. Но мы с тобой так часто говорили на отвлеченные темы через глазок камеры… и виделись чаще именно на экране, нежели в жизни… странно, ты будто только что вошел в мою жизнь. Мы словно заново познакомились… так поздно. Так жаль. Прости.

– Тебе не за что…

– Есть. Всегда есть за что просить прощения. Особенно теперь. Когда мы, – пауза, – вместе.

Борис неожиданно схватился с места. Подскочил так резко, что у лежащего пред ним Опермана зарябило в глазах.

– Ты потерпишь полчасика? – спросил он. – Я найду тебе ангела.

– Потерплю, но, Борис… – тот уже не слушал, схватив о охапку куртку, он сунул ноги в ботинки и выскочил в коридор. Только дверь хлопнула. Оперман долго разглядывал прихожую, пытаясь сфокусировать на ней  взгляд, наконец, ему это удалось. Странные ощущения охватили его. Не то тревоги, не то радость, пробивавшаяся исподтишка. Нечто подобное он испытывал, когда впервые шел на свидание с женщиной. Почему именно это сравнение пришло ему в голову? – ведь он прекрасно понимал, что Борис сорвался совершенно напрасно. Ужели только лишь выиграть время и дождаться, когда действие препарата спадет?

Он помолчал, всматриваясь в темную прихожую. Неожиданно Леониду показалось, будто Борис все еще там – так и не решился бежать за несбыточным, оставлять его наедине с головой, враз заполнившимися теми мыслями, что он не успел передумать, покуда виски стискивала боль, отнимавшая и время и жизнь.

– Странное дело, – обратился Оперман в сторону прихожей. В этот момент он уже не сомневался, что Борис там, – но я так быстро переменялся в то время. И все не мог найти себя. Искал, метался. Встречался с девушкой, потом бросил ее, встречался с подругой… нет, все это было даже не влечение, скорее самокопание. И без намека на секс, вот ведь удивительно по нынешним временам, я рассказывал когда и как потерял свою прежнюю невинность, – облачко боли появилось на горизонте, Леонид потряс головой, небосвод прояснился. – А потом был путч. Мне показалось необходимым быть там, хотя и лето, и все, поступившие в вузы, разъехались отдохнуть, а я… словом, у нас не получилось. Я наблюдал, за тем, что происходит. И девятнадцатого помчался защищать демократию, – снова кривая усмешка. – Как же глупо мы тогда выглядели. Все, и те, кто стоял в оцеплении вокруг Белого дома и те, кто пытался прорвать это кольцо. Наивные, невинные души, оказавшиеся в жерновах большой, бессмысленной игры одних патриотов с другими, бывших друзей, партнеров, коллег, пытающихся перетянуть одеяло власти на себя. Оно расползалось под руками, и хотелось ухватить больший кусок…

Снова долгая пауза. Он вздохнул и откинулся на подушки. Попытка высмотреть в прихожей Лисицына не увенчалась успехом, Леонид начал подозревать, что тот и вправду ушел, но остановиться уже не мог. И не хотел, все равно это был диалог с самим собой.

– И каждый настаивал на своей правоте. И всякий пытался переубедить другого словом, хотя с одной стороны было еще и оружие, способное снести жидкий человеческий кордон в секунды и сравнять Белый дом с землей за час. Нас просили разойтись, ибо танкистам совесть не позволяла давить людей, а мы просили не исполнять приказ, ибо считали его преступным.  На второй день, вторую ночь противостояния, кто-то сверху осмелился надавить. Погибли трое парней, моих ровесников. Если б они знали тогда, что сперва их имена будут припоминать при каждом удобном случае, а через десять лет снесут даже памятник на Новом Арбате… наверное, они… хотя нет, вряд ли. Я вот тоже все равно бы пошел. Просто потому, что тогда человеческое единение что-то значило, хотя бы для самих собравшихся. Нет, не только, еще оно оказалось способным обеспечить победу над оружием.

– А вот ведь, – враз изменившимся голосом продолжил он, – неужели и они, эти трое парней, восстали? Или времени прошло слишком много и… ведь их хоронили на Новодевичьем, с помпой… все возможно. Нет, это было бы слишком жестоко. Слишком чудовищная насмешка судьбы. Хотя… разве то, что произошло тогда и после, не насмешка? Разве все не насмешка? В ту ночь, когда погибли эти трое, запертые в Белом доме новые власти, перепуганные известием, убоявшись, что получат сибирский срок вместо кремлевских апартаментов, приказали раздавать все народу, не знаю, что это был за шаг, полное отчаяние или попытка сыграть на нем? Вот в девяносто третьем, когда Гайдар призвал москвичей грудью встать на защиту здания мэрии, а то войск не хватало, ужели он рассчитывал на бескорыстную поддержку? Ведь он в начале девяносто второго объявил пенсионеров балластом и пожелал им скорейшей смерти, а то никак не может построить либерально-демократическое будущее. Неужто не понимал, что бескорыстие вышло из моды и большинство лишь смотрело на зрелище – и на штурм Останкина, мэрии, и на то, как эти здания освобождает спецназ, придержанный на некоторое время, чтобы показать во всей красе гнев врагов, чтобы иметь хотя бы моральное право расстрелять его.

Ему послышался какой-то шорох, нет, показалось. В горле запершило, Леонид откашлялся и продолжил монолог:

– Тогда все, кто не работал в нефтегазовой сфере, оказались балластом. Как и сейчас. Проще было вычистить страну и заселить кое-где дешевыми китайцами, чтобы качали нефть, добывали руду, валили лес и гнали металл. Хватило бы миллиона, – он снова закашлялся.

– Вот так и думаешь всю жизнь. Вроде что-то понял, вроде разобрался, а она выкидывает новый фортель. Те трое погибших, разве могли предположить, что через два года в Москве будет война, а их трагедия обратится фарсом. И у каждого окажется своя родина. У Комаря – Украина, у Усова – Россия, у Кричевского – далекий Израиль. А мы по-прежнему наивно считали себя одним целым. И боролись ради одного целого. Или это казалось только нам, москвичам? Ведь путч прошел только у нас, остальным кажется, было все равно. Или остальные уже поняли и смирились. Или напротив, обрадовались новым халупам, взамен единого барака. Если так… – он помолчал. – тогда плеер единственное утешение всему. Только он и ничто больше…. А ведь я еще наивно верил в утопичность будущего, в светлые горизонты в далекие цели… не я один, впрочем, но просто сильнее других. Наверное, слишком много читал Кропоткина. Слишком часто потом перечитывал. Даже сейчас, когда из всех целей и задач осталась лишь одна – продержаться лишний день любой ценой. Наверное, потому что у меня нет этого дня, я так и говорю. И кажется, сам с собой. Борис, ты еще тут?

Молчание было ответом. С полчаса назад негромко хлопнув замком, Лисицын выбежал на улицу. Слова врача внезапно показались ему особенно важными, тот помянул священника, а что, если… безумная мысль, но почему бы не ухватиться за нее. Это не шанс, это чудо, но, быть может, ему удастся отыскать это чудо в ближайшие тридцать минут.

Другой вопрос, где? Борис обежал дом, вспоминая, где может располагаться ближайшая домовая церковь, после поджогов ее верно, найдешь только по объявлениям. А денег…. Или идти к беженцам? Ведь среди них может найтись окормляющий эту аморфную лоскутную массу жрец. Лишь бы не запросил больше, чем у него осталось.

Он проскочил палаточный городок на территории бывшего стадиона, промчался рысью, почти не разбирая дороги, к проспекту 60-летия Октября, к автобусной остановке, тут же вспомнил, что сто девяносто шестой уже несколько дней не ходит, оглянулся в поисках маршрутки; ему плохо соображалось, но желание поехать ближе к центру доминировало, почему, он и сам не мог понять. Повинуясь этому инстинкту, он втиснулся в переполненный салон, позабыв даже заплатить, впрочем, ему об этом немедля напомнили, изогнувшись, – почти все места, и даже стоячие, заняты, – он вытащил пятьдесят рублей. Мало. Маршрутка неожиданно свернула на улицу Вавилова; Бориса высадили у торгового центра, в конце улицы Орджоникидзе, дальше водитель везти отказался.. Удача то была или стечение обстоятельств, но едва он бросился в сторону бывших цехов, некогда ставших магазинами, а ныне городком беженцев, как ему встретился молодой человек, как показалось Лисицыну, всем своим видом указывающий на принадлежность к касте жрецов. Ни секунды не колеблясь, Борис остановил его, в другое время он еще несколько раз подумал, прежде чем сделал это, но теперь… он словно оказался между реальностей, в промежутке, где только и можно уверовать в чудо и немедля уверовав, обрести его.

– Простите, вы священник? – молодой человек неожиданно вздрогнул, пристально посмотрел на Лисицына, и наконец, ответил согласием. – У меня к вам просьба одна будет. Не сочтите за труд…

Молодой человек не счел, напротив, ответил живейшим согласием. Попросил его погодить немного, дабы он взял свои принадлежности, нет, лучше идите за мной; на пороге одного из цехов, пожалуй, самого большого на бывшем заводе, они столкнулись с гулящей девицей лет пятнадцати. Священник, обращаясь к ней по имени, почти восторженно заявил о своей требе, судя по его радости, первой на новом месте. Впрочем, мысли об отношениях этой странной пары немедля выскочили из головы Лисицына, стоило ему заглянуть ей в лицо. Новое безумство взбрело в голову. Он обрался уже к гулящей.

– Впрочем, и ты, если не занята, можешь пойти, – на что та живо кивнула, не спрашивая ни цену, ни договариваясь о числе желающих ее услуг. Борис взглянул на часы, и попросил поторапливаться, молодой священник уже вынырнул из здания цеха, с требником и застиранным рушником в руках. На шее появился нательный крест.

– Идемте? – произнес он. – Это далеко?

Маршрутки долго не было, Борис решил идти пешком. На его счастье девица поймала легковушку, водитель, увидев в руке молодого человека требник, ничего не сказав, молча подвез их до дома, и ничего не потребовал взамен, наверное последний самаритянин в новом Вавилоне. Борис быстро взбежал на этаж, открыл дверь. Услышал голос Леонида, спрашивавшего, тут ли он.

– Да, здесь, все в порядке, – Лисицын невольно вздрогнул. Голос, донесшийся из комнаты, хоть и был тверд, но сомнения в крепости рассудка, одурманенного и одураченного морфием, по-прежнему не давали покоя. Скинув куртку, он вошел в комнату.

– Дорассказать мне осталось немного, – продолжил Оперман, тут только Лисицын понял, что Леонид так и не заметил его отсутствия. Или не придал ему значения. И невольно содрогнулся.

– Я тебя слушаю.

– Я никогда не любил эту страну, последние годы и вовсе ее ненавидел, наверное, даже сильнее, нежели она того заслуживала. Я и по сию пору считаю себя гражданином той самой разорванной на куски державы, чтобы про нее ни говорили, хоть грязью поливали, хоть  осанны пели. Она осталась в прошлом, и я вместе с ней. Так и не приучился к дивному новому миру, любезно подсунутому нашими новыми вождями. Так в нем ничего не нажил, да, честно говоря, не больно и стремился. Мне чужда была идеология нового мира, отвратительна его религия, ненавистна система ценностей. Для меня Россия с самого ее появления, как шмоток мяса с разлагающегося трупа. Когда он начал смердеть особенно сильно, вожди назвали это «подниманием с колен». А теперь все кончилось. Больше с колен подниматься некому, отвратительный этот голем рухнул, снова обратившись вязкой глиной. И у меня еще осталось время посмеяться над этими останками.

– Знаешь, – продолжал он, – я всю жизнь мечтал пережить этого гомункулуса, эту химеру, эту обрезанную по самое не могу страну. И хоть эта мечта моя осуществилась…. Похоже, единственная. Как ни странно, другой у меня нет. Но почему странно, нормально. Ведь и меня больше нет…. Да нет, Борис, не расстраивайся так, наверное, это и должно было произойти. Я увидел смерть своего врага. И мне еще повезло, что я не застигну самый конец, агонию. Моя придет раньше. Вот тебе, да, мне жаль, Борис, тебе не повезло остаться в живых и увидеть весь ужас.

Он замолчал, откинувшись на подушки, речь утомила его, мысли стали путаться. Действие наркотика заканчивалось, еще несколько минут и наступит агония, он это чувствовал, ощущал всем существом, но нисколько не боялся наступления. Он уже все высказал, что хотел, и теперь понимал, что расплата за его речи будет недолгой.

Кондрат и Настя слушали его молча, из прихожей, не решаясь войти. Руки девушки похолодели, странное желание пришло ей на ум, положить ладони на лоб лежащего и согреть его своим теплом. Микешин нервно теребил четки, казалось бы он давно привык к подобным излияниям на смертном одре, к кому только не доводилось ему приходить с отцом Саввой. И к отпетым бандитам, и к немыслимо состоятельным бизнесменам, и к влиятельным чиновникам, и порой даже к простым смертным, и чаще всего он слышал одни и те же проклятия и бессильные угрозы. Но слова Опермана потрясли его до глубины души. Сам он почти не застал Союз, ничего, кроме воспоминаний голодного детдомовца, не вынес, но эта страстность человека, лежащего на подушках, которого ему сейчас, верно, предстоит, причащать и отпевать, эта убежденность заставили сердце замереть. Он невольно вышел из прихожей в комнату, умирающий посмотрел на Микешина и попытался снова подняться, неудачно. Глухим голосом Леонид произнес:

– Зачем здесь священник? Я не просил… значит, ты все же ходил… ты думал, он мне поможет? Чем? – и тут увидел бледное лицо Насти, заглядывающее в комнату. Оперман замолчал на мгновение, а затем единственное слово сорвалось с его губ:

– Ангел? – произнес изумленно он. попытался потрясти головой, но силы оставили Леонида окончательно. Оба молодых человека, находящихся в комнате, резко обернулись. Настя, с колотящемся сердцем, тихо вошла, поглядывая то на одного, то на другого. Пересекла комнату и остановилась у изголовья. Присела на кровати. Руки дернулись, и медленно легли на лоб. Уголки губ лежащего дернулись, он пытался улыбнуться.

– Спасибо, ангел, – тихо произнес он. И замолчал надолго. Настя не отпускала рук, отчего-то вспомнив свое вымышленное имя, коим представлялась клиентам еще в Москве, им это нравилось, хотя в него никто не верил. Поверил только он.

Когда Настя наконец отняла руки, Оперман уже не дышал. Ее предупредили, что усопший не восстанет, и все же она поднялась, но отойти не смогла, будто не давало что-то. Стояла и смотрела на лицо незнакомого ей человека, такое спокойное и умиротворенное, точно Леонид после долгого путешествия по крутым поворотам жизни, ныне обрел долгожданный покой. За спиной послышался тяжкий вздох: Лисицын, уткнувши лицо в рукав рубашки, плакал, перестав обращать на гостей внимания.

Кондрат молча подошел к нему, постоял, но не дождался ответа, а потому вернулся к усопшему и стал негромко читать отходную.

104.

Пашков принял его у себя.

– Приятная новость, что и говорить, – повторял он, не обращая внимания на бесконечные повторы, – очень приятная. Жаль, конечно, что так поздно, вот бы на пару недель пораньше. Может, коньяку?

Нефедов согласился, премьер вынул из бара бутылку «Метаксы», разлил по рюмкам, спохватившись, предложил лимон, директор ФСБ помотал головой.

– За маленькую удачу, – провозгласил он, поднимая рюмку, Нефедов не успел чокнуться, как Пашков уже поспешно опрокинул ее. Тут же предложил повторить, на что снова получил отказ, не особо обращая внимание на это, премьер позволил себе еще пятьдесят граммов. – Я шуганул министра информации, чтоб немедля по всем каналам. По радио, эх жаль, нет больше Интернета…

– Интернет всегда можно включить, – тут же отметил Нефедов.

– Еще не хватало. Как будто сами не понимаете, что начнется, только дай сказать про последние дни оставшимся…. Слушайте, – неожиданно схватился Виктор Васильевич. – Вы мне давно еще матч-реванш в американку обещали. Может сыграем, до трех побед, хотя бы?

Директор ФСБ редко видел довольного Пашкова, такого и подавно. Оно и понятно, сейчас самое время радоваться, пусть маленькая, но удача. Значит можно сегодня, пока нет других страшных известий, успеть порадоваться малому, что дадено им свыше. Значит, неспроста. И премьер наслаждался каждой минутой. Ему редко выпадало радоваться вот так искренне, так отчаянно, так безответно, как в эти часы, а потому каждое мгновение для него было на вес золота и по цене осмия.

Нефедов так не умел. Он молча смотрел на премьера пустыми глазами, не понимая и не принимая его радостей. Как чужой, непонятно как и зачем оказавшийся в этой комнате. Но предложение сыграть в бильярд принял, не раздумывая. Сам так и не поняв, почему именно. Может оттого, что сейчас отказать Пашкову просто невозможно было. Хотя бы из искреннего удивления перед его взрывной, неподдельной радостью.

Премьер не был большим мастером по русскому бильярду, тем не менее, с его приходом еще в девяносто девятом году первый раз на этот пост, у него, как у назначенца Ельцина, немедля поинтересовались спортивными пристрастиями. В отличие от покойного президента, любившего лаун-теннис, больше на словах, нежели на деле, Пашков ответил, а уже во время предвыборной компании, и продемонстрировал, как он умеет скрутить свояка в дальнюю лузу, как отыгрываться, и как, с помощью «тещи», наносить убийственные удары битком по непростому чужому, стоявшему у самого борта; тогда, а это был самый разгар второй войны в Чечне, это умение казалось очень важным, новый президент виделся стратегом и тактиком, раскладывающим по полочкам диспозиции противника и наносящим неотвратимые точечные удары.

Бильярд немедля вошел в моду, и хотя больше Пашков публично кия в руки не брал, тем не менее, под эгидой президента было создано множество клубов, между которыми проводились кубковые турниры, имевшие международный статус, хотя и приезжали на них представители бывшего СССР, а поскольку лучше в русскую пирамиду все равно играть никто не умел, – призы, и немаленькие, разыгрывались между украинцами, казахстанцами и россиянами. А потом появились книги, написанные президентом, о бильярде, разумеется. Три штуки, выпущенные разными издательствами, но с убийственно великим тиражом, и хотя всякий раз выяснялось, что сам Пашков к ним отношение имел лишь опосредованное, а именно давал высочайшее разрешение на постановку его фамилии в заглавии, книги настойчиво раскупали. Мода на русскую пирамиду оказалась столь широко распространена, что трудно стало найти дом крупного чиновника или бизнесмена, в коем не нашлось бы комнаты с массивным столом зеленого сукна. Стол стал такой же неотъемлемой частью интерьера, как портрет самого президента. И пользовался популярностью и после того, как Пашков добровольно ушел в премьеры, передав ключики Маркову. А последнего президента так никто и не спросил, какой вид спорта интересен лично ему.

Нефедов, спускавшийся вслед за Пашковым в бильярдную, неожиданно наткнулся на крепкую спину премьера.

– До трех побед или до четырех? – уточнил Виктор Васильевич, прежде, чем открыть дверь.

– Мне кажется, вы никуда не спешите. Сегодня ведь заседание правительства в узком кругу в семь.

– Вы же на него не приглашены. Так что предлагаю вам последнюю возможность пообщаться вживую со всем довольным премьер-министром, покуда он не начал разносить нерадивый кабинет в своем духе.

Нефедов не нашелся, что ответить, но под напором Пашкова согласился играть до четырех побед. Когда-то он был кандидатом в мастера спорта по русской пирамиде, еще в институтские времена, кстати, неплохой был способ заработать на карманные расходы и на девушку, вот жаль только девушка, к тому моменту….

Оба взяли по шару, положили на сукно, ударили. Разбивать пирамиду выпало премьеру. Директор ФСБ сел в кресло, взвешивая в руке ореховый кий, покрытый фибергласом, с бронзовым наконечником и жесткой наклейкой. Для него несколько коротковат, впрочем, в киевнице все были под руку Пашкова.

Премьер разбил пирамиду удачно, биток упал в лузу, шары раскатились по бортам, как бы предлагая себя на выбор. Владислав Григорьевич посмотрел на часы, если положить на каждую партию по пять минут, Пашков освободит его быстро. Или нет, в следующем, довольно простом ударе он смазал, резка оказалась излишне сильной, перекрученный шар ударился в губу лузы и откатился к собратьям. Нефедов резко поднялся, подошел к столу. Высмотрел чужого, прицелился, ударил. Промахнулся. Странно, он не ожидал, что будет так нервничать при ударе; оглянулся на Пашкова, тот и не садился, стоял неподалеку, словно заранее знал, что оппонент промахнется.

Следующий его удар был точен. Всякий раз ставив свой шар у самой лузы на борт, он скатил еще два из общей кучи. Переменил позицию.

– Погода разгулялась, одно удовольствие смотреть. Наверное сейчас на Балтике хорошо. Когда все кончится, непременно туда сгоняю, знаете, хочется посидеть, – новый удар, шар с маху влетел в лузу, свояк остановился у губы, – в полном одиночестве, чтобы только ветер, стылое море и сосны над головой. По-моему что-то подобное мы заслужили.

– По-моему даже если все кончится прямо сегодня, – медленно произнес Нефедов, кружа, словно ворон, вокруг стола, – надо будет еще справиться с эпидемиями, от них-то никуда не денешься.

– Оставьте вы это хотя бы на сегодня, Владислав Григорьевич! – сквозь зубы произнес Пашков. – Ну неужели обязательно портить день. Вы мечтать совсем не умеете?

Нефедов вздрогнул и посмотрел на играющего. Пашков не оглядывался, он выцеливал шар, возможно, ничего особенного не имея в виду, хотя… это так не по-премьерски. Но ведь сегодня он и так на себя не похож.

– Если вы о сегодняшнем открытии, – осторожно начал директор.

– Я вообще. Что, никак не получается отвлечься? Или только русское народное средство, прошу прощения.

– Вы прекрасно знаете, я его не употребляю.

– Ну и прекрасно, я вот тоже, а в честь меня все равно водку назвали. Так что считайте это моим распоряжением: не тыкать кием куда попало, посматривая на часы, а нормально проиграть премьер-министру.

– Прикажете исполнять? – Пашков как раз промахнулся.

– Это уже другое дело. Ну давайте, Владислав Григорьевич, на вас первое лицо в государстве смотрит.

Первую партию Нефедов слил со счетом восемь – два. Во второй сумел навязать борьбу, заставив осторожного Пашкова дважды отыгрываться. Но все равно проиграл: восемь – шесть. Ставя пирамиду, премьер не мог удержаться от очередной колкости:

– Вот так вы исполняете распоряжение вышестоящего лица? Скверно, Владислав Григорьевич, мысли ваши, я смотрю, где-то далеко, а собрать их хотя бы на час вы просто отказываетесь. Завтра сделаю выговор.

Нефедов подошел к столу, выполнять первый удар. Немного помявшись, спросил:

– Виктор Васильевич, почему именно Балтика?

– В отрочестве часто с родителями ездили на рижское взморье. Снимали домик у одной старушенции, лет пять подряд, наверное. Встречался с местными парнями, и с приезжими, там из Москвы много было и Новгорода. Из Минска одна девочка, Олеся. Ее семья снимала соседний дом. Очень симпатичная девушка, знаете, такая домашняя, уютная, теплая. Пахла ландышами, наверное, тайком душилась маминым парфюмом. Мне всегда хотелось ее целовать. Особенно по ночам, когда мы, тринадцатилетние, усаживались вчетвером в сарае, я, Олеся, Ольга, Антон и играли в карты, в подкидного. Потом, около половины двенадцатого, Антона звали его дед с бабкой, Ольга уходила следом, а мы оставались одни. Смотрели на утыканное звездами низкое небо, на еле шуршащее море в двух шагах от сарайчика, на дюны, окружавшие нас, на сосны, лениво шумевшие неподалеку. И целовались до одури…. Где-то через час начинали кликать уже Олесю. Я провожал ее до калитки и шел домой, пьяный от поцелуев, обещаний и запахов ландыша, сосен и моря…. – помолчав, он добавил, – И что, скажете, после этого, мне нечего делать на Балтике?

– Нет, что вы, – Нефедов замялся, прежде, чем ответить, но Пашков его сызнова опередил.

– А еще мы, нам тогда было уже четырнадцать и мы давали друг другу обещания, сами знаете, какие, мы часто бродили в одиночестве по берегу, собирали янтарь, особенно его много было после штормов. В итоге собрали Олесе на бусы, янтарь, конечно, мелкий, страшненький, но все равно. Мой подарок она охотно носила. Ну или по крайней мере всегда надевала, встречаясь со мной.

– Скорее всего, ей действительно нравилось. И подарок и внимание.

– Владислав Григорьевич, уж от вас комплимент… прошу прощения, ни в какие ворота. Лучше дайте выговориться…. Потом мы перезванивались, благо звонки по Союзу стоили копейки. я все собирался ее навестить уже в Минске. Весной, на майские, прибыл, запах ландыша кружил голову, по-моему все карманные деньги потратил ей на цветы. Нас поселили в одной комнате, никому в голову не пришло, что между нами может быть что-то большее, кроме поцелуев. И ведь оказались правы. Первая любовь, она такая. Беззащитная, беззаветная. Наивная и… не знаю, как сказать, не подберу слов. Ладно, вы сами испытали, и все знаете, – продолжил он после небольшой паузы. – А потом у нее случилось несчастье: умерла бабушка. На взморье они уже не поехали. Я остался один. С другой девушкой, но все равно один. Мы все равно перезванивались, но это были уже другие звонки. Знаете, когда я звонил ей, то натурально чувствовал запах ландыша, он окружал меня после разговора. А вот тогда уже нет. Осень мы еще пытались остаться друг с другом, а потом… Партия! Все-таки скучно с вами играть, Владислав Григорьевич. Не то не хотите, не то заслушались моей истории. Или сравниваете ее со своей.

– У меня не было возможности в отрочестве ездить на море. Не по карману, знаете ли. Только что на дачу или в пионерлагерь. А там совсем другие истории.

– Знаю. Вернее, слышал. Я сам там ни разу не был. А про вашу первую любовь вы расскажете в следующий раз, – Нефедов явственно вздрогнул. – Надеюсь, не откажетесь еще раз погонять шары?

– Как получится, Виктор Васильевич, – уклончиво отвечал Нефедов, пристально вглядываясь в лицо Пашкова. Как-то не хотелось верить, что премьер сейчас заведет разговор о его детстве.

Пашков не завел. Подойдя к окну, он посмотрел на зашедшее за дома солнце, небо потихоньку теряло свою удивительную осеннюю прозрачность, темнело, набирало все синего, редкие деревца перед зданием правительства почернели, зазолотившаяся листва по низу ветвей еще виделась своим сиянием ушедшего светила, но темно-зеленые кроны уже представлялись сплошной темной массой. Две ночи подряд антициклон выстужал ночами столицу, вплоть до заморозков, некоторые деревья остались опаленными холодом подступавшей зимы, краснели яркими пятнами зардевшейся с морозцев листвы, потихоньку расползались по всей кроне, сливались в одно, опускаясь к обнаженному стволу. Зрелище удивительное. Пашков вздохнул полной грудью и повернулся к Нефедову. И спросил нежданно:

– Вы же отдыхали с ней в Бологом. Ведь то же самое было?

По лицу собеседника стало понятно, что Пашков задел за живое. Премьер смутился, извиняться он умудрился отвыкнуть за последний десяток лет. Что ни скажешь, выходит неискренне и лживо. Потому смолчал, ожидая ответа Владислава Григорьевича. Тот не замедлил:

– Наверное. Похоже на то, как вы описали. Простите, за бестактный вопрос, а ваша подруга детства, не та ли Оноприенко Олеся Адамовна, что работает заместителем председателя Парламентского собрания союзного государства…

– Я не президент, знаете ли, – тут же взвился премьер. – я в одноклассников не играю, цепочки Маркова не собираю. И друзей в аппарате не коллекционирую, – он снова обернулся к золотой осени. Последние краски ее догорали, вечер сгущался, потихоньку переходя в ночь. Пашков еще раз вздохнул наступающей осенью. И обернулся к Нефедову.

– Нет, вы решительно невозможны, поговорить с вами по душам никак не получается. Все, – произнес он, с маху ставя кий в киевницу. – на этом закончили. До следующего раза. И надеюсь, больше не будете хвастать своим стажем и кандидатством.

Нефедов промолчал, молча пожал руку Пашкову на прощание, глядя в спину уходящему, нервно куснул губы, воспоминания, которые старался заглушить все последние дни, после той встречи, когда она запретила даже думать о новом свидании, все они снова выбрались наружу, всплыли в памяти – и теперь не отпускали.

Премьер стремительно покинул бильярдную, прошел летящей походкой по коридору, спустился на первый этаж. Машина его уже ждала. Прохлада охватила его, закружила голову, перед тем как сесть в машину, Виктор Васильевич еще несколько раз глубоко вздохнул, попытался согнать с лица улыбку, непрошено блуждавшую вот уже сколько времени, с того самого момента, как Нефедов, чем-то недовольный, точно наступивший на собственный мозоль, принес эту замечательную новость. И все время хмурил брови, уподобляясь Брежневу, даже когда слушал его рассказ об Олесе. Наверное вспоминал свою ту, что уже не его, беззаботную подружку юности, ныне утешавшую другого. Пашков подумал, сколь же странны причуды судьбы, что она вот так вот переплела четырех человек, не имевших ни желания, ни необходимости сойтись друг с другом, сесть за один стол и о чем-то говорить. Нет, даже пяти, если считать его жену. Или большего числа, если продолжить эти связи, он снова поглядел в окно, машина покидала Кремль, если их продлевать и дальше, они причудливым узором обовьют уже всю землю. Все человечество затянется в них.

Он вспомнил о сыне и отвернулся от окна. Сидя на переднем сиденьи, премьер наклонился к шоферу, попросил не спешить. Все равно недалеко ехать, в воинскую часть 63971 московского гарнизона, что в Очакове, проверить состояние дел и подбодрить присутствием; эдакий маленький праздник среди бесконечных будней и невыносимых ночей, в которые страшно становится даже тем, кто презирал опасность еще в чеченских войнах. Часть, сейчас уже просто сборная солянка армейцев Москвы и области, спешно подогнанная под одно командование, располагалась совсем рядом с «пятым кольцом», посреди жилого массива, под завязку забитого беженцами, о визите премьера там все знают и ждут с нетерпением; широко он не рекламировался, но сарафанное радио, конечно, донесло весть до каждого. Сейчас не то время, подумал Пашков, а то непременно бы залатали дыры в асфальте и помыли улицы, покрасили стены домов, а совсем неприглядные халупы, коих, наверняка там хватает, завесили сеткой или заставили приветственными плакатами. А его встречали хлебом-солью или песнями-танцами.

Сейчас же он увидит и халупы, и дыры в асфальте и народное беспокойство, неизвестно во что могущее вылиться. Поэтому с ним едет еще один бронированный «мерседес» для отвода глаз, и полсотни бойцов охраны.

Машина проскочила мост над Москвой-рекой, помчалась по Кутузовскому проспекту, в этот час уже безлюдному. Если не считать бесконечных палаток возле домов, вокруг них вертелись тени, и не понять уже было, живые они или мертвые. За Триумфальной аркой палаток стало куда больше, вся Поклонная гора усеяна ими, Пашков подумал, наверное, и церковь и мечеть, выстроенные возле памятников, и само собой, музей, отданы беженцам. Вернее, взяты ими, без особых препирательств со стороны духовных лиц. Такое стало случаться в столице все чаще.

– Оскотинился народ, оскотинился, – буркнул он под нос, пытаясь не смотреть на палатки. Когда машина промчалась по мосту над Ломоносовским проспектом, появившиеся дома, в коих еще горел свет, заставили его забыть о мыслях, заползавших исподволь в голову. Блуждающая улыбка снова вернулась на лицо, едва он вспомнил Нефедова с насупленными бровями. Вспомнился бородатый анекдот: «Приходит Брежнев на заседание Пленума ЦК и говорит: – Поднимите мне брови!».

Пашков невольно усмехнулся собственной шутке. И тут же вскрикнул от изумления, выкинув вперед руку, указывая на что-то странное находящееся на разделительной полосе. Фонари на Можайском шоссе горели неярко да к тому же через один, но проехать мимо, не заметив, не представлялось возможным.

«Мерседес» немедля затормозил, Пашков не был пристегнут, так что едва не стукнулся лбом о стекло. Ехавший позади БТР с охраной, он должен был выйди вперед, едва кортеж вывернет на Аминьевское шоссе, немедля загородил тревожное зрелище, спецназовцы посыпались проверять подозрительный предмет.

Через минуту из динамиков донеслось изумленное:

– Виктор Васильевич это… Борис Николаевич.

– Что?! – Пашков немедля выскочил из салона. Худшие опасения подтверждались, и предстали ему самым отвратительным из возможных образов. В самом деле, пару раз ему снился сон о чем-то подобном, но никогда, даже в кошмаре, он не мог бы представить себе увиденного сейчас.

Премьер отвернулся и закашлялся. Затем снова повернулся, нерешительно подошел, осмелев, даже наклонился. Охрана расступилась, вежливо отошла в стороны, чтобы не мешать.

Первый президент России, умерший четыре с половиной года назад, все же был выслежен, найден и подвергнут жесточайшему осмеянию. То, чего так и боялся его преемник все время, едва только узнал о развороченной могиле Ельцина на Новодевичьем. Только в худшей, почти гротесковой форме. Помнится, Нефедов, проводивший тогда дознание, все никак не мог взять в толк, почему он должен искать именно Ельцина, когда есть другие, не менее важные задачи, почему именно первый президент; сейчас Пашкову очень захотелось, чтобы директор ФСБ был тут, чтобы он мог ткнуть того носом в обезображенный труп.

Ельцина пытали. Даже после смерти, когда во всемирной паутине вроде бы установилось терпимое отношение к первому президенту, когда фразы «неплохой был мужик, мир его праху» наотмашь побивали истеричные вопли о несостоявшемся суде над «всероссийским пьяницей на пару с Горбачевым развалившим СССР». Тогда все было иначе, впрочем, и после восстания Ельцина, кто-то позлословил, пошутил колко, язвительно, но не более того. В обоих случаях ФСБ успешно вычислила и обезопасила особо ретивых. Но видимо, не всех. Все равно в душу каждому не заглянешь, как бы того ни хотелось, среди толпы подлинного ненавистника не сыщешь, все одинаковые, все хмурятся и недовольно машут флажками в знак приветствия. Поди найди кто лишь в мыслях смел, а кто при удобном случае поглумится с монтировкой в руках.

Борису Николаевичу отстрелили руки по запястья, сломали ноги. После чего раздели донага и привязали к здоровой доске, так чтобы он стоял на коленях. Судя по запаху, мочились на него, с безопасного расстояния. Сожгли волосы на голове и в паху. Оскопили. Конечно, он уже ничего не чувствовал, не ощущал, вероятнее всего, лишь бессмысленно мычал и дергался, пытаясь достать оскорбителей, но это лишь раззадоривало их. Вдоволь наглумившись, они приволокли первого президента сюда, совсем недавно, гнилостный след тянулся откуда-то с Поклонной горы, Пашков дал команду пригнать сюда поисковую группу и «достать ублюдков живыми», начальник охраны побежал к машине исполнять приказание. Вокруг начал собираться народ, надо полагать, прекрасно знавший, что вызвало остановку кортежа и жаждавший посмотреть на реакцию Пашкова, не скрывавшего своих намерений найти и покарать.

Наглядевшись до рвотных позывов на обезображенное тело первого президента, стремительно гниющее, разлагающееся почти на глазах, премьер резко поднялся и огляделся по сторонам. Люди, подошедшие к правительственной трассе, зашушукались меж собой, премьеру послышался смешок, недовольный гул все нарастал, Пашков сглотнул ком, вставший в горле. А что ты хочешь от этих чумазых, что бы для них ни сделал, всю жизнь как ненавидели, так и будут ненавидеть, буркнул он про себя, пытаясь сдержать гнев и махнув рукой, снова подозвал начальника охраны.

– Машина сейчас приедет, – подбегая, сообщил тот.

– Очистите тут все вокруг, побыстрее, и уберите тело. Не годится первому президенту… о, черт…

Пашков дернул рукой, почувствовав неожиданно колющую боль в ребре левой ладони. Повернул ее, сунув почти под нос. И заметил краем глаза, как начальник охраны медленно пятится назад, к машине, на ходу расчехляя кобуру. И так же веером расходятся охранники, спешно передергивая автоматы.

По ладони текла кровь, стекала на запястье и оттуда уже капала на мостовую. Он порезался где-то. Наверное, когда осматривал тело. Ну да, порезался, наверное об гвоздь, которым прибивали доску к спине Бориса Николаевича. А может, это кровь…. Пашков быстро стер ее, словно ничего не случилось, словно… нет, от скривился от боли, это действительно его порез, неглубокий, обработать в больнице и…

С десяток стволов уставились на него. Премьер оглянулся через плечо – и там то же самое. Он внезапно оказался в кольце.

– Да вы что, – с усилием произнес Пашков, поворачиваясь кругом. –  Вы с ума сошли? Забыли? Он же уже безопасен. Он… разлагается. Я не мог. Да подождите же, наконец. Я вам приказываю подождать! Вы слышите! Немедленно опустите оружие!

Никто не пошевелился. Пашков снова стер багряные следы, словно это что-то могло доказать, но кровь продолжала течь из ранки, теперь обе его руки были испачканы красным. В паническом ужасе он обернулся еще раз, попытался идти.

От него шарахнулись. Пашков остановился, враз осознав всю глупость и всю глубину происшедшего. Минуту назад он, всесильный, первый человек в России, недавний властитель ее дум, покоритель ее сердец, чьей воле повиновались беспрекословно, а всякое, даже недосказанное желание, старались выполнить наперегонки, человек, тщательно продумавший и создавший всю эту систему до последнего винтика, включая самый главный из них – самого нынешнего президента, ушедший в тень и оттуда, подобно кукловоду, управлявшему этим царством марионеток, он, царь царей, к чьему мнению прислушивались и на Востоке и на Западе, чьим именем присягали на верность, кому молились и на кого равнялись, он и никто иной, в эту минуту оказался не просто свергнут с незримого пьедестала, больше того, он оказался под массой созданной им империи.

Будто эта огромная пирамида перевернулась и вонзилась в него своим отточенным острием.

– Это ошибка, – прохрипел он, – я не заразен. Я…

Договорить ему не дали. Пашков сделал еще шаг вперед, протягивая вперед окровавленные руки, в это же мгновение десяток автоматов, нацеленных ему в грудь, почему-то не в голову, а в грудь, словно это было последним уважением к свергнутому владыке, открыл беспорядочный огонь. Сотни пуль вонзились в него разом, Пашков задергался, почувствовав дикую нестерпимую боль, во мгновение ока достигшую апогея и столь же стремительно растворившуюся, и рухнул навзничь. Стрельба не прекращалась, стрелявшие будто забыли опустить автоматы, продолжая усердно давить на спусковые крючки, они стреляли уже по своим товарищам, те, не желая открывать ответный огонь, пытались скрыться за броней машин, правительственных или военных.

И лишь по прошествии трех с половиной секунд, когда рожки опустели, стрельба прекратилась. Замерев, все ждали восстания. Начальник охраны, спрятавшись от греха подальше за дверью «мерседеса», выцеливал лежащего премьера, намереваясь всадить в его макушку пулю, едва тот начнет шевелиться.

Но Пашков не поднялся. Одна из пуль угодила в основание черепа, как раз когда он падал, его распростертое тело оказалось уже не способным на восстание. Но никто не верил в это, все ждали.

Так протянулось пять минут, десять. Народу на обочине Минского шоссе становилось все больше и больше. Никто не отрывал взглядов от лежащего тела, буквально изрешеченного. Пока наконец, не выдержавший общего напряжения начальник охраны, не выстрелил, продырявив Пашкову макушку.

В тот же миг все пришло в движение. Солдаты подошли к телу, осторожно уложили его на заднее сиденье, и теперь уже держа народ на мушке, стали грузиться в обратную дорогу. Последним отправился лимузин премьера. Из незакрытой задней двери доносился голос помощника, еще не ведавшего о случившемся и пытавшимся связаться с премьером по радиотелефону:

– Виктор Васильевич, нам сообщают о прорывах в районах Бутова, Солнцева, Косино, Лосиного острова. Войска приведены в состояние полной боеготовности, резервы перебрасываются. Илларионов выслал все вертолеты и системы залпового огня. Вы срочно нужны в доме правительства. Виктор Васильевич, вы меня слышите? Виктор Васильевич…

Машина скрылась в ночи. Голос утих.

105.

Все трое остались в квартире на правах хозяев. Лисицын, как самый старый из гостей Опермана, попросил об остаться своих новых знакомых, оба незамедлительно приняли его. В эти минуты одиночество для Бориса стало непереносимой мукой, ради избавления от которого он готов был пойти и не на такие шаги. Он не сказал об этом, но Кондрат немедля догадался, уже по одному выражению глаз. Попытался подобрать слова утешения, но вышло еще хуже, только посыпал солью кровоточащую рану; Лисицыну, да и остальным, пожалуй, тоже, казалось, что хозяина по прошествии нескольких дней должен непременно вернуться.

Борис никак не мог отогнать эту мысль от себя. Странно, что эта трагедия для него стала самой острой, невыносимо тяжелой. Он слышал о том, что его родная Самара пала, давно это случилось, еще когда Оперман пребывал в относительно добром здравии, еще ничего не подозревая… он узнал, из новостей от Леонида, но ничего не сказал. Вечером заперся в ванной и только тогда попытался дать волю слезам. Не получилось, глаза словно пересохли. Посидев недолго на краю ванной, Борис вышел, встретился взглядом с другом, хотел что-то сказать, Леонид опередил его, увлек в кухню, где налил коньяку и рассказал, как прощался с матерью….

И только теперь, когда сам Оперман ушел… Борис никак не хотел поверить в это. Нет, чувствами он осознавал уход, но разум противился, выдвигая какие-то немыслимые, невозможные объяснения неизбежному возврату Леонида. Забывшись, он пошел в кухню, и только когда заметил мирно спавшую на диване Настю, остановился как вкопанный.

Но та все равно проснулась, паркет, хоть и дубовый, скрипел немилосердно, а она, несмотря на приобретенный опыт засыпать в любых условиях, сегодня спала очень чутко. Обстоятельства нынешнего вечера не давали покоя и ей. Особенно последние минуты жизни хозяина квартиры. И это его обращение. Ангел. Почему он так назвал ее? Неужто знал когда-то? Нет, такой не мог знать, она уже не помнила всех своих клиентов в лицо, тем паче московских, но такой не стал бы приходить к ней. Тогда откуда? – в совпадения верить не хотелось, липкие сны все время прерывались словами покойного хозяина квартиры, точно он и сейчас призывал ее к себе, продолжал быть и не быть здесь, а она все сжимала ему голову, избавляя от мук, позволяя забыться, уйти в никуда, и уже оттуда говорить с ней о том, какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят.

Шаги Бориса заставили ее немедля подняться и посмотреть, сощурясь, в проем полураскрытой кухонной двери. По одному лицу его она все поняла.

Борис неловко попытался извиниться, но Настя удержала его от бессмысленных фраз простым жестом: откинула полог одеяла. Он сделал шаг вперед, чисто механически, и замер.

– Не мучь себя, ложись, – тихонько произнесла она. Неожиданно сопротивление оказалось сломлено, Лисицын повиновался. Настя прильнула к нему, он все еще скованный, не знающий, как себя лучше повести с ней, буквально, куда деть руки, невольно легшие на ее бедра и тотчас же отдернутые, пробормотал что-то, кажется, снова пытался извиниться. Настя закрыла ему рот поцелуем, он ответил несмело, как-то неловко, словно школьник. И нежданно ожил, вдавил ее в пружины дивана, принялся жарко целовать груди, конвульсивно задергался и вскорости замер, излившись. А затем, прошептав снова неловкие, несуразные какие-то слова благодарности, прильнул к ее шее, забылся, провалился в сон.

Какое-то время она просто смотрела на спящего. Потом задремала и сама. В объятиях ей всегда спалось куда спокойней, так и сейчас, почувствовав с себе Бориса, ох, наверное, и давно ж у него не было женщин, – она и сама осознала, сколь легко ускользнули тревожащие мысли, сколь просто оказалось сном забыться, уснуть и видеть сны.

Когда она пришла в себя, не заметила, как наступило утро, и Борис уже встал, занимаясь у плиты завтраком. Обнаженная, она подошла к нему сзади, обвила шею, поблагодарила за ночь, она и в самом деле была ему благодарна за избавление от липкого забытья, а посему и говорила о ночи, и ни о чем другом, мужчинам всегда приятны победы, особенно отмеченные самими избранницами, пускай все это ложь, очевидная обоим, но память уж очень избирательна, она быстро сотрет воспоминания о лжи, и оставит лишь фразы об успехе, произнесенные той, которую он завоевал в ту ночь.

Вошел Кондрат, в очередной раз смутившись обнаженному телу Насти, еще больше от того, как сильно оно, отощавшее на скверных харчах, напоминало ему угловатого колючего Кольку. Хотя в эту ночь Кондрат думал совсем о другом, ему, как священнику, досталось ложе Опермана, так что первую половину ночи он отмаливал возможные грехи ушедшего, надеясь искренне, что тот пребудет с миром, а вторую половину пытался побороть нервное возбуждение. Когда ему это удалось, внезапно наступило жидкое осеннее утро. Он поднялся, сотворил молитву и вышел в кухню.

Настя ушла первой, странно, но ее с самого утра потянуло к тем двум девушкам, которых она обслуживала как раз перед приходом Лисицына. Они обещали ей, приглашали приходить, когда вздумается, «просто позвони, и все», предлагали заплатить талонами или просто едой не из хранилищ, отказаться она никак не могла. Потому набрала номер, все было странно сейчас, и то, что девушка по вызову звонит, набиваясь, клиенткам, и то, что взявшая трубку, просит подождать, прежде чем Настя отправится в путь.

– Ты напрасно с ней так, – произнес Кондрат, когда они с Борисом остались одни. Разговор на «ты» склеился у них сразу, едва только они остались наедине. – Ты не понимаешь, что она за человек.

– И что же? – наконец, спросил он. И тут же перебил Кондрата, едва тот произнес первую фразу: – Вот что, о подобном договаривайся с ней, а не со мной. Хотя с ней, я вижу, ты тоже взаимоотношения не поимел. Ну так и оставь ее в покое.

– Не могу, – спокойно, пожалуй даже излишне спокойно, ответил Кондрат. – Это даже не долг, это моя внутренняя потребность.

– Типа других больше нет, – Борис неожиданно пожалел о своей вспышке и вдруг сообразив, заметил: – А что-то ты молод больно для священника. Тебе сколько?

– Я дьякон, – ответил просто Микешин, и судя по тому, что Лисицын не понял его, продолжил: – Но нас обязали исполнять все требы, как если бы мы таковыми и являлись. Согласно решению патриарха, – о коем, кстати, он узнал лишь задним числом, всего-то позавчера. Хотя решение вступило в силу еще с начала сентября, более того, оно избавляло всех подпавших под «случай отца Саввы» от епитимьи, так что Микешин мог со спокойной совестью отправлять свои обязанности, но в то время ему было не до сводок из резиденции владыки. Он и позже не принял бы во внимание распоряжение, если бы не Настя. Если б не ее работа, от которой он старательно отмаливал ее.

Но вот – шанс вроде бы дан, а Настя все равно ускользнула, и Кондрат ничего не смог сказать ей вслед, не остановил, не перегородил дорогу. Даже не сказал слов прощания.

И еще, она сказала, что, скорее всего, ждет ребенка. Микешин… как странно, поначалу порадовался, а потом пожалел, что не является отцом. И то и другое чувство, посетившее его одно за другим казались привнесенными из другого сознания; ведь он так и не мог забыть Кольку, а единственное за всю жизнь соитие с женщиной, с Настей, казалось странным, едва ли не противоестественным. Он никогда не вожделел ее, не домогался, и в мыслях, но не смог устоять. Или не захотел, словно беря еще один грех, на себя, снимая с нее и перекладывая на свои плечи.

Борис предложил сесть за стол и налил чаю. Ставя на стол вазочку с вареньем, спросил как бы между прочим:

– А она плечевая или все еще по вызову? Я заметил, она договаривалась перед уходом с кем-то.

Кондрат кивнул, вздрогнув всем телом. И еще он так спокойно об этом говорит, неужто ничего не видит и не чувствует.

– Как получится, – сухо ответил он, не понимая, к чему тут его слова. – Обычно договаривается.

– Понятно. А у тебя как работа? Много клиентов? – он будто сравнивал их, ставя на одну доску. Кондрат поднял глаза, нет, Борис просто перескочил с одного на другое. Микешину не хотелось отвечать, но рано или поздно пришлось бы сознаться.

– Ты у меня первый. С момента возвращения в Москву, – немедля уточнил Микешин, будто это решало многое. Борис кивнул.

– Значит, она тебя…

– Я не хочу об этом говорить.

– Все равно придется. Хотя бы перед собой.

– Перед собой, – он замолчал на полуслове. – Перед собой я и так все уже выговорил. Я потому и стал ее отмаливать, что…

– Не мог сам клиентов найти, – и тут его прорвало. – Ведь тоже языком работаешь. Решил в угодника поиграть. Очень хорошо получилось. Она на панели, ты ей потом искупление грехов. И все довольны.

Кондрат молчал, ожидая, пока Лисицын прекратит. Наконец, тот выговорился и замолчал, исподлобья глядя на дьяка. Микешин помедлил еще немного, ожидая, может Борис скажет чего. Но тот молчал.

– Тебя она тоже зацепила, – наконец, произнес Кондрат, Борис по-прежнему не отвечал. – Я вижу. Да и слышал, ведь ты ее от меня защищал. Я тоже ее защищал… по-своему. Как умею. Это не оправдание, конечно, – спешно продолжил он, – это… мой шанс, наверное.

– Хоть тут правду сказал, – негромко произнес Лисицын и посмотрел в окно. Кондрат мелко закивал в ответ.

– Именно. Я никому не говорил,  в том числе и ей, но… мне это тоже надо.

– Тебе особенно, думается.

– Нет, мне просто. Я ведь тоже грешник. Не буду рассказывать, почему, но дорога наверх мне заказана. Я надеюсь… пытаюсь хоть как-то искупить.

– А раскаяние? – неожиданно спросил Борис. Кондрат снова закивал.

– Сложно. Я и раскаиваюсь и не могу не…

– Похоть одолела, – морщась от самого себя, утвердил он вывод. И вздрогнул. – Прости. Не знаю, с чего я это все говорю.

– Ты хочешь получше узнать меня. Или переубедить себя в чем-то. Или понять, почему ты сделал это, – Борис поднял голову. – Позвал священника. Наверное, хозяину квартиры…

– Леониду.

– Да, Леониду, тоже претило. Но ты все равно решил пригласить. Уцепился за соломинку.

– Ладно, хватит об этом.

– Я ведь тоже уцепился. Это моя первая треба здесь. Но ты позвал и ее, – неожиданно даже для себя продолжил Микешин. – Как будто знал.

– Хватит, я сказал, – однако, сам продолжил. – Да, как будто знал. Или нет… вообще, мне она нужна была для другого. Я, когда ее увидел… не знаю, что на меня нашло. Она и священник… странное, кощунственное сочетание… я почему-то решил, что так и должно быть. И потом….

– Ты захотел ее. Да, она красивая, так и должно…

– Она доступная. Особенно сейчас.

– Она всегда доступна. Просто болезнь, – Борис резко поднял голову, Кондрат легонько постучал по лбу, – вот здесь. Неутолимое желание.

– И ты с этим пытаешься бороться.

– Я пытаюсь вымолить для нее место там… ладно, ты прав, не стоит об этом продолжать. Это сложно, я сам не могу себе объяснить.

Некоторое время они молчали, наконец, Борис не выдержал.

– Просто я верю в другого бога. Вернее… в другую его сущность. Не знаю, как лучше тебе объяснить. Я не религиозный человек.

– Я это понял сразу.

– Никогда не ходил в церковь, равно как и родители. Нет, отец жертвовал, пока богат был… а потом деньги кончились, увлечение прошло.

– Нехорошо так, об отце…

– Знаю. Но это давняя история. Я о боге. Я не верю в его антропоморфизм. Я полагаю его вселенской сущностью, чем-то вроде смешения энергетического и информационного полей.

– Что-то вроде ноосферы? – Борис удивленно посмотрел на Кондрата. – Я читал Вернадского, – будто бы извиняясь, ответил тот.

– Нет, наоборот. Ноосфера это влияние человека на окружающую среду. А я представляю это обратным, влияние среды на человека. Представь себе некое поле, равномерно распределенное по вселенной с момента Большого взрыва и по нынешние дни. Поскольку внешний размер вселенной, как я полагаю, неизменен и не зависит от внутреннего, я думаю, такое поле может существовать всегда, при этом его плотность в пространственно-временном континууме есть константа. Но случаются флуктуации, в одной из которых находится наша планета. Здесь плотность экспоненциально повышена, настолько, что общее поле можно не принимать во внимание. И как следствие этот частный случай можно рассматривать в отрыве от общего, то есть говорить о неком земном боге, который есть все сущее, и который является всемогущим и всеведающим по причинам, изложенным выше. И от которого наша информационная оболочка, ту что мы именуем душой, происходит и которая в итоге его и подпитывает.

– То есть, без человека флуктуации бы не было.

– Нет, была, за счет существования самой жизни. Ведь любая ее форма информативна. Согласен, с этой точки зрения, нынешняя информативность флуктуации сильно возросла, и растет и дальше, тем сильнее… вернее, росла…. Зато легко предположить другое: общий запрет на превышение предела развития флуктуаций. В таком случае, мы имеем апокалипсис, принуждающий выровнять прежнее состояние до отведенного ему лимита. Зомби они как образцы этого предела… каждый абсолютно одинаков с точки зрения и информационной и энергетической составляющей.

Микешин кивнул, хотя понимал говоримое Борисом с трудом. Гуманитарный склад ума препятствовал обилию математических терминов, коими Лисицын описывал мироздание, но больше, совершенная чуждость этих терминов, соотносительно с привычными ему понятиями, к коим он был приучен, и за коими понимал и подразумевал Творца. Лисицын вроде как и говорил о том же, но столь инаково, что разум не желал воспринимать излагаемое.

– Не помню кто, Юнг, кажется, назвал Бога «газообразным позвоночным», – слабо произнес Кондрат. – Позвоночным потому, как создавал нас по образу и подобию Своему, а газообразным, потому как невидим, неощущаем и так далее. Знаешь, это тот предел, в котором я еще способен воспринять Бога, – Борис усмехнулся, но как-то слабо. – А то, о чем ты повествуешь… мне тяжело воспринять.

– Я математик, привык рассуждать подобными категориями. Возможно, вся моя конструкция суть полнейшая чушь, но это то ощущение бога, в которое я верю. Для меня он вселенское все и ничто одновременно.

– Я попробую это переварить. Если ты запишешь основные принципы на листочке. Как-то больше привык общаться с написанным словом. Оно и понятно, – неожиданно улыбнувшись, добавил он, –  я же служитель культа.

Они посмеялись, нервное напряжение последнего часа прошло как-то само собой. После поговорили о вещах более приземленных и никак не затрагивающих ни одного ни другого, или, если касающихся, то обоих сразу. Борис почему-то сразу вспомнил Леонида, ведь сколько он себя помнил, кроме единственной ссоры на тему свастики, они никогда не затрагивали болезненных тем, настолько обходили десятой дорогой, что так ни разу не заглянули друг другу в душу. И,  к внезапному вящему удивлению Лисицына, когда Кондрат неожиданно выудил из книжной полки три кляссера с марками на космическую тематику, он ничего не мог сказать в пояснение. Попросту не знал о такой страсти Опермана. Никогда не слышал. Никогда не спрашивал. А ведь это заурядное хобби, тем не менее, осталось за покровом, который Леонид сколько они ни были знакомы, не решился открыть ему. Подумалось с некоторой даже обидой, ну что такого в этих марках. Почему скрывал, кто знает. Теперь поистине только всевышний, кем бы или чем бы он ни являлся, мог дать ответ.

Разглядывая блоки и сцепки, осторожно вынимая на свет некоторые марки при помощи пластмассовых щипчиков, Кондрат неожиданно заметил:

– А ведь человек всегда стремился познать своего Творца. В какой бы форме это ни проявлялось.

– Вообще-то космонавтика в этой стране создавалась атеистами, – тут же отреагировал Борис, все еще переживая скрытность своего покойного друга. – Да и тогда изучали не бога, а старались обогнать американцев или распространить свое влияние на другие планеты. Ведь на ту же Луну вначале ссыпали значки с гербом СССР, а уж затем принялись ее фотографировать и добывать грунт.

– Но что бы ни изучал человек, он всегда познавал Бога. Согласно твоей же теории, – тут же возразил Кондрат. Борис хмыкнул и рассмеялся. Приход Насти ими остался незамеченным. Равно как и время ее возвращения да и самый вид ее.

Вернулась она поздно, к ужину. Светящаяся от счастья и очень усталая. Борис подошел к ней, он уже успел соскучиться в отсутствие, но понял это лишь когда Настя появилась на пороге. Хотел сказать многое: и про то, как соскучился за весь день, и о том, что только сейчас понял, что соскучился, и потому как она нужна ему, как скучал все эти годы один, вечно один, сколько уже, лет пять почти, ну с той девицы, носившейся с Касьяновым. И что то было другое, а он только теперь понял, что сейчас… все не то и не так, по-настоящему должно быть, он пока еще не осознал, но она тоже должна ему помочь в этом, потому как оживила его, потому как все эти прошедшие годы он был точно мертвый, как зомби бродил по миру и вот теперь…

Но не сказал. Не посмел, заглянув в эти сияющие глаза. И не осмелился спрашивать, отчего. Потому отошел, вернувшись к себе и в себя. А Настя поговорив недолго с дьяком, положила на стол несколько талонов на питание, отмеченных печатью избранности, талонов от МЧС.

Она получила их в маленькой квартирке на самом краю Ленинского проспекта, там, где проживали те девушки, что прежде, казалось, в прошлой жизни – сколько ж их было, этих прошлых жизней у нее за пятнадцать лет? – занимались с ней любовью за деньги. Тогда созвонившись, она получила ответ, придти чуть попозже, а затем, по прошествии получаса, еще одну просьбу: на том конце линии хотели ее, не дожидаясь прихода подруги.

Пригласившая представилась, назвавшись Светой. Проводила в уютную комнатку, окнами во двор, на стоянку беженцев. Стеклопакет не пропускал ни малейших звуков с площадки, потому казалось, что люди, бродящие тремя этажами ниже, всего лишь изображения, на громадной панели телевизора, вмонтированного вместо окна. Хозяйка, устав от шума, выключила звук, и все действо, происходило в полнейшей тишине.

Они уселись друг напротив друга, Света в кресло, Настя на краешек дивана. Жанна, подруга, сейчас придет, объяснила хозяйка, пристально разглядывая гостью, глаза у нее заблестели, выдавая тщательно скрываемое вожделение, можем послушать музыку и выпить.

От рюмки мартини у нее пошла кругом голова, нет, она пила напитки куда крепче, но атмосфера комнаты действовала особенным образом. Через минуту под ее гипнотические чары подпала и хозяйка, попросившая, чуть дрогнувшим голосом, снять все лишнее. Настя поднялась и принялась раздеваться, нет медленнее, попросила Света, поерзав в кресле, пытаясь найти точку опоры, вцепилась в подлокотники, но не смогла просидеть так долго, поднялась и неверным шагом подошла и впилась в губы гостьи долгим жадным поцелуем. И тут же отошла, услышав, как в двери поворачивается ключ. Столь же жадный поцелуй был обращен и Жанне, та вытерпела его, не ответив. Увидев обнаженную Настю, Жанна улыбнулась едва заметно.

– Не буду вам мешать, – произнесла она чуть дрогнувшим голосом. Но Света не слушая отговорок, втащила ее и посадила себе на колени. Обняла, запустив руки под тонкую маечку, сняла бюстгальтер и принялась целовать шею. Жанна не сопротивлялась, но и не потворствовала, сидела, пристально глядя на гостью.

– Поиграй с собой, – прошептала Света, кажется, зная способ завести свою подругу. – Хотя нет, постой. Я знаю лучше.

И поднялась. Через минуту вытащила с лоджии коробку из которой извлекла поблескивающий металлом механизм, довольно странной конструкции, некое подобие разобранного на части отбойного молотка, на ударник которого был насажен мягкий силиконовый фаллос.

– Поди к ней, – негромко сказала она. Но Жанна отказалась, столь решительно покачав головой, что конский хвост, в который были забраны волосы, мигом растрепался. Света не замедлила этим воспользоваться, какое-то время подруги оставались заняты собой. Жанна снова оторвалась от подруги и отошла к окну, собирая волосы под резинку, Света подтащила вибратор к стене и подвела к нему Настю. Включила в розетку, аппарат загудел, дисплей засветился. Что-то щелкнуло, ударник поднялся вертикально, вечно жаждущий страсти механический имитатор мужского уда был готов к работе.

Жанна произнесла несколько неразборчивых слов и стремительно покинула комнату. Света даже не оглянулась, она настраивала прибор.

– Это ненадолго. Сейчас вернется. А ты… я вижу, тебе всегда не хватает. Сейчас увидим, сколько ты выдержишь у него. Эта штука понадежнее любого мужика будет.

Из коридора Жанна всхлипнула и заплакала, Света тут же разогнулась и велев не дергаться, стоять вертикально и не мешать, он сам все знает, немедля пошла в кухню. Силиконовый уд аккуратно подобрался к отверстию, вошел в него и замер, точно в раздумье.  А затем начал работу.

Поистине он оказался и ловчее и понятливее любого из ее мужчин. Этот механический любовник умел доставлять удовольствие, неведомым образом он чувствовал настроение партнерши, словно одного погружения оказалось достаточным для этого, и принялся за дело, то спеша, то задерживаясь, вновь ускоряясь и замедляясь именно в те моменты, когда Настя ждала этого; поначалу она готова была управлять им, но чуткая автоматика всякий раз предугадывала ее пожелания и все растягивая и растягивая удовольствие, будто зная, сколь долго можно ей терпеть, и как еще повысить градус наслаждения, но не довести до оргазма, пока еще не довести. И лишь по прошествии четверти часа, когда Настя уже ни не видела и не слышала ничего и никого, полностью провалившись в свои ощущения, механический уд позволил, именно позволил, ей кончить. И подождав чуть, поняв, что продолжение возможно и желательно, медленно разгоняясь, принялся за дело, снова и снова, неутомимый, неукротимый, тонко чувствующий и всегда готовый услужить; когда через полчаса Настя закричала во весь голос, забрызгав струей аппарат, из кухни вышли обе подруги, Жанна подошла к Насте, обняла сотрясающееся тело, накинула полотенце, прижала к себе.

– Я больше не могу, – со слезами на глазах произнесла почти по складам гостья. – Это удивительно… это… – слова кончились, она едва не разрыдалась от переполнявшего сердце счастья.

– Если хочешь, можешь воспользоваться им еще раз, – тут же заметила Светлана. Настя в ответ закивала головой. Сейчас ей было все равно, вместе или порознь, но аппарат дарил наслаждение, прежде никогда ей не переживаемое, во что бы то ни стало, она хотела повторить подобное.

– Действительно, от мужиков такого не дождешься, – едва стихла внутренняя дрожь, произнесла она. Света засмеялась, Жанна побледнела.

– Да забудь ты уже о нем, – резко сказала она подруге, Жанна не ответила. – Просто ее мужа хватил удар на одной оргии, куда ее не пригласили… да какая разница, что рассказываю, тебе ж самой надо от этого избавиться. Он перехватил виагры и… понятно, одним словом.

– Меня туда пригласили, – неожиданно глухо произнесла Жанна. – Я даже пришла туда, его искала, понятно. А потом…

– Ты мне не рассказывала.

– Ты только сейчас и попросила. Я тоже получила от всех понемногу. Меня тоже, как и ее, распирало от счастья. А потом пришлось резать по живому. Ну что непонятного, аборт, я же не могла оставить ребенка невесть от кого. Да еще когда все деньги пошли на долги этого… этого… – но она сдержалась. – Я не могла поступить иначе, – добавила Жанна глухо.

– У меня тоже будет ребенок, – вставила свое слово Настя, сама не понимая, для чего это говорит. – И тоже не знаю от кого.

– Ну это понятно.

– Не мешай ей, Свет.

– Но я хочу его оставить. Хотя… да, ребенка в любом случае оставлю. Что бы там ни случилось.

– А что уже может случиться? Хуже только, когда зомби войдут в город. Но куда от этого…

– Света!

– Ну хорошо, будут сидеть сиднем, ожидая невесть чего. Жень, мы живем одним днем, мы же договорились…

– Я не… – и замолчала. – Да, ты права, конечно, права.

И замолчала. Настя посмотрела на Жанну, неожиданно порывисто  прижалась к ней.

– Наверное, что-нибудь да будет. Ну не все же обратятся.

– Не все, да, но…

– Мы решили не говорить на эту тему, – безапелляционно заметила Светлана, подходя к Насте. Она хотела коснуться ее разгоряченного тела, но отчего-то удержалась и лишь смотрела на девушку.

– Да конечно, просто я подумала….

– Что? – она подошла ближе и осторожно коснулась подушечками пальцев распухших чувственных губ, Настя вздрогнула.

– Я о другом. Я ведь тоже потеряла. Сразу всех. И сестру и как оказалось еще одну сестру, и родителей. И не знаю, почему осталась жива. Ехала в одной машине, больше того, была за рулем. Водить я не умею…. Я не знаю, почему выжила, как…. И выжила ли вообще.

– Мы все здесь мертвые, – ровным голосом ответила Светлана. – И каждый по-своему.

– Да. Я не могла больше оплакивать. Сил не хватало.

– Я понимаю. Я тоже месяц безо всех. Только вот с ней. Обучаю искусству послежизни, –  уголки губ дернулись и опустились.

– Я пошла во все тяжкие. Я и раньше… но теперь сознательно. Это был мой выбор. Моя стезя. Мой крест, вот только никто не мог понять, почему. Чтобы не думать, чтобы мозг был занят другим, чтобы чувства омертвели и воспринимали лишь это. Потому что иначе либо с ума, либо это. Другого не осталось. Ничего не осталось.

Она заплакала, в кои-то веки почувствовав облегчение. Крепко прижалась к Жанне да так и замерла. Сколько времени прошло, прежде чем она освободилась. И от ее объятий, и от всего остального, что держало ее, вместе с ними. Как-то разом почувствовав себя другим человеком. Или окончательно осознав свою особость, ту, что ныне составляла самую суть ее естества. Сердечно попрощалась и с одной, и с другой, и едва не ушла в одном полотенце, мертвые сраму не имут, все же пошутила Света. И одеваясь перед открытой дверью, спросила насчет следующего дня. А затем, почти сразу, задала вопрос, мучавший ее все время знакомства.

– Почему мы сошлись? – переспросила Света. – Да все очень просто. Во-первых, мы подруги еще с институтских пор. А во-вторых, дом Жанны просто перестал существовать. И в материальном и в фигуральном смысле.

– Все случилось месяца полтора назад. Я переехала к Свете и… не знаю, почему она меня уговорила. Я раньше ничего подобного не пробовала. И не хотела пробовать.

– Перед смертью не надышишься, – холодно сказала Светлана. И совершенно другим голосом добавила: – Особенно тобой.

– Но я…

– Я уже не могу без тебя, милая, – хрипло произнесла она и тут же остановилась. – Прости. Ты все никак не привыкнешь. Я тоже не могла привыкнуть, мы спим в одной постели, ты дышишь мне в шею и будто ничего не замечаешь.

– Я замечаю, но… тебе проще, ты с детства такая, а я… я и сейчас не могу… просто так.

– Чтобы уломать окончательно мне пришлось воспользоваться твоими услугами, – заметила Светлана. – Только тогда она раскрепостилась и смогла меня принять в себя.

– Ты говоришь, как… как мужик.

– Я говорю как есть. И заметь, красавица, – это уже к Насте, – никто из нас не лесбиянки. Просто мы научились обходиться самими собой.

Кажется, она хотела пошутить, не вышло, на прощание они поцеловались, все трое, когда Настя уходила, ей показалось, Жанна уже была в настроении и согласилась ответить на поцелуй.

До квартиры Опермана она долетела как на крыльях. И все ждала, когда же придет послезавтра, чтобы звонить и напрашиваться. Слов подошедшего Бориса так и не расслышала. Только что вспомнила о полученных купонах МЧС и выдала их Кондрату, тот вернул Лисицыну, как главному добытчику. Они постояли друг перед другом, наконец, Борис не выдержал, отошел. Кондрат включил телевизор, но послушав минуту окликнул.

– Опять вторжение. Упоминают вскользь, значит, дело серьезное. Хорошо хоть мы далеко, – и тут же смолк. Диктор, в темном, почти черном траурном костюме, рассказывал о доблестных солдатах внутренних войск и армии, грудью вставшей на защиту столицы; только их стараниями ситуация локализована. Помянул премьера, который разруливает очередное обострение, намеченное на эти часы экстренное заседание Совета безопасности, вот странно, по кадрам из Кремля, как раз Пашкова там и не хватало.  Напоследок диктор напомнил, чтобы не выключали стационарное радио, все важные известия, особенно на случай событий экстраординарных, будут передаваться именно через него.

В квартире такового не нашлось, Борис вспомнил, что Оперман давно избавился от своего трехпрограммника, когда сообщил об этом Микешину, тот хмыкнул:

– Ничего удивительного, я сделал тоже, едва въехал в свою квартиру…. Да я смотрю, стационарного телефона у него тоже нет.

– Леонид говорил мне, что и телевизор у него подключен тем же поставщиком, что и Интернет, – Микешин кивнул, уголки губ означили полуулыбку.

– Современный человек. Ничего из прошлого.

– Вообще-то он весьма старомоден в привычках, – возразил Борис.

– Но только не в техническом плане.

Лисицын не стал спорить. На ночь он снова остался с Настей. Перед тем, как устроиться, наконец, позволил себе рассказать все, что накипело на душе. Рассказал без утайки, что почувствовал к ней и вначале и в тот момент, когда она пригласила его в постель, отбросив одеяло небрежным движением, и когда проснулся, сжимая по-прежнему ее в объятьях, и о том, что это значит для него, будто заново родиться, будто воскреснуть из мертвых.

– Прости. Я не хотела, – нежданно произнесла она. Борис не понял, – Я не хотела тебя пробуждать. Ты не должен был. Видишь же, что творится.

– Все равно, – как-то слишком легко ответил он. – Я надеюсь на лучшее. Прорыв ликвидировали. Не думаю, что мертвяки…

– Ты всегда такой? – почему-то посерьезнев спросила она. Он кивнул. – Скажи…нет, не знаю, как лучше спросить. Лучше потом, – но Борис начал настаивать, и Настя волей-неволей задала свой вопрос: – Я вправду так важна для тебя? – он кивнул. – Нет, ответь я хочу услышать.

– Да, очень важна.

– Спасибо, – она прижалась к нему и спросила совсем тихо: – А ты будешь меня отпускать?

– Как сегодня? – на лицо набежала тень.

– Сегодня меня ни один мужик не трахал. Ни один живой человек. Я получила деньги за… скорее за демонстрацию и за то, что поговорила с девушками… Кондрат их видел, – повисла пауза, столь нелюбимая Настей, она потеребила Бориса: – Так ты отпустишь меня? – Он кивнул, но спохватившись, немедля ответил согласием. – И всегда будешь отпускать меня? Даже если я… ну ты понимаешь…

– Я бы не хотел, чтобы ты так работала. Я постараюсь, – он пытался и не мог найти нужных слов. – Ты мне очень нужна, милая, очень. Я не знаю, что без тебя делал бы.

– Нашел другую.

– Нет. Я пытался найти. Не смог. Сколько времени пытался и все равно бесполезно.

– Значит, плохо пытался.

– Нет, я… ты не понимаешь.

– Скажи честно, – неожиданно сильно обвив, скорее, захватив его шею, прошептала она, – я тебе только для этого нужна? – он попытался отстраниться, но Настя настаивала. – Ну скажи мне. Давай, я все приму, чтобы не было потом.

– Ты мне нужна вообще.

– Потому что у тебя долго секса не было, да?

– Потому что я тебя встретил. Я серьезно, я не знаю, как мне тебе это объяснить, когда ты все время противишься, и не слушаешь. Я не могу без тебя, я… понимаешь, ты мне нужна очень. Любая. Я все равно тебя приму.

– Только не надо унижаться, я терпеть этого не могу.

– Не буду. Но ты мне нужна, Я прошу тебя остаться со мной. Я тебя никуда не отпущу, я постараюсь, я попробую…

– Все вы, мужики, говорите одно и тоже… – она заплакала, и едва Борис снова начал возражать, накрепко закрыла ему рот поцелуем, он задохнулся от нежданного порыва. А затем столь же внезапно отпустив, оттолкнув его от себя, Настя поднялась на локтях, пристально вглядываясь в его глаза. – Ты действительно так и сделаешь?

– Да.

– Не оставишь. Даже несмотря на то, что узнал от Кондрата?

– Ты о ребенке? Все равно.

– И тебе неважно, что он…

– Милая, мне важна только ты.

– И ты хочешь его оставить? – Борис чуть замедлился с ответом, Настя продолжила незамедлительно свое наступление: – Понимаешь, я хочу его оставить. Я без него не полагаюсь, только в комплекте.

– Я беру этот комплект. Не глядя.

– Нет, ну ты все же посмотри на меня. Посмотри, – и она спешно скинула маечку, стянула трусики, оставшись пред ним как есть. Невольно он протянул руки, коснувшись ее грудей. – И как я тебе? Скажи, только честно. Я максималистка, я не могу по-другому. Ну же, я жду.

– Солнце мое, ты бесподобна, неужели ты думаешь, иначе, я не могу оторваться от тебя, я… я просто не могу без тебя, ты… ты очень красивая.

Она прижалась к нему, судорожно вцепившись, нашептывая в ухо слова признания, извинения, нежности и страсти, все перемешанное в один поток. А когда он иссяк, отдалась ему, порывистая, страстная, вскрикнула, механически, но пусть уж так, когда он излился в нее, и усталая, довольная происшедшим, всем случившимся за этот удивительный день, немедля заснула. Ей снился автомат, доставляющей ей наслаждение, снился столь натурально, столь отчетливо, что она кончила; проснувшись, подумала, быть может, это был Борис. И ласково, словно кошечка, потерлась щекой о грудь.  Он не сразу проснулся, а проснувшись, и увидав ее, немедля просиял и обнял. И она заговорила ему слова нежности, слова страсти, неумело, неловко собирая их в предложения. Когда она делала это последний раз – уже и не вспомнить, в другой жизни. Если та, другая жизнь вообще была.

До вечера они так и просидели вместе, словно влюбленные школьники. А вечером новостные каналы нехотя передали сообщение суточной давности – в ходе вчерашнего объезда территорий, еще до прорыва, ныне успешно ликвидированного, погиб премьер-министр Виктор Васильевич Пашков. Завтрашний день президент объявил днем траура, заочно, в этот день на экране телевизора он вообще не появлялся, впрочем, в последнее время увидеть Маркова в «ящике» стало задачей проблематичной. Скрывался он весьма умело, что сразу после возвращения из Владивостока, что сейчас, о его действиях ведущие вещали механически, исходя из простой необходимости говорить положенное неофициальным регламентом время.

Смерть Пашкова произвела действие очень сильное и чрезвычайно тягостное. Все трое долго сидели молча перед телевизором, по которому вместо сериала стали показывать скрипичный концерт Рахманинова.

Наконец, Кондрат выключил телевизор. Еще какое-то время троица сидела молча перед потухшим жидкокристаллическим экраном, наконец, Микешин вспомнил про талоны МЧС и внезапно спохватился – смерть ведь могут истолковать именно таким образом, как он сейчас. А в нем взыграло благоприобретенное в СИЗО: с получением поспеши, пока не обставили другие. И других скоро будет очень много.

Лисицын поспешил выйти, но и выходя, еще долго целовался у лифта, стоя в кабине и даже нажимая кнопку. Никак не мог отойти. И лишь когда двери сомкнулись, улыбка стерлась на его лице. Выходя на улицу, он сжал губы в тонкую бескровную полоску. На окна не посмотрел, не осмелился, хотя знал, что Настя смотрит ему вслед. Мысли невольно вернулись к ней, но вернулись совсем иные, тщательно подавляемые все время, покуда они пребывали вместе. Подсознательно он понимал, что прекраснодушествовал, строя планы, да уже говоря о чем-то совместном, больше того, он не был уверен даже, что любит ее. Что ему надо от нее женская ласка и возможность удовлетворения, о коих он позабыл несколько лет назад. Собственно с времени расставания с девицей, обожавшей Касьянова, надо же, даже имя выскочило из головы, у него никого не появилось. Разве что заместилось – страстным увлечением Третьим рейхом; что, без сомнения отдалило его от представительниц противоположного пола еще дальше. Сознательно ли он пошел на подобное или сработало подсознание, не все ли равно: но история Германии тридцатых-сороковых невольно отпугивала людей, и если раньше он держал свое увлечение и свои пристрастия в тайне, то после едва не афишировал их.

Об этой привязанности Насте он и не думал говорить. Хватало того, как она относится к нему, и того, как он выжимает из себя давно позабытые слова, поневоле умиляясь ее столь же тяжким потугам. О ребенке он и вовсе не задумывался, привыкши жить одним днем еще в докризисные времена, он никогда не задумывался настолько вперед, тем более, сейчас, когда задумываться о будущем просто глупо.

Двор встретил его гробовым молчанием, видимо, уже все знали о смерти неформального лидера огрызка былой империи, которую он некогда и возглавлял. Известие это поразило обитателей что палаточных городков, что жителей дома до глубины души, он проходил мимо замерших людей, медленно начинавших собираться в группы, но даже не для того, чтобы обсудить, – лишь побыть в обществе друг друга. Казалось, мир с уходом Пашкова перевернулся, и теперь уж точно никогда не будет прежним. Казалось, с ним ушла надежда, которую он столь старательно поддерживал на протяжении всего своего пребывания во власти. Казалось, всегда казалось, что только он являлся олицетворением благоприятных перемен, возрождения страны, ее неизбежного спасения и нового расцвета, даже когда города рушились и люди бежали прочь, когда армии отступали и рассыпалась, когда территории терялись одна за другой. Все равно, по инерции ли, в силу особых качеств Пашкова ли, но люди верили ему, упорно продолжали верить, несмотря ни на что. И только теперь, с его смертью, им, наконец, открылась бездна, в которую они старались все это время не смотреть. И теперь они пытались понять, что им делать дальше, как выживать, поистине, с уходом царя из головы, теперь им предстояло сделать это в одиночку. Людям, рожденным что в СССР, что в России, на протяжении долгих веков казалось, что все их дела – сколь бы значительны или невзрачны они ни были, есть результат воли одного человека, пусть имя его и менялось на протяжении столетий, но только род занятий оставался неизменным. Большинство верило и продолжало верить в царя, как бы он ни назывался, с иной мыслью выжить всегда оказывалось трудновато; слепая же вера спасала. Но теперь, лишенные спасительной веры, люди начинали потихоньку вспоминать условные рефлексы, любовно выпестованные в народах этой территории прошедшим тысячелетием и заключавшемся в простой поговорке: на бога надейся, а сам не плошай. Когда Борис выходил из магазина, постаравшись набрать как можно больше провизии, внутри уже образовывалась очередь из желающих немедля опустошить запасы на черный день, ибо он, наконец-то настал.

Все время, пока его не было, Настя стояла у окна, сперва она ждала, что уходя, Борис обернется, но этого не случилось, наверное, и к лучшему. Она пока не решила, как сказать ему о своем желании совместить время с ним, теперь казавшимся надежным и достойным человеком, достойным того, чтобы довериться и выстраивать жизнь, какое-то ее подобие с ним и дальше, с тем агрегатом в квартире на Ленинском, что так манил ее, до внутренней дрожи, до перехватывания дыхания. О печальном известии она немедля запамятовала и просто стояла у окна, дожидаясь прихода Бориса. Увидев его с сумками, она махнула рукой. Ей показалось, он улыбнулся в ответ.

– Ты на нем решила остановиться? – спросил Микешин, не выдержав.

– Ревнуешь? А может я и тебя с собой возьму. – Кондрат дернул плечами вместо ответа. – Ты человек хороший, жаль только…

– Бесполезный, – хмуро ответил он.

– Ну не сердись, – она поцеловала его в щеку. – Может мы договоримся и вместе будем жить. Твое мироощущение это не смутит?

Микешин не знал, что ответить, Настя то казалась ему загадочной и недоступной, то простой и настолько предсказуемой, что иной раз он ловил себя на мысли, мог отвечать за нее. А вроде знакомы-то меньше месяца. Хотя с Борисом она и вовсе знается всего ничего. Его почему-то задевало, что это не те чувства, на которые он хотел бы рассчитывать, а скорее, тонкий расчет на недалекое будущее – на все грядущее, что у них осталось. И от этого ему становилось немного не по себе. Странно, вроде бы и отчасти зависть, что вовсе незнакомый человек сумел завладеть тем, чего он добивался все это время – душой девушки. И еще то, что душа эта, которую он так старательно вымаливал, все равно окрашивается черным.

Кондрат дернул щекой и отвернулся. Господь будто играл с ними тремя в какую-то неведомую никому, кроме Него, игру.

Борис пришел, и парочка снова занялась собой, позабыв о прежних сомнениях, противоречиях и тревогах, оба столь быстро накрутили себя, что  и сами с готовностью верили обещаниям, жаждая немедленного их исполнения. Трудно сказать, сколь долго продолжалось бы их почти истерическое единение в готовности отдать себя другому, если бы не мобильный Лисицына. На него пришло сообщение о получении видео от неизвестного лица, бояться вирусов было как-то глупо, Борис не раздумывая распаковал ролик.

Запись длилась около трех минут. На ней оказалась запечатленной смерть Пашкова, от первых минут до последних, до самого расстрела. На грохоте очередей запись и оборвалась.

Настя смотрела в экран мобильного через плечо Бориса. Склонившись к ушу, шепнула:

– Ты думаешь, это правда?

– Даже не знаю, качество картинки вполне приемлемое, а вот то, что мы видели… Кондрат ты бы посмотрел.

– Я уже получил такой ролик еще утром.

– И молчал?

– Я не поверил. Даже не знаю, верить ли сейчас. Это безумие какое-то.

– А что сейчас не безумие? – неожиданно спросила Настя. – Может быть, мы? Да, мы безумны, раз ведем себя как нормальные в ненормальной жизни, – она пристально посмотрела на Микешина, но тот не ответил. Отвечать оказалось нечего.

К ночи скорбящие о погибшем царе и утерянном с ним порядке, начали ломиться в магазины, забрались на склады, и кажется, получили достойный отпор, не то от продавцов, не то от доброхотов, оказавшихся там первыми. Перестрелки, начавшись около одиннадцати, преследовали слух часов до пяти утра, стрельба давно уж вошла в привычный рацион шумового меню города, но вот ответный огонь еще не стал привычен, и потому все трое некоторое время вслушивались, пытаясь забыться, к ночной стрельбе. Утром встали разбитые, шальная пуля нашла лазейку, просквозив стекло и застряв в воздуховоде. Кондрат, видевший всю ночь сновидения религиозно-мистической тематики, счел это дурным предзнаменованием. Борис проследил траекторию, обнаружив, что стреляли как раз из лагеря беженцев. Из бывшего лагеря, кроме нескольких окончательных трупов, за которыми никто не спешил приезжать, да груды мусора, на месте двух десятков палаток не осталось ничего. Табор внезапно снялся с места и ушел в ночь.

Кондрат немедля включил телевизор, но тот не работал. Пощелкав кнопками, он обернулся к Борису и снова подошел к окну. Тот едва смог оттащить его от небезопасного занятия.

– Лучше не высовываться, – произнес Лисицын, задергивая шторы: комната немедля погрузилась в полумрак. – Я пойду к соседям, узнаю, что к чему, а вы сидите тут. – И захлопнул дверь прямо перед носом у Насти.

Соседи, точнее соседка, знакомая Леонида, Аня, оказалась дома, она так же была напугана стрельбой, но еще больше отсутствием мужа, звонившего два часа назад – часы показывали полдень – но так и не добравшегося до дома с Нахимовского проспекта. Муж все еще умудрялся работать – на складе одного из магазинов, куда устроился как раз перед восстанием, чтобы переждать время за пустячной работой на недолгий летний период. Как оказалось, она стала истинным спасением для молодой семьи. Аня переносила все происшедшее очень тяжело, сидела на антидепрессантах, да и Даша, дочка десяти лет, уже пила снотворное, тем более, прошедшей ночью. Сейчас она сонная, смотрела работавший телевизор, какие-то мультики. Это означало лишь одно – поставщик связи Леонида перестал существовать.

Борис поинтересовался ситуацией в городе, Аня только плечами пожала, она давно не следила за тем, что передавали в новостях, даже известие о смерти Пашкова услышала от мужа. Это повергло ее в ступор. А сегодня, еще не очухавшись окончательно, она совершила маленькую глупость, – Даша сильно беспокоилась насчет «стрелявших дядей», она побежала посмотреть на улицу, что да как. Прибежала еще в большем шоке, увидев расстрелянную стену собственного дома, прибежала домой, села и вцепилась в дочь, стараясь загородить ее от этих «дядей», да так и просидела все это время вместе с ней перед телевизором, покуда не позвонил Борис, только держала в руке мобильник и раз в десять минут названивала мужу, телефон которого оказывался всякий раз недоступен.

– Да иди смотри в мою комнату, – сказала она, спохватившись и запахивая халат, под которым Борис, как ни старался отвести взгляд, увидел груди и… кажется, уже совсем лишнее; Леонид рассказывал, что в женской половине их семьи было принято обходиться дома без одежды, Борис никак не мог вспомнить, почему столь интимная подробность всплыла в их обычно безличном разговоре. Тогда он только усмехнулся этому факту, ныне мог удостовериться. Хотя и не задумываться над ним, двенадцатичасовые новости уже начались.

О беспорядках не было сказано ни слова, ведущий старательно делал упор на успешное преодоления последствий позавчерашнего наплыва мертвецов, который вроде бы уже был дважды преодолен до этого, из чего Борис сделал два вывода: во-первых, в город прорвалось очень много зомби, армия не может пока справиться, а во-вторых, правительство еще не знает, что делать с вчерашними погромами. Видимо, был не один и не два, раз сюда даже не прибыли войска, и до сих пор не появилась труповозка.

– Слава богу, Паш, ну наконец-то, – выдохнула хозяйка, – я вся на нервах. Ты где? Где? А когда появишься? Но почему? Ты знаешь, что в нас стреляли? И в тебя? Паша, ты не ранен? Нет, правда, у нас все в порядке, Дашенька только переживала, я вся на иголках, ну как обычно, ну когда ты будешь. Милый, это не обещание, сам знаешь…. Ну что, узнал что новое? – Это она уже к Борису. Лисицын покачал головой, и пошел к себе, Аня проводила его до двери, халатик снова предательски распахнулся по дороге, но оба не обратили на это ни малейшего внимания.

Вернувшись, он поделился своими подозрениями. Слушали молча.

– Надо переехать к моим клиенткам, – неожиданно предложила Настя и тут же прикусила язычок вспомнив о механическом уде.

– Будем ездить, нас точно недосчитаются, – немедля возразил Борис. – Лучше переждать, пока народ либо не перебесится, либо армия не сделает свое дело.

– А если не сделает? – Но ей никто не ответил. Настя смотрела на мужчин. Потом порывисто прижалась к Борису, спрашивая, у кого он был и что видел, вызывая в себе настойчивые позывы ревности. Это отвлекло обоих от насущных проблем вплоть до следующего утра. Ночью снова была слышна стрельба, но куда глуше и дальше от дома. И вроде бы по мертвым. Ее уже не различали, все трое  погрузились в долгожданный сон без сновидений. Утром Борис еще раз заскочил к Ане, на сей раз встретившись и с Павлом, долго извинялся за вторжение, но его не слушали, молча пустили к телевизору, тем более, муж сам пожелал узнать, что происходит в городе и мире. И снова о погромах не было произнесено ни единого слова. Разве что проскочило известие о сражении, случившемся между поклонниками культа Ктулху и внутренними войсками, бой длился девятнадцать часов, после чего здание так называемого храма было захвачено. О жертвах с обеих сторон не сообщалось, впрочем, о жертвах не сообщалось уже довольно давно, довольно было и того, что сообщали об инцидентах.

Тем же утром приехала труповозка и забрала тела, санитары ругались на чем свет стоит, оказалось, они работают по двум районам без перерыва больше суток, хоть бы совесть поимели и сами все сделали.

Забрав трупы, грузовик умчался по пустынным улицам, движение становилось все слабее, бензин перешел в разряд дефицитных товаров ко всем прочим. Борис закусил губу и пошел домой, на входе неожиданно столкнувшись с Настей. Оба не ожидали подобного, а потому шарахнулись друг от друга и некоторое время стояли молча.

– Ты далеко? Сейчас же небезопасно, – спросил Борис и подойдя попытался обнять ее, Настя отстранилась было, но тут же прижалась сама.

– Я.. .по делам. Прости, пожалуйста, я к тем девушкам, помнишь, мы договаривались с тобой.

– Априори понятно.

– Прости, что такое «априори»?

– По определению, – она поцеловала его, но не в губы, как обычно, а за ухом. И снова прижалась.

– Ты такой знающий. Я по сравнению с тобой…. Не понимаю, что ты во мне нашел. Кроме секса, конечно, – он хотел объяснить, но пока подбирал нужные слова, Настя уже успела высвободиться из его объятий и послав воздушный поцелуй, побежала.

– Не скучай, милый мой математик, – донеслось ему вслед. Невольно Борис улыбнулся и вошел в дом.

– Она ушла, – были первые слова Кондрата, едва Лисицын переступил порог дома. Тот кивнул, рассказав о встрече у подъезда. – Я хотел воспрепятствовать, в городе очень неспокойно. А почему ты не был против?

Борис не знал, что ответить, он еще не пришел в себя после поцелуя, а потому ответил вопросом на вопрос, спросив что Микешин ищет в вещах Опермана. Дьяк пожал плечами.

– Для меня, да и для вас, я думаю, приятный сюрприз, у меня наклевывается треба. Соседи снизу, ну те, с которыми мы встречались вчера, они попросили помолиться за безопасность шурина, со вчера не выходящего на связь, – Борис невольно вспомнил Аню. – Я приду к ним, успокою.

– Странный способ успокоения, нет бы поехать да узнать, что к чему… а что ищешь, ты так и не сказал.

– Карту Москвы. Мне придется ехать на место, а путь по нынешним меркам неблизкий и небезопасный, до проспекта Мира, там какая-то знакомая этого шурина живет, некая Алла Ивановна Филиппова, к ней, верно и поедем. Хорошо у меня есть с собой, – он вынул пистолет ГШ-18, Борис подозрительно взглянул на поблескивающее металлом оружие.

– А ты хоть стрелять умеешь? Странный пистолет.

– Да, мне его подарили… тоже за требу. Сказали, пользоваться просто. Я не проверял. Посмотрим, все мы в руках Господних, да не отведет он длани Своей, простертый над нами, грешными.

Сказано было будто в издевку, хотя вряд ли Микешин задумывал подобное, собираясь в путь, он уже полностью погрузился в предстоящее действо, а потому разговаривал с Лисицыным на своем языке. Бориса же это покоробило изрядно.

– Карта должна быть в компьютере, посмотри. А вообще мне странно все это. Ехать куда-то и устраивать коллективные моления – вместо того, чтобы искать человека.

– Просто потому, что ты не хочешь принять простой принцип – вера спасает, – почти ласково ответил Микешин. – Мы взовем ко Всевышнему, наши молитвы…

– Ах, ну как же все просто. Лишь бы ничего не делать. Воистину лень это не только двигатель прогресса, но и веры человеческой. Раньше была куча богов, и того и другого, и третьего, к каждому обратись по-своему, да помни, с кем из других богов он дружит, с кем враждует, чтоб не перепутать,  а то какую гекатомбу придется принести всем оптом.  А тут чего проще, помолился, и вроде как помог. Особенно ты, – сказано было с таким нервным напряжением, что Микешин поневоле вздрогнул и поднял голову от монитора. – Да, ты, утешитель, смиритель, и полупроводник идей божьих в мир…. Вот Настя та же, что ты для нее сделал – ничего, просто повис на шее, как дите малое, вцепился, как клещ и сосешь заработанные ей деньги, пока она может продавать свое тело. Конечно, тебя это волнует, а ну как дурную болезнь подхватит и не сможет работать. Вот ты ее и отмаливаешь. Ну и заодно своеобразно так сострадание проявляешь. Дескать, ты согрешила, а я вот тебя перед господом отмазал. Можешь грешить дальше, я все равно отмажу. И главное, как просто, вместо того, чтобы пойти работать, куда легче найти способ и обойтись служением.

К удивлению Лисицына Микешин все это время упорно молчал, отвернувшись, он занялся содержимым компьютера, выискивая нужную программу. Наконец, нахмурясь, сказал негромко:

– По-своему ты прав, но только по-своему, ибо не понимаешь суть служения Всевышнему. Да что служения, суть веры. Вера обязана быть слепой, она не предусматривает чудес и объяснений, она зиждется лишь на том простом постулате, что человек не один, и что всегда, в любой момент он может опереться на плечо, найти опору в самой сложной ситуации, когда его покидает даже надежда. Тебе с твоей концепцией информационного поля, этого просто не понять. Ведь даже если ты веришь в это поле, как ты сможешь просить у него помощи.

– А я и не прошу.

– Тогда зачем оно тебе?

– Для объяснения лакун в законах мироздания. Я не верю ни в злого ни в доброго бога, и говорю что всякое божество есть антропоморфизм, а большее приближение к истине это именно моя догадка.

– Честно, не хотел бы, чтобы она подтвердилась хоть в какой-то мере.

– Это потому, что ты потеряешь работу?

– Это потому, что я потеряю себя.

– Это одно и то же. Без церкви ты действительно никто.

– Ты совершенно прав. Когда меня отлучили, только вера и… и только, удержала меня на плаву. Остальное… тлен…. – он хотел сказать что-то другое, но мысли остановились, он позвал Бориса: – Странно, тут порнография какая-то в папке «Снимки». Я думал, карты со спутника, а…

Борис подошел, приглядываясь. Фото в папке находилось несколько десятков, он перевел режим просмотра содержимого из значков в эскизы – и замер. В разных позах, в причудливых позах, всегда обнаженная, всегда жаждущая, со знакомой постели, на которой теперь спал Кондрат, на него смотрела… Аня.

Всегда одна, но всегда желанная, полная неги и истомы, он увеличил изображение, взгляд был прикован к снимавшему, и, боже мой, сколько в нем читалось нежности и любви! У Лисицына перехватило дыхание. Он повернулся к Кондрату, тот сидел, не глядя на монитор, в руке его оказались четки, он торопливо перебирал бусины, что-то шепча про себя. Это мгновенно вывело Бориса из состояния душевной прострации.

– И ее решил отмолить, на всякий случай? – зло проговорил он. – Леонида уже не успеешь, он предстал таким, каков есть, и там, где уж случилось предстать. Вот кабы ты знал, о прелюбодеянии….

– Я даже не знаю, кто это девушка, – медленно произнес Микешин.

– Соседка напротив. Ах да, ты ее не видел. Если хочешь посмотри, тем более сейчас новости начнутся.

Он резко замолчал, свои же слова причинили ему боль. Как выяснялось и с каждым разом все больше и больше, об Опермане он не знал ровным счетом ничего, кольнуло и это и то, что он всегда врал, будто давно отошел от желаний женских прелестей. Фото, как он, посмотрел в свойства, датировались, начиная с февраля прошлого года и по самый август нынешнего. Значит, он просто подыгрывал своему приятелю? А сам, тем временем… замужнюю женщину…. Да еще и снимая на камеру, ладно, она эксгибиционистка, но ведь и Леонид все это хранил и любовался – видимо, когда не мог встретиться с ней, ведь не каждый же день они наставляли рога.

Он решился пойти только ближе к вечеру. Насти все еще не было, как всегда она задерживалась, как всегда, не в силах оторваться о чудесного прибора, дарящего ей совершенно безвозмездно море наслаждения. И только, когда почти бесчувственная, оказалась Жанны, услышала голос радиоприемника, настоятельное требование не покидать дома в ближайшие сутки, запастись провизией и переждать, что именно, и так понятно.

– Началось, – буркнула Света, приближаясь к обнявшейся парочке. – Тебе не кажется, лучше вам выбираться из глухомани и селиться где-то поближе к Садовому.

– Что ты…

– Ты прекрасно понимаешь. Может, уже началось, а мы просто пока не в курсе, до нас еще, как до жирафа не дошло.

– Почему обязательно говорить гадости, сразу после… всего этого. Ей же хорошо, – вступилась Жанна. Света замолчала.

– Извини, – наконец, произнесла она, – не могу сдержаться. Я тоже кончила, пока на тебя смотрела. Но в самом деле.

– Можно, я тогда к вам переберусь. С другом, – быстро добавила она, тут же пытаясь представить как совместить в одной квартире и Бориса и приносящий наслаждение аппарат. Если разрешат, конечно. Света посмотрела на подругу и неожиданно кивнула.

– Да бога ради. В тесноте да не в обиде. От него хоть толк есть.

– Он хоть и математик, но рукастый.

– Значит, когда в дверь постучатся, первой дюжине он голову проломит, – подвела итог Света. – Заводи уже, нет, до комендантского не успеешь, так что завтра. – Насчет зомби Настя хотела возразить, но не посмела. И поспешила домой.

Вернулась в темень, Борис вышел ее встречать.

– Я весь испереживался. Ты как? – и едва Настя кивнула, улыбнувшись, добавил: – Что-то серьезное будет, наши соседи съехали. Да и по улице сегодня просто поток идет. Мне кажется, дело дрянь.

Они вошли, обнявшись, в квартиру, та пустовала. Кондрат, уехавший на требу, пока не возвращался. Настя позвонила ему, тот отвечал неохотно, сообщил, что прибудет как раз под комендантский, может, даже позже, но ведь метро-то не закрывается до десяти, так что успеет. Слушая разговор, Борис поймал себя на мысли, что и он тоже начал беспокоиться за дьяка.

– Ты новости слушал? Я нет, что же происходит.

Он слушал. Только другие известия. Придя к Ане, тут же заметил, как спешно они собираются, Павел, пожав ему руку, понес вещи вниз, к машине, слава богу, сказала супруга, они достали бензин. Переезжают на Щепкина, это недалеко от спорткомплекса «Олимпийский», да, там завал беженцев, но это в Третьем транспортном, так что безопасней, чем здесь. И еще там живет брат Паши. Борис извинился, что вторгается, она извинилась, что помешает ему смотреть новости, нет, телевизор останется, если хочешь, заходи, дубликаты ключей мы оставим.

– Прости, – не выдержал он, – я сегодня тебя увидел у Леонида в компьютере. Твои фото…. – она покраснела, неловкая пауза, он продолжил, как умел: – Почему ты так и не зашла, когда он болел.

– Заходила, – тихо ответила она. – Пока ты не переехал. Потом… не осмелилась. Дашику тоже плохо было и я… прости меня, – нежданно закончила она. – Он конечно, молчал, и ничего бы не всплыло, кабы не его болезнь и эта чертова дура врачиха. Кабы не все это. Я тысячу раз и так пожалела, что ответила своим чувствам, я так была уверена, что их не осталось, что все быльем поросло. Но когда мы переехали, что-то случилось. Если бы не он…. Все это так глупо, так мерзко с моей стороны, втягивать его во все это. И потом бросить в омут…. Ладно, что я говорю, тебе лучше не знать, – Борис кивнул, однако Аня продолжила: –  Я не смогла без него, слишком близко, так близко, что сил нет, я как увидела его, во мне все перевернулось. Я боялась признаться, боялась встретиться, но он и так все увидел. Я не смогла с собой совладать.

– Я тебя понимаю.

– Вряд ли, – отрезала она. – Ты один.

– У меня есть подружка.

– Именно что. Я видела. А он… он тоже не мог без меня…. Оказалось, оба не смогли, такой союз получился. И выкрадывались тайком, на пару часиков, выкручиваясь, находя оправдания, или не находя их. Наверное. Паша тоже понял… он не стал ничего говорить. А ведь я всегда к нему относилась как к самому близкому человеку, он всегда любил меня, поэтому я за него пошла, родила ему дочь, я думала, это нас скрепит, нет, стало только хуже, Даша была его дочкой, а я… я стала вот такой.

Она говорила еще долго, покуда не пришел муж. Уже вместе с ним Борис прошел в гостиную, смотреть телевизор. Услышал предупреждение о необходимости пару дней не высовываться, мужчины обменялись понимающими взглядами, Павел обратился к Ане с просьбой побыстрее укладываться, он с Дашей будет ждать ее внизу, после чего покинул квартиру. Борис потянулся следом, Аня задержала его у дверей.

– Прости… он обо мне вспоминал? Ну… ты понимаешь, перед… – договорить она не смогла, слезы выступили на глазах; Борис видел ее такой впервые, впрочем, знакомство их можно было назвать даже шапочным с натяжкой. В ответ Лисицын покачал головой. – Что… совсем.

– В том и дело, совсем. О тебе и я впервые узнал только сегодня. А он… наверное, он даже тогда не хотел, чтобы и я знал… чтобы хоть кто-то…

– Я поняла, –  и помолчав, прибавила, – наверное, ты прав. Мы ведь столько времени таились ото всех, особенно от Даши… для меня она важнее всего, я уж как-нибудь, в конце списка.

– Он только раз о тебе и поминал, – черт его дернул за язык. Он тут же исправился, – как о новой соседке. И все. С той поры больше ни слова. Я и не подумать не мог, – да, он много о чем не мог и подумать. Если пошуровать в комнате Леонида подольше, наверное, найдется бесчисленное количество скелетов в шкафах, позабытых навсегда исчезнувшим владельцем. И трогать их становилось все больнее. Борис всякий раз открывал для себя нового человека в том, которого еще неделю назад считал своим в доску. Что, если он найдет еще такое, о чем придется стократно пожалеть?

Он вздохнул и простился. Аня обещанные дубликаты не дала, сказала, где их обычно держал Ленюшка, он иногда приходил к ней, когда Даша уходила в школу, а муж на смену, а она задерживалась; Аня была единственной, кто называла его уменьшительным именем. Борис не стал проверять тайник; возвращаться в квартиру напротив не хотелось.

Около девяти пришел Кондрат, бледный и подавленный. Так ни с кем и не поговорив, едва прикоснулся к ужину, пошел в комнату, включил проигрыватель, поставив последний фильм из коллекции Леонида – «Авантюру». Над шутками он смеялся с каменным лицом. Если это можно было назвать смехом. С Настей, к удивлению Бориса, так же не поговорил, как она ни допытывалась, что с ним приключилось такого, просто завалился спать. Будто это было единственным спасением.

Наутро от него тоже не было слова. Точно все слова оказались выговорены еще вчера, во время молений. Борис засобирался, перед этим запретив Насте одной выбираться из дому, разве что послушать телевизор, ключи от соседней квартиры в баре, на нижней полке в хрустальном кубке.

– Значит, она призналась, – произнес Кондрат, его слова после полусуточной паузы заставили обоих вздрогнуть. Настя немедля подошла к нему, об Ане ей еще слова сказано не было, Кондрат, посмотрев на Бориса, и получив от того молчаливое согласие, открыл папку со снимками. Пауза продлилась две с небольшим минуты по часам Лисицына.

– Она красиво снята. Меня бы так…

– Леонид в детстве занимался фотографией в кружке.

Его самого передернуло после этих слов, Борис поспешил выйти.

106.

Лето снова вернулось в Крым, будто и не случалось краткого перерыва. Столбик термометра уже с утра заваливался за двадцать пять к полудню подбираясь к тридцати. Погода стояла безоблачная, небо снова выцвело, превратившись в расстеленную над головой застиранную простыню, через которую по ночам светили яркие звезды, сливаясь в Млечный путь. В такие часы тишина стояла удивительная, ни шороха, ни шевеления. Будто в мир еще никто не пришел, или, что скорее, вся поднебесная разом оказалась покинута прежними обитателями.

Корнеев оторвался от лицезрения матово поблескивающей галактики, перекинувшейся мостом через небосвод. Земля на самой окраине даже не Млечного пути, а лишь края его спирального отростка, рукава Ориона, в такой невообразимой дали, что свету понадобиться тысячи и тысячи лет, чтобы добраться до затерянной в океане мироздания планетке и показать величие мириадов звезд родного скопления.

Ущербная луна уже закатилась за горизонт, а он все стоял у окна, глядя в небесный покров, истыканный звездами и молчал, теребя в пальцах сигарету, не смея закурить. Так далеко, так безнадежно далеко….

Отвлечь от мыслей его было некому, в доме он находился один; все ушли. Кто на ночь, кто насовсем. Дом нежданно опустел, холодный безжизненный дом, расположившийся в безбрежной дали от его родины. Хоть большой, хоть малой. Так далеко, что и большая стала малой и теперь видится лишь далеким отражением, отблеском, пришедшим из-за горизонта.

Он отвернулся от света мироздания, глаза невольно скользнули по карте Крыма, в этот момент показавшейся особенно никчемной. Полуостров, ставший островом с приходом его армии, теперь медленно погружался в безбрежный мрак забвения, и не было никаких сил, чтобы не то, что остановить, но хотя бы замедлить процесс. А теперь против него играет и само пространство. Крым неожиданно раскинулся во все стороны великой державой, подобно той, что некогда пошла на него войной. И потому еще не было ему конца и края, что на острове Крым закончились запасы топлива.

Сперва оказался перекрыт, не то взорван, не то поврежден, нефтепровод. Несколько дней спустя, и это уже понятно, чьих рук дело, хотя не совсем ясно, зачем, взлетел на воздух последний из работавших НПЗ в Симферополе. Пожар потушить не удалось, завод и его цистерны горели неделю, отравляя огнедышащим смрадом все живое на десятки километров вокруг. А когда запасы стали подходить к концу, пришлось ограничивать сперва авиацию: и боевые вертолеты замерли в ангарах, затем беспилотные самолеты, а после солярки перестало хватать уже танкам, самоходкам, а затем и всей технике, что была переброшена через Керченский пролив. И армия, некогда казавшаяся непобедимой, встала. Беспомощно и неловко отбивалась от врага, начавшего одерживать победу за победой в кровопролитной бойне, в которой сам, теряя бойцов, постоянно приобретал их, перевербовывая в каждом сражении на свою сторону новых рекрутов. И уже их посылая под покровом звездных ночей на своих старых товарищей.

Так сперва сдали Керчь, затем и весь Керченский полуостров, отошли до Судака, к Феодосии, от Перекопа в сторону столицы, – и тогда уже никем не контролируемая масса двинулась, сминая все, еще теплящиеся огнем жизни поселки, в сторону Симферополя и Севастополя. К тому времени, как последний бак горючего был залит в бронемашину, не отданными зомби остались только эти два города и трасса между ними, как только солярка оказалась на исходе, пришлось сосредоточиться на обороне двух последних оплотов военного, да что военного, человеческого присутствия на территории Крыма.

Корнеев находился по-прежнему в Симферополе, хотя ситуация в городе и становилась аховая и все больше и больше не то смельчаков, не то отчаявшихся, бежали в Севастополь, в последнее прикрытие, еще считающееся надежным. Вопрос, как надолго? Уж в чем, в чем, а в боеприпасах нужды по-прежнему не случалось, в этих местах их хватит на десяток войн. Но обычная питьевая вода стала дефицитом, подходили к концу и запасы пищи, несмотря на все принимаемые военным командованием меры, ситуация не становилось хоть чуть полегче, напротив, уверенно шла под откос. Все больше и больше воинов бежали, прихватив оружие, или, бросив его, маскировались под местное население, или же устраивали погромы и учиняли насилие – прекрасно понимая, что это действительно последний шанс и другого не представится, вообще, ничего не представится. Таких стало некому останавливать, армейцы бунтовали, когда их посылали на подавление очередного дебоша своих товарищей, в лучшем случае отказывались подчиниться, в худшем, присоединялись или поднимали собственную бучу.  И теперь, бунты некому стало останавливать. Влияния не хватало у командования, в том числе у самого командующего, ни тем паче у добровольцев, пытавшихся защитить свои дома и семьи от разгула озверевших вояк.

Наверное, поэтому он не хочет ехать в Севастополь. Там еще хоть какой-то порядок наводится крупным калибром дальнобойной артиллерии Черноморского флота, здесь же… можно сказать, уже все ясно. Там еще борются за какое-то будущее, здесь смирились с настоящим, больше того, пытаются выжать из этого настоящего последние крохи, действуя по принципу: после нас хоть потоп. В бывшей столице Крыма жителей осталось от силы треть, а с учетом вчерашнего исхода, и того меньше. С ними же Корнеев послал в охранение последних бойцов, на которых еще мог положиться. Те, кто остались в городе, ему уже не подчинялись, это был шаг отчаяния, но иначе он поступить не мог, агонию людей, еще мечтавших о наступлении завтра, надо было продлить любой ценой. Ехать вместе с беженцами он отказался категорически. И столь же категорически приказал не возвращаться назад. Сжигая последние мосты. Пытаясь сжечь, скорее всего, назавтра бойцы вернуться за ним, он это чувствовал.

И теперь – охрана его домика, с наступлением сумерек, благополучно растворилась. Дом на окраине Симферополя остался не защищенным, двери открытыми, заходи и бери, коли осмелишься, вот только было бы что брать: из здания все ценное, кроме бумаг, уже вывезли.

Две недели назад он последний раз звонил в Москву. Прежде еще пытался получить ответ, как ему действовать в нынешних условиях, выяснить точно, для чего может понадобиться Крым Москве, быть может плацдарм для последующего развертывания, потом, когда города посыпались по всей России, он держал Крым как место возможного последнего пристанища кремлевских беженцев. И наконец, когда и эта версия отпала, не зная, что предпринять, не то отходить, чтобы помочь своим, не то оставаться, чтобы не бросать аборигенов, клятвенно присягнувших на верность державе, главное, что вообще делать, чтобы не губить армию, он снова попытался достучаться до Генштаба. У Илларионова никто не ответил, он попытался найди ответы у Груденя, после у Пашкова и Маркова, у последнего, уже отчаявшись. Связь работать не желала, даже спутниковая. Линия вроде свободна, но абонент уже недоступен. Что произошло в Москве, какие изменения там приключились, лучше не думать. Своим подчиненным он приказал распространить заявление, будто Марков в случае крайней необходимости, прибудет сюда.

Сила объявления действовала ровно две недели. До тех пор, пока не кончилось горючее… впрочем, тут уж очень много чего совпало…. Так получилось что тридцатого сентября кончилось очень многое. А первого октября наступил уже совсем другой день.

Корнеев уверился окончательно, что Симферополь не удержать. Как все же он был наивен, полагая главным своим противником украинских повстанцев и татарских партизан. Они ушли в горы и до поры до времени, до середины сентября, устраивали набеги на близлежащие поселки, взрывали инфраструктуру, нападали на колонны, пытались брать в плен, с целью получить выкуп или оружие или своих пленных. А потом в дело решили вмешаться мертвые. Разведгруппы в тот день вернулись в недоумении – прежние лагеря пустовали, а новых не нашлось. Корнеев поднял все силы, все еще надеясь, что враг сыщется, но только напрасно тратил оказавшееся бесценным горючее. Его врага больше не было. Вернее, один враг объединился с другим. Почувствовав неладное, он приказал прочесать окрестности вблизи юго-восточного побережья. Напрасный труд, прочесывающие исчезли, когда пришла пора искать самих искателей, он только покачал головой, поняв, что так потеряет всех. И начал готовить крупномасштабную операцию.

Он смог выиграть все сражения у военных сил Украины, у инсургентов, даже у зомби до последнего времени выигрывал почти все. Но это не повлияло на исход противостояния, чаша весов неумолимо клонилась на сторону мертвых. Тем паче, что меньше их никак не становилось. А вот живые… да их уже немного. Куда меньше, нежели когда его армада вломилась на территорию Тавриды. Куда меньше, нежели могло быть, удержи он свое воинство, а с ним и население в спокойствии и уверенности в завтрашнем дне. Он не смог, наверное, стратегической ошибкой стало отсутствие внятного приказа о развитии операции, войска не могли заниматься мелочами, вроде поимки горстки партизан, или отлова пресловутых мертвяков, им требовалось нечто большее, новые цели и задачи. Или же официальное завершение операции и отвод войск. Но ни того, ни другого не случилось, он слишком погрузился в ожидание приказа из Москвы. Последний раз, когда разговаривал с Илларионовым, пытался убедить того в замене армии, напирая на невозможность полумесячного простаивания войск, находящихся в постоянной боевой готовности и только и делавших, что отражавших вылазки или мертвых или обнаглевших живых. Илларионов посоветовал ему не устраивать сцен и держать все и всех под контролем. Корнеев пообещал, понимая, насколько тяжело исполнять подобное приказание.

Пятьдесят восьмая плохо слушалась командующего изначально, еще переброшенная в Тамань, она уже устраивала погромы и учиняла насилие, заданная операция по очистке полуострова от мертвецов не давала развернуться, многие понимали, что армию ждет нечто значительное, и потому плохо сдерживали своих подчиненных. А тем тоже не терпелось. И когда цель была наконец объявлена, о, этот день поистине стал высочайшим подъемом героизма, смешанного с местью и жаждой крови. Удивительно, как войска еще не сравняли Керчь с землей. Трудно поверить, что тогда он еще мог держать их одним своим авторитетом в повиновении.

Не то, как сейчас. Корнеев вздохнул, снова бросив взгляд на карту Крыма. А затем резким движением сорвал ее со стены, бросив себе под ноги. И тут же начал раскаиваться своего бесполезного действа. Это не он Крым, а Крым его попрал – и всего-то за полтора месяца превратив из командующего армией в бледную тень человека. Конечно, он может оправдываться отсутствием внятных приказов сверху, бестолковой координацией Генштаба, гибелью своего сына и друзей уже здесь, на поле брани. Это все не отменяет его просчетов. Его метаний. Его стойкой неуверенности в завтрашнем дне, передавшейся высшим офицерам, а от них солдатам. Ему глупо оправдывать себя. Да теперь он и не хотел этого.

Потому и остался один. В полупустом городе, заселенном мародерами из его бывших войск, обезумевшими от страха жителями, которым пришлось заново учиться защищаться от банд из бывшей пятьдесят восьмой. Разуверяться в командующем, которого еще недавно они готовы были носить на руках. Во всех своих надеждах и чаяниях последних нескольких лет.

Потому он и остался. Не хотел уходить. Последняя попытка хоть как-то увериться в собственной значимости, ну или хотя бы тех, кто придет за ним этой ночью. Корнеев достал из ящика стола пистолет, положил на стол. Хотя  к чему все это. Если что, пистолет уже не понадобится. А пустить пулю в висок он не способен.

Корнеев вздохнул и вышел в коридор. Ватная тяжелая тишина опустилась с наступлением ночи на город, одиночные выстрелы не могли прогнать ее, скорее, напротив, давно уже стали фоном этой невыносимой тиши. Вот если бы прекратились они, тогда и молчание полуночи сменилось на куда более тяжкое, ведь эти выстрелы означали, что жизнь, какая-никакая, а продолжается, что в городе еще есть те, кто способен постоять и за себя и за друзей, отвоевывая последними патронами право на эту ночь. И быть может на ночь последующую, ведь днем мертвецы нападали крайне редко. Голая степь, они прекрасно понимали, что с рассветом становились легкой добычей, а потому к утру исчезали бесследно.

Корнеев оглянулся, и тут же отвел взгляд от поверженной карты Крыма. Наверняка, сарафанное радио уже сообщило последнее известие – командующий, которому многие теперь приписывали свалившиеся на них беды, остался здесь. Намеренно ли, или по независящим от него обстоятельствам, не имело значения; ведь теперь он находился полностью в их власти. Генерал знал это и потому, выйдя в коридор – находится в комнате с поверженной картой и ожидать решения там, оказалось невыносимым, – вглядывался в замолкшие улицы, вслушивался в редкие выстрелы. Ждал шороха шагов. Да нет, скорее твердой поступи.

Снова взгляд назад, на пистолет. Корнеев жалко улыбнулся. Сколько он уже здесь, часа четыре, не меньше. Нет, уже гораздо больше, ночь, медленно пожирала время, а генерал торопил каждую минуту, всматриваясь и вслушиваясь в темноту, надеясь… сам не понимая, на что.

А если это будут мертвецы? Что он тогда им докажет? Генерал усмехнулся, поистине это будет жестокая шутка. Ну что же, надо быть готовой и к ней. В любом случае, пистолет останется на месте.

Как странно, но страха он не чувствовал. Ни отчаяния, ни боли, ничего. Словно уже умер, и теперь просто ожидал констатации своей смерти. Немного напрягаясь, изредка посматривая на часы, но больше на звездную дорогу, протянувшуюся от горизонта до горизонта. Вынув из пачки последнюю сигарету, и затянувшись, подошел к распахнутому окну, куда слабой струйкой втягивалась полуночная прохлада, и снова начал смотреть в небесную твердь. И ждать.

Созерцание отнимало у Корнеева самое главное, чувства, а потому он опустил голову, лишь когда затекли мышцы. А через некоторое время, интересно, сколько же его прошло? – услышал торопливые шаги.

Сердце предательски екнуло, пропустило удар и забилось в истеричном припадке. Нет, напрасно он говорил себе о внутренней пустоте, о душевном спокойствии, он затрепетал, он враз почувствовал себя загнанным в угол зверем, на которого началась охота, пусть и долгожданная, но от этого не менее страшная. Он рванулся назад и схватился за Макаров.  Попытался засунуть его в кобуру, нет, руки не слушались, чувства напряглись, генерал расслышал бег множества ног, спешащих к домику. Пальцы еще сильнее обхватили рукоятку пистолета. Он снял ПМ с предохранителя, передернул затвор, загоняя патрон в ствол и отомкнул магазин, вкладывая туда еще один патрон из цинка, что располагался у самого входа в кабинет.

И только теперь он сызнова почувствовал всю свою боль, весь страх и все отчаяние. Дрожащими губами улыбнулся этим возрожденным чувствам, сам не понимая, почему. Шаги приближались, еще минута, вряд ли больше, и они будут здесь. Хорошо, что не мертвецы, подумалось напоследок, хорошо, что живые. Значит, у него еще будет время показать себя, высказать все то, что он собирался, все заготовленные когда-то фразы. Пустые и бессмысленные в минуты разглядывания небосвода, они сейчас внезапно обрели свой прежний смысл, уже почти потерянный. Он предстанет пред ними, заговорит… нет, конец от этого не изменится, но у него хотя бы будет шанс сказать им в лицо все что он думает: о себе, о них, обо всем происшедшем и происходящем. У него будет…

– Товарищ генерал… – Корнеев дернулся, не поверив своим ушам. Резко обернулся, рука механически выбросила пистолет на уровень груди. Только немыслимым усилием воли он смог опустить оружие. – Товарищ генерал, группа для эвакуации прибыла.

– Майор? – одними губами спросил Корнеев, разглядывая стоявшего перед ним бойца, незаметно поднявшегося в открытое окно кабинета по водосточной трубе. Следом за ним уже влезал еще один – все из той самой группы, что были посланы прошедшим утром в сопровождение колонны беженцев. – Что… что вы здесь делаете?

Он хотел спросить «зачем?», но губы произнесли иное. Майор отдал честь, немного запоздало, и тут же шепотом произнес:

– Товарищ генерал, группа выполнила ваше задание. Теперь ваш черед уходить. Следуйте за нами к выходу.

– Подождите, майор, – он заметил пистолет в руке и тут же бросил его на пол, словно ядовитую змею. – Постойте.

– Простите, товарищ генерал, уходить надо сейчас. Машина ждет.

– Как… какая машина? – в отчаянии спросил он.

– Мы смогли найти в портовых ангарах немного горючего, его как раз хватит для вашей эвакуации. Быстрее, товарищ генерал, местные могут прознать, что вы без охранения.

– Но я… – его не слушали, взявши под руки, повели вниз по лестнице черного хода. Корнеев обреченно смотрел на оставляемый позади освещенный дом. Его подвели к машине, старенькому «уазику-буханке», усадили, скорее, втолкнули, на заднее сиденье, закрыли двери. Машина рванулась с места, стремительно набирая скорость, на ухабистой дороге пассажиров немилосердно трясло.

– Все в порядке, товарищ генерал, – майор, сидевший рядом с водителем, обернулся, яркий свет звезд высветил белоснежную улыбку на его темном лице. – Через час будем на месте, в безопасности.

Генерал устало кивнул в ответ. Что еще оставалось сделать? Майор прав. Правы все. Кроме него. Он поступил как мальчишка, как трус, пытаясь изображать из себя героя, разве не понимал, что этот человек пойдет на все, чтобы вытащить его из Симферополя и доставить на севастопольскую базу, надежно охраняемую последними оставшимися под начальством Корнеева людьми. А он рисковал жизнями ради пустой забавы, ради ничтожной попытки… ради нежелания продлить эту и так уже затянувшуюся агонию, каждый день отбиравшей все больше и больше жизней.

– Каковы ваши потери?

– Один обращенный и один раненый. Прошу прощения, два обращенных, младший лейтенант Орешников… – Корнеев склонил голову. Значит, двое ради его прихоти.

Или быть может, хорошо, что они спасли его. Что не вступили в бой… ведь, подоспей местные чуть раньше… если он слышал шаги именно местных…. Генерал устало обхватил голову руками, вжав пальцы в поседевшие виски. Зря он пытался выбрать, пытался выбраться. Как не давали, так и не дадут.  И любая его демонстрация, даже попытка, отныне будет подавляться в зародыше.

Он оглянулся, с мукой во взгляде, которую вряд ли поймут эти молодые ребята, с коими он вынужден разделить агонию. Ухода не получилось, машина двигалась вперед, подскакивая на ухабистой дороге, свет звезд позволял водителю не включать фары, вокруг простиралась лишь безоглядная степь, пустая и невыразительная, как пуста и невыразительна будет отныне и на последующие дни его жизнь. Под надежным присмотром. Под охраной тех, кто рисковал жизнями ради его спасения, кто потерял друзей ради его спасения. Корнеев вздохнул. Да, ради них, погибших за него, стоит продолжать жить. Столько дней, сколько на это отведут небеса. И мертвые, охватившие плотным кольцом Севастополь, последнюю обитель живых на полуострове Крым.

107.

Улица полнилась спешащими на север, к центру нового Вавилона, Увидев в окнах толпы беженцев, Настя подозвала его, некоторое время они молча смотрели, на этот раз каждый думал о своем, наконец, Борис решил спуститься. Останавливал всех подряд, спрашивал, откуда идут и почему так поспешно, ведь уже утро. Картина получалась мутная, разрозненная, кто-то говорил о вторгшихся ордах зомби, кто-то об отступлении войск на позиции вокруг Садового, кто-то о прибывших из ближайшего Подмосковья бандах; если сложить все это воедино, получалось что-то страшное. Зомби сминали палаточные городки, многажды увеличивая общую численность, бандиты, прибывшие с вольных хлебов, грабили, насиловали и будучи под кайфом, стреляли во всех подряд, армейцы активно примыкали ко вторгшимся. Бронетехника осталась на постах, ее только сожгли и разграбили, извлекши самое ценное – солярку. Москву неделю охватил топливный кризис, автомобили почти не ездили, разве что правительственных шишек и членов их семей, смешно, но они еще пытались мигать и крякать на переходившие пустынные улицы толпы. Или не разбирая дороги, сминали их, мчась к безопасности, в наглухо перекрытое Садовое. С первого октября бензин пропал вовсе, не осталось даже дизеля, именно в эту ночь подмосковные орды прорвали оборону столицы. Судя по количеству бежавших к заветным редутам Садового кольца в тщетной надежде спастись, назад пути не предвиделось. Если вчера еще по сарафанному радио проходила информация, что Третье кольцо удержат, то сегодня, по слухам, всех ментов как ветром сдуло уже и оттуда. Странно, что Борис услышал все это только сегодня, вчера он тоже встречался по дороге домой с беженцами, но ни ужаса в глазах, ни параноидального оглядывания поминутно через плечо не видел. Да, про Третье кольцо как про рубеж обороны говорилось давно, там действительно работали усиленные отряды внутренних войск и ОМОНа, но ни блокпостов, как первоначально планировалось, ни бронетехники Борис так и не приметил.

Последний вопрос Лисицына: как далеко отсюда зомби? – попросту проигнорировали, кто-то посмеялся над ним, кто-то покачал головой. Кто-то крикнул: «да он же местный!», толпа расхохоталась, довольная шуткой, не столько шуткой, сколько возможностью хоть ненадолго разрядить гнетущую обстановку медленного бегства в никуда, последней, изначально бесплодной попытки спасения. Он стоял, глядя на проходящих, и не видя их лиц, а они смеялись, натужно, измученно, но все равно продолжали смеяться. Наконец, он ушел, измученный увиденным и услышанным, в подъезде столкнувшись с Настей. Не могши не ответить, рассказал обо всем, вновь потрясаемый своими же фразами. И наступившей вослед  тишиной. Наконец, они обнялись, Настя прижалась к нему, так что дыхание перехватило:

– Это как в Бутове, – прошептала она, заплакав, – Один в один, как в Бутове. Ничего не меняется, как ни старайся. Никуда не убежишь, уж вроде бы бежала, бежала, а теперь…. Снова бежать, значит… куда? Скажи, милый, скажи, что теперь?

Он молчал. В голове зрели и рушились планы, один за одним. Неожиданно захотелось спросить Микешина, что делать, почему-то вспомнился спасатель, пришедший на помощь и предложивший обратиться к священнику. Точно сейчас настало то же такое время.

– Ты куда сейчас собралась? – все же разрушил он завесу молчания. Настя поначалу не смела признаться, что к подружкам на Ленинский, но утаить не решилась, памятуя о приближающихся мертвых. Рассказала о своей просьбе к Свете и Жанне, об их согласии. Попросила Бориса согласиться на переезд.

– Пожалуй, уже поздно, – медленно ответил он. – Народ ломит к Садовому, больше укрыться негде.

– Но в квартиру-то они не зайдут.

– Ты сама им откроешь. Рано или поздно. А они будут ждать, сколь угодно долго, – помертвев, она кивнула. Почему-то только сейчас поняв, что им предстоит. Она снова вцепилась в Лисицына, ища в нем единственную надежду и опору. А он все молчал, не глядя на нее. Наконец, встряхнулся.

– Нам придется уйти. Звони своим клиенткам, чтоб тоже собирались. Чем больше компания, тем больше вероятность прохода через кордон. Чистая статистика, – произнес он и замолчал.

Кондрат только молча кивнул, услышав рассказ Бориса. Покусал губы и огляделся по сторонам, прикидывая, что можно взять в этот последний путь. Прошедший месяц с ним не было много вещей, потому он искал только то, что может понадобиться в ближайшие дни. Спросил только, когда лучше выходить, Лисицын и сам не знал этого. Наверное, лучше пообедать, неловко заметил он, не идти на пустой желудок. Да и зомби, непонятно, с какой скоростью они движутся, куда, как, нет, конечно, нам придется уйти, еще до вечера, надо вещей побольше взять теплых, ночи стали холодными.

– Ты полагаешь, эту ночь нам придется провести на улице? – спросил Кондрат. Он кивнул, невольно поежившись, с ним это случится первый раз, а вот его попутчикам, его любимой, он теперь и в мыслях называл Настю так, не привыкать. – Можно, я возьму что-то из одежды Леонида, у меня с собой только то, что на мне.

Проглотив комок в горле, тот кивнул. Кондрат открыл шкаф, стал разбирать куртки, Борис отвернулся, вошел в кухню к Насте. Последний раз они слились на старом месте, торопливо, судорожно, словно исполняли свой долг. Борис излился, стиснул последний раз ее, она по привычке вскрикнула. Только тогда вошел Микешин, спросить, не против… нет, не против, резко ответил Борис, даже не пытаясь увидеть.

Пообедали они молча. Борис составил маршрут движения, с учетом увиденных толп и основного направления потока, так чтобы заскочить ненадолго к клиенткам на Ленинский, и снова в поток влиться; «математик ты мой милый, ты всегда будешь придерживаться распорядка?», послышалось в ответ. Он кивнул, заметив, что они с Кондратом подождут внизу, а Настя будет разговаривать, если что, он ей позвонит. Да и сама позвони сейчас, сообщи, чтоб собирались, вы, женщины собираетесь, конечно, за пять минут, только нам приходится их наступления по три часа ждать, – он пытался шутить, и Настя рассмеялась, но на душе все равно скребли кошки. Главное, прорваться сквозь оцепление на Садовом, вертелось в голове, а там черт не страшен. Он пытался заглушить эту мысль, утишить ее, но никак не получалось, вид бежавших в сторону центра людей царапал сознание куда сильнее, чем все доводы рассудка.

После обеда Насте неожиданно остро захотелось насладиться в последний раз, она уже и оправдание своей задержке придумала, уже и отрепетировала, оставалось только сказать. Но прежде позвонить Свете и Жанне и попросить о маленьком одолжении. Об этом наркотике, который немыслимо взять с собой, но к которому ее тянуло все сильнее.

Она позвонила Светлане. Но телефон молчал, не желая соединять, тут только Настя обратила внимание на полоску приема сигнала, замершую у самого нуля. Она попросила мобильник у Бориса, но и у того сеть не желала находиться. Возможно, какой-то сбой, и очень невовремя. Хотя операторы разные. Значит, сбой общий, в самой системе, пояснил он, либо что-то с нашей сотой, либо с ретранслятором, либо проблема куда глобальней и касается спутника, хотя нет, спутники у каждого оператора свои, значит…. Она не понимала сейчас его слов, но чувствовала нутром дурное. А Борис не мог успокоиться, все рассуждал, размышлял вслух, не в силах остановиться. И только когда с улицы донеслись крики: «мертвые, мертвые!», очнулся и взяв под управление маленький отряд, велел выступать как можно скорее.

Впрочем, собрались только через полчаса; все решали в последний момент, от чего еще можно отказаться, а что не забыть взять. Выйдя на улицу, Настя замерла: увиденное до боли, до жути напоминало все то, что она перестрадала еще в Бутове, кажется, неведомо когда, но и это неведомое имело дурное свойство возвращаться, напоминая о себе – те же нестройные колонны беженцев брели по проспекту в сторону Садового, повсюду на обочине стояли машины, брошенные владельцами уже навсегда.

К четырем они добрались до дома на Ленинском, Борис остановился внизу, подле полураскрытой двери, через которую безликие жильцы выволакивали вещи, и навьючившись, искали лакуну в пропыленной медленно волочившейся, казалось, не один день, людской колонне. Наконец, они ушли, Микешин, доселе проронивший едва ли пару фраз, неожиданно дернул Бориса за рукав, тот все выглядывал два окна, в одном из которых обещала появиться Настя.

– Знаешь, я давно хотел с тобой поговорить. Да все никак не складывалось, слов не мог подобрать.

– Подобрал? – несколько жестко произнес Борис, не желая отвлекаться.

– Да. Я по поводу твоих слов о молитвах. Знаешь, я много думал, а потом еще эта моя последняя треба… я говорю сумбурно, потому как у самого в голове сумятица. Не знаю, как выразить. Но когда мы собрались, все вместе, всемером, не считая меня, здоровые рослые мужчины, и дородные дамы, и стали молиться, и я вел их в этой молитве, я… понимаешь, меня как ужалило.

– Можно и попроще, – Борис наконец, увидел Настю и только теперь взглянул на собеседника.

– Я отравился твоим словами. Ты прав, крепкие здоровые люди, больше того, приехавшие на машине, на машине, вместо того, чтобы попробовать искать, ведь и место исчезновения знали, и примерное время, собрались в комнате и слушали меня и повторяли слова за мной. А после разошлись, будто завершив тяжкий труд. Да я получил мешок снеди, за свою требу, но…

– Поперек горла встала. В кои-то веки.

– Именно что. Вера это хорошо, это нормально. Это нужно. Но когда человек уповает только на промысел Божий, вверяя себя лишь Его власти, и ничего не предпринимая сам, он может быть обманут и жестоко.

– Бог таких не жалует.

– Да, что-то в таком духе. Но я про другое еще хотел сказать. Они веровали в мои слова, в мою силу, я сам поначалу веровал, ибо с меня сняли епитимью, вернули в лоно, а потом…. Я усомнился.

– Понял бессмысленность трудов.

– Ты снова прав. Нет, не бессмысленность, но я понял, что не могу достучаться до Бога. Я нежданно для себя потерял веру, вот так во время молитвы, представляешь? – страшней наказания и придумать немыслимо. Я посмотрел на окружавших меня другим взглядом, холодным и отстраненным. И при этом продолжал нашептывать слова, которые повторяли они за мной слово в слово, не сомневаясь, что лишь так смогут помочь ближнему своему. А я… я вел их в гибельный тупик, ибо враз потерял связь с небесами. Я оказался один. Понимаешь… вот среди людей, во время молитвы – и один. Я смотрел на молящихся и готов был рассмеяться им в лицо, ибо перестал понимать их. Понимать сам себя, вообще все происходящее. Весь ритуал показался мне кощунственно смешным, а молитва предстала лишь набором слов, затертых до пошлости. Дальше больше, само возвращение мое в Церковь предстало мне насмешкой над Ее сутью, а я сам, недостойнейшим ее представителем, тем не менее, заслужившим право вернуться. Нет. Просто получившим его, потому как в нас оказалась потребность, в нашем количестве, человеки стали терять веру в Господа нашего, а пастырей не хватало, а потому Кириллу потребовались все, неважно, в чем их грех и насколько раскаялись они. Одним махом он владыка вернул нас в лоно, повелев сеять зерна истины в огрубевших и очерствевших  и особенно отчаявшихся сердцах. Будто мы, я, заслуживали этого.

– Лоно церкви, – буркнул Борис. – Просто по Фрейду. У вас и так с ней аморальные отношения, в самом названии заложена не то ваша недоношенность, не то желание постоянного полового сношения.

– Я вернулся, разодранный на части, отравленный и опустошенный, – продолжал Кондрат, не слушая Бориса. – Будто передо мной открылись двери во что-то такое, куда мне никогда не следовало смотреть. Некая изнанка моей жизни, враз завладевшая сознанием. Понимаешь, я обезмолвел. Я еле договорил тогда молитву, нет, не нашел силы, проговорил на автопилоте, и ушел, забрав свою долю с их горя, воистину как стервятник. И теперь… не знаю… снова замолчал. Но если прежде я молчал, будучи изгнанником, то теперь… я ушел сам. От всего. Теперь я пуст, – он посмотрел на Бориса, в надежде, что тот скажет хоть слово, но Лисицын молчал. Кондрат даже не был уверен, слышал ли он его.

– Задерживается, – буркнул Лисицын, оглядываясь на проходившие толпы, Кондрат устало вздохнул. – Ладно, не кори себя. Когда-то это должно было случиться.

– Ты не знаешь меня, чтобы так говорить. Я… понимаешь, я все это рассказывал тебе именно потому, что ты не знаешь меня, не знаешь, почему я всю жизнь мучительно искал Бога, и пытался связать себя верой без остатка, и всякий раз оказывался отхлестан своей верой, ибо мои чувства неизбежно побеждали меня. И сколько я…

– Значит, надо начинать с другого конца. Если нет слов, то и не надо. Сам сказал, что тебе были отвратительны слова, – значит, слышал, успокоено подумал Кондрат, – так не продолжай свою вербальную войну. Есть другие способы выражения веры. Если бог есть то, во что я верю, то он все равно поймет тебя, что бы ты ни учудил, и как бы это ни выглядело со стороны.

– Насчет твоего бога… да, это очень интересная концепция, – затараторил Кондрат. – Я тоже много думал над ней. Вроде так просто и так сложно, и все в одном и разделение на ипостаси. Понимаешь, и Божье присутствие и частица Бога в каждом. И даже такая ересь, что Бог сотворил человека, а человек Бога – все можно уместить в нее. Надо только доработать канон и…

– Лучше без канона, – Настя снова появилась в окне, Борис помахал ей, послал воздушный поцелуй, немного смущаясь этого жеста, прежде он никогда подобного не делал. – Собралась, можем двигаться дальше.

Настя, отойдя от окна, снова повернулась к подругам. Обе сидели на диване, не глядя друг на друга, но куда-то в пустоту, разверзшуюся перед ними. Едва она пришла, Света сразу дала понять, что ни она, ни Жанна никуда не пойдут. Решимость ее да и сам голос, сорвавшийся почти в крик, покоробил обоих, Жанна нервно дернулась, но перебить не решилась, Настя молча смотрела на Светлану, не понимая причин задержки. Пыталась объяснить снова, говоря о беженцах, запрудивших Ленинский, о прорвавших «пятое кольцо» мертвяках, но та лишь качала головой.

– Куда вы собрались, объясните мне, долбанутой? Через Садовое прорываться? А смысл? Что, вас кто-то защитит, так это и я смогу сделать, у меня кое-что припасено, – что именно, она не сказала, – да и продуктов натаскала на неделю вперед. Вряд ли вы дольше продержитесь в вашей крепости, если она еще останется после штурма. А что потом?

Настя открыла и закрыла рот. Жанна неловко поежилась.

– Мы решили остаться, – тихо произнесла она вслед за подругой. Кажется, не разделяя Светиного рвения. – А тебе… наверное, лучше идти. Ведь говорят, кого-то будут спасать в убежищах.

– Что же они раньше не спасали никого, даже себя. Хотя теперь… – Света неожиданно замолчала на полуслове, не желая произносить слова, пришедшие внезапно на ум. – Теперь всякое возможно, –  почти беззвучно продолжила она. – И убежища, и чудесные спасения и…

Снова пауза. Жанна обняла ее, неловко поцеловала в щеку. Света безучастно смотрела на противоположную стену, туда, где днем ранее стоял вибратор, механический источник удовольствия, ныне убранный в коробку.

– Жаль, это не про нас, – наконец, продолжила она. – Не для простых смертных. Для избранных. Для тех, кто… а ладно. Для тех кто прорвется, тоже. Правда, их будет очень мало, если вообще сыщется, ну я надеюсь, что будет, и что ты окажешься среди них. Мы-то не окажемся точно.

– Но почему?

– Потому…. – Света помолчала и прибавила. – Я для себя уже все решила.

– И для нее? – услышав Настин вопрос, Жанна посмотрела на свою подругу, словно в первый раз. С какой-то смутной надеждою, как показалось гостье. Света помолчала.

– Да, для нас обоих. Мы останемся здесь и вместе. Раньше не получалось, так хоть сейчас может, получится. Ведь у нас, кроме нас самих уже никого не осталось. И когда мы станем вместе, остальное просто уйдет, хотя бы на время. Все эти недомолвки, пустые возражения, ни к чему не обязывающие слова, жесты, отказы, бесконечные отказы под любым предлогом. Нам больше никто не помешает, кроме нас самих, ведь так? И кроме мертвых, а они уж точно не станут препятствовать чувствам… – она замолчала и резко повернув к себе Жанну, впилась в ее губы, даже не поцелуем, будто укусила ее. Та в ответ не подняла рук. Словно из нее разом выпустили всякое желание и к сопротивлению, и к страсти. Настя пыталась возразить, но не услышала ответа, даже от Жанны, к которой неосознанно и обращалась. Та, видимо, окончательно сдалась перед подругой. Не имея возможности выбрать или не желая выбора, кто знает, Настя не имела возможности вызнать предысторию их взаимоотношений, а потому не понимала бессилия Жанны. И уже не смела возражать, тем более, после слов, что и соседи их по коридору, тоже пара, но куда как постарше и, так сказать, нормальная, не собираются никуда ехать. Это было для Жанны последней каплей, она подняла руки, будто плохо подчинявшиеся ей и медленно обняла подругу, та пылко заключила ее в объятия. Но почти немедля они разжались, Света вспомнила о гостье, стала собирать подарки. Жанна безвольно сидела на диване, не участвуя в процессе, а услышав слова Насти о ребенке, тотчас вышла в кухню.

– Значит, хочешь оставить? – та кивнула. – Логично. Не факт, что сработает, но могут и пожалеть и пропустить. Жаль, не так заметно.

– Свет, я не ради этого.

– Я понимаю, – та потерла ладонью лицо. – У меня в свое время так и не получилось. Не то, чтобы очень хотела, но решилась оставить, – губы сжались в усмешке, – правда родители поступили иначе. Короче, когда очнулась, была уже и без ребенка и… неважно. Зато проблем с мужиками не осталось. Вернее, с расставаниями. Хотя ребенок в данном случае, это иллюзия успеха. Повод не привязать к себе некогда любимого, а пустить под откос чужую жизнь. Отомстить, а потом выясняется, не только ему, но и себе. Ладно, тебе это все только предстоит. Твой поклонник вон уже истоптался под окном. Выгляни, помаши, – Настя так и сделала и вернулась к ней. – Ну вот он успокоился на какое-то время, продолжим. Ты действительно его любишь? – и не дождавшись ответа, – Да, какое это сейчас имеет значение. Главное, он хочет не только тебя, но и того, кто созревает внутри тебя. Если действительно хочет.

– Он мне говорил. Он согласился на все, я ему сказала, что иду только в комплекте, а он…

– Тоже надавила. Впрочем, теперь не так и важно. Держи, тут два спальника на гагачьем пуху, не то, что у тебя, и еще швейцарский нож, тоже пригодится. Вечный фонарь, спички… ты куришь? А он? – повезло. Но все равно, сигареты это такая вещь, которая всегда пригодится. По себе знаю.

– Ты курила? – она покачала головой.

– Я сидела. И больше не надо об этом. Вот блок «Мальборо». Вот еще упаковка ветровых спичек, мало ли что. Мне кажется, ты прорвешься в убежище, нет, мне действительно это кажется, а я редко ошибаюсь, – в этот момент в комнату вошла Жанна, обе обернулись – в руке она держала странную коробку, перевязанную красной ленточкой.

– Мой подарок, – глухо произнесла она. – Нет, погоди, потом вскроешь, когда действительно понадобится.

– А хоть что это? – Жанна молча подала инструкцию. Настя вздрогнула всем телом – та красиво упаковала тестер заболеваний, передающихся половым путем. – Ты думаешь, у меня…

– Да нет, не похоже. Но ведь в убежище всякое может быть… – каждый думал о своем, наболевшем, и каждый против воли изливал это на гостью. Нагруженная подарками сверх меры, Настя выбралась из квартиры, не скрывая слез. Жанна проводила ее до лифта, Настя все надеялась, что та что-то скажет, быть может, передумает, но она лишь улыбнулась на прощание. В закрывающиеся створки лифта.

Борис обнял ее и увел со двора, Настя сколько ни смотрела в окна, но больше никого не видела. Они вошли в толпу, движущуюся все медленней и медленней, пройдя всего метров триста, они остановились, как по команде. Видимо, народ впереди уперся в кордоны на Калужской площади, а ведь до них было около двух километров, и раз уж не пропускали, принялся ждать – не то вечера, и подхода мертвецов, чтобы набраться отчаянного мужества, либо большей людской плотности – и тогда навалившись лавой на пулеметы, они смогли бы преодолеть заслон. Вот только рисковать и бросаться первым никто не хотел.

Первые выстрелы прозвучали через полчаса, по толпе разнесся слух, что пока еще стреляют в воздух, но патроны экономят, ведь в Москву, по разным сказам, вошло не меньше двух десятков миллионов зомби, может и преувеличение, но вряд ли большое. Общей картины никто не мог знать.

Кондрат неожиданно предложил пробиваться вперед, пока толпа не такая плотная, хоть посмотреть, что происходит на Калужской, а там уже решать, что делать дальше, Борис согласился, до зданий Горной академии они шли более-менее спокойно, лавируя меж остановившихся людей, но за полкилометра до площади, им пришлось продираться сквозь разом уплотнившуюся толпу. Впрочем, люди, стоявшие в ней, отнеслись к этому совершенно безразлично, помимо этой троицы взад и вперед сновало много народу, от ближайших зданий уже доносился запах испражнений, видимо, стояли долго.

Снующими взад и вперед, как выяснилось вскоре, оказались добровольцы из «Московской Руси», собирающие свои разрозненные отряды в один кулак, получалось плохо, поскольку их звеньевые и прочие руководители, а так же самые шустрые и проворные, особенно из числа тех, кто жил меж Садовым и Третьим транспортным, уже давно ушли за кордон, присоединились к воинству Кирилла; теперь оставшимся приходилось самоорганизовываться, что получалось крайне плохо. Некоторые пошли молиться в церковь при больнице святителя Алексия, некоторые продолжали патрулировать улицы, иные отправились на поиски знакомых, а те, что поотчаянней, принялся занимать лучшие места у площади, забираясь на крыши домов или расположившись у громады памятника Ленину.

Именно с помощью добровольцев они смогли дойти до детской библиотеки, давно превращенной в лагерь беженцев и с черного входа зайти на четвертый этаж, пробраться к окнам, выходящим на Калужскую площадь. И сквозь пыльное разбитое стекло разглядывать ее всю, а так же Крымский вал, ныряющий в тоннель под памятник Ленину и выныривающий лишь затем, чтобы снова уйти под землю уже у Серпуховской площади, Житную улицу, идущую параллельно, но чуть дальше и выше вала, и Большую Якиманку, куда им и предстояло пробраться, минуя хорошо простреливаемую площадь, аккуратно разделенную рабицей по середине, так что Ленин остался на этой стороне, а вот зеленые насаждения уже далеко на той; возле самого памятника копошилось несколько человек, видимо, стреляли по ним. Рабица оказалась усеяна трупами, особенно в районе моста, не похоже, чтобы от недавних выстрелов, скорее, трупы старые, еще с тех ночи или может раньше. Ветер северный, вонь чувствуется даже здесь.

Позади рабицы, на пересечении улиц, среди кустов и меж зданий, находились спешно созданные из блоков, мешков с песком, или просто досок и щебня редуты, за которыми укрывалось изрядное количество народа, не только внутренние войска и армия, но и люди в штатском, с белыми повязками на рукаве, скорее всего, из «Московской Руси». Эту версию подтвердил и проведший их к разбитому окну, посмотрев в бинокль. Больше того, кажется, кого-то он узнал, потому как выматерившись, поспешно спустился вниз и уже оттуда, выйдя через главный вход, крикнул той стороне:

– Серега, не дури. Что ты там делаешь? Живо  дорогу дай.

Безвидный Серега отвечал все больше матом, иных слов почти не разобрать было. Его не то товарищ, не то родственник, однако понял все куда лучше, и потому заорал, чтоб дали дорогу, а то всем будет хуже. В ответ послышался выстрел и довольный голос рявкнул уже через мегафон, разнесясь по всем закоулкам:

– Ну что, старик, угомонился?

Разговаривавший с Серегой, поднялся снова на четвертый этаж с лицом, залитым кровью, от услуг санитарки немедля отказался, грубо послав ее куда подальше, сам перевязал царапину и вновь принялся смотреть в бинокль. Снова выматерился.

– Не один он там, паскуда. Вдвоем коцают.

– Снайперы? – догадался Борис, тот в ответ кивнул.

– И эту гниду я еще называл… – пострадавший не уточнил как называл, поскольку хватило его лишь на новые матюкания. Подозвав к себе какую-то бледную девицу в черных одеждах, попросил «достать заразу побыстрее, как умеешь» и спустился вниз. Девица подошла к соседнему окну, не спеша достала винтовку Драгунова, любовно укрытую мешковиной и принялась устраиваться. Попросила не мешать, иначе и их достанут, снайперов на той стороне… тут снова в ход пошла обсценная лексика. Троица спустилась.

Толпа тем временем, никак не поддаваясь усилиям добровольцев, пытавшихся отогнать ее с простреливаемого Ленинского по дворам, приблизилась к рабице вплотную, больше того, начала дергать ее, рабица, с плохо закрепленной «ежевикой» по верху, шаталась и готова уже была завалиться секциями, когда нервы у блокпоста на Большой Якиманке не выдержали. Очередь из крупнокалиберного пулемета не прекращалась около полуминуты, била примерно в один квадрат, и выкосила несколько десятков человек на сотне метров вдоль проспекта. Толпа в ужасе стала разбегаться. Люди давили друг друга, не разбирая, кто стоит на пути, ослепленные страхом люди стремясь укрыться как можно скорее, за зданиями библиотеки и входа в метро. На площади и проспекте осталось около сотни человек, далеко не все ушли в мир иной, но подобраться к живым не давали. Скорее всего, Серега, как решил раненый в голову, и снова начал кричать на ту сторону, но без особого результата.

В ответ раздались разрозненные винтовочные хлопки. Несколько человек бросились помогать вынести раненых, но пулеметная очередь, на сей раз действующая куда прицельно, скосила их, а заодно и тех, кто в помощи нуждался. Кроме одного младенца и старика, примерно через четверть часа подавшего голос. Крики услышали и там, и снова заработал пулемет. Старика задели, он замолчал, а вот младенец раскричался тем больше, что видимо еще живую мать, пулеметчик последней очередью добил. Пронзительные крики маленького стали еще невыносимей в наступившей после стрельбы тишине, они буквально разрывали воздух.

– Да что там нелюди сидят, что ли, – бурчали в здании библиотеки добровольцы, не решавшиеся снова лезть под пули. Какая-то женщина, из беженцев, выбежала на площадь, размахивая белой тряпкой, как флагом, выстрел скосил ее за двадцать шагов до младенца, следом выбежал кто-то еще, верно ее муж или брат, едва он добежал до тела, как рухнул с продырявленной головой. С этой стороны площади послышались автоматные очереди, кажется, больше для собственного успокоения.

– Следующий выходи, я как раз перезарядил, – донесся до них голос Сереги. Раненый скрежетнул зубами, но ничего не сказал. Когда еще одна женщина, так же не выдержавшая истошных криков, оказалась убита буквально в шаге от младенца, он не выдержал.

– Я вырву тебе сердце, ублюдок! – истошно крикнул он, с силой стукнув кулаком по мраморной облицовке и даже не заметил текущей по разбитым костяшкам крови. И закашлялся. Попросил у Кондрата сигарету, тот с видимым сожалением пожал плечами.

– Может мне пойти? – с некоторой надеждою спросил он в ответ. – Я дьяк, может быть это…

– Да ему сейчас …, дьяк ты или кто еще, лишь бы пострелять. Всю жизнь в тире призы собирал, и вот дорвался …, нет, я его не просто убью, я убью его с наслаждением, – и тут только заметил кровь, и с какой-то плохо скрываемой жаждою стал ее слизывать, а затем попросил пластырь и бинты.

Время шло, стало смеркаться, младенец охрип, надрываясь в истошном крике, однако все попытки добраться до него по-прежнему хладнокровно пресекались снайпером. Толпа, меж тем, снова стала собираться у зданий, теперь плохо видная с той стороны, она напирала и напирала все сильнее, первые не хотели, но были вынуждены сдвигаться вперед на метр-другой, ибо их подталкивали задние. Среди масс бегущих пронесся слух, что скоро здесь появятся прорвавшие границы зомби. Где-то вдали, примерно на площади Гагарина, разгорелась перестрелка, оказывается до тех уже пор разрослась толпа, через некоторое время стало понятна причина – внутренние войска, ушедшие с блокпостов «пятого кольца», прорывались к своим. Этой группе пройти не дали, правда, дорогой ценой, убитыми оказались не меньше трех десятков человек, не считая беженцев,  попавших под перекрестный огонь. Узнав о случившемся, раненый, наконец-то стало известно его имя, Тихон, пожал плечами и посочувствовал лишь своим товарищам, вроде как это они уничтожили группу «черных».

– А точно были черные? – переспросил неожиданно Лисицын.

– Да какая разница, – пожав плечами, ответил Тихон. – По мне все черные, кто по ту сторону баррикад. По цвету души. Поди нет.

Спорить с ним никто не стал. Борис поинтересовался, слышно ли что о зомби, Тихон спросил в рацию, нет, пока не видно. Но судя по тому, как побежали люди, приближаясь к площади Гагарина, скоро появятся.

– Тогда тут страшное творится будет, – буркнул командир и осторожно коснулся перевязки на голове.

Ленивая перестрелка стихла. Смерклось окончательно, но фонари не зажглись, ни на той стороне кольца, ни на этой. Ночь потихоньку окутывала Москву, и от ее наступления стоящим в толпе становилось не по себе. Никогда они не слышали в центре города такой тишины, не видели такой темноты, словно пришедшей из других краев, откуда многие из них бежали совсем недавно, казалось, они принесли ее на плечах, вместе с нехитрым своим скарбом. Ночь все близилась, люди стихали, собирались вместе, будто позабыв о нынешних страхах, а вспомнив прежние, те, что преследовали их все прошедшее с августа время, все эти месяцы, те, что выгнали их на улицу, может, не в первый раз, отправив все ближе и ближе к центру нового Вавилона, теперь уже только он представлялся относительно надежной защитой от теперь уже неизбежного.

Без четверти семь стало окончательно темно, небо вызвездило, растущая луна медленно уходила с черного покрывала, скрываясь за высотными зданиями на западе. От нее протянулись робкие подрагивающие лучи, осветили площадь, умерших на ней и еще живых слабым призрачным светом. Борису показалось, что обступившие его добровольцы и сами под действием уходящей луны превратились в призраков, все еще сжимающих оружие, но уже неспособных противопоставить его своим же товарищам, по ту сторону рабицы. Вся эта разрозненная, несобранная армия виделась ему армией теней, не более сильной, нежели дуновение ветра, слабо колышущего ветви кустов.

Выстрелы давно уж смолкли, наверное, поэтому, а может, от того, что сзади подходили все новые и новые беглецы, не видевшие всего, что происходило на площади и ближайшей к ней сотне метров проспекта – в лунном сияньи трупы павших так же казались фантомными фигурами, обманывающим чрезмерно напряженное зрение, – а потому они, мало обращая на команды добровольцев, медленно подтягивались к рабице и увлекали за собой – выстрелов все не было – остальных, тех, кто еще прятался по подворотням, углам, подвалам. Они выходили на середину проспекта, почти не боясь, или позабывшись, оглядывались по сторонам, и мир казался им великой и прекрасной иллюзией, созданной волшебницей луной. Когда она уйдет за дома, ночь восторжествует сызнова, мрак поглотит и трупы и здания и дороги, и иллюзия снова исчезнет, а мир обретет привычные очертания. А сейчас еще можно насладиться последними минутами покоя и тишины, того покоя и той тишины, что остались в далеком прошлом, с котором они в эти мгновения прощались.

И прощание закончилось новыми выстрелами. Кто-то из добровольцев видя, насколько близко подошли зачарованные луной к рабице, не выдержал, выстрелил из подствольного гранатомета. Ненадежная преграда, рассчитанная прежде на мертвых, немедля рухнула, обдав подошедших снопом огненных брызг, что вмиг заставило их очнуться и рассыпаться в стороны, а с той стороны уже заработал пулемет, словно тоже очнувшись от грез. Крики перемешались с тарахтеньем, пулемету отвечали очередями с домов, трассирующие пули, прочерчивая красивые дуги, летели в бетонные блоки, металлические конструкции, рассыпались по сторонам, рикошетили. Снова выстрел из подствольного гранатомета, а затем уже из обычной «Мухи» – на той стороне взметнулись один за другим два взрыва, две блеклые вспышки, окутанные дымным облаком бетонной пыли. А затем уже со стороны Якиманки послышался хлопок выстрела, – и здание библиотеки сотряслось от взрыва тридцатимиллиметрового снаряда, разворотившего угол и разбившего облицовку. Следующий выстрел сопровождался длинным выбросом пороховых газов из ствола и унес снаряд чуть выше надобности, так что он, просвистев над головами, ударил где-то далеко позади, в километре от места действа, но грохот от него заложил уши и сотряс землю, видимо, стреляли из гаубицы.

Луна закатилась окончательно, скрылась за домами, испуганная начавшейся стрельбой, темнота окутала пространство, и только следы трассирующих пуль чертили линии, пересекавшие площадь то с юга на север, то  с севера на юг. Люди пытались сокрыться в ближайших домах, но именно по ним уже прицельно била гаубица, следом за ней в бой вступила еще одна пушка, вероятно с танка или самоходной установки, так же крупного калибра, стреляли и БМП, оставленные на страже Садового; дома на противоположной стороне стали разрушаться, давать трещины, взрывы прокладывали дорогу все дальше и дальше, казалось, они доберутся до каждого из прибывших на Калужскую площадь в тщетной надежде перебраться на другую ее сторону. Через четверть часа обстрела стена дома один дробь два, в котором находился спуск в метро, рухнула на проезжую часть, обнажая внутренность дома, несколько трупов высыпалось следом за кирпичным дождем, словно игрушки в детском конструкторе.

Оставшиеся в живых вжимались в здания, оказавшиеся ненадежной защитой, казалось, гаубица продолбит любую стену своими всесокрушающими зарядами. Паника охватила пребывающих в начале Ленинского, они спешно, не обращая внимания, на вновь заработавший пулемет, побежали прочь, немногим удалось добраться до МИСИС и скрыться под его ветхой защитой. Иной раз гаубица стреляла и навесными, куда-то вдаль, и уже там, далеко, порой в районе площади Гагарина, вспыхивала паника, которую невозможно было остановить иначе как другим ужасом, куда большим.

И этот ужас пришел. Мертвые, прежде неспешно подбиравшиеся к живым, теперь стали спешить, пришла их пора, их ночь, и уже добрались с другой стороны до площади с памятником первого космонавта Земли. Короткий бой, добровольцы, подавленные и гаубичными обстрелами, казалось, могущими достать все и всех, и натиском неизмеримой орды зомби, когда на месте одного павшего вставали десятки новых, дрогнули, стали разбегаться, большинство бросилось в Нескучный сад, но это уже была вотчина мертвых, медленно стягивая кольцо они загоняли людей, словно сговорившись с защитниками Якиманки, к Садовому кольцу, и те, отступая, понимая, куда бегут, оказавшись разом между молотом и наковальней, возвращались из огня да в полымя, понимая, что выбор уже сделан, и он оказался не в их пользу.

Тихону передали, что патроны кончаются. Склад в Нескучном саду остался в руках мертвых, у них теперь только то, что они успели перетащить в Горную академию, а этого на прорыв вряд ли хватит. Тихон оборвал собеседника, велел тащить десяток гранатометов и побольше выстрелов к ним и заткнуть хлеборезку.

– Ну что отец дьякон, – Тихон повернулся к бродившим за ним по пятам тройке гражданских, – молитесь за наши грешные души.

Кондрат размашисто перекрестился и замер, не доведя до конца ритуальный жест, рука не вернулась к правому плечу, бессильно повисла. Борис обернулся на него, но вместо этого спросил у Тихона:

– А что метро? Неужели там не проще?

– Не проще, – доброволец осмотрел Лисицына, точно командир оглядывающий новобранца, на что тот может сгодиться. – Метро завалено. Говорят повсеместно, кроме «Белорусской», – туда никого не пускают. Там и провиантские склады и бункер с довоенных времен. За ним-то и идет охота, я слышал. Хотя не знаю, может, брешут.

– А через канализацию?

– Попробуй, коли не шутишь. Тут проводник нужен, чтоб разобраться куда идти, и как, и главное, что еще не обвалилось, после такого обстрела. Жаль, такого не сыщешь, – в этот момент снова бухнула гаубица, сотрясая библиотеку, за которой они и находились, Борису показалось, снаряду не хватило всего чуть-чуть, чтобы не прошить дом насквозь. – Снайпера разыскивают, – прокомментировал после паузы. – Не найдут, уже ушла. Эх, жаль Сергея не достала. Ну ничего, сам найду, оторву руки и посмотрю, как он стрелять попробует, сучок мелкий. Или нет, лучше пальцы раздавлю…

В этот момент его оторвали от размышлений, подошедший доложил о готовности, сообщил, что отряд из парка Горького будет выступать на позиции напротив Центрального дома художника через двадцать минут. Гранатометы раздали, выстрелов к ним поднесено полторы сотни, должно хватить.

– С гаком, – согласился Тихон. И отошел, чтобы отдать распоряжения, но за ним проследовал Кондрат. – Что еще? – недовольно обернулся он.

– Как же… младенец, – облизывая пересохшие губы, прошептал дьяк. – Ведь надо же что-то сделать.

– Да что сделать, воронка уже там. Так что молись за всех, все польза.

Кондрат окоченел от новости, Тихон снова отошел, Микешин попытался следовать за ним, но Настя его оттащила.

– Не надо, лучше попробуй помолиться, – прошептала она. – Хотя бы за него, маленького, – губы Кондрата невольно задрожали, он помолчал и резко развернувшись, снова подошел к Тихону, тот как раз по карте объяснял диспозицию их небольшого, человек в сорок отряда.

– Вы оружие будете раздавать? – нежданно спросил он. – У меня есть пистолет, я могу за себя постоять, а вот многие из тех, кто за вами побегут, навряд ли. – Тихон посмотрел на него молча, но кивнул.

– Разумеется, уже раздаем. Твой знакомый умеет с Калашниковым управляться или так побежит? – он уже усмехнулся в ответ. Микешин подозвал Лисицына, услышав про автомат, он коротко кивнул.

– Стрелял на учениях.

– Все вы так говорите, а потом спрашиваете, как магазин менять. Автомат и три магазина каждому, довольны, отец дьякон? Так молитесь уже.

В этот момент со стороны Серпуховской площади началась беспорядочная стрельба, послышались разрывы гранат, после чего в ход вступила артиллерия. Тихон выругался негромко.

– Вот ведь, …, ни с кем ничего невозможно согласовать. И что теперь?

Он повернулся и довольно равнодушно, почти прогулочным шагом, пересек Ленинский проспект, изувеченный бесчисленными воронками. Оттуда донеслись его хрипловатые команды, распределявшие заглавные и второстепенные роли в предстоящем действе. В темноте забегали неясные тени, подсвечиваемые отдаленными зарницами пожаров в стороне площади Гагарина, да ясными звездами, бездушно глядящими с небес. Кажется, движение заметили на той стороне, оттуда донеслись прерывистые автоматные очереди, им ответили, сквозь трескотню, Борис услышал слова Тихона о группе в парке Горького, с которой нет связи, после чего снова бухнул выстрел, снаряд разорвался невдалеке от Горного института, в стороне Серпуховской тоже началось сражение, Тихон отчаянно махнул рукой и выстрелил вверх, давая понять, что прорыв начался.

Сутки ушли, время перевалило заполночь, и вместе с первыми мгновениями нового дня, в направлении кордонов на Якиманке ушли один за другим дымные следы от выпущенных гранат. Грохот сотряс мир, в ответ орудие успело выпустить свой заряд ненависти, разворотивший крышу дома один дробь два по Ленинскому, и в то же мгновение взрыв накрыл его, высветив в мельчайших деталях танк, стоявший за бетонными блоками, ныне снесенными гранатными зарядами. Новая порция гранат с шипом вылетела и устремилась в направлении Большой Якиманки и Житной улицы, не прошло и секунды, после окончания разрывов, в руки Бориса всунули автомат и кажется два запасных магазина, Тихон скомандовал своим бойцам «за мной!» – а на той стороне кто-то поспешно выпустил осветительную ракету, разом превратившую ночь в день на всей Калужской площади. Где мимо памятника Ленину, на удивление не тронутому, уже бежали десятки людей, стреляя на ходу из автоматов, останавливаясь и выпуская заряд из подствольного гранатомета, а следом за ними устремились уже сотни, с оружием или без, спеша преодолеть открытый участок. Когда он высветился, многие из беженцев, получивших оружие, застыли на месте, промаргиваясь, пытаясь осмотреться, этим и воспользовался пулемет и несколько десятков автоматов, изливших вихрь пуль в замерших людей.

Рабицы давно не было на пути, только три воронки от гранат, площадь предстала на удивление чистой, пробежать которую – от силы минута. Но эту минуту ведь еще надо пережить. Под шквальным огнем, под разрывами гранат, уже летящих в сторону нападающих, под струями двух огнеметов, заработавших с обеих концов Якиманки, и выбрасывавших пламя на полсотни метров, выжигая всех, приближавшихся к укреплениям.

В этот миг ракета, догорев, погасла. Откуда-то сверху, прочертив новые дымные трассы, в завалы и доты ударили новые залпы гранат. У Лисицына заложило уши, кровь ударила в голову, насыщенная адреналином, пронеслась по всему организму, разгоняемая бешено заработавшим сердцем, он рванулся вперед, следом за всеми, в кромешной ад бойни, увлекая за собой Настю, крича ей о единственной возможности, преодолеть площадь. До следующей ракеты.

Они влились в толпу, снова бросившуюся вперед, едва только темнота стала их союзницей, плохо вооруженную, почти не соображающую, изрядно выкошенную стрельбой, и мечтающую общей массой своей о скорейшем прекращении этого безумного испытания, многие еще бежали обратно, многие, разбегались в стороны, по ним так же велся огонь, кажется, с обеих сторон, те, кто бросался вперед, с перепугу принимал их за противника, кто-то прыгал с путепровода в тоннель, надеясь там найти пристанище, а в это время, со стороны парка Горького, началась такая же беспорядочная стрельба, протянулись дымные шлейфы от первых запоздалых выстрелов гранатометов, и отвлекающий отряд, только сейчас перешел в наступление.

Настя не сопротивлялась Борису, возможно, она поняла необходимость немедленных действий, а может, доверилась чутью Лисицына. Или слепой удаче, которая вела ее столь долгое время и не отпускает и поныне. И кажется, не намерена отпускать, она вцепилась в рукав куртки Бориса и побежала следом; рядом разорвалась граната, забрызгав ее асфальтовой крошкой, она не обратила на нее ни малейшего внимания.

Следом за ними, будто связанный с этой парой невидимой нитью, бросился Кондрат, он и прежде, в первых рядах готов был бежать под огонь противника, искренне надеясь не то на чудо, не то на знамение свыше, на что-то, долженствующее помочь ему, вывести из тупика, словно весь этот бой, весь кошмар бойни предназначался лишь только для того, чтобы отметить собой момент истины. В спешке он позабыл о пистолете, и вспомнил о нем лишь сейчас, когда пробежал первую сотню метров – что-то мешало, билось в кармане пиджака Опермана, пиджак был чуть велик, и карманы очень глубоки, как раз для ГШ-18; только так он вспомнил о пистолете, выхватил, чуть замешкавшись и побежал дальше. У памятника Ленину он уже нагнал парочку.

В этот момент новая осветительная ракета поднялась на сотню метров над их головами, опять превращая ночь в день на тридцатисекундный отрезок. Грохот автоматов стал оглушающим, пули засвистели, зазвенели под ногами, впиваясь в металл, застонали, взвизгивая, рикошетируя по сторонам, люди вокруг него падали, рушились, затем снова вставали, уже медленные, безразличные ко всему, и снова падали, скошенные плотным огнем защитников Якиманки, в эти мгновения, когда глаза, враз ослепнув от вспышки нового солнца, стали потихоньку привыкать к нему, он увидел Тихона, уже успевшего вскарабкаться на танк, вскрывшего люк и с хриплым криком, ярости и ликования, засаживавшего туда весь магазин до последнего патрона, автомат стрелял ровно три с половиной секунды и замер. Тихон сорвал его, вправил новый и продолжая стрелять, на сей раз веером с танка, крикнул, чтобы ему нашли Серегу немедленно. И спрыгнул. Снова перезарядил магазин, в это время к нему подбежал какой-то боец, чужак, не раздумывая он полоснул тому по горлу примкнутым штык-ножом. После чего свет снова погас.

Все это виделось Кондрату калейдоскопически, отрывками безумных видений, наслаивающихся одно на другое за доли секунды, выхватываемое с одной, с другой стороны, впечатываемое в память и медленно оседавшее там, столь неспешно, что следующий фрагмент успевал настигнуть предыдущий и примкнуть к нему, образуя ком умалишенных воспоминаний, особенно последнее – когда снова вспыхнул свет, уже чуть дальше, в районе Житной. Серегу бросили в ноги Тихону, тот поднялся на колени, пытаясь говорить, лицо его было разбито, вокруг свистели пули, грохотали разрывы, шум стоял кромешный, чудо, что Кондрат слышал каждое слово, произнесенное Тихоном. Жуткое чудо, ибо Тихон произнес:

– Я же сказал, вырву сердце, – и с маху всадил штык автомата в грудь Сереги, крутанул его по часовой стрелке, выламывая ребра, а затем, поднял мертвое тело на штыке и бросил на танк, после чего запустил в кровящую плоть руку, нащупал – все это заняло всего несколько секунд, но растянулось для Микешина на минуты – и выдернул сердце, еще трепещущее, еще пульсирующее, еще живое. И с всхлипом, жадно вкусил его.

Казалось, треск автоматных очередей и уханье орудий враз смолкло. Тихон медленно жевал кусок, потом выплюнул, с харканьем, презрительно, раздавил сердце тяжелым берцем:

– Дрянь, одни мускулы, жрать нечего, – и снова взялся за автомат, поднимаясь на броню танка, откуда и видно было хорошо и стрелять сподручней. Кондрат бросился к нему. В мозгу всплыли и жадно бились в глаза слова пророка Иезекииля: «И праведник, если отступит от правды своей и будет поступать неправедно, будет делать все те мерзости, какие делает беззаконник, будет ли он жив? все добрые дела его, какие он делал, не припомнятся; за беззаконие свое, какое делает, и за грехи свои, в каких грешен, он умрет».  Ему сделалось страшно, не от вида пожиравшего сердце Тихона, но от пришедших на ум слов, заторопившись, он закричал истошно:

– Если праведник отступает от правды своей и делает беззаконие и за то умирает, то он умирает за беззаконие свое, которое сделал. И беззаконник, если обращается от беззакония своего, какое делал, и творит суд и правду, – к жизни возвратит…. – он замолчал. Слова в последний миг показались не теми, нужными, но совсем не теми, хотелось сказать от себя, выразить свое, но почему-то Иезекииль затмил его разум, подменил писанием искренность порыва, Кондрат задохнулся, когда подбежал к танку, позабывшись, стал лезть на броню, неумело, неловко, пистолет в руке мешал, он хотел уже убрать его, чтобы действовать обеими руками, так быстрее, так сподручнее.

Автоматная очередь, простучавшая где-то позади, достала его.

– Остановитесь, – прохрипел Кондрат, почувствовав удары в спину и невыносимую боль сменяющуюся невыразимой же слабостью. – Что же вы делаете, ужели неможно иначе?

На большее не хватило. Тихон, оглянувшись, смотрел на медленно отрывающего руки Кондрата, еще не поняв, подал ему свою, чтобы помочь забраться, но Микешин уже сорвался с колеса, рухнул, внезапно распрямившись, навзничь, голова звонко ударилась о вывороченный из мостовой камень, тело дернулось в последний раз и застыло.

– Вы мне еще и за него ответите, ублюдки, – вскричал Тихон, с колена стреляя из подствольника, несколько человек, бежавших к нему и целившихся на ходу, оказались разбросаны разрывом подлетевшей гранаты, он перезарядил магазин и докончил оставшихся в живых. – Все мне за всё ответите, все!

Борис замер, наконец-то нашел  в себе силы отвернуться, закрыл лицо Насти, чтобы и та не видела. Все это время, добежав до мешков с песком, они прятались за ними, Лисицын положил свой автомат на бруствер, совершенно позабыв о нем, потрясенный до глубины души представшим зрелищем. По площади пробегали еще люди, уже сотни, кто-то с оружием, но больше без, спеша к месту боя, заведенные своим лидером, и не представлявшие, чем и как ему помочь, да и не думавшие об этом, лишь бы быть ближе к нему, как прежде, слушать и слышать его; они не видели происшедшего, но узрели Тихона сейчас, на броне, с автоматом наперевес, поливающего врагов свинцовым душем. Догорела очередная ракета, ночь обуяла поле сражения, и лишь сполохи, доносившиеся со стороны Серпуховской площади, освещали ее странным калейдоскопом беспрерывно, при каждой вспышке меняющихся картинок, изображавших захват укреплений Садового кольца на Якиманке.

Он очнулся только, когда новое солнце взошло на новые тридцать секунд, на сей раз так, что Настю ослепило – схватка на соседней площади превосходила с перевесом обороняющихся, кажется, в этот момент перешедших в контрнаступление. Наконец, он отбросил грезы, горячо зашептал Насте о необходимости пробираться дальше, прочь от места сражения, на захваченные территории, она слушала его, не переча, она полностью отдалась ему в этот момент и всякое изреченное им слово, казалось абсолютом, непререкаемой истиной. Прочь, так прочь, они поднялись и на полусогнутых побежали к Якиманке, в сторону ближайших домов, уже очищенных добровольцами от врагов.

– Автомат! – внезапно спохватившись, воскликнула она, Борис только махнул рукой, она, почувствовав небывалую уверенность в выбранном мужчине, поспешила следом. На полпути Борис остановился и подобрал ГШ-18 поверженного Кондрата, как им пользоваться он представлял плохо, увлекая Настю, он бросился мимо разоренной взрывами церквушки, мимо ограды здания МВД, он перебежал на противоположную сторону улицы, к разоренному кафе, заполоненному трупами, некоторые уже вставали, он попытался стрелять, не очень удачно, и потащил Настю дальше, в центр, надежный и безопасный.

Между японским рестораном и еще одной церковью, у развороченной ограды которой лежало с десяток трупов, он остановился. Услышал трескотню автоматов со стороны Якиманского переулка – в его сторону бежало несколько десятков бойцов в камуфляже, расчищая себе путь от обратившихся в бегство добровольцев. Пули засвистели, запели привычную песнь вокруг него, Борис в ужасе оглянулся – в этот миг танк, на котором стоял Тихон, стрелявший в засевших в МВД бойцов внутренних войск, осветился ослепительным заревом гранатной вспышки, Тихон исчез в ней, ровно его никогда и не существовало прежде, Борис беспомощно замер, глядя на это, несмотря на пули, на бегущих в его сторону спецназовцев, и лишь дерганье рукава, вывело его из состояния нового ступора.

– Живо вниз, – это был доброволец, невысокий и худощавый, приведший Бориса в чувство, – Да в колодец, я прикрою. И вы тоже! – крикнул он другим, выскочившим из японского ресторана, явно беженцам, как и Лисицын, впервые державшими оружие. – Да штыком поддень, штыком, – посоветовал он, отвлекшись лишь на то, чтобы осадить пыл спецназа, выпустив по набегавшим весь магазин и опорожнив подствольник. Наконец, Борис отвалил крышку канализационного люка и заглянул вниз, на склизкие скобы, уводившие в неведомую глубину, почуял вонь, ударившую в ноздри. Боец едва не столкнул его вниз, перезаряжая автомат, он подошел чуть ближе к колодцу. Борис спешно начал спускаться, следом за ним поспешила забраться и Настя. Разрыв гранаты высыпал им на головы новую порцию асфальтной крошки.

Он спрыгнул и притянул к себе Настю. Ход шел параллельно Якиманке, уходя куда-то вдаль, темнота стояла такая, что казалась материальной, приходилось идти наощупь, размахивая пистолетом перед собой. А позади по скобам уже стучали тяжелые ботинки. И свои то были, чужие, неведомо. Борис прибавил ход, шаги его и его спутницы гулко отдавались в тоннеле, уводившим в неведомые дали, а позади уже плюхались в лужицы грязи, переговаривались скороговоркой непонятными словами; наконец, оглушая, застрочил автомат, завизжали пули, отскакивая от стен. Борис прижал к стене Настю, но стены не оказалось, так они обнаружили поворот, небольшой изгиб тоннеля, по которому уже надобно было бежать, не разбирая дороги, пули визжали где-то за спиной, Борис только сейчас сообразил ответить, разрядив в никуда обойму, только это заставило преследовавших немного утишить бег.

Дыхание перехватило, они вынуждены были остановиться, Борис судорожно хватая затхлый воздух подземелья, неожиданно нащупал скобы, поняв, что иначе от преследователей не оторваться, он подтянул к ним Настю. Та, не понимая, зашептала слова благодарности, и просьбы продолжать бегство, ее нервная система оказалась куда крепче Лисицына.

– Лезь вверх, живо! – приказал он. Настя полезла, торопливо, раз едва не сорвавшись, ударилась о крышку, вскрикнула невольно. – Поднимай ее, – он подумал, лучше бы было наоборот, но с другой стороны, она ведь совсем не умеет стрелять. – Поднимай, ну же!

И она подняла. Блеклый свет полночи показался им ослепительно ярким, Настя зажмурилась даже, глаза отвыкшие за пять минут пребывания в абсолютной темноте от света вовсе, с трудом возвращались к способности видеть. Она выбралась поспешно, и позвала Бориса. Потом поспешно оглянулось, но вокруг никого не обнаружила. Пустота, лишь в отдалении слышна автоматная трескотня и уханье взрывов.

– Тихо там? Осмотрись, я сейчас, – сказал он, опустошив последний магазин и начиная быстро карабкаться. Она кивнула, отойдя в сторону, больше по привычке, колодец находился на проезжей части, почти на самой середине ее, на слиянии улиц Большой Якиманки и Большой Полянки, далеко от развернувшегося театра военных действий.

Внезапно со стороны Полянки, донесся гул стремительно приближающейся машины, через мгновение она выскочила из проема между знаниями, еще миг, и голова Бориса, только появившаяся над колодцем, была сметена появившейся темной легковушкой представительского класса, пистолет, что он держал в руке, попрыгав по асфальту, прикатился к ногам Насти; не задумываясь, девушка подняла его.

Автомобиль немедля затормозил, почувствовав удар, его чуть заметно занесло, он замер прямо перед окоченевшей девушкой. Водитель стремительно открыл дверь.

– С ума сошла? – крикнул он. – Тут бои идут, а ты… что ты вообще здесь делаешь? – Настя молчала, водитель, молодой человек, лет тридцати, в дорогом костюме, пристально смотрел на нее. Потом оглянулся, глядя на то место, с которого Настя не отрывала взгляда. Наконец только рассмотрел открытый колодец, тут же сообразив, крикнул ей:

– Чего ждешь, открытый люк, прорыв, – и едва не силой затащил на водительское сиденье. К машине уже бежали бойцы спецназа, и добровольцы «Московской Руси», водитель показал им на люк, туда едва не на ходу были брошены несколько гранат. Грохот донесся до Настиных ушей, но уже отдаленный, машина стремительно набирала ход, выкручивая руль, водитель вывозил ее подальше с места трагедии, через минуту меж ней и Борисом уже встали дома, улицы, переулки, площади, бульвары и скверы.

108.

О гибели Пашкова мне доложили через десять минут. Через пятнадцать я уже подъезжал к месту трагедии с мутью на душе и выбитой почвой из-под ног, я еще не поверил вначале, переспросил, уверены ли они в правдивости, как-то сразу вспомнилась Валерия, ушедшая точно так же нежданно. Сердце упало, я бросился в гараж, к своему «Фаэтону», вихрем понесся вниз, с холма в сторону Нового Арбата. По дороге машину дважды заносило на встречную, точно я и вправду не мог совладать с конями, заложенными в ней, точно я в этот момент сызнова оказался героем мифа, в третий уже раз мчащийся к месту трагедии, и все за какой-то месяц с небольшим, и все еще чувствующий бешеное биение сердца и разрастающуюся пустоту внутри. Казалось, ей уже некуда расти, но тут… видимо, особый случай.

Как странно, прежде я терял, кого искренне любил, теперь потерял давнего своего противника, но от этого не стало легче. Вместе с Пашковым, из меня ушло нечто… вроде бы ничего там уже не осталось, но все же ушло такое, что связывало еще с этим миром, я прибыл на Минское шоссе бесплотной тенью, уже не ощущая себя, странно, что на мою тень обращали внимания военные чины, оптом толпившиеся вокруг изуродованного пулями тела. Они даже пропустили меня к телу поближе, кто-то узнал, пожав руку, совершенно неуместное действо здесь.

Какое-то время я молча стоял и смотрел, потом услышал из ниоткуда звонок, как-то не сразу догадавшись, что это мой мобильный сообщает о президенте на линии. Денис Андреевич уже знал обо всем, но старался держаться, как мог, представляю, каким для него это было ударом. После поражения под Владивостоком, после фактического разрыва с женой, кажется, они уже не общались вовсе, он держался исключительно силою воли Виктора Васильевича, теперь, когда этой опоры, не стало, почувствовал то головокружение, какое ощущает всякий, забиравшийся на верх небоскреба и смотрящий вниз, на улицы, переполненные народом, копошащимся немыслимо далеко, на пространство разделяющее их, и невольно чувствовалось, как это расстояние жаждет немедля сократиться, настаивая, чтобы смотрящий сверху вниз перевесился через парапет и снизошел до людского муравейника самым быстрым, из всех известных, путем.

Я вынул мобильный; отходя от изувеченного тела, даже не верилось, что это Пашков, а не неудачно загримированный под него актер: про премьера уже вышло несколько фильмов, казалось, здесь снимается очередной. Да и антураж подходящий: свет прожекторов, множество начальственных лиц, выбравшихся из немалого числа правительственных машин, наглухо перегородивших трассу. Вокруг толпится народ, тысячи и тысячи любопытствующих лиц, милиция пыталась отбирать у них камеры, фотоаппараты, мобильники, все это бесполезное занятие, нужное и так заснято и передается от одного аппарата к другому рассылкой, частные и общие планы разброда и шатания верхушки растрепанной вертикали, враз лишившейся своего стержня, своей сути.

Денис Андреевич спрашивал меня о чем-то, я не сразу переключился на его слова. Виденное завораживало настолько, что не давало сосредоточиться на чем-то одном, мысли мешались, приходили и уходили, а я, лишенный опоры, лишь мог следить за их перемещениями в пространстве, частью которого стал мой мозг.

– Это катастрофа, – пробормотал вслух я, после чего услышал короткие гудки, президент не выдержал, повесил трубку. Мне показалось, я озвучил его самые черные мысли. Попытался перезвонить, но связь срывалась, Денис Андреевич заблокировал аппарат, я беспомощно опустил мобильник, и снова подошел к телу, почему-то его никак не могли увезти. Вышел из-под прицела камер, на темную сторону шоссе, к своему павшему «Фаэтону», забрался внутрь, проехал несколько сот метров, но остановился и опустил стекла, прохладный воздух ночи сквозил, овевая разгоряченное лицо. Странно, я давно уже не сидел вот так, в машине, высунувшись в окно и разглядывая спустившуюся ночь. Я давно не опускал стекол, не помню, опускал ли я их вообще когда-нибудь, в этой машине точно нет. И стоял ли посреди улицы, в стороне от шума и гама, дожидаясь неизвестно чего. Всегда находились срочные дела, или пустые дни надо спешно наполнять чем-то, и находилась Милена или Валерия, или, как в тот день, обе сразу…. Один в машине, стоящей посреди шоссе, смотрящий в никуда, среди безбрежного потока мыслей, не желающий ни спешить, ни загонять себя, ни забываться… словно с запозданием в тридцать один год я выглянул на мир из своего убежища, мир встретил меня прохладным ветром, темнотою и непривычной и ему и мне тишиной, если не обращать внимания на шум позади, изредка долетавший до моего пристанища.

И лишь по прошествии часа медленно повел свои четыреста пятьдесят лошадей небесной колесницы обратно, на стоянку в конюшню небожителей. Столь медленно, что редкий транспорт, что частный, что государственный, шарахался от моей машины с федеральными номерами, оснащенной мигалкой и спецпропуском, позволяющим ехать, как угодно на любой дороге, выходить как удобно из любой ситуации, но тем не менее, соблюдавшей положенное ограничение в шестьдесят километров в час. Стекла «Фольксвагена» оставались по-прежнему опущенными, всякий водитель мог заглянуть в тонированное нутро и увидеть владельца, но никто не смел глядеть в мою сторону.

Так, несуразно медленно я вкатился в надежно укрепленный бастион Кремля. Узнал, что президент начал заседание Совбеза, а внутрь просочились журналисты, вроде бы кто-то их приглашал, но кто именно, сейчас сказать сложно. И уже появились вопросы относительно неучастия Пашкова, отвечать на которые пришлось уже мне, внезапно представшему пред взором журналистов, – узнав во мне помощника президента, вхожего в Совбез, немедля засыпали вопросами. Приходилось юлить и изворачиваться, вспоминая все те же приобретенные в годы работы в газете умения. В итоге, обе стороны расстались к обоюдному удовлетворению. А меня пригласили в зал заседаний Совета безопасности.

Странно было видеть горстку людей, ютящихся в дальнем конце зала за бесконечным столом. Я вошел, поздоровался сразу со всеми, присел за свободный стул. Кресло по правую руку Дениса Андреевича пустовало и эта пустота сильно действовала на нервы, но никто не осмеливался опуститься на место премьер-министра, тем более сидящий рядом с ним Яковлев, бросавший косые взгляды на дорогую обивку и ерзающий на стуле, словно школьник, желающий под любым предлогом сбежать с занятий. Я медленно присел, президент повернулся ко мне, долго молчал, наконец, произнес:

– Артем Егорович, вы сегодня побывали… – горло перехватило, он прокашлялся, – вас отправили определить степень народного… настроения среди москвичей и гостей столицы. Мы вас внимательно слушаем.

Может, он выгораживал таким образом, мое значительное опоздание на Совет? Тогда почему не было звонка… хотя да, ни отсюда не позвонишь, ни сюда, зал намертво закрыт системой шумоподавления, единственная связь проходила через локальную сеть Администрации, теперь же мониторы даже не включались, поблескивая тускло черным, обозначая отрезанность собравшихся от мира, окончательную и бесповоротную. Совет безопасности превращался в балаган, никакой информации извне, никакой связи с внешним миром. И лишь съежившаяся, приникшая к столу дюжина бывших властителей дум, потерявшая своего лидера и боящаяся завтрашнего дня, очень боящаяся, страх этот я почувствовал кожей, едва вошел в зал. И страх этот исходил всего лишь от пустого кресла, в котором некогда сидел человек, коего я искренне считал своим недоброжелателем, с кем соперничал, кого проклинал, желал всяких несчастий на его голову.

Теперь его нет, и страх накрыл с головой и меня. Я никогда не считал Пашкова выдающимся человеком, да, удачливый, успешный, много знающий и умеющий, прущий напролом, потому как плохо видел обходные пути, но коли находил их, умел расставить сети и ждать. Очень редко и под давлением немыслимого количества обстоятельств идущий на попятную, перекинув ответственность на плечи кого-то из окружения и немедля отправив того в отставку. Да, этим он усердно ковал себе ореол непогрешимого лидера, способного на все, справляющегося со всем, пусть даже приходится приезжать в глухую деревеньку и лично чихвостить губернатора, проведшего газопровод мимо нее или нувориша, оставившего моногород без работы. Пускай в последние годы ему не верили, его рейтинг проседал, больше того, когда Денис Андреевич сообщил невзначай какой-то зарубежной газете, что еще посмотрит насчет второго срока, казалось, Пашков окончательно отошел в прошлое.

А теперь его нет, и зашаталось само мироздание. Все, чем я жил и во что верил, разом потеряло поддержку, смысл, надежду, потеряло все. Виктор Васильевич оказался тем стержнем, что проходил через каждого из нас, что не давал рассыпаться команде, пускай и собранной, где против воли, где в обход.  Все мы держались только на одном человеке. А теперь его не стало. И с ним на опустевшее кресло вошел страх – не просто страх за будущее, но какой-то трансцендентный страх, страх внезапного освобождения из-за чужой спины, где все мы, как выяснялось, пребывали в тихом уединении, в своей мышиной грызне. В тени великана, нет, не великана, но тогда сколь же мелкими мы оказывались в сравнении с обычными человеками. Сколь ничтожными, кажется, одно неосторожное движение, и большевик Кустодиева придет навестить нас, и не найдет в огромной зале.

– Денис Андреевич, – не выдержал я. – Прикажите вырубить генераторы помех. В городе происходит черт знает что, а мы как в изоляции. Не будут же американцы нас подслушивать, мы вообще не знаем, есть они, или нет.

Президент кивнул, пискнул селектор, через пару минут пришел техник и начал вручную отключать приборы. Надо же, поймал я себя на мысли, и он гораздо выше всех нас, съежившихся.

Едва он вышел, телефоны у всех присутствующих ожили, засыпав сообщениями. Мне пришло сразу шесть штук, распаковывал я их уже стоя, искоса поглядывая на тексты.

– Народ уже в курсе смерти Виктора Васильевича, наши старания отсрочить известия вряд ли что дадут. Мобильный есть у каждого. А судя по толпе, она была еще до приезда кортежа премьер-министра, судя по всему, наслаждалась Борисом Николаевичем, так что визит Пашкова явился хоть и неожиданностью, но все равно попал в объективы. Из отобранных мобильников мне выслали пару записей из которых явствует, что их владельцы уже озаботились во-первых монтажом, а во-вторых рассылкой материала. Мы имеем дело со стремительно расползающимися слухами, остановить которые не в силах.

– А что до настроений? – тут же спросил Денис Андреевич, нервически вздрогнув. Я куснул губу, вспомнив почему-то толпу у кладбища в Ярославле, с которой хотел начать свой крестовый поход. Мертвые опередили, они всегда опережали живых, ибо никогда не спешили, в отличие от нас, и никогда не меняли цели.

– Пока шок. Молчат. Но хуже, что «пятое кольцо» прорвано на нескольких основополагающих направлениях и в этой сумятице удалось прорваться в город не только мертвецам, но и бандам из дикого Подмосковья, – чего я так его называю, по примеру жителей соседствующих с кольцом спальных районов. Все страна уже давно превратилась в дикое поле, и если Москву можно назвать последним оплотом цивилизации, то только потому, что тут еще остался избранный президент.

– Насчет банд, как это произошло? – президент спрашивал не меня, но готовый ответ уже имелся в записке.

– В районе Косино внутренние войска просто бежали, не выдержав давления, влились в охрану Садового кольца. В настоящий момент, как мне сообщают, многие стремятся попасть именно сюда, поскольку в продолжении московской жизни не видят цели, а здесь, по уверениям, могут дать билет на ковчег.

– Простите, Артем?

– По слухам, Денис Андреевич, всех жителей внутри Садового эвакуируют в некий подземный город, слухи разнятся, но то, что всех высокопоставленных лиц, а так же их приближенных спасут, никак не способствует удержанию осадного положения. Оборона расшатывается сама собой. Да и мы не опровергли эти заявления.

– Но это же бред, – не выдержал Яковлев.

– Я знаю. У нас у самих ничего не готово.

– Да все бред. Насколько мне стало известно, прорывы на МКАД успешно заделываются, мертвые уничтожаются, а что до живых… мне такая информация не поступала.

– У меня источник не в генералитете МВД, – кажется, я случаем взял на себя роль Пашкова. Яковлев и в самом деле зыркнул в сторону пустого кресла и только после этого посмотрел на меня.

– Ваш так называемый подземный город уже давно заброшен, – встал на сторону Яковлева Илларионов. – запасы продовольствия из него выкачали за две недели, а только потом спохватились. Вообще, на территории Москвы нет подходящих убежищ, если не считать старого, в районе метро «Белорусская». Но его глубины не хватает для защиты от мертвецов.

– А что дает? – поинтересовался Нефедов. Илларионов нервно потер руки и некоторое время молчал.

– Ничего. Ни одно хранилище из системы госрезерва, ни один бункер из тех, что сохранились еще с времен холодной войны, не предназначен в принципе для убережения даже нескольких тысяч человек.

– Нам прикажете ждать, когда мертвые сами сократят это  число до нужного? Ведь даже штат аппаратов правительства и президента это все еще несколько тысяч человек, а с нами захотят спустится в недра еще и наши защитники, и вы не сможете им отказать, потому как окажетесь вместо них.

– Я это прекрасно представляю, но иной стратегии, нежели глухая оборона до последнего, предложить не могу, – оба долго смотрели друг на друга, но затем медленно сели на места. Мой мобильник снова пискнул, возвещая о пришедшем сообщении, я зачитал его. Бои возле станции Выхино продолжались.

И снова глухое молчание. Которое прервал Эггер, напомнив, продовольствия, несмотря на все предпринятые меры, хватало максимум на месяц, а если учесть панику и вечную неразбериху с талонами, то скорее всего, и меньше. Ему вторил и Мазовецкий, согласившись, что нынешняя система распределения настолько несовершенна, что вызывает не просто нарекания, но уже и бунты, с трудом подавляемые добровольцами. Это пока они еще готовы подавлять, пока они сами на хорошем пайке, да и то, постоянно перебираются через Садовое.

Мобильник снова пискнул.

– Кирилл просит у вас встречи, Денис Андреевич, желательно сегодня. Ему стало известно о смерти Виктора Васильевича, он хочет безотлагательно это обсудить, – президент поморщился, в этот момент мой телефон зазвонил, забыл перевести в режим недоступности.

Звонил как раз патриарх, поинтересовавшись моим здоровьем и равно удаленно делами земными, попросил сообщить президенту о желании встретиться как можно скорее.

– Разумеется, владыка, Денис Андреевич уже в курсе вашего пожелания, как только закончится Совет безопасности, он свяжется с вами сам. Да, мы решили отключить генераторы, дабы держать руку на пульсе событий…. Большое спасибо за молитвы. Ну и за ваших добровольцев, конечно. Я понимаю, что большинство уже бежит внутрь Садового… но ведь они же волей-неволей будут нас и вас охранять.

Патриарх высказал благопожелание окоротить мне язык и отключился. Снова немного молчания, потом Илларионов высказался за отключение сотовой связи, как он выразился, «в интересах национальной безопасности», предложив перейти на коротковолновую связь, при помощи мобильных раций, да, сложно, но этим мы предотвратим дальнейшее распространение нежелательных слухов, фото и видео. Предложение поддержал даже Нефедов, чего я от него не ожидал, однако, вот странно, после предложения дйствпий не оказалось никаких. Вопрос повис в воздухе. Как и все мы. Даже эвакуация президента и высшего руководства власти обсуждалась на том заседании раз, но уже вовсе как знак отчаяния, и договориться ни до чего люди, съежившиеся за слишком великим для них столом, так и не смогли. Решили только сообщить о смерти премьера завтрашним вечером и оставаться здесь, дожидаясь развязки.

Это заняло большую часть ночи, сообщения приходили странные. Яковлеву и Илларионову все больше оптимистические, мне и Нефедову, напротив, весьма мрачные. Последний хотел уже было ехать на место, разбираться, когда стало известно о прорвавшихся в район Вешняки. Его удержали. Все устали, каждому хотелось вырваться из собственной западни, но все старательно пытались сохранить достоинство на будущее, хотя бы на то время, когда войска все же опрокинут и сомнут ворвавшихся в столицу зомби и вернутся на прежние позиции.

Это случилось только к утру, около четырех часов. Дольше всех и кровопролитнее бои шли в Выхине, отчасти там и решалась судьба последнего бастиона, патриарх позвонил, сообщая, что выделит до полутора тысяч добровольцев со своим благословением, возможно, это и помогло залатать брешь и зализать раны.

До следующей крупной стычки, поскольку добровольцы ушли обратно, в пределы Садового. Куда вскоре стали ломиться жители спальных районов и беженцы из палаточных городов вблизи «пятого кольца» до смерти напуганные угрозой. В некоторых случаях стычки перерастали в стрельбу на поражение, Денис Андреевич бледнел, выслушивая новости, кусал губы, не представляя, что лучше предпринять. И все собравшиеся, съежившиеся, продолжали сидеть и ждать.

Очнулись, лишь когда стало окончательно ясно, что ситуация переломлена, и нашествия, по крайней мере, в ближайшее время не будет. Президент послал Яковлева изучить ситуацию на местах, меня откомандировал узнать потери и настроения, всех разогнал по делам, а сам остался с Нефедовым наедине.

Мое путешествие оказалось самым кратким, уже по выезду за пределы Садового, на Ленинградском проспекте, машину стали закидывать чем придется, я решительно развернулся и поспешил вернуться под защиту войск, ибо здесь не пахло даже патрулями. Народ еще не узнал о смерти Пашкова, но вести о прорыве, успешно ликвидированном, заставляли его нервничать и хвататься за оружие, тем более, что об этом, как об успешной операции с самого утра начали твердить все оставшиеся каналы.

Когда я вернулся, узнал о встрече патриарха с президентом, Кирилл потребовал себе новый канал, взамен утерянного дециметрового, а так же обращения к нации сразу после слов президента. Встреча началась через час после моего отъезда и к моменту, когда меня закидывали камнями и стреляли по шинам, уже закончилась. Свое он получил сполна, что неудивительно, Кирилл обладал почти гипнотическим даром убеждения, да и ночные заслуги его миссионеров из «Московской Руси» не могли не сыграть свою роль.

Немедля по прибытии, я был принят президентом, очень хотелось попенять Денису Андреевичу на столь легкую сдачу позиций, но одного взгляда на президента хватило, чтоб прикусить язык. И начать свой рассказ без промедлений.

– Я бы поостерегся давать информацию о смерти Виктора Васильевича именно сейчас, – добавил я напоследок, к словам о бензиновом кризисе и бесконечных стычках за продовольствие, о дезертирстве с постов на «пятом кольце» и попытках прорваться в красную зону. Как выяснилось, поздно, Денис Андреевич уже подготовил речь. Слава богу, не совместную с патриархом, чего я больше всего опасался: Кирилл уже начал метить себя на место Пашкова, оттирая всех прочих на задний план, так что нынешняя его «пятиминутка ненависти» протяженностью часа два как минимум, должна стать коронной в этом вопросе. И предназначалась не столько мирянам, сколько жителям Садового.

Как остановить рвущегося к власти попа, я не представлял, все мои попытки повлиять на Дениса Андреевича мягко пресекались своими же. Вечером в новостях появились сообщения о вчерашней смерти премьера, а затем выступление патриарха. Надо отдать должное людям с Первого канала, на время выступления выключившего вещание на город, а вместо этого вставившего концерты Рахманинова.

Что произошло после официального извещения, можно было узнать, просто высунувшись в окно. Город охватила паника, заработали мародеры, десятки магазинов стали их легкой добычей в первые же часы после выступления. Утром начались мятежи, подавлять их пришлось всеми силами, снимая части с охраны «пятого кольца», счастье, на нас никто пока не пытался напасть, видимо, та сторона тоже переводила дух и зализывала раны – я говорю о живых. Через день беспорядки пошли на убыль, а к тридцатому числу и вовсе прекратились. Какая-то фаталистическая апатия охватила всех, как проживающих, так и управляющих и стерегущих. Все ждали неизбежного, никто не мог предугадать точной даты, но в том, что это дата означит собой черту, вряд ли кто сомневался. И казалось бы странно было ничего не предпринимать в подобной ситуации, никак не реагировать на надвигающуюся угрозу. Странно…, но в то же время, почти естественно. Я сам чувствовал себя вынутой из воды рыбой, приходя ежеутрене к президенту, точно на молитву, выдавал Денису Андреевичу сводку на сегодня, а когда вспоминал о самом важном – о предполагаемом переселении верхушки в бункер под Жуковским или в убежище в Медвежьих озерах, разговор тихо угасал, как бы сам собой.

Но тридцатого Медвежьи озера пали, не то по неосторожности, не то… трудно назвать причину сейчас, связь внезапно прервалась, в самый разгар боя, кому достался этот бункер – живым или мертвым, ответить не мог никто. Оставался последний путь, вот тут кстати проснувшийся Илларионов, коему формально и принадлежал бункер, доложил президенту о мерах по спасению оставшихся в живых. Не больше полутора тысяч человек, поскольку на базе осталось лишь два вертолета «Ми-26» и не так много горючего, если запустить каруселью, хватит как раз на десять, максимум на двенадцать полетов, это следовало учитывать. Министр обороны предложил Денису Андреевичу перебираться немедля, чтоб не думалось, а они уже потом, президент оборвал его на этом «чтоб не думалось», высказав в адрес Александра Васильевича несколько нелестных слов.

– Мы небольшими сроками довольствоваться не можем, – подвел черту Илларионов. – К сожалению, исследования лабораторий Владислава Георгиевича закрыто за отсутствием персонала. Так что, будем исходить из года… – он вздохнул и развел руками. Разговор завершился. Я тоже вышел, снова навалилась апатия, я ушел в кабинет.

Новый месяц ознаменовал собой начало конца. Очень скорого, мы все этого ждали, все боялись, но, когда началось, не посмели поверить. Все, кроме Нефедова, едва узнавшего о ночных прорывах, приказавшего заблокировать сотовую связь немедля. Это последнее, что он сумел сделать, все прочее было уже не в его власти. Мертвые прорвали оборону «пятого кольца» практически на всех основных магистралях, войска, не ожидавшие как столь решительного натиска, так и внезапного отключения связи, как ни прискорбно, но раций выдать им так и не успели, дрогнули, добровольцы пытались их сдержать, мне стало известно о нескольких крупных сражениях, разыгравшихся в Бибиреве, Медведкове и Тушине, но унять вырвавшийся на свободу страх не удалось: поздним утром мертвые почти беспрепятственно вошли в город. В запасе у нас оставался лишь заградительный кордон по всему периметру Садового и сутки, может, несколько на бегство в никуда.

Днем начались первые стычки на Садовом в районе Трубной и Олимпийского проспекта, затем на Таганке, и у Пречистенки. Народ пока просто подходил к укреплениям, Нефедов, кусая губы, предположил, что сдерживать его можно до появления зомби, потом начнется месиво и по личной инициативе велел замуровать метро. В некоторых местах пришлось взрывать, площадь Трех вокзалов просто ушла под землю, образовав чудовищную дыру, медленно заполнявшуюся водой из прежде замурованных подземных рек и ручьев.

Весь этот день Денис Андреевич бродил по зданию как заторможенный, мало на кого обращая внимания, губы беспрестанно шевелились, но слов не было слышно. Да и вряд ли они срывались с губ: все, что можно, уже говорилось и не раз. Теперь оставалось только время на принятие решений, но Денис Андреевич спотыкался именно на этом шаге. Когда я остановил его уже в Большом кремлевском дворце, где он стоял на входе в пустой Георгиевский зал, безучастно разглядывая ряды кресел, то услышал все же проникшее вовне имя: Виктор Васильевич. Кажется, президент мысленно разговаривал с Пашковым. Я не решился побеспокоить президента и прошел стороной. Как делали и все прочие.

Вечером разгорелись бои, особенно ожесточенные на Серпуховской и Калужской площадях; президент по-прежнему безмолвствовал. Уже Илларионов преодолев обыкновенную свою  робость, сам обратился к главе государства с предложением немедленной эвакуации, но достучаться не смог, как не смог несколькими часами позднее и Нефедов в личной беседе, состоявшейся в президентской библиотеке Сената. Вынырнув оттуда, Владислав Георгиевич обратился уже ко мне, сообщил, что утряс базу, вертолет они вышлют по первому же требованию, а затем запустят карусель.

– Пока еще можно не волноваться, – заметил он, – люди вряд ли смогут что-то в эту ночь. Следующая станет испытанием.

– Вы так легко говорите, – ответил я, избегая смотреть в глаза.

– Не так и легко, Торопец. Это все наносное. Я констатирую факт. Пока же надо поднимать всех, кто находится в зоне опасности, странно, но невозможно ни до кого дозвониться в том районе, связь с Замоскворечьем утеряна, бригаду послали, да без раций, надо отвезти и успокоить людей, – я понял, на что он намекает, и согласился выехать. На бронированном президентском «мерседесе», «все равно Денису Андреевичу эта колымага уже не понадобится». Нефедов сказал так о своем друге детства, словно о давно уже мертвом, я содрогнулся и пошел исполнять приказание.

По дороге, уже на входе в гараж, встретился Яковлева, отчаянно кричавшего в рацию, стоять на месте до последнего. Мог бы не стараться, бойцы и без его воплей прекрасно понимали, что случится, попадись они в руки добровольцев и просто вооруженного люда, презрительно именуемого «чумазыми», а потому старались как могли. В некоторых местах добровольцы уже оказались обращены в бегство, но вот на Серпуховской площади, да и по всему кольцу в районе Замоскворечья, дела обстояли не лучшим образом –накал битвы усиливался час от часу.

Обо всем этом я узнал лично, когда выскочил на бронированной махине из Спасских ворот и помчался по Васильевскому спуску в сторону замоскворецких улочек. Тяжелая машина шла с трудом, перескочив мост, по которому бродили неприкаянные зомби, перескочил на другую сторону Москвы, оказавшись в лабиринте темных переулков. У ближайшего здания горел прожектор, освещавший работу нескольких мужчин в синих робах, со светоотражающей надписью МГТС, я остановился, узнать, как идут дела, выяснилось, крысы пожрали кабель, через пару часов все починим. Выдав рации, которые они восприняли скорее, как игрушки, я двинулся дальше. Почему-то потянуло к глухим хлопкам взрывов и постукиванию автоматных очередей, с этого расстояния сливавшихся в далекое рокотание шумливых волн, бьющихся среди скал.

Я проехал квартал, мимо моей машины проскочила группа солдат в хаки, перегруппировалась и так же бегом, но уже старательно вжимаясь в стены, продолжила движение. Следом за ними бежало еще около дюжины – по всей видимости, добровольцев, одетых во что ни попадя, но с обязательной белой повязкой на левом рукаве. Хлопки выстрелов послышались ближе, куда ближе, я поспешил переехать в район безопасней, свернул с Ордынки в сторону Якиманки, заехал в тупик, развернулся, обратно, новая попытка, возле меня уже начался бой, добровольцы стреляли куда-то в сторону станции метро «Полянка», мимо которой я проезжал, в ответ раздавались очереди, обе стороны были так заняты противостоянием, что проезжавший и довольно медленно лимузин не вызвал у них ни малейшего желания шмальнуть по нему из РПГ. Словно я стал внезапно невидимым для конфликтующих сторон.

В сущности, я и был для них привидением. Персонажем телевизора. Чем-то бесплотным, неосязаемым, о ком лишь говорят с экранов, столь же часто, как о снежном человеке, но кто никогда не появляется перед обычными людьми. Я был властью, а власть давно уже отделилась от своих чумазых граждан, построив стену еще задолго до моего появления. Построив намертво, в голове каждого индивида, так, чтобы тот передавал ее своим наследникам, возводила на уровне подсознания, безусловного рефлекса. И добилась безусловной победы – пути властвующей элиты и тех, кем она вроде как управляла, разошлись раз и навсегда. Народ и власть стали независимы друг от друга, каждый жил своей жизнью, думал свои думы, надеялся на свершение своих мечтаний, и не имел никакого касательства к происходящему на противоположной от него стороне голубого экрана. Ныне они пересекались лишь дважды в год, во время выборов без выбора, когда кто-то по старинке еще исполнял свой так называемый гражданский долг, голосуя за тех, кого ему определил в кандидаты местный управленец, однако, голосование это настолько не влияло на итоговый результат, что непонятно становилось, кому такая процедура вообще нужна – ну разве что Совету Европы, членом которого состояла Россия, как-то механически, по привычке, и потому обязана была следовать неким утвержденным ритуалам, на осуществление которых самодовольные европейцы, и так возведшие вокруг нас свою нерушимую берлинско-китайскую стену, хоть и поглядывали свысока, но никогда им не перечили, удовлетворяясь самим камланием.

Ну что ж, они не хотели нас, мы не хотели их, только избранные могли пересечь стену и оказаться в сытой Европе, приблизиться к ее образу жизни, попытаться постичь ее блага и свободы, – хотя для путешествующего это не представляло интереса, разве что ресторации, игорные залы, гарантированно здоровые шлюхи, легальные наркотики и, по крайности, памятники культуры, но это уже самый крайний случай, ибо простым смертным, коих еще интересовали европейские ценности, путь в саму Европу давно уж преграждала визовая стена. Власть она везде власть, и потому так легко преодолевали все таможенные рогатки те, кого в европейских княжествах обвиняли во всех смертных грехах, и с таким трудом – их жертвы, о которых столь страстно писали передовицы лучшие журналисты ведущих не пойми куда изданий. И дело не только в деньгах, просто рыбак рыбака видит издалека. Эту пословицу ни одна власть, пока она еще есть, и где бы, какой бы она ни была, отменить не в состоянии.

А посему народ в Москве сражался за место под солнцем с другим народом, каким-то неведомым образом отличая своих и чужих, а мимо проезжавший лимузин с флажком казался призрачным далеком, невесть каким ветром занесенным в места боевых столкновений. Люди бились не за власть и не против власти, они искали спасения, и только когда власть неожиданно оказывалась на этом пути…

Машину тряхнуло, очередь забарабанила по капоту. Я рванулся с места и помчался дворами прочь от места сражения. Захотелось побывать на войне, полюбопытствовать, как настоящему мужчине, проявить себя, пусть даже перед самим собой и только – вот и побывал, разом получил по полной программе, чего никак не рассчитывал. И пусть трескотня автоматов, да даже граната из подствольника для этой машины хоть бы хны, но страх мгновенно подмял под себя. «Мерседес» влетел в металлический столбик, снес его и еще пару за ним, я с трудом вывернул тяжелую машину на улицу, оказался на встречной, впрочем, даже тут машины встречались редко, даже военная техника и та встала на вечный прикол у последнего бастиона, рванул руль обратно; автомобиль, виляя из стороны в сторону, точно пьяный, метнулся прочь от стрельбы, от шума, от гама. Или навстречу другой стычке? Я потерялся в улочках Замоскворечья, потерял дорогу назад, ночь и страх дезориентировали меня.

Какая ирония, ведь все последние дни я только и делал, что тренировался в фехтовании саблей, даже не просто, чтобы занять себя, но представляя на месте спарринг-партнера живых мертвецов, отчаянно нападал и уворачивался от ударов, пытаясь войной занять место той безбрежной пустоты, что не отпускала меня ни на шаг. Не случайно на предложение Нефедова проехаться в Замоскворечье, немедля ответил согласием, верно, он догадывался о моих переживаниях, дал возможность спустить пар, поглядеть на войну с безопасного расстояния и в безопасной машине, немного угомониться, утишить себя; вряд ли он предполагал, что я заберусь в такую даль, вряд ли я представлял, насколько может растянуться сражение с прорвавшими оборону отрядами.

Объятый страхом, я проскочил какие-то дворы и вылетел на слияние улиц, там прямо из-под колес метнулась какая-то грязная, оборванная девица, наверняка, беженка. Я едва успел затормозить, под колесом что-то бухнуло, машину повело, мне показалось, в «мерседес» бросили ручную гранату. Я зачем-то выскочил из машины, крикнул девушке:

– С ума сошла? Тут бои идут, а ты… что ты вообще здесь делаешь? –Она молчала, окончательно потерявшись, сжавшись и пытаясь прикрыться руками, не то от моего крика, не то от яркого света галогеновых фар, направленных прямо на нее. Было в ее фигурке что-то такое, заставившее меня одним прыжком подбежать к ней и ухватить за руку. Или ничего не было… какая разница. Просто она оказалась в том месте и в то время, когда я оказался в состоянии сделать для нее единственное возможное – увезти подальше. Схватив девушку за руку, я резко обернулся. Нет, просто вскрытый канализационный люк зияет абсолютной чернотой. Вероятно, ей и открытый, оттуда она и выбралась и теперь, возможно, поджидает других, затаившихся, ждущих только знака. В темноте у домов, ближайших к ней, кто-то зашевелился, фигуры, различимые в истошно ярком свете фар, медленно приближались. Свои? Чужие? – да кто угодно; в любом случае…

– Чего ждешь, открытый люк, прорыв, – крикнул я, обращаясь скорее не к той, которую потащил силой к пассажирскому сиденью «мерседеса», но к тем, что приближались. Кажется, все же свои, несколько бойцов «Московской Руси» с белыми повязками на руках, подбежали к люку, две лимонки упали вниз, я спешно захлопнул дверь, но и тут грохот заставил нас обоих содрогнуться. Девушка вздрогнула всем телом, испуганно посмотрела на меня, всхлипнула. Все, кто находился внутри колодца превратились в ошметки колотым чугуном, составлявшим обшивку брошенных вниз гранат. Чудовищный радиус поражения лимонки не оставил им и малейшего шанса.

Мимо нас пробежало еще несколько бойцов спецназа. Мимолетный взгляд на машину, я указал им на открытый колодец, возле которого уже толпились добровольцы и выжал педаль газа.

– Ты убил моего друга, – наконец, сказала она, когда между развилкой и «Мерседесом» оказалась улица.

– Что? – я повернулся, чуть притормозил.

– Ты убил его. Наехал прямо на голову. Зачем? Ведь он тоже был безоружен.

Я молчал, не зная, что ответить. Впереди блеснул обводной канал, в ночной тиши представляясь жирной полосой гудрона, пролегшей меж гранитных набережных.

– Прости. Я не знал. Я не видел его… – и выжал из себя беспомощное, – Мне тоже стало страшно.

Она не отвечала. Смотрела, отвернувшись на гудрон реки.

– Он хотел вывести меня оттуда. Спасти, – после долгой паузы, когда мы уже пересекли Москву и оказавшись на другой стороне, углубились в веер расходящихся от Кремля улиц. – Куда мы едем? – наконец, поинтересовалась она, с явной неохотой, точно продолжая необязательный разговор, просто, чтобы не молчать.

– Ко мне. Это единственное безопасное место в этом чертовом городе.

– Зачем? – у нее шок, она не отвечает за свои слова.

– Чтобы уйти на ковчег.

– А разве он есть.

– Да, есть, недалеко от Жуковского. Там когда-то базировалась вся система противоракетной обороны… – она не слушала, повернувшись к стеклу и разглядывая пустынные улицы. – Я вытащу тебя отсюда. – Она все равно не обернулась. Я взял ее за плечо и потряс, реакции не было.

– Зачем так… разве что… я нужна тебе сейчас, – бормотала она, скорее про себе, нежели вслух. – Но у меня ребенок будет, нескоро но будет, зачем я тебе… я очень устала, я не смогу…

Мы остановились у дома, я завел машину в гараж.

– Как тебя зовут?

– Ангелина… Настя…. Зови как хочешь.

– Хорошо, Настя, я Артем.

– Все равно, – мы подошли к лифту, двери открылись, напротив располагалось большое зеркало, увидев себя, девушка явственно вздрогнула. – Ты большая шишка, да? – Я кивнул. Лифт остановился, двери бесшумно раскрылись, открывая нам проход в коридор. Я обернулся, странно, охранник на привычном месте не сидел, в доме царила непривычная тишина. Нет, она и прежде царила, но не такая… настороженная, что ли.

Дверь соседней квартиры открылась, их было по две на этаж, должно быть, услышали шум подъехавшего лифта, Антонина Степановна глава экспертного управления, бывшего управления, поздоровалась со мной кивком головы, неприязненно посмотрев в сторону моей спутницы, я ответил ей взаимообразно, после чего она скрылась за дверью, а я магнитным замком вскрыл свою и впустил вперед Настю.

Она огляделась, с порога, не решаясь пройти внутрь.

– Да, шишка, – пробормотала чуть слышно. И тут же вспомнила о своих обязанностях. – Где мне раздеться, куда пройти?

Голос ее выдал, дрогнув в самом конце фразы. Я дождался, пока она опустит глаза, и только после этого произнес:

– В душ. Я поищу для тебя что-нибудь поприличнее твоего рванья.

Она не ответила, продолжая стоять. Я снял ботинки, прошел в спальню, в шкафу находились вещи Валерии, в основном, домашние или ненужные, или покрасоваться, когда-то мы очень хотели быть все время вместе, она свезла все, что посчитала необходимым для представившегося случая. Но так и не воспользовалась ни одним из одеяний.

Открыв шкаф, будто сам себе взрезал гнойник. Правда, облегчения не случилось, да и какое могло быть облегчение, боль стала еще сильнее, но я уже притерпелся к этой постоянной боли, больше того, с ней только я чувствовал себя еще человеком, не полностью подконтрольным влиянию всосавшей, кажется, и разум и душу, пустоты.

Настя наконец, прошла в комнату, остановилась на пороге, туфли она зачем-то держала в руке. Я приказал ей немедля идти в душ, она повиновалась, спросив, буду ли я ждать. Странный вопрос, но я кивнул; отсутствовала она недолго, вышла снова, обнаженной, спрашивая, как работает кран, я показал, и снова оставил ее одну. Кажется, она облегченно вздохнула в тот момент, когда я покинул ванную комнату.

Наконец, вышла. Я ждал ее в гостиной, неторопливо разбирая постель, невольно просачивающиеся воспоминания о Милене приходилось давить всякий раз, когда я поглядывал в сторону двери, слыша тихий плеск воды. Время словно вернулось на год назад, отмотав календарь, и теперь я опять выбирал меж двумя сестрами, гадая, которая первой выйдет из душа, которая станет моей в этот раз. В тот раз первой оказалась Валерия, подошла, обняла несмело, приглашая к игре, затем к ней присоединилась и Милена.

От шороха тапочек я сам содрогнулся, давешняя иллюзия разрушилась, едва я увидел пятнадцатилетнюю девчушку, замотанную в махровый халатик, явно ей на вырост. Настя снова стояла у двери, не решаясь войти, не осмеливаясь спрашивать. Кажется, она все еще не пришла в себя, и ванная не помогла, если и расслабила, то натолкнула на невзрачные мысли из ее недалекого прошлого: все подозрения касательно своего чудесного спасения, снова всплыли на поверхность, и вопросы уже готовые сорваться с языка, удерживались лишь чудесным усилием воли. Я смотрел на нее, не отводя глаз, почему-то она представлялась то Миленой, то Валерией, словно вместо лица, как это у японцев в сказках, ноппэрапон, пустое место, способное принимать любое обличье, скрываться под любой маской, такой, что от живого лица не отличить.

– Здесь будем? – все же осмелилась спросить она. Я покачал головой. – А что тогда.

– Я уезжаю на работу. А ты отдыхай, завтра, вернее, уже сегодня, ближе к полудню,  я приеду заберу тебя отсюда. На ковчег.

Она долго, очень долго смотрела на меня.

– Без этого? – и тут же. – Прости, прости пожалуйста, я не то хотела сказать, я не так выразилась, ну прости же.

Наконец, она заплакала, присела на краешек разобранной кровати, тело сотрясалось в конвульсиях рыданий, я примостился рядом, привлек  к себе, сопротивляться Настя не смела, я прижал и отпустил, поняв, что лучше не мешать. Минут пять прошло, прежде чем она вернулась. Искоса поглядела на меня.

– Ты правда этого хочешь.

– Я спас тебя. И возьму с собой на ковчег, – странное название, точно он и впрямь должен пойти по водам Москвы, спустившись к Каспию. И там пребывать до конца времен.

– Спасибо, – она несмело прижалась к моей руке и поцеловала. Я неловко отнял. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, Настя отвела глаза первой, съежилась, мне стало как-то не по себе. Я поднялся, вышел в прихожую.

– Тебе нужны какие-нибудь вещи из мешка?

– Да, конечно, – она спешно поднялась, пошлепала по ковру. Взяла мешок, развязала, выискивая что-то среди снеди и тряпок, пистолет дорогой, спецназа, кажется, ГШ-18 матово блеснул, она небрежно пихнула его подальше. Достала небольшую картонную коробочку, в которую был упакован некий прибор. – Ты знаешь, у меня ведь будет ребенок.

– Ты уже говорила об этом.

– Да… я не… неважно. И ты все равно…

– Прости, мне с тобой не спать.

– Я не знала… я думала.

– Я не хочу, – и помолчав чуть, прибавил. – странно, правда. Обычно мужики говорят совсем иное.

– В моей практике… – она зарделась и смолкла. Но закончила. – Мне почти отказал только один. Он был священником.

– Я понимаю его чувства.

– Нет, я сама просила… я… не знаю, зачем тебе говорю. Ты же убил…

– Это был он?

– Нет, мой друг, очень близкий друг. Он меня спас.

– Мне очень жаль. Правда, жаль, прости, если сможешь, – штампованный набор слов на все случаи жизни, но Настя его приняла. Возможно, не ждала другого или иного не слышала. Я поднялся. – Мне пора уходить. А ты отдыхай. Днем я позвоню.

Милена стальной занозой вошла в мозг, пронзив мучительной болью, я скривился, девушка изумленно посмотрела на меня, но не смела пошевелиться, опасаясь моей реакции. Когда отпустило, я вышел, попрощавшись довольно сухо, и пожелав спокойной ночи. Пояснил назначение желтого телефона на тумбочке для связи с вахтой или горничной. Она кивала, но видно было, что слушала вполуха. Какая-то мысль неотступно преследовала, глодала Настю, даже когда я вышел, она не давала девушке ни секунды покоя. И только подбежав к двери, приникнув к ней ухом и услышав шум захлопывающейся створки лифта, она немного успокоилась. Уже не спеша вернулась в гостиную и распаковала коробочку. Извлекши аппарат для обнаружения и лечения венерических заболевания, она обнаружила выпавший из коробки тест на ВИЧ, еще запакованный. Ей сделалось не по себе, враз похолодевшими пальцами, Настя взяла его, осмотрела со всех сторон, словно мертвого зверька. Положила рядом с аппаратом. Затем снова взяла и на этот раз глядела куда дольше на сам тестер, похожий на ложку для малышей, инструкцию с цветными картинками, какую-то жидкость в пластиковом контейнере.

Наконец, открыла. Прочла. Сделала соскоб с верхней и нижней щеки, поместила ложку в раствор, помешала и подождала двадцать положенных минут. В окошке медленно проявились две полоски – контрольная и убийственная, одна за другой, почти одновременно.

Тестер упал на пол. Настя схватила инструкцию, точность диагностики составляла девяносто девять и девять десятых процента. Специалисты советовали в случае подтверждения ВИЧ-инфекции немедля обратиться в ближайший центр для уточнения, всестороннего обследования. Она выронила инструкцию и бессильно заплакала.

– Так это я… я их всех… всех убила…. Я… никто больше.

Она упала на ковер и рыдала. Когда слезы кончились, поднялась, долго бродила по квартире, наконец, зашла в мой рабочий кабинет, выискала в столе ручку и лист бумаги А4, стала писать. Затем позвонила на вахту, оказывается мои объяснения она запомнила очень хорошо. Когда соединение состоялось, попросила лишь одно:

– Пожалуйста, выпустите меня отсюда, – тихо произнесла Настя. Пришедший охранник предложил сопроводить, подвезти, но она отказалась, показав, словно пропуск пустой ГШ-18. Он сообщил, что бои еще не закончены, и опасность не миновала, она продолжала настаивать. Наконец, вышла из дому и медленно побрела по направлению к Кремлю.

Заря медленно разгоралась, солнце вкатывалось в новый день, а шум перестрелки, меж тем, только нарастал, привыкшая за недели и месяцы к нему, Настя уже не оборачивалась. Не обернулась и когда почувствовала мягкое прикосновение руки к плечу. До Кремля ей предстояло только пройти дом Пашкова. Наверное, она пожалела, что так мало осталось.

Да и я пожалел, что не взял ее с собой. Тем более, приехав на стоянку, услышал от кого-то из охраны приятную новость: Динора Назаровна вернулась. Наконец-то. Я вздохнул с облегчением и стал подниматься по лестнице к своему рабочему кабинету. По дороге неожиданно встретился, буквально нос к носу, первый зам мэра Москвы, по-прежнему исполнявший свои обязанности и после смерти и прежнего и следующего своего начальника. Словно все ожидали некоего чудесного воскрешения Виктора Васильевича, и оставляли кресло и мэра и председателя правительства пустым, надеясь и уповая. Диноре Назаровне будет что сказать наш общий адрес, менее всего эта дама могла переносить нерешительность и расхлябанность, что-что, а командовать и организовывать она умела. Неудивительно, что даже охрана как-то подтянулась, когда сообщила мне эту новость, больше того, я услышал, что Динора Назаровна «сама пришла», памятуя, что с ней приключилось перед самым апокалипсисом, героизму этой несгибаемой женщины можно только искренне поражаться.

Ресин взглянул на меня, затормозив в полуметре, очень спешил, и растерянно потряс перед лицом мобильником, заигравшем в рассеянных лучах поднимавшегося светила сотнями бриллиантовых искр.

– Не работает, – пробормотал он. – Ничего не понимаю, ни до кого не могу достучаться, что случилось, почему не работает?

В самом деле, вид у него был такой, точно его только разбудили и вытащили из бутика, где он и случайно задремал, отоварившись. На Ресине колом висел темно-синий кашемировый костюм-тройка явно не по погоде, длинноватый, закрывающий даже пальцы, и узкий в… так сказать, талии, под костюмом виднелась белоснежная рубашка жатого тяжелого шелка, прикрытая ярким клубным галстуком в черно-белую полоску, под ней же шею укутывала тонкая платиновая цепочка с печатью, отчего-то надетая прямо поверх рубашки – господин вице-мэр никак не мог выбрать, что лучше, галстук или цепочка, и потому нацепил оба предмета гардероба. Ансамбль дополняли носастые ботинки крокодиловой кожи и знаменитые часы «Брегет», в той самой руке, что размахивала у меня под носом мобильным телефоном. А нет, часы не те самые, за миллион тогдашних еще долларов, купленные замначальником  Москвы три года назад, поновее и подороже. В свое время я досконально изучил их, описывая в подробностях цену, спецификацию, и способ приобретения их человеком, который даже на свою немаленькую зарплату должен был работать лет полтораста, чтобы щеголять ими на заседании правительства или на многочисленных встречах с ветеранами, обманутыми дольщиками, беженцами, детдомовцами и прочим социально неблагополучными слоями населения, с превеликим удивлением разглядывающими платье и побрякушки второго по значимости лица в иерархии московских небожителей.

Многие тогда удивлялись столь нарочитому бесстыдству Ресина, особенно на фоне показного пуританства его непосредственного начальника, впрочем, каждый выражал себя, как умел, в меру уверенности в своих силах и влиянии. Ведь ни мэра, ни его зама тронуть не мог даже казалось бы всемогущий Пашков. Обретя ярлык на княжение и умеючи прогибаясь вслед за руководящей линией, московское начальство сумело создать себе вотчину, совершенно не подконтрольную федеральному центру, обменивая свой наглый показной суверенитет на результаты «выборов» для партии власти, на интересы высшего бизнеса, на совместное участие в распределении финансовых потоков… да много еще на что. И за это обретая самодурские привилегии: всякий, кто мог и смел противопоставить себя Москве, в лучшем случае отделывался долговой ямой, в худшем,  тюремным заключением. Остальным затыкали глотку уже на местах, их непосредственные руководители, или же милиция, когда начальство оказывалось бессильно или слабо. А потом, со временем, «чумазые» москвичи привыкли к своему божку, к причудам, вседозволенности и неуправляемости, склонили выи и стали складывать мифы о чудесном вспоможении и уже не могли себе представить чтобы хоть кто-то мог сменить дряхлеющего «кепконосца» на его посту – ведь тогда у них отнимут те крохи, что им от щедрот своих посыпает пол московский владыка, срежут пенсии под стать общероссийским, и вообще только мэр и может сдержать и цены и своих бюрократов и даже погоду – ведь именно его дряхлеющим разумом было отдано приказание на зиму разгонять над первопрестольной облака, дабы очистить столицу от постоянных проблем с обильными снегопадами. И именно он выпускал правильные книжки о сути жизни, уподобившись суфию, и афоризмы на все случаи, передвигал мосты по собственной технологии, и изобрел ульи, пироги, кулебяку, расстегаи, сбитень, морс, квас, крышу над лужнецким спорткомплексом, монорельсовую дорогу, лекарство от рака и даже саму обновленную МКАД. В отличие от него Ресин просто сносил старые, неугодные режиму, строения, прежде охраняемые государством, представляя на их месте куда более современные и удобные поделки отчасти даже напоминавшие оригинал.

Я много писал обо всем этом в свое время, однажды даже судился с мэром, разумеется, проиграл, ведь у мэра невозможно выиграть на его территории. А потом, уже будучи помощником президента, сам принимал гостей из правительства Москвы или мэрии, и если кто и вспоминал нахального журналиста, то с понимающим смехом, в котором слышалось прощение былых прегрешений перед властью за счет поглощения оной наглого борзописца и щелкопера.

– Вы-то хотя бы в курсе? – повторил вопрос Ресин, я вернулся с небес на землю, еще раз пристально взглянул на него.

– Дорогой же у вас телефон, – покачав головой, произнес я в ответ. – моя машина столько не стоит. Да, раза в два дороже, наверное. Где брали?

– Давно это было, – Ресин дернулся, но поскольку вблизи никого не оказалось, к кому еще можно было обратиться с подобным вопросом, решил ответить, ожидая ответной же любезности. – Еще в начале года. За восемь миллионов, в буфете Думы. А вы хотели такой же?

– Ну что вы. Зачем мне телефон дороже машины. И часы, раз в двадцать дороже. Миллионов сорок отдали, небось.

– Пятьдесят три.

– Простите, погорячился. А запонки?

– Полтора, не понимаю, к чему вы клоните.

– А перстень, а у вас их два, тоже не из дешевых.

– Этот дешевый, семь пятьсот, – Ресин уже места не находил, я вынужден был удерживать его за рукав. – Да, другой втрое дороже. Да вы можете ответить на вопрос или так и будете всем моим гардеробом интересоваться? Что вам еще надо узнать?

– Ради бога, простите, просто первый раз вижу человека, которого можно ограбить и потом всю жизнь жить в роскоши…. Сотовую связь отключил Владислав Георгиевич, еще вчера ночью, странно, что вы не в курсе. Где вы находились все это время?

Ресин вспыхнул аки маков цвет, но тут же сдержал себя.

– В гостинице, здесь в Кремле. Заработался, вчера вообще на связь не выходил…. После смерти Виктора Васильевича вся Москва на мне осталась.

– Да, понимаю. Тяжела шапка Мономаха. Видимо, поэтому вам рацию не выдали, ну да ничего, обратитесь в охрану, получите.

– Рацию? – с некоторым даже презрением повторил замначальник городского головы. – Хоть приличную.

– Да нет, нашу стандартную военную. Вот как у меня, – он отвернулся, видимо, один вид подобного образца вызывал у него физиологическое отвращение. И, спустившись, отправился куда-то в недра Сената, возможно, на поиски рации, достойной его рук. Я же поспешил к Денису Андреевичу, сообщить радостную новость. Встретился с ним в коридоре.

– Артем, хорошо, что вы здесь, вы в курсе…

– Да, Денис Андреевич, только что сообщили: Динора Назаровна вернулась. Хоть немного полегче стало.

Он посмотрел на меня как-то странно.

– Вы это серьезно говорите, Артем? – я опешил. – Динора Назаровна… да разве вы не знаете? Она же умерла неделю назад.

– Что, но я же слышал… постойте, тогда почему… о, господи! И почему же ее не кремировали? – я бросился к лестнице, остановился, вернулся. – Денис Андреевич, немедля в Кремлевский дворец. Связывайтесь с Жуковским, пускай начинают карусель. А я в гостиницу, по корпусам и предупредить охрану, – не заметив, что уже отдаю распоряжения президенту, я помчался вниз.

Трескотня автоматных очередей прямо на входе сенатского дворца заставила остановиться. Я спешно выглянул в окно и обомлел: к самым дверям приближались толпы мертвецов, сколько именно, сосчитать не представлялось возможным, десятки и десятки. Беспорядок стоял невообразимый. Встревоженные происходящим, многие работники аппарата президента, Администрации, выскакивали на улицу, прямо под шквальный огонь, ведшийся через Ивановскую площадь в направлении Боровицкой улицы, и, чуть дальше от Сената, по воротам Кутафьи. С криками забегали обратно, охрана тоже нервничала, поскольку оказалась не готовой к столь массовому нашествию, больше того, фактически проспала его. Лишь когда первая партия мертвецов прошла от ворот по улице, чуть не до самого здания Кремлевского дворца, вот тогда началась суматошная стрельба.

Некоторые стреляли прямо из окон. На лицах застыл немой вопрос – а что делают защитники снаружи? – ведь, все войска специально за несколько дней до второго прорыва, вывели наружу, теперь они располагались плотным кольцом на подъездах, в Александровском саду, на Красной площади, на набережной. В самих стенах оставались лишь немногочисленные охранники из гаража и вахта, чтобы работали дружней и надежней прикрывали, как в один голос заверяли Яковлев с Илларионовым, выведя всех своих молодцов за кирпичную стену, на третий день по гибели Пашкова. И теперь, когда молодцы из армии, спецназа внутренних войск и ФСБ куда-то подевались, оборона легла на плечи федеральной службы охраны, к чему последняя была вовсе не готова.

В первые минуты, как я понял, вообще ничего не происходило, кроме истеричной передислокации людей с оружием, кто-то включил и тут же выключил ревун. Наконец, пришедшие в себя охранники стали валить ряды мертвяков, шедшие, как мне показалось, со всех трех направлений. После нескольких минут отчаянной пальбы, перед зданием стало немного просторнее, я выскочил и тут же заскочил в гараж, столкнувшись нос к носу с Семеном Поздняковым.

– Что происходит? – кажется, мы спросили друг у друга одновременно. И оба нервно оглянулись по сторонам.

– Надо всех собирать в Кремлевский дворец. Кого еще можно. Там вертолет сядет, – крикнул я. И уже обращаясь к стрелявшим: – Пропустите, мне срочно надо к гостинице, – Семен крикнул, чтоб я не дурил, но я уже не обращал внимания на его слова, пробираясь к Боровицкой стене. За спиной снова затрещали автоматы, я даже не пригнулся. В мозгу стучала мысль, что я должен успеть, ведь со стороны Кутафьи мертвяков шло совсем немного, и отстреливать их пока вполне удавалось.

Я бросился к воротам, там дела обстояли куда хуже, мертвые шли потоком, однако снаружи еще продолжался бой. Я не понимал, что происходит, сложилось впечатление, что всех нас попросту закрыли вместе с не пойми как прорвавшимися мертвецами в Кремле, и уже отсюда не выпустят. Армия вроде как продолжала отстреливаться, даже применяла орудия. Но мертвые шли плотным строем, где-то по семь-восемь человек в колонне, медленно разбредаясь, как у себя дома по зданиям Кремля. Поняв, что до ворот мне никоим образом не добраться, я рванулся к стене, заскочил в ближайшую башню, ход наверх оказался неожиданно открыт, воспользовавшись этим, я взлетел на стену, и побежал мимо островерхих зубцов к Боровицкой башне. Со стороны дома на набережной ухнуло орудие, откуда-то из Замоскворечья, глухо, но убедительно, взрыв разметал часть Кремлевской набережной на этой стороне Москвы и обрушил несколько квадратных метров улицы в воду. В ход пошла тяжелая артиллерия, в чьих руках она находилась, сказать сейчас не представлялось возможным. Я подбежал к Боровицкой башне, высунулся меж зубьев стены; вид, открывшийся мне, ужасал, потрясал, завораживал.

– Матка Боска! – неожиданно вымолвил я, менее всего ожидая от себя такой реакции. Польские корни, давно позабытые, язык, который не учил никогда, проснулся как-то неожиданно, не в том месте и не в то время… хотя нет, именно там и тогда, где надо. Как я выкопал в архивах, мои предки прибыли в первопрестольную четыреста лет назад, еще вместе с Лжедмитрием Первым. И оставшись, должно быть, в точности как и я, глядели на подходящее к Кремлю войско гражданина Минина и князя Пожарского, прячась за зубцы тогда еще белоснежных стен. Ну и за разных бояр, скопившихся в Кремле и в том числе за Михаила Федоровича Романова, в январе следующего года провозглашенного царем.

Через двести лет предки мои снова оказались в Кремле, в составе войска Наполеона, и так же с кремлевских стен, тогда уже темно-кирпичных, наблюдали за разгоравшимся в Москве пожаром. Еще двести лет, и уже я сумел пробиться на эту стену с тем, чтобы наблюдать страшное. Как последний из своего рода.

С моста, от Знаменки, Волхонки, мимо дома Пашкова, про который, с появлением премьером покойного Виктора Васильевича ходило столько анекдотов, что я ни один сейчас не мог вспомнить, шла масса, нет, поток мертвых, в первых рядах – те  самые защитники Садового, или нападающие на них: добровольцы по-прежнему волочащие бесполезное ныне оружие, но не желавшие расстаться с ними и после смерти, с белыми повязками на рукавах. Охранения на площади не было, техника, согнанная в количестве двух десятков единиц, безмолвствовала. Единственный выстрел, который я слышал, пришелся в сам дом Пашкова, во флигель, он сейчас дымился. Армия, державшая последний рубеж обороны, разом исчезла, рассыпалась, не хочу думать, но скорее всего, разбежалась, увидев это неисчислимое воинство, стрелять по которому, все равно что дразнить слона дробиной. И вот ведь странно, пока я смотрел на подходивших и подходивших со всех сторон мертвецов, невольная мысль закралась в голову: как же так получилось, что им понадобилось всего восемь часов, чтобы пройти кратчайшим маршрутом от МКАД, до кремлевских стен? Неужто, никто не сдерживал? Неужто разбежались все? Или оказались пожраны, враз оцепенев, обомлев, загипнотизированные величием бескрайнего воинства, подпав под его влияние, влились в оное, даже не пытаясь оказать сопротивление.

Нет, немыслимо, невозможно. Я повернулся, и уже хотел спускаться, как вдруг увидел в этой толпе…. Нет. Не может быть.

С криком я бросился вниз. По железным ступеням Боровицкой башни в конце с силой ткнувшись в запертую решетку. Мимо меня текла бесконечная река нежити, и в этом потоке… Я тряханул решетку, что-то прокричал, счастье, что меня остановили раньше, нежели я сумел доказать свою силу и выбраться из западни в протянувшиеся ко мне руки. Впрочем, тогда я не понимал своего спасения, вообще ничего не понимал.

– Не стреляйте! – истошно вопил я, в лицо моего спасителя, – Прошу, не стреляйте! Там же она, она, вы слышите!

Меня не слушали, завернули руки за спину и уткнувши лицом в вековые кирпичи, какое-то время держали неотрывно, пока боль и ярость немного не отпустили. Руки на спине разжались, я поднялся, к изумлению увидев перед собой хорошо вооруженного Позднякова. Видя выражение моего лица, он всякую минуту готов был снова заключить меня в свои клещи. Я покачал головой и медленно побрел вверх, Поздняков шел следом, присматривая за мной, как за дитем, и одновременно пытаясь сообщить, что вертолет уже вылетел, Дениса Андреевича подготовили к эвакуации, осталось переправить во дворец, что до гостиницы, оттуда вывели всех.

– Кого именно? – спросил я, все так же пристально вглядываясь в расползающуюся как чернильное пятно по скатерти толпу мертвецов, пытаясь отыскать снова и снова знакомое лицо.

– Супругу его, Марию Александровну, Яковлева, Илларионова, Ресина, патриарха Кирилла, Марата Бахметьева. Кроме того, его тетю, Елену Николаевну, она здесь с самой гибели мужа, – ну конечно, а где еще размещаться самой богатой женщине страны, как не в самой престижной гостинице России. Она заведовала в Москве всем, а прикрытие супруги обеспечивал муж. Недаром, в бытность существования России, ходил анекдот: «Елена Николаевна в Москве хорошо строит. Причем всех».

– А так же протеже Марата, певец Чайка, – продолжал перечисление Поздняков, – простите, не представляю, какого он пола.

– Будем считать мужского. А Владислав Георгиевич, он как?

– Здесь, руководит переброской. Первый вертолет прибудет меньше чем через час. Он уже в пути, только поднялся, – я поблагодарил, хотел что-то спросить, но выхваченный из толпы краем глаза знакомый облик заставил меня немедля переменить все планы и с криком вырвавшись вперед, умчаться от Позднякова вперед и вниз, через открытый проход в соседней башне. Мое счастье, Семен последовал за мной, его стараниями, а так же встречным огнем двух охранников и семи сотрудников Администрации, мертвяки оказались отогнаны, а я смог подобраться к трупу той, которой обещал ковчег и спасение.

Она все решила сама, наверное, едва я ушел. Действовала настолько целенаправленно, продуманно и аккуратно, что предусмотрела даже прощальную записку, прикрепленную скотчем на рубашке Валерии, продырявленной в нескольких местах бездумными пулями. Записка, к истерическому смеху моему не пострадала, я прочел несколько строк, в которых она сообщала о своем диагнозе, предательски выданном тестом, о невозможности иного рода встречи, о сожалении за все будущие неудобства, которые могла причинить своим поступком; просила прощения, объясняя, что не может поступить иначе, и прощалась. Все же подписавшись Настей, наверное, ее на самом деле так звали.

Я медленно поднялся. Третий раз разгибаясь над трупом девушки. Первым была трагедия, потом… да, пожалуй почти фарс, а теперь… я уже не мог дать ответ. Нет я ее не любил, я… просто желал ей добра. Хотел помочь…  пусть бы ей одной из всего множества живых, что сейчас по всей Москве прекращают свое существование, переходя на сторону нежити. Попытался сделать то, о чем она мечтала, не ради себя, но ради своего нерожденного ребенка.

Я поднялся, влекомый Семеном, и послушно последовал за ним в Кремлевский дворец. Мертвые наступали, повсюду валялись бесчисленные трупы, особенно много со стороны Троицкой башни: единственное место, где живые еще одерживали верх над мертвыми, не давая тем просочиться в узкие ворота. В дверях увидел Владислава Георгиевича, энергично машущего рукой и что-то выкрикивающего в рацию. Увидев меня, он покачал головой.

– Торопец, вы заставили нас побегать. Да, и почему до сих пор безоружны? Давайте без разговоров, в женском туалете дворца небольшая оружейная, что натаскали. Семен, проводите Артема и подберите себе что-нибудь получше вашего позорного Калашникова.

Мы спустились в туалет, детские впечатления, когда я ходил сюда с мамой, лет в пять, кажется, на «Маленького принца», ел какие-то сладости и бегал по лестницам, поглядывая вниз, через стеклянную наружную стену.  Очередь в женский туалет всегда была длиннее, но отпускать меня одного в мужской мама не решалась.

Теперь все было иначе. На столы навалены цинки патронов и магазины, возле кабинок лежат штабеля автоматов, пистолетов и карабинов. Вокруг суетятся люди, что-то берут, что-то откладывают, дважды заходили девочки, как ни странно, тоже за оружием. Хотя нет, почему странно, сейчас все на равных. Как до Екатерины Великой, придумавшей для Руси подобное разделение на М и Ж. Семен сбросил свой Калашников, взял лежавший на полу «Абакан», передернул затвор, выбрал магазин из тех, что покрупнее, подал мне. Тут же дал и еще два, велев распихать по карманам.

– Вкратце, – быстро произнес он. – Это штука получше. Но со своими хитростями. Стреляет куда кучнее АК, но несколько его тяжелее, примерьте, – я все время поглядывал на полуоткрытый ход вниз, откуда вносили оружие. – Не отвлекайтесь, Артем. Лафетная схема, откат происходит внутри замкнутой системы, так что не волнуйтесь за плечо. Переключатель позиций стрельбы вот здесь, я вам ставлю на «двоечку» – будете стрелять дуплетом. Если что переведете вверх или вниз, для стрельбы длинными очередями или одиночными выстрелами. Ни то, ни другое не рекомендую, точность падает. А это оптимум, будете сносить головы без вопросов. Вроде все, да магазин отводится как и у любого другого автомата. Вы меня поняли? – пока Семен объяснял, он механически собирал патроны для своего автомата, хитрого, прежде я таких не видел, впрочем, не особо ими интересовался, но чтобы двуствольный… а вроде был с Денисом Андреевичем на какой-то выставке «Росвооружения».  Поздняков любезно пояснил мне, влезшему с вопросом про его оружие, что это автомат-гранатомет 80.002, нормальное название пока не придумали. Да два ствола, один стандартный на пять, сорок пять, другой мощный, на двенадцать и семь, самозарядный, но им удобно косить особо стойких.

Семен перехватил автомат, забросил на плечо, и велел мне поторапливаться с гранатами. В дверь зашла, слегка пошатываясь, девушка в форме спецназа ФСБ, в руках держала ящик гранат, сообщила, что по канализации мертвяки тоже продираются сюда, заткнуть их не проблема, они справятся. Неожиданно пошатнулась и упала, от греха подальше ее немедля расстреляли. В проход пошли двое штатских забрав с собой побольше гранат. Поздняков вытащил меня из туалета, ошарашенный происходящим, я повиновался ему, как кукла наследника Тутси. Только наверху, встретившись с отбитым у неприятеля министром образования, выглядевшим, в точности как я, отбился от вцепившихся рук.

– Денис Андреевич, где он? – спросил я у сопровождавших министра.

– В Архангельском, молится, – не слушая Позднякова, я выскочил на улицу, едва не попав под дружественный огонь, да и названьице придумали для оправдания убийства своих, Семен последовал за мной, отстреливаясь одиночными, мертвяки падали один за одним, мазать он не умел.  Подбежав к двери, он остановился, я вошел внутрь.

Денис Андреевич стоял в темном храме с погасшими свечами и лампадами, службы здесь не проводились с последней всенощной. Я подошел к президенту, он не молился, не знаю, может, не находил слов, просто говорил вслух с собой:

– Странно все это. Динора Назаровна ушла, все началось, пришла, все кончилось. И всего-то два месяца прошло. Я думал больше, да нет, я почти до самого конца полагал, что все повернется за нас. Когда Виктор Васильевич еще жив был… – я не понимал, мне казалось, он разговаривает с Всевышним, и в то же время  обращается к убиенному Пашкову. – Все же это странно, нет, не страшно. Мне странно. Два месяца, вроде такой малый срок. А все вот разом было уничтожено. Не мертвыми – живыми. Это ли не странность. И сражались за благое дело, с порождением зла, а вышло – сами с собой. Со своим прошлым. Ведь без прошлого нет и будущего, а когда оно восстает на настоящее, значит будущего действительно нет. Каюсь, я еще думал, когда Виктор Васильевич ушел, что вот теперь мне никто не будет мешать, что теперь я сам по себе, что освобожусь, расправлю крылья. А ведь именно тогда перестал верить в то, что мы победим. Ведь мир либо сметен, либо уверовал в неизбежное. А я стою и все решаю и жду. И мне все кажется, что я по-прежнему главный, и от меня все зависит. Номинально я все еще продолжаю оставаться главой государства, хотя какого именно? Но расправить крылья… хоть один раз. У меня даже во время войны с Грузией не получалось достучаться до Илларионова, будто он не хотел воспринимать приказы всерьез. Ждал подтверждения. Сейчас уже не от кого, – и неожиданно обернулся.

– Денис Андреевич, простите, что помешал вашему уединению… – начал я, но президент меня перебил.

– Артем, хорошо, что зашли. Я размышлял тут, наверное, что-то вы слышали. Как обстановка? Мы еще можем сдерживать наплыв? – и следующая фраза заставила меня посмотреть на президента иначе: – Как там златоглавая? Может еще выстоять хоть немного? Знаете, я хотел бы подготовить обращение.

– Денис Андреевич, мы проигрываем бои на Боровицкой улице, все отступают в Государственный Кремлевский дворец, баррикадируются там до прибытия первого из вертолетов, он уже вылетел, с минуты на минуту будет здесь. Вам надо спешить.

– Значит, я не успел? – спросил он меня, кажется, не особо вдаваясь в смысл безумных слов. – Я почти подготовил обращение, значит…. Ладно, не говорите, Артем, я все прекрасно понимаю. Но здесь так тихо, почти не слышно выстрелов. Так хорошо. Меня всегда успокаивали церкви. В них я находил отдохновение. Как странно, как непривычно…. И Виктор Васильевич… – он замолчал и продолжил другим тоном: – А с автоматом в церкви… нехорошо это.

Мы вышли, снаружи нашу перебежку прикрывали человек десять, из которых к концу автоматной стрельбы осталась половина. Зомби хлынули с Боровицкой, сметая все на своем пути. В ход пошли гранаты, но не всегда удачно, бросали «лимонки» и сами же попадали под свистко разлетающийся чугун. Умеющих держать оружие в руках становилось все меньше и меньше, свободная для живых площадь существования так же сокращалась.

– А что Москва? – спросил президент сызнова, уже добравшись до обширного вестибюля дворца.

– Стрельба еще слышна, – произнес кто-то из оборонявших подступы. Дворец располагался так, что охранять его приходилось очень многим, а огромные окна разбитые в первые же минуты обороны, оказались манком для сотен мертвецов. Когда ответ на вопрос президента был произнесен, где-то в районе гардероба послышалась торопливая стрельба, рация ожила у Нефедова в руках, он как командующий последней операцией, приказал сдать первые два этажа и закрепиться наверху, кажется, больше никого из шишек спасти не удастся, всем закругляться и пробиваться, пока возможно к дворцу – и сразу на лестницы.

Тарахтенье автоматов перекрыл недалекий взрыв, по рации сообщили, что снаряд попал в кремлевскую стену в районе набережной. Денис Андреевич почему-то улыбнулся.

– Значит, еще есть порох в пороховницах, значит, еще живы и сражаются, – его поспешно увели наверх. Директор покойной ФСБ подошел ко мне, взглянул на автомат, кивнул.

– Ну как стреляется? – я пожал плечами, признаваться, что не сделал ни единого выстрела, не хотелось, Нефедов продолжил мысль: – Раз так, давайте отходите с Поздняковым. Я еще задержусь, подожду оставшихся.

– Владислав Георгиевич, вы же понимаете, что вряд ли кто-то… – это ему говорил сам Поздняков, выступавший в роли заместителя командующего, в ответ Нефедов покачал головой и сухо ответил: «исполняйте», Семен только кивнул и повел меня наверх. Едва мы добрались до середины пролета, внизу хлопнул взрыв, еще один, кто-то в отчаянии стрелял из гранатометов уже в самом здании. Рация Позднякова захрипела.

– Они в концертном зале, поднимайтесь все… – шипение. Семен опустил рацию и крикнул Владиславу Георгиевичу. Но в ответ получил только «подожду чуток». Мы стали подниматься. Внизу грохнуло подряд два взрыва, довольно мощных, массивная люстра, свисавшая с потолка на этаж, закачалась, посыпалась штукатурка. Семен потащил меня скорее, я же, напротив, задержался, чтобы посмотреть, не случилось ли чего с Нефедовым. Автоматная трескотня приближалась, Поздняков рванул меня. Снова взрыв, еще ближе, лестница заходила ходуном. Еще один взрыв, четвертый. Наконец, мы оказались наверху, Семен повлек меня к выходу на чердак, его стерегло четверо в штатском, одного я кажется, помнил по работе, или нет, когда человек в костюме берет в руки автомат, он становится неразличим среди толпы таких же, как странно, но без оружия, я мог легко бы догадаться, кто передо мной, сейчас несколько мгновений пытался понять, без толку,  Поздняков проволок меня еще выше.

Чудовищный грохот заставил здание заходить ходуном, точно во время землетрясения. Я обернулся, в дверной проем ударила бетонная пыль, вызывая кашель и резь в глазах.

– Да что ж они там делают? – измученно произнес я. Никто не ответил, снизу послышались шаги. Слава богу, торопливые, значит, свои.

– Закрывайте дверь и сматывайтесь, – рявкнул Владислав Георгиевич, чья фигура прорезала пыль и предстала перед нами. – Вот черт, их уже нечем останавливать. Надо взрывать лестницу.

– Есть еще черные ходы, – напомнили ему. Он выругался, приказал уходить всем, и подгоняя нас, попытался закрыть эту дверь, не получилось, вероятно, перекосило во время последних взрывов. Мертвые приближались, я слышал их клокотание и бульканье, шорох ног приближавшиеся с каждым неверным шагом к двери. Нефедов бросил пару гранат вниз, одна за одной, они юркнули в бетонный туман, поскакали как орехи, и, наконец, разорвались, разнося в клочья всех, кто находился вокруг.

В дверь бухнули осколки. Нефедов рванул меня, снова задержавшегося на лестнице, за собой, приказывая всем выбираться на крышу. Сзади еще раз бухнуло, теперь уже непонятно что, послышался протяжный визг и скрежет, и после долгий грохот: верно, рушилась лестница. Нефедов продолжал тащить меня, не обращая внимания на какие-то странные хлопки позади, новые разрывы, пол уходил из-под ног, коридор шатался, словно пьяный матрос, мне казалось, еще минута и здание развалится. Но обошлось, поворот, мы выбрались на лестницу, а затем оказались на крыше.

Вертолета еще не было, я оглянулся по сторонам, на плоском прямоугольнике крыши съежившись, как всегда, сидело несколько человек спасенных, возле них стоял Семен Поздняков. Вытащив меня с лестницы, Нефедов подошел к сидящим, по ходу что-то произнес Семену, тот кивнул и пошел к лестнице. Баррикадироваться тут было нечем, гранат оставалось всего ничего, наверное, пришло время отстреливаться. Поздняков заглянул внутрь, нет, покачал головой, еще не подошли, я несколько успокоено вздохнул.

К Нефедову подошла Мария Александровна, что-то произнесла, тот в ответ пригласил ее отойти поближе к краю. Я смотрел на них, однако через мгновение все мое внимание привлек к себе взрыв в доме на набережной. Столб дыма поднялся над массивным творением Иофана, через минуту последовал еще один разрыв, что-то грохнуло уже внутри здания – и наступила тишина. Такая, какой я не помню. Словно разом выключили звук. Ни стрельбы, ни грохота орудий, ни разрывов, ничего. Ватная тишина окутала спрятавшихся на крыше. Яковлев так же поднялся, почуяв мертвенность этой тишины, подошел к краю, пристально вглядываясь вниз. Мертвые, повсюду только мертвые, словно призраки, они постепенно подходили ко дворцу. Я вздрогнул, пристально вслушивался в тишину, напрягаясь, пытаясь уловить хоть что-то малейшее движение жизни.

Нет, напрасно. Москва попросту перестала существовать. Вот так, в одночасье. Половины суток не прошло с начала конца. Из сценария последней битвы безжалостно выдернули несколько самых важных страниц. И вот, одиночество на крыше бывшего дворца съездов, съежившееся ожидание прибытия вертолета.

Он прибыл только через десять минут, с заметным опозданием. Или это с такой скоростью прекратилось всякое сопротивление жизни? – мои часы остались где-то в истекшей ночи; обычно, я никогда не забывал их, но тут случай особый; возможно, последней их видела та, которую я просил не расстреливать на моих глазах, пускай уже и мертвую.

Легкое тарахтенье прибывавшего вертолета я принял поначалу за признак жизни, но нет, то летел громоздкий тяжеловесный гроб, жаждущий принять на борт полторы сотни покойников. Увидев его, Мария Александровна кивнула головой и что-то сказала Нефедову, тот грустно улыбнулся, слов слышно не было. Пожал плечами. Они отошли в сторонку.

– У тебя такой вид, – произнесла она тихонько, чтобы никто не слышал, – будто ты уже все решил.

Он посмотрел на Марию Александровну. Устало кивнул.

– Прости. Я действительно все решил. Я говорил тебе…

– Да, но Влад…

– Прости, – повторил он едва слышно. – Я не смогу. – обнял ее, она попыталась отстраниться в первый момент, но затем порывисто стиснула его в объятьях. Вжималась, что было силы, по-прежнему не в силах поверить его словам; еще вчерашним вечером – или уже ночью? – исполосовавшим сердце. Он, совсем как в прежние, давно запамятованные, времена, прижал ее голову к плечу и нежно гладил распущенные волосы, перебирая пряди. Ничего не говоря более. Кажется, в том телефонном разговоре всего сказанного вполне достаточно: и ее просьб и его аргументов. И их общей точки неприкосновения – Дениса, – на которого вроде бы и ссылались обе стороны, но никто из собеседников не упомянул даже местоимением.

– Ты меня бросишь.

– Я тебя оставлю, – и снова разговор в котором присутствует незримо их общий знакомый школьных времен, имя которого нельзя поминать всуе. Впрочем, он здесь и вполне реален, сидит в центре крыши дворца, рядом с патриархом, Кирилл что-то говорит ему. – Тебе так лучше.

– Тебе так проще, – в унисон ответила она. Нефедов посмотрел на нее, затем неожиданно кивнул.

– Наверное, ты права. Просто я не могу тебе позволить остаться.

– Ты не хочешь даровать мне эту возможность. Я бы осталась.

– И оставила… ты не можешь.

– Ты знаешь… и пользуешься этим. Ты знаешь, я привязана, и не хочешь отвязать. Ты никогда этого не хотел. Ты пытался быть рядом, но так, чтобы не нарушить моей связи, вроде бы тут, но всегда ускользаешь, стоит только мне коснуться, растворяешься меж пальцев. Ты хотел быть со мной во грехе, обладать мной тайно и… – неожиданно она замолчала. И зашептала слова прощения. Они по-прежнему не могли разъять рук, так и стояли вместе. Беседовавший с Кириллом не обращал на них ни малейшего внимания, полностью сосредоточенный на рассказе о своих переживаниях в пустом угрюмом соборе.

– Я не посмел бы встать, – тихо произнес Нефедов, когда она отплакалась.

– Вот именно, – жарко зашептала она. – Вот именно, не посмел. А я… ждала… особенно тогда, в Ново-Огареве.

Он ничего не ответил, снова распушил волосы, пропуская меж пальцев.

Рокот вертолета заставил их обернуться. Волосы взметнулись, затрепались на ветру, подобно знамени, опали и взметнулись снова.

– Ты бросишь меня.

– Я оставлю.

– Ты так привык к одиночеству. Прости, я не… я лишь констатирую факт. Я для тебя как иллюзия. Давно забытая фантазия, – он помолчал.

– Наверное, ты права, – наконец, произнес Нефедов, глядя ей в глаза. Она отвела взор. – Наверное, ты всегда казалась мне недоступной, когда ушла и я, лишь в последнее время смел надеяться… даже не знаю, как тебе сказать… решился заговорить с тобой, после встречи в Ново-Огареве. Если бы не все это… хотя нет, именно все это и заставило тебя оказаться там, – она смотрела на него не отрываясь.

– Значит… я чувствовала, ты хотел этого. Я знала, – она куснула губы, до крови, не замечая, – я понимала. По выражению твоего лица, по тому, как ты смотришь на меня, по твоим рукам, по жестам…. Я ведь… мы ведь так хорошо знаем друг друга…. Ты мог бы догадаться о том же.

– Я понял. Но не посмел.

– Почему? – с мукой в голоси вскрикнула она, кажется, заглушив даже рев заходящего на посадку вертолета. Он не ответил. Мария Александровна еще сильнее прижалась к Нефедову и замолчала. Слезы душили ее, но выпустить их на волю она не смела.

Через минуту он разжал объятия. Все кончилось. Она с тоской взглянула последний раз на него, и отошла, безмолвно, безнадежно. Нефедов продолжал стоять на том же месте, пожирая ее глазами, но по-прежнему не в силах произнести тех заветных слов, что она ждала от него, так давно, так долго, что казалось, слова эти не нужны более. И все же….

Грохот заставил всех нас пригнуться, летающий гроб завис над нами и стал медленно опускаться. Из его металлического нутра выскочило двое солдат один бросился к Илларионову, спрашивая, где все остальные, и сколько всего надо будет сделать заходов. Александр Васильевич куснул губы и широким жестом обвел крышу.

– Надеюсь, поместимся, – крикнул он, шутка оказалась столь горькой, что не воспринималась таковой, солдат ответил утвердительно. Странно, я первый раз, и видимо, последний, видел как Илларионов шутит. Чем-то он напомнил мне Груденя, однако, видение тотчас исчезло. Нефедов все еще стоял в отдалении, я подошел к нему, он что-то бормотал себе под нос, завидев подходящего, тут же переменил лицо.

– Торопец, что не торопитесь? – я пожал плечами.

– Не имеет значения. Вся эта суета. Не то. Я остаюсь, – он пристально вгляделся в мои глаза. Нет, следов безумия не обнаружил.

– Вы серьезно? – на всякий случай спросил он, видимо, надеясь на такие же бессмысленные ответы, какие давал Денис Андреевич.

– Совершенно. Мои мертвые все здесь. Одна даже пришла ко мне… она тут, лежит внизу  с простеленной головой. Мне просто незачем куда-то уезжать, – неожиданно он закивал головой. – А вы я так понимаю, тоже?

– Вынужден согласиться. Не хочу, чтобы затягивалось мое пребывание на том свете, – полагаю, он имел в виду бункер.

– Даже вместе с ней, – его лицо посуровело, но Нефедов сдержался.

– Тем более, вместе с ней. Были бы вы другим человеком, Артем, я мог с вами говорить на одном языке, – Нефедов отвернулся. Отпускать его так, с лишней болью, не хотелось. – Владислав Георгиевич, один вопрос. Как вы считаете, почему Москва так быстро пала?

– Вам это действительно интересно? Или просто отвлекаете. Хотя… я сам думал об этом, когда тишина наступила. Странно, не так ли? – я кивнул. – Именно странно. Будто все, кто мог еще сражаться, неожиданно выбросили белый флаг.

– Я об этом и подумал. Москва могла продержаться и дольше.

– И не подпускать мертвяков к стенам Кремля? – он усмехнулся недобро. – Отчасти из-за этого. Кажется, вера рухнула. Вот так держалась тысячу лет, держалась, а потом в один момент вся и рухнула. Мы как в древнем Египте, привыкли обожествлять правителей, не особо задумываясь, кто там, под маской фараона, быть может, женщина, или грек или римлянин. Неважно, главное, царь-батюшка, спаситель, надежа и опора. А нет царя – ничего нет. Умер Виктор Васильевич, расстрелянный своими же, и все. Как колосс на глиняных ногах…

– Вы думаете, смерть Пашкова…

– Не знаю, может быть. А может поняли, что все без толку. Устали выживать. Устали сопротивляться. Сдались. Съежились, – я вздрогнул невольно, Владислав Георгиевич будто прочел мои мысли. – Да и мы сами съежились. Вот и остались… и мы и они, наедине. А потому… – он снова вздохнул и не стал заканчивать, и так все понятно. Махнул рукой только и, развернувшись, принялся за погрузку последних беженцев. На борт вертолета, кому-то видевшегося гробом, а кому-то ковчегом, последней взошла Мария Александровна. Задержалась в дверях, но так ничего и не сказала, они с Владиславом Георгиевичем обменялись долгими взглядами. Я подошел и стоял, ожидая своей очереди на прощание.

Выстрел раздался от лестницы, все разом обернулись. Поздняков словно извиняясь за вторгавшихся, поднял автомат.

– Приближаются, поторапливайтесь, – сказал он. Я подошел ближе.

– А вы что же?

– Мое дело стрелять, – довольно холодно ответил Семен. – Вы-то не медлите. Этак без вас улетят.

– Я остаюсь, – прозвучало как лозунг. Или название фильма. А потому добавил. – Я и Владислав Георгиевич. – Поздняков проморгнул.

– В самом деле? Я не знал. Что ж так? Впрочем, – тут же оборвал себя он, – мое дело стрелять.

– Семен, прекратите вы эту холопщину. Почему вы не летите?

– А куда, я ж тут как пес на поводке. Полжизни провел, все отдал. Куда мне теперь лететь? Другое место сторожить и без меня охотники найдутся. Так что я тут достреляю. А вы-то почему, вроде и молодой и в аппарате и вообще, – я объяснил, как мог. Семен молча смотрел, потом кивнул. – Значит, каждый останемся со своими мертвыми.

– Именно, – кажется, это его немного утешило, потрясши автоматом, заметил, что давно бы уже сиганул в эту погань, да через себя переступить не могу. Я согласился, мне тоже претило стать никем, впрочем, любое самоубийство даже в нынешних самоубийственных условиях казалось мне чудовищным нарушением какого-то внутреннего этикета.

– Артем, поторопитесь, – это Денис Андреевич ожил и требует к себе своего первейшего из помощников. Оставив Семена, я подошел к вертолету. Президент высунулся из чрева, интересуясь, почему не торопятся ни Нефедов ни этот… который охраняет лестницу. Времени совсем мало. – И Виктор Васильевич куда-то запропастился, – неожиданно прибавил он. За его спиной появилось и пропало тотчас лицо супруги, Мария Александровна, белая, метнулась и сгинула.

– Виктора Васильевича уже нет, – напомнил я. Президент кивнул, потрясши головой, пробормотал что-то про себя. Мне невольно стало жалко его. Я спросил: – Денис Андреевич, а куда ж вы летите?

– В Жуковский, там организовано убежище для лиц… послушайте Артем, вы все прекрасно знаете, – президент уподобился человеку в ветреный день, когда облака то застилают его, покрывая темнотой, но их действие не вечно, и продолжающееся гонение ветра уже сдувает их прочь, высвобождая стоящего на земле, даруя его разуму ясный солнечный свет – вплоть до появления нового облака.

– Я не полечу, Денис Андреевич. Поэтому и спрашиваю вас, что вы-то там будете делать? – Денис Андреевич стушевался. Несколько мгновений он пристально разглядывал меня, наконец, хмыкнул, откашлялся и произнес:

– Вам надо лететь, Артем, вы мне нужны.

– У вас там будет достаточно советчиков и помощников. Посмотрите какие люди уже собрались и ждут отправления в свой парадиз, в подземелье обетованное, – я вспомнил Настю, и меня понесло. – Начнем по порядку. Вашим духовником будет сам патриарх всея Руси и окрестностей Кирилл, вашим защитником станет министр обороны, а  с беспорядками разберется министр внутренних дел. К тому же с вами отправляется вице-мэр столицы, со всеми своими богатствами, так что голодать вы точно не будете, а кроме того, сама супруга бывшего мэра, вы будете, как всегда, строить и жить помогать. Больше того, у вас нашлось место и для министра образования, значит, с этим проблем не будет. Не будет проблем и с культурным досугом – его постарается обеспечить знатный творец андеграунда Марат Бахметьев, плюс его протеже, уж простите, не знаю, к какому полу отнести – Чайка.

– К мужскому, – возмущенно пискнула Чайка.

– Как угодно. Известный попсовый певец, перепевший все хиты конца позапрошлого – начала прошлого веков. Гранская, Лемешев, Козловский, Шаляпин, Козин, Вертинский и чета Фигнер в одном флаконе. Завидую вашему репертуару, любезнейший.

– Никакой я вам не любезнейший.

– Как угодно, нелюбезнейший. Ба, да тут я вижу и оппозицию, стало быть жить вы будете, господин президент, по всем канонам демократического строя – простите, Глеб Львович, я прав? – Устюжный кивнул, – вы-то каким чудом пробрались в ковчег?

– Денис Андреевич любезно пригласил меня пожить в гостинице… здесь, в Кремле, очень высокая честь для меня, и очень большая любезность со стороны…

– Простите, Денис Андреевич, без оппозиции, как и раньше….  Александр Васильевич, скажите, кто охраняет объект в Жуковском?

– Торопец, забирайтесь быстрее или дайте нам улететь.

– Вертолет заправлен на всю катушку, а тут вас всего ничего. Уж потерпите две минуты, прошу вас, я договорю, и вы больше меня уж точно не услышите, – Илларионов нахмурился.

– Так что вы хотели?

– Последняя просьба умирающего. Хотел узнать, какого пола охрана на объекте – и все, больше я вас тревожить не стану, – Илларионов уставился на меня, как на умалишенного, но затем, спохватившись, уж не знаю, задел ли его вопрос или действительно встревожил, ответил:

– Да, вы правы, только мужской персонал.

– Вот видите, хранительниц очага у вас будет только две. А про продолжательниц рода я к сожалению так вам покажу, – и я развел руками. – Как вы знаете, Мария Александровна уже несколько лет неспособна иметь детей в силу обстоятельств психологических, не буду о них, а Елена Николаевна, в силу исключительно возрастных, не так ли. Елена Николаевна? – она с неохотой кивнула. Я снова повернулся к президенту: – Вынужден вас огорчить, Денис Андреевич, но ваш славный коллектив, всё сплошь из пожирателей плоти и крови христовой обречен на вымирание чисто физически, если не найдете, конечно, другой бункер, где спасутся, хотя бы балерины Большого театра – труппа «Лебединого озера», к примеру.

– Торопец, прекратите немедля! – рыкнули уже за спиной. Нефедов, понятно. Я обернулся, попросил прощения – у него, не у улетавших. Снова повернулся к президенту, он успел спросить про пожирателей, но прежде, чем я ответил, Кирилл  напомнил про обряд причащения, заметив, что «этот атеист хамски перевирает суть таинства, закрывайте дверь, Денис Андреевич, прошу вас». Что президент и сделал, кивнув мне на прощание и снова пожалев, что Виктора Васильевича с ними нет.

– Будет, Денис Андреевич, непременно будет, – прокричал я улетавшему вертолету, в иллюминаторе которого увидел на мгновение лицо Марии Александровны. Нефедов не сдержался, махнул ей рукой, лицо тотчас исчезло. Я обернулся.

– Бросили паясничать? – уже без прежнего нажима сказал Владислав Георгиевич. – И то хорошо. Теперь такой вопрос на повестке дня – так сдадимся или еще посражаемся, патроны вроде есть? – спорить с ним не стали, Семен невольно улыбнулся, я кивнул головой, до сей поры применять автомат не приходилось, так хоть узнаю, что почем.

– Будем как три брата Горация, против бесконечного множества братьев Куэрациев.

– Артем, – снисходительно произнес Нефедов, – ваша любовь к латыни в частности и Риму вообще, вас погубит.

– Уже, – ухмыляясь во весь рот, и отчего-то радуясь, как ребенок, сообщил я. – Всё равно все погибнем.

– И чему вы радуетесь, позвольте узнать?

– Так не просто ж так. Со смыслом.

– И только…

– Представьте себе, – Нефедов махнул рукой, хотя Семен слушал наш разговор с улыбкой на лице. – Лично я просто так сдаваться не буду.

– А последний патрон?

– Увольте. Да и вас я тоже не смогу, – Нефедов скривился:

– Тогда толку от вас…. Ладно, хоть навыки вспомню.

– А я стрелять научусь. А то все фехтую, а кому это надо? – в эти последние минуты мой душевный подъем был необыкновенен, энергия била через край, заряженный адреналином, я натурально, готов был броситься в коридор, полный мертвецов. Владислав Георгиевич дал знак Семену, тот отворил дверь.

– Запускайте. А вы, Артем, отойдите, а то еще нас перестреляете, – оба засмеялись, я присоединился к их смеху, в эту минуту мы действительно походили на малых детей. Последний взгляд в сторону востока, на черную точку, исчезавшую в не по сезону жарких солнечных лучах. Там, далеко, громоздились кучевые облака, медленно приходя в движение, наращивая массу, клубясь и вырастая, верно, сегодня будет дождь, вполне возможно и завтра. В этот момент вертолет окончательно скрылся из видимости, сгинул вдали, в коридоре послышалось топотание и клохтанье.

– Удачной охоты! – воскликнул я, поднимая автомат и прицеливаясь. Первый раз в жизни. Мне посоветовали передернуть затвор, секундное запоздание, и я вблизи, совсем рядом, увидел тех, за кем ездил когда-то, в незапамятные времена первого августа, в далекий-далекий, позабытый временем Ярославль.

Следующие пятнадцать минут я был по-настоящему счастлив. А после… кажется, меня убили.

Эпилог

Все имеет свои пределы. Нет, лучше так: все пройдет, и это тоже. Это изречение, написанное на кольце царя Соломона, как и много чего другого, он все же вспомнил. Неожиданно, когда меньше всего ожидал этого. Когда уже ничего не ждал – именно в тот момент ему и пришло его прошлое, отторгнутое в запамятованные времена. Теперь он даже мог сказать в какие именно. Теперь он мог многое сказать. Жаль, некому.

Все ушли, рано или поздно все уходят, но тут всех поторопили со сцены, невзирая на заслуги, на звания, на миссию, несмотря ни на что. Ему показалось, там, наверху ли, внизу ли, неважно где, но понадобилась чистая площадка на земле – и старый, исчерканный лист было решено поскорее перевернуть. Он понимал сейчас, все и так бы этим закончилось, нет, не столь глупо и быстро, хотя почему нет, возможно, еще глупей и быстрее, ведь сколько придумано способов самоистребления, просто в этот никто не верил, он и придуман-то был шутки ради, для отвлечения внимания от всех прочих; наверное, поэтому он и оказался судьбоносным. А может причина другая, ну да какой смысл искать ее сейчас, все равно не докопаешься. Да и не в причине дело: мир человеческий столько раз пытался уничтожить сам себя, но всякий раз что-то непременно останавливало его, подчас казалось, вмешательство свыше. Которое теперь передумало помогать…

Он наблюдал за этим падением, сперва со страхом, потом, переборов его, с любопытством,  с нескрываемым интересом. Тогда еще, беспамятный, он называл себя Косым, впрочем, именовал так и поныне, ибо отвык от когда-то полученной имени-фамилии, казавшейся теперь пустым набором звуков. Тогда еще он боялся людей, стремясь к тем, кто его понимает, оценивает и, быть может даже, по-своему любит. А разве не это главное в том свихнувшемся мире, который он покинул пусть не по своей воле. Но возвращаться не стал. Даже чтобы помочь. Не смог вернуться, и лишь смотрел, сперва отстраненно, но потом все с большим азартом, точно единственный болельщик на стадионе, за происходящим вокруг него, в твердой уверенности, что уж его-то это не коснется. Видимо, в точно такой же уверенности пребывали и остальные, даже когда все рушилось, многих не покидала эта стойкость или апатия или беспробудная лень сознания, не желавшая всмотреться попристальней в разворачивающуюся драму. Не желавшая мешать сну разума. Даже тогда, когда все демоны подсознания, содрав последнюю пленку человечности, вырвались на свободу, – и в эти дни сон казался беспробудным. Люди так и не пробудились от него – и чем, спрашивается, тогда живые отличались от мертвых?

Это самое смешное в истории – ответ на вопрос об отличиях. Чем пристальней он вглядывался, тем меньше различий находил. Под конец их не стало вовсе, и лишь одно не особо важная черта все же различала людей и нежить. Отношение к подобным себе. Если мертвым изначально было все равно, но они экономили свою численность, и старались не расходовать себя понапрасну, то живые… живые всегда находили претензии друг к другу – и тем переходили в стан своих безмолвных бесчувственных, безразличных оппонентов.

Ижевск не справился с собой. В ту же ночь, когда живые пели незнакомые Косому песни, стараясь сделать все, чтобы выделиться – и в то же время остаться толпой – их бывшие братья и сестры пришли к ним разделить эту полночь. В городе ввели осадное положение, перемещаться возможно было только с письменного разрешения коменданта города, транспорт встал, в Ижевск спешно стянули бронетехнику.

Но это все, что смогли сделать живые. Куда успешнее они продолжали выяснять отношения меж собой, – на помощь Удмуртии прибыли войска из сопредельных, теперь уже, независимых княжеств – Башкирии и Татарстана. Они и выясняли отношения друг с другом, за право владения новой территорией – как шкурой неубитого медведя. И зеленые флаги одного княжества перехлестывались с зеленью другого. Бронемашины гонялись по городу, отстреливая неправильные войска, сокращая и без того хлипкий десант, отыгрывая и сдавая территории. Потом настало короткое время народного ополчения, совсем недолгое, когда союзнические войска растворились в городе и его окрестностях, Ижевск заполонили люди с оружием и в красно-черных нарукавных повязках.

Поначалу они мужественно обороняли город, проявив себя во всем великолепии. Они освобождали Ижевск и от башкирских и от татарских завоевателей, они зачищали свою столицу от зомби. Вот только распахнутые настежь двери магазинов сбили их с пути истинного. Мародеров среди них становилось се больше и больше, покуда город не наводнили жаждущие легкой наживы торопливые прожигатели жизни. Горожане в привычном понимании этого слова исчезли – либо бежали прочь, либо обратились, либо открыли в себе иные черты, позволившие им на время стать хозяевами города. Косой смотрел на дорогие машины, рассекавшие изуродованные танками улицы, подскакивающие на колдобинах, с людьми, увешанными в равной степени оружием и драгоценностями, кричащими что-то на понятном только им одним языке, иногда они даже махали чем-то, похожим на знамя, но оттого лишь, что не знали иного способа выразить себя.

А под конец, в начале октября, должно быть, исчезли и они. Погибли в перестрелках, обратились, разбежались, пытаясь унести свои сокровища, позабыв о главных – еде и бензине. Канули в Лету. Он, единственный оставшийся из живых, бродил по опустевшему Ижевску, впервые за много дней поняв, что ему никто не может угрожать, и удивляясь переменам, происшедшим с городом за истекший со дня его последнего явления месяц. Разглядывал опустевшие, разоренные, сожженные дома, уничтоженные магазины, кто-то умудрился даже расколотить библиотеку, книги в том числе и довольно старые, еще с «ятями», попросту валялись на улице, орошаемые стылым дождиком.

Он бродил по городу, словно турист, попавший в Помпеи, мало что понимая, но удивляясь поразительной достоверности разверзшейся перед ним человеческой трагедии. Надписи на стенах, вернее, сперва плакаты, немилосердно содранные, замалеванные, и поверх них нацарапано что-то убедительное, пробуждающее к действиям, вдохновляющее на подвиги, и уже поверх этого устремляющего – робкие, несмелые, почти беззвучные вопли о помощи – верно, мало кому, кроме создателей своих, попадавшиеся на глаза. Брошенные автомобили, раскрашенные в разные цвета, ставшие враз бесполезными БТРы, другая бронетехника, имевшаяся в городе, завезенная в него, подбитая или опять же перехваченная – и снова оставленная на произвол немилосердной судьбы. Огнестрельное оружие он находил на каждом шагу, любопытства ради поднимал его, смотрел – да, тут еще на несколько недель ожесточенных войн оставалось. Счастье, что они, эти недели, прошли в мире. Беда, что уже без людей.

Или нет? Прежде он мучился, решая для себя этот вопрос. Чем он для был для них – живых и мертвых? Чем они были для него, не живого и не мертвого, нашедшего свою странную середину, и вроде бы не то принятого шутки ради, не то отторгнутого морали для. Каковы вышли у него взаимоотношения с теми и с этими, вроде бы он стремился сперва покинуть бренный мир живых, потом вернуться в него, хотя и привыкнув, но не в силах долго пребывать среди мертвых; попытка возврата провалилась, он метался среди двух враждующих миров, и не мог найти себе пристанища. И любил и оплакивал ту, что сама будучи давно уж в могиле, пыталась любить и оплакать его. Здесь, на самой границе, на пересечении, на слиянии двух миров, он и жил долгое время, все те месяцы, пока шла война, и пока победа не осталась за теми, кто сызнова пришел в сияние света. С ним игрались, его подбадривали, забавлялись и предупреждали, но лишь до тех пор, пока не победили; после виктории он оказался ненужным, старой игрушкой, брошенной на произвол судьбы, вынужденной самой выбирать себе и новое пристанище и новое занятие по плечу.

Так он перебрался в подвал магазина, вынес оттуда несколько трупов, еще не разложившихся, сжег их, дивясь как своей решимости, так и цинизму, что в отношении умерших, что самого себя – ведь он работал без перчаток, как-то позабыл о них, мог заразиться чем угодно. Нет, видимо, обладал иммунитетом, подобным тому, что есть у всех мертвых, как следствие, остался жить. Прожил в магазине довольно  долго, почти не высовывая нос, изредка отваживался на прогулки, – ему становилось все холоднее уже и в промерзавшем помещении сырого, плохо вентилируемого подвала. Одно утешало, здесь не было ни крыс, ни комаров, ни даже вездесущих тараканов. Все живое покинуло Ижевск, спасаясь от засилья мертвых. Все, кроме него.

После своей убедительной победы, наверное с месяц, мертвые еще в довольном количестве пребывали в городе, патрулируя некоторые здания, вероятно, там еще теплилась какая-никакая жизнь. Когда закончилась и она, когда последний оставшийся в живых житель подвала ли, чердака ли, словом, убежища, пришел в негодность, зомби в городе значительно поубавилось. В Ижевск стали даже наведываться самые отчаянные собаки и крысы, по счастью и те и другие отчего-то обходили его десятой дорогой, видимо, он либо так пропах смертью, что сам стал источать ее запах. Даже стаи, во главе которых стояла старая сука с течкой, и те, предпочитали не выяснять с ним отношения. Впрочем, и он не рисковал привлекать к себе их внимание; так, верно, расходятся в море военные корабли, осознав в полной мере силы противника, и не желая вступать в бой, разумно предвидя, к чему он может привести.

Первое время, когда мертвые стали расходиться, он было решил последовать их примеру, отправиться куда глаза глядят. Вот только… ему не давала снами покоя та мертвая женщина, с которой он был в склепе, смущала его разум, будто пыталась напомнить что-то важное. Но разум оставался глух к ее попыткам, наверное, он и оставил бы терзаться, коли однажды плотину, воздвигнутую на пути его памяти, неведомым образом не прорвало. Однажды утром он проснулся с ясным ощущением того, что сейчас произойдет что-то важное, что он на пороге чего-то необычного, необъяснимо волнующего, способного перевернуть его жизнь. А через мгновение плотина оказалась сметена, вся, разом; упав на кровать, взятую в отделе двумя этажами выше, он вжимался в холодные простыни и то накрываясь с головой, то сбрасывая одеяло прочь, вскрикивал, сжимая голову обеими руками, пытался вскочить, и снова укладывался, метался на кровати, затихал и вырывал волосы, словно этим мог защититься.

Он вспомнил за эти дни, все, что с ним случилось и как случилось, все встречи, разговоры, чувства, все виды, все думы, все сны и яви, память восстановилась так, словно была прежде записана на внешний носитель, и теперь, ничуть не поврежденная, вернулась к нему такой, какой никогда не должна быть: без прорех, без утерянных воспоминаний, знаний, умений, понятий, в объеме настолько полном, что лишь чудо не дало ему сойти в эти и последующие сутки с ума.

А потом наступил голод, вернее, он ощутил недовольное бурчание желудка, и вспомнил, как любил одно простое блюдо, вспомнил рецепт его приготовления, способ подачи, даже салфетки под тарелками… вспомнил и заплакал в бессилии. Чудовищное всемогущество собственной памяти обрушилось на него, и поделать с ней ничего нельзя оказалось, снова погрузиться в блажное состояние безмыслия он не мог. А потому помнил все, и это была его кара, его наказание за все свершенное им прежде. В том числе и в отношении той мертвой женщины, что пришла к нему в склеп, вернее, сперва он пришел к ней в склепе, вернее, еще раньше… он снова ударил себя по голове, пытаясь прогнать массив воспоминаний, затягивающихся в незримую удавку вокруг его шеи, нет, не помогало, он обречен был разом вспомнить и разом отстрадать – но уже иначе. Все потеряв прежде, потеряв память, он казалось, потерял и будущее, но теперь, обретя вроде бы долгожданное прошлое, он не избавился от проклятья беспамятства, оно деформировалось, стало иным, он обрел проклятье полной памяти, наложившееся на беспамятную жизнь, и от объединения этих проклятий, ему стало поистине невыносимо – странно, что он не смог покончить с собой в первые дни. Да нет, не странно, не хватило сил, физических, не моральных, морально он давно казался себе мертвым, а потом…. Потом еще одна штука, пришедшая вослед за потрясениями первых суток: он мазохистски возжелал вспомнить еще и еще, размотать клубок до конца, упиться вусмерть своей памятью. И потому не ел, не пил, почти не спал, лишь только вспоминал и вспоминал, почти не понуждая себя, – чтобы вызвать новую лавину, достаточно оглянуться по сторонам: любой предмет в подвале таил столько ассоциаций, что их хватало на долгие часы мучений, коим он с наслаждением и предавался – вымучив себя настолько, что едва смог удержать в ослабевших руках бутылку минеральной воды; когда эйфория мазохистских позывов памяти стихла, или когда он притерпелся к ней, или когда вспомнил достаточно, он неожиданно возжелал жить. Пусть не как раньше, но просто жить, переживать дальше и то, что было, и то, что будет. Все равно, ни его давешняя попытка бежать из этих краев, ни попытка сюда вернуться так ни к чему не привели…. Снова пытаться уйти, нет, это уже не для него. Слишком тяжело разрывать страдальчески сотканную материю бытия, намертво привязавшую его не просто к этому городу, этому месту на его карте памяти. А потому он не осмелился снова уйти, остался, подчиняясь высшей воле и ожидая возможных ее последствий.

Первое время он боялся что обретенные воспоминания обрушат на него гнев новых хозяев мира – напрасно, перемены в нем они не заметили, а потом и он постиг, что перемены не случилось, он не стал другим, он просто вспомнил, ведь все и так находилось внутри него, пусть отгороженное, но неотрывная его часть. А мук и запоздалых угрызений совести новые властители все равно не понимали. Как ни понимали многого из того, что он обрел внезапно, и чем был по самую макушку богат прежде. И это было и спасением и новой неосознаваемой болью. Ведь он утвердился в мысли, что на этой крохотной планетке, чувствующим и мучающим себя своими чувствами, остался один. Тогда к чему все остальное и все остальные?

Эта загадка оставалась для него неразгаданной до самой весны, точнее, до того времени, которое он назвал весной – календаря Косой давно не вел. Просто столбик термометра все чаще и чаще днем стал заваливаться за нулевую отметку, поднимаясь, точно росток, к пробивавшимся сквозь унылое небо, солнечным лучам. Зима в этом году выдалась холодной, снежной, редкие оттепели сменялись долгими морозами, почти ежедневно шел снег, наметая горы, укрывая город от чужих взглядов, так что порой не понять было, где кончается Ижевск и начинаются его окрестности. Он мерз, даже несмотря на тепло в каморке, мерз, просто потому, что не привык к двадцатиградусным холодам: живя гораздо южнее, он приехал в Ижевск на лето и планировал вернуться с первыми птицами, отправлявшимися в свой далекий путь за горизонт.

Зима, долгая, холодная, колючая, заставляла вспоминать теплые края и мечтая о них, не забывать о невозможности покинуть город; он постоянно мерз в сыром унылом подвале в полном одиночестве, – зомби из приятелей превратились, нет, не в чужаков, но во что-то отстраненное, с кем он изредка, когда выбирался все же на свет, встречался и иногда ловил себя на том, что по новоприобретенной привычке кивает головой в знак приветствия. Впрочем, эта раздвоенность почти не мешала ему, разве что еще больше отдалила его от тех, кого прежде он почитал за своих товарищей в том отчаянии, в каком человек, будучи давно и немилосердно одинок, хватается за всякого компаньона, дабы развеять собственную тоску и страх.

А тут еще и болезни навалились с новой силой, хорошо, под боком была аптека, а память прочно удерживала нужный список препаратов; не то, чтобы он оклемался, но  с приходом весны чувствовать стал себя намного лучше; болячки, никуда не девшись, отошли на край восприятия, лишь изредка напоминая о себе.

Перед самой весной все зомби вроде бы куда-то уходили, почти не оставшись в городе, он насчитал всего несколько десятков вместо былых сотен и сотен, рассредоточенные по Ижевску, они будто караулили перекрестки и заметенные сугробами площади, чего-то ожидая, к чему-то готовясь – словно могли найти еще на земле кого-то. И для этого основные части их ушли на некую передовую или на великий совет, на котором их бульканье решало судьбу вверенной в синюшные руки планеты.

Они вернулись, едва в снегу появились первые проталины. Но с тем лишь, чтобы исчезнуть навсегда. Они вернулись к истокам, прибыли к себе домой, после долгой разлуки, случайно заброшенные волею жизни в другие города, другие страны, теперь мертвые прибывали на родину, дабы сгинуть здесь. И в этом мало чем отличаясь от живых. Собственно, он настолько привык к ним, что появись в городе живой, и он, должно быть, испугается ему не меньше, чем появлению перед Робинзоном Крузо странных следов на пляже его необитаемого острова.

В конце концов, они и дали ему повод испугаться. Одним весенним солнечным утром, когда он выбрался в блаженную тишину полудня. И внезапно понял, что оказался один. Совсем один. Он вспомнил, что где-то не то читал, не то слушал или смотрел передачу о так называемых «батарейках» у зомби, тех, что дают им возможность существовать какое-то время в своей послежизни, какое – сказать тогда не решались, а если и строили прогнозы, то либо чудовищно мрачные, либо беззастенчиво оптимистичные. Крайности оказались неверными, как им и положено, и выбравшись тем весенним полуднем из своего подвала, Косой внезапно обнаружил сперва один, потом дюжину, а после и сотни и сотни трупов, некоторые уже тронутые зверьем, некоторые почти целехоньки – тех самых, вернувшихся в свои палестины мертвых у которых, наконец-таки, села их «батарейка».

Он долго недоуменно оглядывался по сторонам, долго бродил по улицам, позабыв о том, что отправился за обедом, пересекал заваленные снегом вперемежку с мусором площади или уходил к пруду, все еще покрытому толстым слоем льда, лишь только начавшего чернеть в тех местах, где под поверхностью били ключи. Всюду, даже на льду лежали трупы, запах, да только он обратил на него внимание, пока еще слабый, но явственно говорящий о том, что не первые часы лежат на земле их новые-старые властители. И что теперь он поистине остался один, разом потеряв всех своих Пятниц.

Косой растерянно глядел по сторонам. Закашлялся, зашелся нервным кашлем, долго не дававшим ему покоя. Наконец, когда тот утих .Косой медленно побрел назад, к своему логову, забился в него. Мысли кружились в голове, вереница, хоровод одних и тех же мыслей, безудержный, беспощадный, он так и заснул с ним. А наутро проснулся с ломотой во всем теле и дикой головной болью, точно после похмелья. Температуры не было, кажется, это не болезнь, просто стресс, вспомнив все виденное накануне, Косой подавился кашлем, едва не задохнулся им, и мучимый приступами почти малярийной лихорадки, не отпускавшей его до вечера, промаялся еще один день. Затем еще один. За это время он ослабел настолько, что едва мог ходить; подобного не случалось с ним  в самые тяжелые моменты зимней болезни. Дважды он падал по дороге наверх, и там снова упал, едва проглотив первую ложку наспех приготовленного бульона, хорошо, не в костерок и не в котел. Медленно поднявшись, он присел перед своей стряпней, рука дернулась, бульон из котелка пролился на уголья, он смотрел, на шипение пара, на мертвый костерок и молчал. Потом, когда последние струйки дыма растаяли у потолка, неожиданно заплакал. Подойдя к окну, долго смотрел на площадь внизу, заваленную трупами. Над ними уже вовсю трудились собаки.

Преодолевая усталость, он спустился вниз, чтобы разогнать их. Собаки отошли на безопасное расстояние, рычали и лаяли, странно, они по-прежнему боялись его. Но едва он отошел к двери, вернулись к своему занятию. И тут он уж ничем не мог их отвлечь, враз обессилев, стоя с бешено колотящимся сердцем, судорожно вцепившись в косяк двери. Странно, что не упал, сил даже стоять не оставалось. Медленно сполз по стене на ступеньки, ведь ему сейчас еще подниматься. Он совершенно неспособен сейчас на это. Полностью выпотрошен. Лишился всех жизненных сил.

Почему-то подумалось, не превратился ли он случаем в зомби, эдакого последнего да еще и разумного мертвяка. Но нет, к нему подбежал пес, щенок еще, гавкнул заливисто и звонко, и помчался к своим сородичам. Он уже не боялся его, он никогда не видел человека и потому не боялся. Косой вздохнул, попытался подняться. Без толку, ноги не держали его. Мысли о том, что  с наступлением темноты придет и холод и он замерзнет, почему-то не было. Казалось, в этом мире он потерял последнюю опору, последнюю соломинку, удерживающую его на поверхности. А потому, не все ли равно, рано случится это или поздно… не все ли равно. Кажется, он повторил эти слова вслух. А затем все же сполз в подвал.

Через сутки или чуть более того, когда уже сгустилась темень новой ночи, туда добрались обнаглевшие щенки, они не боялись человеческого запаха, да и вечно запертая дверь на этот раз оказалась отворена. Но их опередили: крысы первые узнали о свежем человеческом мясе, и уже сгрызли трупу лицо. Щенки прогнали крыс и долго резвились с кистями рук, визжа и гоняя их по полу, покуда старшие не вернули их в стаю.

Последний человек ушел: так незаметно и непамятно, словно его и не было вовсе. Словно ничего не было – и потому ничего не осталось.

Content

Берендеев Кирилл Осада (СИ)