Карлос Руис Сафон

Трилогия тумана (сборник)

Carlos Ruiz Zafоn

LA TRILOGIA DE LA NIEBLA

EL PRINCIPE DE LA NIEBLA

EL PALACIO DE LA MEDIANOCHE

LAS LUCES DE SEPTIEMBRE

Печатается с разрешения компании Dragonworks S.L. и литературного агентства Antonia Kerrigan Literary Agency.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Dragonworks S.L., 1993, 1994, 1995

© Перевод. Е.В. Антропова, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Владыка Тумана

Посвящается моему отцу

От автора

Любезный читатель!

Возможно, ты поступил бы благоразумно, если бы пропустил эти строки и сразу перешел к началу повествования, ибо книга должна говорить сама за себя и не нуждается в преамбулах. Но если тебе любопытно, как появилась на свет история, которую ты держишь в руках, то я обещаю быть кратким и не злоупотреблять твоим вниманием.

«Владыка Тумана» стал моим первым опубликованным романом, ознаменовав начало пути: после этой книги я полностью посвятил себя своеобразному занятию, каковым является труд писателя. В ту пору мне исполнилось лет двадцать шесть или двадцать семь, что казалось мне тогда довольно преклонным возрастом. Издателя у меня не было, и мне пришло в голову представить рукопись на конкурс юношеской литературы. Причем я не имел ни малейшего представления о том, что такое юношеская литература. Мне повезло, и я выиграл.

Откровенно говоря, в отрочестве я не читал книг, причисленных к категории литературы для юношества. По моему разумению роман для подростков и произведение, предназначенное для широкого круга читателей, почти ничем не отличаются. Мне всегда казалось, что юные читатели более восприимчивы и проницательны, чем люди старшего возраста. К их чести надо сказать, что они наделены смелостью и прямотой и лишены предрассудков. В их лице автор получает благодарных читателей, или же они отвергают его, решительно и бесповоротно. Молодые люди – непростая и требовательная аудитория, но мне нравятся правила игры, навязанные юностью. Я считаю их справедливыми. Что касается «Владыки Тумана», то, не располагая иными ориентирами, я решил написать такой роман, какой сам прочитал бы с удовольствием в тринадцать-четырнадцать лет и который по-прежнему вызывал бы у меня интерес в двадцать три, сорок три и восемьдесят три года.

С момента первой публикации в 1993 году «Владыке Тумана» сопутствовала удача. Книга имела успех в молодежной среде, и ее также хорошо приняли читатели, давно перешагнувшие порог зрелости.

Перечитывая вещь, написанную много лет назад, писатель испытывает неодолимое искушение переделать и переписать сочинение заново, вооружившись опытом и знаниями, приобретенными за годы литературного труда. Но в данном случае я предпочел оставить работу в первоначальном варианте, сохранив в неприкосновенности все недостатки и присущую ей индивидуальность.

«Владыка Тумана» открывает серию романов для юношества, куда вошли также «Дворец полуночи», «Сентябрьские огни» и «Марина». Эти книги я написал до публикации «Тени ветра». Быть может, соблазнившись известностью последнего сочинения, кто-то из читателей более зрелого возраста захочет познакомиться и с этими историями о тайнах и загадках. И я надеюсь, что читатели уже нового, молодого поколения получат удовольствие и, возможно, почувствуют вкус к чтению, которое откроет перед ними путь к увлекательнейшим в мире приключениям.

И тем и другим, новым читателям и читателям неофитам, мне остается лишь выразить признательность скромного рассказчика, надеющегося завоевать их симпатии, и пожелать приятного чтения.

Карлос Руис Сафон

Май 2006 г.

Глава 1

Наверное, пройдет немало времени, прежде чем Макс забудет лето, когда он ненароком столкнулся с магией. Шел 1943 год, и суровый ветер войны неумолимо гнал мировой челн по течению. В середине июня Максу исполнилось тринадцать лет. В тот знаменательный день его отец – часовщик, на досуге занимавшийся изобретательством, – собрал семью в гостиной и объявил, что они в последний раз ночуют в доме, служившем им верой и правдой в течение десяти лет. Семейство перебиралось на побережье, подальше от столицы и от войны, в маленький приморский городок на краю Атлантики.

Решение было окончательным: семья уезжала на рассвете грядущего дня. К утру следовало упаковать вещи и приготовиться совершить дальнее путешествие к новому домашнему очагу.

Члены семейства часовщика выслушали новость без удивления. Все они догадывались, что почтенный Максимилиан Карвер уже давно лелеял планы покинуть большой город и поселиться в местах более пригодных для жизни. Догадывались все, кроме Макса. Известие ошеломило мальчика: если бы на его глазах взбесившийся паровоз врезался в лавку китайского фарфора, эффект был бы таким же. Макс стоял как оглушенный, с открытым ртом и лишенным выражения взглядом. В этот краткий миг транса в сознании Макса прочно обосновалась ужасающая уверенность, что его личный мир, включая школьных друзей, уличную компанию и прилавок с комиксами на углу, вот-вот безвозвратно исчезнет, развеется как дым в одно мгновение.

Остальные домочадцы зашевелились и начали расходиться с покорным выражением на лицах, настраиваясь на сборы. Макс же стоял неподвижно и смотрел на отца. Почтенный часовщик опустился перед сыном на колени и положил руки ему на плечи. В глазах Макса, как в открытой книге, отец прочитал все его чувства.

– Сейчас тебе кажется, что наступил конец света, Макс. Но я обещаю, что тебе понравится место, куда мы поедем. У тебя появятся новые друзья, вот увидишь.

– Это из-за войны? – спросил Макс. – Мы должны уехать из-за войны?

Максимилиан Карвер обнял сына, а затем, не переставая улыбаться, вынул из кармана пиджака сверкающий предмет на цепочке и вложил в руки Максу. Карманные часы!

– Я смастерил их для тебя. С днем рождения, Макс.

Корпус часов был сделан из чеканного серебра. Макс поднял крышку луковицы: на круглом циферблате часы обозначались картинками – изображениями прибывающей и убывающей по движению часовых стрелок луны. Стрелки тоже оказались не просто стрелками, а лучами солнца, улыбавшегося в центре. На крышке была выгравирована каллиграфическая надпись: «Машина времени Макса».

В тот день, сжимая в руках подаренные отцом часы и наблюдая, как родные снуют вверх и вниз по лестнице с чемоданами, Макс, сам того не осознавая, навсегда распрощался с детством.

В ночь после своего дня рождения Макс не сомкнул глаз. Пока все спали, мальчик ждал наступления рокового рассвета, предвестника вечной разлуки с маленькой вселенной, которую он для себя создавал на протяжении многих лет. Час за часом Макс тихо лежал на кровати, рассматривая голубоватые тени, плясавшие на потолке комнаты. Он будто надеялся, что призрачный рисунок предскажет, как сложится его судьба начиная с завтрашнего дня. В руке Макс держал часы, сделанные отцом. Улыбающиеся рожицы луны поблескивали в ночной темноте. Возможно, они-то знали ответ на все вопросы, которые беспокоили Макса с того вечера.

Наконец на синеватом горизонте забрезжили первые лучи зари. Макс быстро выбрался из постели и поспешил в гостиную. Максимилиан Карвер, полностью одетый, уютно устроился в кресле. Он читал книгу, по двинув ее поближе к свету керосиновой лампы. Макс понял, что не только он бодрствовал ночь напролет. Часовщик улыбнулся сыну и закрыл книгу.

– Что ты читаешь? – спросил Макс, указывая на пухлый том.

– Это книга о Копернике, – ответил отец. – Ты знаешь, кто такой Коперник?

– Я хожу в школу, – резонно заметил Макс.

У отца была манера задавать, казалось бы, совершенно нелепые вопросы.

– И что ты о нем знаешь? – не унимался он.

– Коперник открыл, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот.

– Примерно так. А ты представляешь, что это означало?

– Проблемы, – отозвался Макс.

Часовщик расплылся в улыбке и протянул толстую книгу мальчику:

– Возьми. Она твоя. Прочитай ее.

Макс с любопытством осмотрел со всех сторон загадочный фолиант в кожаном переплете. Можно было подумать, книге не меньше тысячи лет. Она походила на обитель духа древнего гения, прикованного к страницам вековым заклятием.

– Ладно, – перешел к делу отец, – кто пойдет будить твоих сестер?

Макс, не поднимая глаз от книги, кивком дал понять, что уступает ему честь вырвать из объятий глубокого сна Алисию и Ирину, своих сестер пятнадцати и восьми лет.

Отец отправился трубить подъем для всей семьи, а Макс тем временем угнездился в кресле, спокойно открыл книгу и начал читать. Через полчаса семейство Карвер в полном составе в последний раз переступило порог родного дома. Они отправлялись навстречу новой жизни. Вот так началось лето.

Макс как-то раз прочитал в одной из отцовских книг, что некоторые детские впечатления сохраняются в альбоме подсознания как фотографии или яркие картины, которые не тускнеют от времени. Сколько бы ни прошло лет, человек возвращается к ним, перебирая в памяти, как драгоценности, и помнит о них до конца дней. Макс понял, что означают эти слова, впервые увидев море. Они ехали в поезде целых пять часов. Внезапно, когда состав вынырнул из темного туннеля, взору Макса открылась прозрачная, пронизанная светом безбрежная гладь. Синее море, искрившееся и переливавшееся золотистыми бликами под полуденным солнцем, отпечаталось на сетчатке его глаза, словно сверхъестественное явление. Поезд катил по рельсам всего в нескольких метрах от моря. Макс высунул голову в окошко и почувствовал кожей прикосновение ветра, насыщенного влагой и запахом соли. Мальчик повернулся и посмотрел на отца, с загадочной улыбкой наблюдавшего за ним из угла купе. Тот едва заметно кивнул, отвечая на невысказанный вопрос. И тогда Макс почувствовал, что ему безразлично, что ждет их в конце путешествия и на какой станции остановится поезд: отныне он всегда будет жить только там, где, проснувшись поутру, увидит ослепительное голубоватое сияние, волшебной прозрачной дымкой устремлявшееся к небу. Такой он дал себе обет.

Макс стоял на перроне провинциальной станции и глядел вслед удалявшемуся поезду. Максимилиан Карвер оставил свое семейство вместе с багажом перед конторой начальника станции. Сам он ненадолго отлучился, чтобы договориться с кем-нибудь из местных извозчиков о доставке за приемлемую плату пяти человек, узлов и прочего барахла к месту назначения. Городок напоминал архитектурный макет – по крайней мере таково было первое впечатление Макса. И станция, и домики на окраине поселения, крыши которых скромно выглядывали из-за купы деревьев, походили на миниатюрные поделки для коллекционеров игрушечных электропоездов. Казалось, в таком городишке стоит зазеваться, и можно упасть со стола. Представив себе это, Макс задумался над новой любопытной версией теории Коперника об устройстве мира. Громкий голос матери, стоявшей рядом, побудил его спуститься с небес на землю.

– И как тебе? Оценка положительная или неуд?

– Скоро станет ясно, – отвечал Макс. – Похоже на макет. Из тех, что стоят в витринах магазинов игрушек.

– Пожалуй, есть сходство, – улыбнулась мама.

Когда она улыбалась, то выражением лица неуловимо напоминала Максу младшую сестру Ирину.

– Только не говори этого отцу, – продолжала мама. – Вон он идет.

Максимилиан Карвер вернулся в сопровождении двух носильщиков – богатырей в широченных робах, испещренных пятнами жира, сажи и какого-то вещества неизвестного происхождения. Оба были обладателями роскошных усов и щеголяли в морских фуражках, точно этот головной убор являлся частью униформы.

– Познакомьтесь, Робин и Филипп, – представил своих спутников отец. – Робин повезет багаж, а Филипп – нас. Договорились?

Не дожидаясь согласия семейства, силачи устремились к горе чемоданов и без каких-либо видимых усилий взвалили на плечи самые объемистые. Макс достал свои часы и посмотрел на циферблат с улыбающимися лунами. Стрелки показывали два часа дня. На старых станционных часах была половина первого.

– Часы на станции отстают, – пробормотал мальчик.

– Вот видишь! – с воодушевлением откликнулся отец. – Не успели приехать, и уже есть работа.

Мама слабо улыбнулась, как улыбалась всегда, столкнувшись с проявлениями лучезарного оптимизма Максимилиана Карвера. Но в ее глазах Макс уловил тень грусти и особый, хорошо знакомый свет, с детства внушавший ему веру в то, что она видит будущее, которое не дано предугадать другим.

– Все будет хорошо, мама, – подбодрил ее Макс и почувствовал себя очень глупо, как только слова сорвались с языка.

Мама погладила его по щеке и улыбнулась:

– Конечно, Макс. Все будет хорошо.

И тут Макс определенно почувствовал, будто кто-то на него смотрит. Он быстро огляделся и увидел среди прутьев решетки на окне станции большого полосатого кота. Кот не сводил с Макса глаз, словно читая его мысли. Представитель кошачьего племени зажмурился и одним прыжком (что свидетельствовало о необычайном проворстве, немыслимом для такого крупного животного, будь то кошка или не кошка) очутился рядом с малышкой Ириной и принялся тереться боком о белые носочки сестренки Макса. Девочка присела на корточки и погладила сладко мяукавшего кота. Когда Ирина взяла его на руки, кот, кротко мурлыча, деликатно лизнул пальцы девочки. Ирина заулыбалась, очарованная ласковым животным. Крепко прижав кота к себе, девочка шагнула туда, где стояли в ожидании все члены семейства.

– Мы только приехали, а ты уже подобрала какую-то тварь. Интересно, у него есть блохи? – высказалась Алисия с явным отвращением.

– Это не тварь. Это кот, и его бросили, – возразила Ирина. – Мама?

– Ирина, мы еще даже не приехали домой… – начала мать.

Девочка состроила жалостливую рожицу.

– Он может жить во дворе. Пожалуйста… – Кот вторил ей вкрадчивым, обольстительным мяуканьем.

– Он толстый и грязный, – вновь вступила в разговор Алисия. – Но ты непременно хочешь опять настоять на своем.

Ирина послала старшей сестре колючий, пронзительный взгляд, суливший объявление войны, если только та немедленно не закроет рот. Алисия с минуту держала марку, потом повернулась, сердито фыркнув, и зашагала туда, где извозчики грузили багаж. По пути она столкнулась с отцом. От его внимания не ускользнуло выражение раскрасневшегося лица Алисии.

– Уже воюем? – спросил Максимилиан Карвер и тут заметил кота. – А это кто?

– Он одинокий и брошенный. Можно мы его возьмем? Он поживет во дворе, и я буду за ним ухаживать. Обещаю, – поспешила объяснить Ирина.

Удивленный часовщик посмотрел на кота и тотчас перевел взгляд на жену.

– Не знаю, что скажет мама…

– А что скажешь ты, Максимилиан Карвер? – отозвалась его супруга. Ее развеселила проблема, с которой столкнулся муж. Об этом красноречиво свидетельствовала ее улыбка.

– Хорошо. Но его следовало бы показать ветеринару, а кроме того…

– Пожалуйста, – захныкала Ирина.

Часовщик с женой переглянулись с видом заговорщиков.

– Почему бы и нет? – Максимилиан Карвер был не в силах начинать лето с семейного конфликта. – Но ты должна о нем заботиться. Даешь слово?

Ирина просияла. Кошачьи зрачки сузились, превратившись в стрелки на позолоченном, светящемся циферблате глаз.

– Вперед! Поехали! Багаж уже погрузили, – скомандовал часовщик.

Прижимая кота к груди, Ирина побежала к грузовичку. Кот, положив голову на плечо девочки, уставился на Макса. «Он ждал нас», – подумал мальчик.

– Не спи, Макс. Идем, – позвал его отец, направляясь к машинам под руку с матерью.

Макс последовал за родителями.

И в этот момент что-то заставило его обернуться и снова посмотреть на потемневшие от копоти станционные часы. Макс понимал, что столкнулся с необъяснимым явлением. Он хорошо помнил: когда семейство высадилось на перрон, на часах была половина первого. Теперь стрелки показывали без десяти двенадцать.

– Макс! – нетерпеливо позвал его отец, уже сидевший в машине. – Мы уезжаем!

– Иду, – пробормотал мальчик, не сводя глаз с закопченного циферблата.

Станционные часы не испортились и работали превосходно, но имели занятную особенность: они отсчитывали время назад.

Глава 2

Новый дом семейства Карвер находился на северной оконечности длинного пляжа, обрамлявшего море, подобно драгоценной оправе из мерцающего белого песка. Тут и там росли островки дикой травы, колыхавшейся на ветру. Пляж, по сути, являлся продолжением городской улочки. Само селение состояло из деревянных домиков, максимум двухэтажных, выкрашенных в приятные пастельные тона. Каждый домик был окружен садом и обнесен белой, идеально ровной оградой, отчего они еще больше походили на кукольные, подкрепляя первые впечатления Макса. По дороге путешественники пересекли весь городок, проехав по центральной улице и главной площади, где находилось здание муниципалитета. Попутно Максимилиан Карвер с воодушевлением провинциального гида показывал им местные достопримечательности.

Местечко казалось благодатно спокойным. И оно было окутано тем голубоватым сиянием, которое заворожило Макса, как только он увидел море. В основном местные жители в качестве средства передвижения использовали велосипеды или просто ходили пешком. Улицы сверкали чистотой. Никакой посторонний шум не нарушал их мирного покоя (не считая звука мотора редких автомобилей), слышался только тихий шелест морских волн, набегавших на берег. Пока машины ехали по городку, Макс с интересом наблюдал за близкими. На лицах его родных как в зеркале отражались разнообразные мысли, возникавшие при виде декораций, среди которых теперь будет протекать их жизнь. Малышка Ирина и подобранный кот дружно производили смотр улиц и домов с безмятежным любопытством, словно уже освоились и почувствовали себя как дома. Алисия полностью замкнулась в себе и, казалось, находилась за тысячи километров от приморского городка. Макс сознался себе, что он, в сущности, ничего или почти ничего не знал о своей старшей сестре.

Мать рассматривала городок со смиренным доброжелательством. Она старательно сохраняла дежурную улыбку, чтобы не выдать беспокойства, владевшего ею. Причину ее тревоги Макс понять не мог. А Максимилиан Карвер с видом победителя обозревал новую среду обитания, бросая торжествующие взгляды на членов своего семейства, которые отвечали ему одобрительными улыбками. Здравый смысл подсказывал, что любая критика разобьет сердце доброго часовщика, убежденного, что он привез семью в рай.

Макс смотрел на улицы, исполненные света и покоя, и призрак войны представлялся теперь таким далеким, словно его не существовало вовсе. И Макс подумал, что отец, возможно, проявил гениальную прозорливость, решив переехать к морю. К тому моменту, когда грузовики выехали из города на дорогу, которая вела к дому на пляже, Макс выбросил из головы и станционные часы, и невнятную тревогу, которую внушал ему поначалу новый питомец Ирины. Мальчик смотрел на горизонт, и ему почудился силуэт корабля: черный и узкий, он тенью скользил вдоль цепочки пробковых бакенов, протянутой по поверхности океана. Спустя мгновение тень исчезла.

Двухэтажный коттедж возвышался метров на пятьдесят над уровнем моря. Его окружал скромный сад, обнесенный белым заборчиком, отчаянно нуждавшимся в покраске. Дом был целиком белым, не считая темной крыши, и сохранился довольно хорошо, учитывая, что он стоял на берегу и ежедневно подвергался воздействию влажного ветра, пропитанного солью.

По дороге Максимилиан Карвер рассказал жене и детям, что дом построили в 1928 году в качестве летней резиденции на море для семьи известного хирурга из Лондона – доктора Ричарда Флейшмана и Евы Грей, его жены. Одно время местные жители смотрели на коттедж с недоумением и настороженностью. Супруги Флейшман не имели детей, вели уединенный образ жизни и как будто не испытывали желания знакомиться с соседями. Приехав сюда в первый раз, доктор Флейшман отдал четкое указание доставить строительные материалы, равно как и рабочих, непосредственно из Лондона. Такого рода каприз практически утраивал стоимость дома, но состоятельный хирург мог себе это позволить.

Зимой 1927 года горожане с иронией и опаской наблюдали, как сновали туда-сюда многочисленные грузовики и суетились бригады рабочих. Строительство продвигалось медленно, но дом в конце пляжа рос потихоньку с каждым днем. Наконец весной следующего года маляры в последний раз прошлись по стенам коттеджа кистью, и через несколько недель супруги поселились в новом доме, планируя провести в нем лето. Дом на пляже стал оазисом счастья для четы Флейшман. Он, как талисман, принес им удачу. Жена хирурга, вроде бы лишившаяся возможности иметь детей из-за давнего несчастного случая, сразу забеременела. Двадцать третьего июня 1929 года она произвела на свет ребенка. Роды, проходившие под кровом прибрежного дома, принимал муж. Мальчика назвали Якобом.

Якоб явился благословением небес, с его рождением привычки и манеры прежде нелюдимых, предпочитавших одиночество супругов Флейшман преобразились как по волшебству. Очень скоро доктор с женой поладили с местными жителями, снискав всеобщую любовь и уважение. Идиллия длилась несколько лет. Все это время семья счастливо жила в доме на пляже, вплоть до трагедии, разразившейся в 1936 году. В августе, ранним утром, маленький Якоб утонул, когда играл перед домом у моря.

Свет и радость, которые принес в семью долгожданный ребенок, померкли в тот день навсегда. Зимой 1936 года здоровье доктора Флейшмана стало неуклонно ухудшаться, и вскоре его лечащие врачи признали, что лето 1938 года ему увидеть не суждено. Через год после несчастья поверенные вдовы выставили коттедж на продажу. Покупателя не нашлось, и дом много лет стоял в дальнем конце пляжа пустой и всеми забытый.

Максимилиан Карвер узнал о существовании дома по чистой случайности. Однажды часовщик поехал за инструментами и запасными деталями. На обратном пути он остановился на ночлег в прибрежном городке. За ужином в маленькой местной гостинице он вступил в беседу с хозяином и поделился мечтой жить в небольшом тихом городе – таком как этот. И хозяин гостиницы вспомнил, что неподалеку продается дом. Максимилиан решил тогда повременить с отъездом, чтобы на другой день осмотреть владение. Возвращаясь домой, Карвер прокручивал в голове цифры, прикидывая, можно ли открыть в городишке часовую мастерскую. Он сообщил своей семье о переезде только через восемь месяцев, но в глубине души принял решение сразу.

День приезда запомнился Максу как калейдоскоп престранных, порой забавных, не связанных между собой картин. Для начала, едва машины остановились перед домом и Робин с Филиппом начали разгружать вещи, Максимилиан Карвер ухитрился споткнуться о предмет, похожий на старое ведро. Совершив короткий головокружительный полет по немыслимой траектории, он приземлился на белую изгородь, сокрушив около четырех метров забора. Происшествие не имело серьезных последствий: члены семейства часовщика повеселились, тщательно скрывая улыбки, а жертва отделалась парой синяков.

Дюжие извозчики перетащили баулы к террасе дома и, посчитав свою миссию выполненной, испарились, предоставив семейству честь самостоятельно внести вещи вверх по лестнице. Когда Максимилиан Карвер торжественно отворил дверь, из проема пахнуло затхлостью, словно вырвался на свободу призрак, долгие годы находившийся в заключении в этих стенах. Помещение было подернуто тонкой дымкой пыли, сквозь опущенные жалюзи сочился неяркий свет.

– Боже мой, – пробормотала мать Макса, представив, сколько тонн пыли предстоит убрать.

– Чудесно, – поспешил поделиться впечатлениями Максимилиан Карвер. – Я же вам говорил.

Макс и Алисия безнадежно переглянулись. Малышка Ирина в растерянности взирала на обстановку дома. Но прежде чем кто-то из домочадцев успел открыть рот, кот Ирины спрыгнул у нее с рук и, пронзительно мяукнув, устремился вверх по лестнице.

Последовав его примеру, Максимилиан Карвер переступил порог новой семейной резиденции.

– Хорошо, что хоть кому-то тут понравилось, – едва слышно прошептала Алисия. Во всяком случае, Максу показалось, что она произнесла эту фразу.

Первым делом мама распорядилась, как водится, открыть настежь двери и окна, чтобы проветрить комнаты. А затем на протяжении пяти часов семья в полном составе самозабвенно трудилась, чтобы навести порядок и сделать новое обиталище пригодным для жизни. Точно хорошо обученные бойцы спецподразделения, каждый четко выполнял свою миссию. Алисия убирала комнаты и стелила постели. Ирина, вооружившись метелкой, выгребала из потаенных уголков залежи пыли, а Макс, следуя за ней по пятам, собирал грязь. Тем временем мама раскладывала багаж и мысленно брала на заметку, что нужно сделать прежде всего. Максимилиан Карвер прилагал титанические усилия, чтобы оживить трубы, светильники и прочие механизмы, впавшие в летаргию за годы бездействия. И стоит отметить, задача выдалась не из легких.

Наконец семейство собралось на террасе. Сидя на ступенях крыльца своего нового дома, дети и родители наслаждались заслуженным отдыхом, любуясь морем, наливавшимся золотом с наступлением заката.

– На сегодня достаточно, – признал Максимилиан Карвер. С ног до головы он был покрыт сажей и пленкой неизвестного происхождения.

– Недельки через две, если потрудиться, дом приобретет божеский вид, – добавила мать.

– В комнатах на втором этаже полно пауков, – пожаловалась Алисия. – Они громадные.

– Пауки? Ух ты! – воскликнула Ирина. – На что они похожи?

– На тебя, – отозвалась Алисия.

– Не ссориться, ладно? – вмешалась мама, потирая кончик носа. – Макс их уничтожит.

– Не обязательно их убивать. Достаточно поймать и выпустить в саду, – возразил часовщик.

– Всегда мне везет. Вечно я должен совершать подвиги, – пробурчал Макс. – Можно подождать с истреблением насекомых до завтра?

– Я и не подумаю спать в комнате, кишащей пауками и бог знает какой другой нечистью, – заявила Алисия.

– Неженка, – с осуждением изрекла Ирина.

– Чучело, – огрызнулась Алисия.

– Макс, пока не началась война, разберись с пауками, – устало попросил Максимилиан Карвер.

– Их убить или только попугать? Я могу заломить пауку лапу и…

– Макс! – резко оборвала его мать.

Макс встал, потянувшись, и вошел в дом с твердым намерением расправиться с его коренными обитателями. Мальчик двинулся к лестнице на второй этаж, где располагались спальни. С верхней ступеньки за ним пристально наблюдал кот Ирины: сверкающие глаза смотрели в упор, не мигая.

Макс продефилировал мимо животного, охранявшего подступы на второй этаж подобно часовому. Как только мальчик сделал шаг в сторону ближайшей спальни, кот тотчас последовал за ним.

Деревянные половицы нежно поскрипывали под ногами. Макс начал охоту на паукообразных с комнат на юго-западной стороне дома. Из окон открывался вид на пляж. Солнце на горизонте клонилось к закату. Макс внимательно исследовал пол, высматривая мелких мохнатых и прытких тварей. После уборки деревянный настил выглядел довольно чистым, и Макс не сразу обнаружил первого представителя семейства арахнид. Он увидел, как из угла к нему решительно направился паук внушительных размеров, как будто сородичи выслали вперед воина, чтобы он обратил врага в бегство. Длина паука достигала примерно половины пульгады[1], у него были восемь лап и желтоватое пятно на черном туловище.

Макс протянул руку к венику, мирно стоявшему у стены, намереваясь отправить насекомое в мир иной. «Просто смешно», – подумал он, тихонько потрясая веником и представляя, что держит в руках палицу или меч. Он примеривался нанести смертельный удар, как вдруг кот Ирины бросился на паука и, как маленький лев, разинув пасть, схватил добычу и смачно принялся жевать. Макс выпустил веник и с изумлением уставился на кота, ответившего ему недоброжелательным взглядом.

– Ай да кот, – пробормотал мальчик.

Животное проглотило паука и удалилось из комнаты, вероятно, в поисках его сородичей. Макс подошел к окну. Семья все еще отдыхала на террасе. Алисия вопрошающе посмотрела на брата.

– Не волнуйся, Алисия. Вряд ли ты снова увидишь пауков.

– Проверь как следует, – наказал Максимилиан Карвер.

Макс кивнул и отправился в комнаты, окна которых выходили на северо-запад, на задворки дома.

Мальчик услышал, как где-то рядом мяукнул кот, и предположил, что еще один паук принял смерть в когтях полосатого истребителя насекомых. Комнаты в задней части дома оказались меньше тех, что располагались вдоль главного фасада. Из окон Макс увидел панораму, открывавшуюся позади дома. К коттеджу примыкал небольшой задний двор с сараем, где можно было держать ненужные вещи или даже автомобиль. В центре дворика вздымалось могучее дерево – его крона возвышалась над слуховыми окнами чердака. Выглядело дерево очень старым, Макс решил, что ему уже лет двести, не меньше.

Двор заканчивался забором, отмечавшим границы приусадебной территории, за ним простирался луг. Поодаль, на расстоянии примерно ста метров, виднелось нечто вроде укрепления, окруженного стеной из беловатого камня. Дикая растительность заполонила пространство внутри ограды, превратив его в кусочек джунглей. В зарослях угадывались очертания фигур – человеческих фигур, как определил Макс. Окрестности освещали последние лучи заходящего солнца, и мальчику пришлось усиленно напрягать глаза. То был заброшенный сад. Сад скульптур. Макс завороженно созерцал необычную и печальную картину, которую являли собой белые статуи, оплетенные сорняками. Место напоминало маленькое деревенское кладбище. Входом служили кованые ворота с пиками на концах балясин, запертые на цепь. Над воротами, на верхушках пик, Макс разглядел герб – шестиконечную звезду. Дальше, за стеной сада скульптур, лежала опушка густого леса, растянувшегося на много миль.

– Сделал какое-то открытие? – Прозвучавший за спиной мальчика голос матери вывел его из транса, в который он погрузился под влиянием удивительного зрелища. – Мы уже подумали, что тебя съели пауки.

– А ты знаешь, что за домом, у леса, есть сад скульптур? – Макс указал на каменную ограду, и мама выглянула в окно.

– Вечереет. Мы с твоим отцом собираемся в город, чтобы купить хоть что-нибудь на ужин. Так чтобы продержаться до завтра, когда мы сможем запасти продукты. Вы с Алисией остаетесь за старших. Присматривайте за Ириной.

Макс согласно кивнул. Мать коснулась губами его щеки и стала спускаться по лестнице. Макс вновь устремил взгляд на скульптуры в саду. Их силуэты постепенно растворялись в сумеречном тумане. Ветер посвежел, повеяло прохладой. Макс закрыл окно и собирался сделать то же во всех остальных комнатах. В коридоре к нему присоединилась малышка Ирина.

– Они были большими? – спросила она с трепетным восторгом.

Макс на миг растерялся.

– Пауки, Макс. Они были очень большими?

– С кулак, – важно ответил он.

– Ух ты!

Глава 3

На другой день, незадолго до рассвета, Макс услышал, как статуя, окутанная ночным туманом, что-то прошептала ему на ухо. Мальчик рывком сел на постели, часто дыша, с гулко бьющимся сердцем. Он находился в комнате один. Пригрезившийся ему темный призрак, шепчущий в темноте, исчез в мгновение ока. Макс протянул руку к прикроватной тумбочке и зажег ночник, который отец починил прошлым вечером.

За окном над лесом занималась заря. Над лугом плавно стелился туман, ветер рвал его покровы, образуя просветы. Сквозь эти прогалины виднелись контуры застывших фигур в саду скульптур. Макс взял карманные часы с тумбочки и поднял крышку. Смеющиеся лунные диски мерцали, как золотые монеты. Было без малого шесть утра.

Юный Карвер неслышно оделся и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить домашних, спустился по лестнице. Он направился на кухню, где на деревянном столе лежали остатки вчерашнего позднего ужина. Открыв дверь, которая вела на задний двор, мальчик вышел на улицу. Холодный и влажный утренний воздух покалывал кожу. В тишине Макс пересек дворик, добрался до калитки забора и, закрыв ее за спиной, зашагал к саду скульптур, углубившись в плотный туман.

* * *

Путь сквозь туман оказался длиннее, чем рассчитывал Макс. Из окна спальни казалось, что каменная стена возвышается примерно в сотне метров от дома. Однако когда Макс преодолел заросший полевыми травами луг и в тумане проступили очертания ворот, увенчанных острыми пиками, у мальчика возникло чувство, будто он прошел метров триста.

Почерневшие металлические балясины ворот опутывала ржавая цепь. Она скреплялась старым висячим замком, облупившимся и траченным временем. Макс прижался лицом к прутьям ворот и заглянул в сад. За долгие годы сорняки заполонили участок земли, придав ему сходство с заброшенной оранжереей. Макс решил, что уже тысячу лет сюда не ступала нога человека и сторож сада скульптур, кем бы он ни был, давным-давно испарился.

Макс огляделся по сторонам и у стены заметил камень размером с ладонь. Он схватил камень, размахнулся и ударил по замку, соединявшему концы цепи, – ударил один раз, другой, стуча, пока старая дужка замка не уступила натиску камня. Цепи распались и закачались на балясинах, будто косы, сплетенные из металлических волос. Макс с силой толкнул ворота и почувствовал, как они тяжело, словно нехотя, подаются внутрь. Наконец щель между двумя створками расширилась настолько, что он мог проникнуть внутрь. Мальчик секунду переводил дух, а потом вошел в сад.

Очутившись за оградой, он понял, что сад на самом деле намного больше, чем ему представлялось вначале. Навскидку тут притаилось около двух десятков скульптур, полускрытых дикой растительностью. Макс шагнул вперед, нырнув в густые заросли. На первый взгляд статуи располагались концентрическими кругами. Макса удивило, что все скульптуры обращены лицом на запад. Скульптуры образовывали единый ансамбль и представляли нечто вроде цирковой труппы. Переходя от одной скульптуры к другой, Макс узнавал дрессировщика, фокусника с орлиным носом и в чалме, девушку-акробатку, силача и других персонажей, словно сбежавших из какого-то призрачного цирка.

В центре сада на пьедестале разместилась самая большая статуя. Она изображала улыбавшегося клоуна с курчавой шевелюрой. Шут стоял, воинственно выставив вперед сжатый кулак в огромной перчатке, он будто боксировал с невидимым предметом, висевшим в воздухе. Макса заинтересовала широкая каменная плита у основания статуи. На поверхности плиты угадывался рельефный рисунок. Мальчик присел на корточки и развел руками побеги сорняков, оплетавших прохладный камень. Его глазам открылась шестиконечная звезда, вписанная в круг. Макс узнал этот знак – точно такой же красовался над пиками ворот.

Увидев звезду, Макс внезапно сообразил: скульптуры были расположены вовсе не концентрическими кругами, как ему показалось сначала. На самом деле композиция повторяла форму шестиконечной звезды. Статуи находились в точках пересечения прямых линий, образовавших звезду. Макс выпрямился и осмотрел окружавшую его фантастическую картину. Скользнув взглядом по скульптурам, увитым побегами диких растений, трепетавших на ветру, он вновь сосредоточил внимание на фигуре шута. Рука статуи, несколько секунд назад сжатая в кулак (Макс ведь хорошо это запомнил), теперь была вытянута и обращена раскрытой ладонью вверх, словно шут делал приглашающий жест. Макс почувствовал, как холодный утренний воздух обжег ему легкие, и ощутил пульсацию крови в висках.

Ступая медленно, будто опасаясь нарушить вечный покой скульптур, он возвратился к ограде, оглядываясь на каждом шагу. Когда Макс очутился за стеной, ему показалось, что дом на пляже находится бесконечно далеко от него. Долго не раздумывая, мальчик бросился бежать. На сей раз он не оборачивался, пока не очутился у забора дома. Только тогда он осмелился посмотреть назад: сад скульптур снова утонул в тумане.

Кухню наполнял запах горячего масла и гренок. Алисия без всякого интереса разглядывала свой завтрак, уныло уставившись в тарелку. Ирина наливала в блюдечко молоко для недавно обретенного питомца. Кот не удостоил угощение вниманием. Понаблюдав за ними, Макс подумал, что сестра хлопочет напрасно: у этого кота совсем иные гастрономические предпочтения, как выяснилось накануне. Максимилиан Карвер держал в руке чашку горячего кофе. Он взирал на семейство с выражением счастья и восторга на лице.

– Сегодня рано утром я покопался в гараже, – завел он речь очень таинственным тоном. К подобному тону он обычно прибегал в тех случаях, когда ему хотелось, чтобы домочадцы стали немедленно допытываться, что интересного он обнаружил.

Макс знал все уловки отца как свои пять пальцев. Иногда он даже недоумевал, кто из них на самом деле более взрослый.

– И что же ты раскопал? – снисходительно спросил он.

– Ты не поверишь, – ответил отец. «Конечно, поверю», – подумал Макс. – Два велосипеда!

Макс вопросительно поднял брови.

– Они, конечно, старые, но если капельку смазать цепи, будут летать как метеоры, – пояснил Максимилиан Карвер. – И там оказались не только велосипеды. Кто знает, что еще я нашел в гараже?

– Муравьеда, – пробормотала Ирина, продолжая поглаживать своего котика.

Всего восьми лет от роду, младшая дочь Карвера уже освоила убойную тактику подрыва морального духа родителя.

– Нет, – с явным огорчением отозвался часовщик. – Ну, кто рискнет предположить?

Макс краем глаза заметил, что мать внимательно наблюдает за сценой. Поняв, что детективные подвиги мужа никого особенно не впечатлили, она ринулась ему на помощь.

– Альбом с фотографиями? – голосом сладким, как мед, поделилась догадкой Андреа Карвер.

– Теплее, теплее, – откликнулся часовщик, заметно повеселев. – Макс?

Мать искоса посмотрела на сына.

– Не знаю. Дневник? – послушно подал реплику Макс.

– Нет. Алисия?

– Сдаюсь, – равнодушно сказала Алисия, витавшая в облаках.

– Ну ладно. Итак, приготовьтесь, – начал Максимилиан Карвер. – Я нашел настоящий проектор. Кинопроектор. И целый ящик с фильмами.

– И какие там фильмы? – встряла Ирина, в первый раз за четверть часа оторвав взгляд от кота.

Максимилиан Карвер пожал плечами:

– Не знаю. Фильмы, и все. Разве это не чудесно? У нас будет домашний кинотеатр.

– В том случае, если проектор работает, – заметила Алисия.

– Спасибо за доверие, дочка. Напоминаю, что твой отец зарабатывает на жизнь ремонтом испорченных механизмов.

Андреа Карвер положила руки на плечи мужу.

– Отрадно слышать это, господин Карвер, – сказала она, – поскольку нужно, чтобы кто-то поладил с котлом в подвале.

– Положись на меня, – отвечал часовщик, вставая из-за стола.

Алисия последовала его примеру.

– Барышня, – остановила ее Андреа Карвер. – Сначала завтрак. Ты к нему не притронулась.

– Я не голодна.

– Тогда я все съем за нее, – вызвалась Ирина.

Андреа Карвер категорически отвергла такой вариант.

– Она не хочет толстеть, – ехидно прошептала Ирина коту.

– Я не могу есть, когда эта тварь тут трясет хвостом и от нее летит шерсть, – возразила Алисия.

Ирина и кот посмотрели на нее с одинаковым выражением негодования.

– Кривляка, – бросила напоследок Ирина, удаляясь в сад вместе с питомцем.

– Почему ей всегда все сходит с рук? Когда мне было столько лет, сколько ей, ты мне не позволяла и половины, – возмутилась Алисия.

– Давай сейчас не будем начинать этот разговор, – спокойно сказала Андреа Карвер.

– А я и не начинала, – возразила старшая дочь.

– Хорошо. Я все понимаю. – Андреа Карвер нежно потрепала Алисию по длинным волосам. Та строптиво нагнула голову, уклоняясь от примирительной ласки. – Но все же позавтракай. Пожалуйста.

В этот момент под ногами у них раздался грохот металла. Все переглянулись.

– Ваш отец взялся за дело, – пробормотала Андреа Карвер, допивая кофе.

Алисия принялась меланхолично жевать гренок, а Макс тем временем старался выбросить из головы навязчивую картину: улыбавшийся в тумане шут из сада скульптур протягивает ему руку, выкатив глаза.

Глава 4

Велосипеды, вызволенные Максимилианом Карвером из круга забвения в маленьком гараже, сохранились гораздо лучше, чем ожидал Макс. На самом деле они выглядели так, словно ими почти не пользовались. Вооружившись замшевыми тряпочками и жидкостью для чистки металла, всегда имевшейся в запасе у матери, Макс обнаружил под слоем грязи и плесени настоящие сокровища – отличные велосипеды, сверкавшие новенькой краской. С помощью отца Макс смазал маслом цепи и шестерни, а также накачал колеса.

– Вероятно, придется заменить камеры, – предупредил Максимилиан Карвер, – но ездить уже можно.

Один велосипед был меньше другого, и Макс, пока начищал и смазывал машины, все время спрашивал себя, неужели много лет назад доктор Флейшман купил их, чтобы кататься вместе с Якобом по дороге вдоль моря. Максимилиан Карвер заметил в глазах сына тень смущения и вины.

– Не сомневаюсь, что старому доктору было бы приятно, что ты катаешься на его велосипеде.

– А я сомневаюсь, – пробурчал Макс. – Почему их здесь оставили?

– Плохие воспоминания не нуждаются в подпитке, – пояснил Максимилиан Карвер. – Думаю, велосипедами давно перестали пользоваться. Ну посмотрим, садись. Давай попробуем.

Они вынесли велосипеды на улицу, и Макс отрегулировал высоту сиденья, одновременно проверяя упругость тормозных тросов.

– Надо бы еще смазать тормоза, – высказал он свое мнение.

– Пожалуй, – согласился отец, принимаясь за работу. – Послушай, Макс…

– Да, папа?

– Не изводи себя из-за велосипедов, хорошо? Мы не виноваты в горе, которое постигло несчастных родителей. Наверное, мне вообще не стоило вам рассказывать о той семье, – добавил часовщик с выражением озабоченности на лице.

– Ничего страшного. – Макс вновь нажал на тормоз. – Вот теперь отлично.

– Тогда вперед.

– А ты со мной не поедешь? – спросил мальчик.

– Вечером, если у тебя еще останутся силы, я задам тебе жару. Но в одиннадцать мне нужно встретиться в городе с человеком по имени Фред. Он согласен уступить мне помещение под мастерскую. Нужно подумать о делах.

Максимилиан Карвер начал собирать инструменты и вытирать руки замшей. Макс наблюдал за отцом, пытаясь представить, каким тот был в его возрасте. По укоренившейся семейной традиции считали, что они с отцом очень похожи. Ирина будто бы походила на мать. В сущности, все это было из рода тех благоглупостей, набивших оскомину, которые повторяли из года в год (кудахтая как куры) бабушки, тети и противные кузины, являвшиеся в полном составе на рождественские обеды.

– Макс опять грезит, – с улыбкой заметил Максимилиан Карвер.

– А ты знал, что у леса, за домом, есть сад скульптур? – невольно вырвалось у Макса. Он сам удивился, услышав свой вопрос.

– Думаю, тут масса вещей, которых мы еще не видели. В том же гараже полно коробок и ящиков. А утром я обратил внимание, что подвал похож на музей. По-моему, если мы продадим антиквару весь хлам, собранный в доме, мне не придется открывать часовой магазин. Мы припеваючи проживем на ренту. – Максимилиан Карвер испытующе посмотрел на сына: – Послушай, если ты не сядешь на велосипед, он снова зарастет грязью и превратится в ископаемое.

– Уже сажусь, – ответил Макс, нажимая на педаль велосипеда, который Якоб Флейшман не успел обновить.

Макс покатил к городу по прибрежной дороге. Она тянулась вдоль длинного ряда домов, с виду похожих на новое жилище семейства Карвер, и выходила прямиком к устью небольшой бухты, где располагалась рыбацкая пристань. У старых причалов замерли на якоре всего четыре или пять суденышек. Местная флотилия состояла в основном из небольших деревянных шлюпок, в длину не превышавших четырех метров. С этих лодок рыбаки тралили древними сетями дно на расстоянии ста метров от берега.

На берегу же вокруг причалов ремонтировались лодки и высились штабеля деревянных ящиков местной торговой биржи. Макс успешно выбрался на велосипеде из этого лабиринта. Не спуская глаз с маленького маяка, он вырулил на изогнутый волнорез, полумесяцем обнимавший бухту. Доехав до конца пирса, мальчик остановился и, прислонив велосипед к подножию маяка, сел отдохнуть на одну из каменных глыб, наваленных на внешней стороне дамбы и обточенных прибоем. Отсюда открывался вид на океан, расстилавшийся у ног, словно лучезарное полотнище, без конца и края.

Не прошло и нескольких минут после того, как Макс устроился на краю волнореза, когда на пристани появился второй велосипедист. Высокий худой мальчик, почти юноша (Макс дал бы ему лет шестнадцать-семнадцать) направил велосипед к маяку и поставил его рядом с великом Макса. Потом, неторопливо поправив упавшие на лицо густые волосы, он зашагал туда, где примостился юный Карвер.

– Привет. Это твоя семья поселилась в доме в конце пляжа?

Макс кивнул.

– Меня зовут Макс.

Парень, с бронзовой от солнечного загара кожей и живыми проницательными зелеными глазами, протянул руку:

– Роланд. Добро пожаловать в наш тоскливый город.

Макс улыбнулся и ответил Роланду рукопожатием.

– Ну и как дом? Вам нравится? – спросил новый знакомый.

– Кому как. Отец очарован. А все остальные его восторга не разделяют, – пояснил Макс.

– Я с твоим отцом познакомился несколько месяцев назад, когда он приезжал в нашу деревню, – сказал Роланд. – Он мне показался занятным малым. Он ведь часовщик?

Макс снова кивнул.

– Отец бывает занятным – иногда, – подтвердил он. – Когда его не осеняют идеи вроде переезда сюда.

– Почему вы перебрались? – спросил Роланд.

– Из-за войны, – ответил Макс. – Отец считает, что сейчас не время жить в большом городе. Наверное, он прав.

– Из-за войны… – повторил Роланд, потупившись. – Меня забирают в армию в сентябре.

Макс онемел. Роланд заметил, что собеседник притих, и улыбнулся.

– Война требует свое, – сказал он. – Возможно, это мое последнее лето в городе.

Макс несмело улыбнулся парнишке, подумав, что через несколько лет он сам получит повестку о призыве в армию, если только война не кончится. Несмотря на то что день был ослепительно солнечным, невидимый призрак войны окутал будущее грозовыми сумерками.

– Наверное, ты еще не видел города как следует.

Макс молча кивнул.

– Отлично, новенький. Бери велик. Мы совершим экскурсию на колесах.

Максу стоило немалых усилий угнаться за Роландом. Они проехали не больше двухсот метров от начала волнореза, но Макс уже чувствовал, как пот заструился по лбу и спине. Роланд повернулся и одарил Макса насмешливой улыбкой:

– Давно не тренировался? Жизнь в большом городе тебя изнежила! – крикнул он, не переставая энергично крутить педали.

Макс, следуя за Роландом, пересек аллею, проложенную вдоль берега, и углубился в городской квартал. Карвер начал заметно отставать, когда Роланд сбавил скорость и остановился посреди площади у большого, выложенного камнем фонтана. Макс кое-как дотянул до этого места и бросил велосипед на землю. Из фонтана текла восхитительно прохладная вода.

– Не советую, – предупредил Роланд, словно прочитав его мысли. – Живот раздует.

Макс глубоко вздохнул и сунул голову под струю холодной воды.

– Мы поедем помедленнее, – уступил Роланд.

На несколько секунд Макс замер, склонившись над источником, потом привалился к каменному бортику фонтана. Вода текла с волос на одежду. Роланд улыбнулся.

– Откровенно говоря, не думал, что ты столько продержишься. А это, – он повел рукой вокруг, – центр города. Площадь городского совета. В том здании расположена судебная палата, но оно уже не используется. По воскресеньям тут работает рынок. А летом по вечерам на стене мэрии показывают кино. Обычно старое, с катушек, подобранных как попало.

Макс вяло кивнул – он пытался отдышаться.

– Заманчиво звучит, да? – рассмеялся Роланд. – А еще есть библиотека, но даю руку на отсечение, в ней наберется не больше шестидесяти книг.

– А чем тут можно заниматься? – сумел выдавить Макс. – Не считая катания на велике.

– Хороший вопрос, Макс. Вижу, ты начинаешь понимать. Ну что, вперед?

Макс вздохнул, и мальчики вернулись к велосипедам.

– Только теперь поедем с моей скоростью, – решительно заявил Макс. Роланд пожал плечами и закрутил педалями.

За пару часов Роланд и Макс прочесали городок и окрестности вдоль и поперек. Они задержались на скалистом обрыве на южной оконечности побережья. По признанию Роланда, интереснее всего было нырять у затонувшей в 1918 году барки, превратившейся ныне в подводные джунгли, поражавшие разнообразием водорослей. Роланд рассказал, что во время сильной ночной бури судно налетело на острые рифы, находившиеся совсем неглубоко. Неистовый шторм и кромешная темнота, изредка прорезаемая грозовыми вспышками молний, стали причиной того, что члены команды при кораблекрушении утонули. Погибли все, кроме одного пассажира. Единственным человеком, выжившим в катастрофе, оказался инженер. В благодарность судьбе, которой было угодно спасти ему жизнь, он поселился в городке и построил маяк на вершине холма с крутыми скалистыми склонами, возвышавшегося над местом ночной трагедии. Этот человек, теперь уже старик, по-прежнему оставался смотрителем маяка и являлся не кем иным, как приемным дедушкой Роланда. После кораблекрушения семейная пара из числа местных жителей привезла инженера в больницу и ухаживала за ним, пока он полностью не поправился. Через несколько лет супруги погибли в автомобильной катастрофе, и смотритель маяка взял на себя заботу о маленьком Роланде – ему тогда не исполнилось и года.

Роланд жил с ним в доме при маяке, правда, бо́льшую часть времени проводил в хибарке, которую сам построил на берегу у подножия скал.

Во всех отношениях смотритель маяка был Роланду настоящим дедом. В голосе юноши сквозила горечь, когда он вспоминал о печальных событиях. Макс слушал его молча, не задавая вопросов. Поговорив о кораблекрушении, ребята проехали по соседним улицам к старой церкви, где Макс познакомился кое с кем из жителей городка, все они оказались приветливыми и радушно встретили новосела.

Наконец Макс, совершенно обессилев, решил, что нет необходимости обследовать весь городок за одно утро. Карверы, видно, проживут в этом месте несколько лет, следовательно, будет достаточно времени, чтобы открыть все его тайны, если только они имелись.

– Тоже верно, – признал правоту Макса Роланд. – Послушай, летом я почти каждое утро ныряю на затонувший корабль. Хочешь пойти со мной завтра?

– Если ты ныряешь так же, как гоняешь на велосипеде, я утону, – проворчал Макс.

– У меня есть запасные маска и ласты, – сказал Роланд.

Предложение звучало весьма заманчиво.

– Договорились. Мне нужно что-то взять с собой?

Роланд мотнул головой:

– Я все принесу. Хотя… Если хорошенько поразмыслить, прихвати что-нибудь перекусить. Я заеду за тобой в девять.

– В девять тридцать.

– Не проспи.

Когда Макс двинулся в обратный путь к дому на пляже, церковные колокола отбили три часа дня, а солнце стала заволакивать пелена темных туч, явно предвещавших дождь. Не останавливаясь, Макс на миг обернулся, чтобы посмотреть назад. Роланд, стоявший рядом со своим велосипедом, махал ему вслед рукой.

Буря коршуном обрушилась на городок. Разыгравшееся ненастье напоминало кошмар из комнаты ужасов парка аттракционов. В считанные минуты небо превратилось в свинцовый купол, а море обрело тусклый металлический оттенок и походило теперь на озеро ртути. С первыми вспышками молний ураганный ветер пригнал с моря холодную водяную пыль, застлавшую воздух как метель. Макс мчался во весь дух, но ливень застал его в дороге – до дома оставалось еще метров пятьсот. До белого забора он добрался, промокнув до нитки, словно окунувшись с головой в море. Макс добежал до гаража, чтобы поставить велосипед, и ворвался в дом через дверь, выходившую на задний двор. На кухне не было ни души, но в воздухе витали аппетитные ароматы. На столе Макс заметил поднос с бутербродами с мясом и кувшин с домашним лимонадом. Рядом с подносом лежала записка, написанная затейливым почерком матери:

«Макс, вот твой обед. Мы с отцом уезжаем на весь день в город по делам. Не вздумай воспользоваться ванной комнатой на втором этаже. Ирина едет с нами».

Макс отложил записку и решил прихватить поднос наверх. После велосипедного марафона он падал с ног от усталости и был голоден как волк. Дом казался пустынным. Алисия то ли ушла, то ли заперлась у себя в спальне. Макс сразу направился в свою комнату. Он переоделся и растянулся на кровати, предвкушая, как съест восхитительные бутерброды, приготовленные матерью. За стенами дома хлестал проливной дождь, и стекла в окнах дрожали от громовых раскатов. Макс зажег маленький ночник на прикроватной тумбочке и взял в руки книгу о Копернике, подаренную отцом. Прочитав в четвертый раз один и тот же абзац, мальчик понял, что ждет не дождется завтрашнего дня: ему не терпелось понырять на затонувший корабль в компании с новым другом Роландом. Макс быстро съел бутерброды и закрыл глаза, слушая, как ливень барабанит по крыше и оконным стеклам. Максу нравилось, когда шел дождь и вода с журчанием бежала по водосточному желобу по краю крыши.

В сильный дождь ему всегда казалось, будто время останавливалось. Словно наступала передышка, когда можно забыть о насущных делах и просто, приникнув к окну, часами смотреть на бесконечную завесу, сотканную из слез неба. Макс снова положил книгу на тумбочку и погасил лампу. Постепенно он заснул, убаюканный гипнотическим шумом дождя.

Глава 5

Мальчика разбудили голоса домашних, доносившиеся с первого этажа, и топот ног Ирины, бегавшей вверх и вниз по лестнице. Макс увидел, что уже наступил вечер, а дождь прошел, выстлав небо за своей спиной ковром из звезд. Бросив взгляд на циферблат, Макс понял, что проспал около шести часов. Он начал вставать, и в этот момент в дверь постучали.

– Пора ужинать, спящий красавец, – пророкотал за дверью голос явно возбужденного Максимилиана Карвера.

Секунду Макс недоумевал, чему так радуется отец. Но он тотчас вспомнил, что не далее как нынешним утром за завтраком отец пообещал устроить киносеанс.

– Сейчас приду, – отозвался Макс, до сих пор ощущая во рту вязкий вкус бутербродов с мясом.

– Лучше поздно… – заметил часовщик, уже шагая по лестнице вниз.

Максу совершенно не хотелось есть, однако он спустился на кухню и сел за стол вместе со всеми. Алисия рассеянно смотрела в нетронутую тарелку. Ирина с наслаждением поглощала свою порцию и что-то бормотала сидевшему у ее ног несносному коту, который не спускал с нее глаз. Семья спокойно ужинала, а Максимилиан Карвер тем временем рассказывал, что нашел в городке замечательное помещение, где можно открыть мастерскую и начать дело заново.

– А чем занимался ты, Макс? – спросила Андреа Карвер.

– Я был в городе. – Все члены семьи уставились на него, явно ожидая подробностей. – Познакомился с одним парнем, Роландом. Завтра мы идем с ним нырять.

– Макс уже нашел друга! – с торжеством воскликнул Максимилиан Карвер. – Видите, что я вам говорил!

– А что за мальчик этот Роланд, Макс? – задала вопрос мать.

– Не знаю. Он славный. Живет с дедушкой, который работает смотрителем маяка. Роланд показал мне город.

– А где, ты говоришь, вы собрались нырять? – поинтересовался отец.

– На южном пляже, за портом. По словам Роланда, там на дне лежат останки корабля, затонувшего много лет назад.

– А мне можно пойти? – встряла Ирина.

– Нет, – отрезала Андреа Карвер. – Макс, а это не опасно?

– Мама…

– Ну хорошо, – сдалась Андреа Карвер. – Но будь осторожен.

Макс кивнул.

– В юности я здорово нырял, – начал часовщик.

– Господи, только не сейчас, – перебила его жена. – Или ты уже передумал показывать нам фильмы?

Максимилиан Карвер пожал плечами и встал, исполненный решимости продемонстрировать таланты оператора.

– Макс, помоги отцу, – велела мать.

Прежде чем выполнить просьбу, Макс коротко покосился на Алисию, которая сидела молча в течение всего ужина. Ее отсутствующий взгляд красноречиво говорил, как она далека мыслями от всего окружающего. Причину апатии сестры Макс понять не мог, а остальные ее настроение либо не замечали, либо предпочитали не замечать. Он сделал попытку привлечь внимание сестры:

– Хочешь пойти завтра с нами? Роланд тебе понравится.

Алисия слабо улыбнулась в ответ и безмолвно кивнула, однако в ее темных бездонных глазах заблестели искорки интереса.

– Все готово. Гасите свет, – распорядился Максимилиан Карвер, вставляя катушку с фильмом в проектор. Аппарат, казалось, был сделан в эпоху самого Коперника, и Макс сомневался, что он способен работать.

– И что мы будем смотреть? – спросила Андреа Карвер, покачивая на руках Ирину.

– Представления не имею, – признался глава семьи. – В гараже стоит ящик с десятками бобин без всяких надписей. Я взял несколько наудачу. Целлулоидная кинопленка, покрытая эмульсией, легко портится. Весьма вероятно, что изображение утрачено – сколько лет прошло.

– И что это значит? – прервала отца Ирина. – Мы ничего не увидим?

– Есть только один способ проверить, – ответил он, поворачивая выключатель проектора.

Через секунду старый аппарат ожил с мотоциклетным треском. Из объектива упал подрагивающий пучок света, пронзив темноту гостиной, точно световое копье. Макс сосредоточенно уставился на прямоугольную проекцию на белой стене – так человек заглядывает в волшебный фонарь, не зная наверняка, какие изображения появятся в магическом устройстве. Макс задержал дыхание, и через миг стена заполнилась картинами.

Максу хватило минуты, чтобы понять: к архивам старого кино фильм не имеет никакого отношения. Эта пленка оказалась не копией какой-нибудь известной картины, и даже не давно забытым роликом эпохи немого кино. Мелькавшие на экране изображения, от времени потерявшие четкость и затянутые мутной сеткой, явственно выдавали пристрастия оператора. Лента представляла собой всего лишь любительский фильм. Возможно, его сделал много лет назад прежний владелец дома, доктор Флейшман. Макс не сомневался, что остальные катушки, найденные отцом в гараже вместе со старым проектором, родные сестры первой. Мечты Максимилиана Карвера о домашнем киноклубе обратились в прах в мгновение ока.

В фильме была показана (снятая довольно неумело) прогулка – кажется, по лесу. Оператор неторопливо шагал среди деревьев с камерой в руках – лента крутилась, изображение наплывало скачками, с резкими изменениями света и фокусировки, и потому окрестный пейзаж представлялся некоей абстракцией. Во всяком случае, вычислить место, где велась съемка, было трудно.

– Но что это? – воскликнула Ирина, заметно разочарованная, поворачиваясь к отцу. Тот в растерянности смотрел странную и, судя по первым кадрам, невыносимо скучную картину.

– Не знаю, – подавленно пробормотал Максимилиан Карвер. – Я такого не ожидал…

Макс тоже стал терять интерес к фильму, как вдруг среди хаотической чехарды изображений нечто привлекло его внимание.

– А если попробовать другую катушку, дорогой? – предложила Андреа Карвер, пытаясь спасти от полного крушения веру мужа в существование кинематографического архива в гараже.

– Погодите, – вмешался Макс, увидев знакомую картинку в кадре.

Камера уже вынырнула из леса и приближалась к сооружению, выглядевшему как небольшая крепость с высокими каменными стенами и коваными воротами, увенчанными пиками. Макс узнал это место – он был там накануне.

Мальчик завороженно смотрел на экран. Камера слегка вздрогнула, а затем медленно двинулась в глубь сада скульптур.

– Похоже на кладбище, – пробормотала Андреа Карвер. – Что это?

Камера проплыла несколько метров по саду. В фильме он совсем не выглядел заброшенным, каким предстал перед Максом вчера. Не было ни следа сорняков, гладкие каменные плиты под ногами сияли чистотой, словно старательный садовник неустанно следил за порядком на территории.

Камера поочередно задерживалась на каждой из скульптур, размещенных в кардинальных точках большой звезды, изображение которой можно было различить на постаментах. Макс узнал лица, выточенные из белого камня, и костюмы артистов бродячего цирка. За неподвижностью призрачных скульптур, которая сама по себе казалась мнимой, и напряженными позами и выражениями лиц скрывалось что-то, внушавшее тревогу.

Под прицел объектива попали все члены цирковой труппы без исключения. Семейство Карвер смотрело фильм, затаив дыхание. В комнате слышалось только сухое стрекотание проектора.

Наконец камера переместилась в центр звезды, отмеченной фигурами на площадке. Против света нарисовался силуэт улыбавшегося клоуна, вокруг которого группировались остальные статуи. Макс внимательно рассмотрел черты лица клоуна. И снова мальчика пробрала дрожь, как в тот момент, когда он стоял перед изваянием. В фильме имелась информация, не отвечавшая картине, отложившейся в памяти Макса после посещения загадочного сада. Однако неважное качество съемки не позволяло получить целостное представление об ансамбле скульптур и определить, где кроется несоответствие. Семья Карвер безмолвствовала, пока последние метры пленки пробегали в луче проектора. Максимилиан Карвер остановил аппарат и включил свет.

– Якоб Флейшман, – прошептал Макс. – Это любительские фильмы Якоба Флейшмана.

Отец молча кивнул. Киносеанс был окончен. На секунду Макс ощутил, что невидимый гость, много лет назад утонувший неподалеку в море, заполнил своим присутствием каждый уголок дома, каждую ступеньку лестницы, и оттого почувствовал, что сам находится тут не по праву.

Максимилиан Карвер без лишних слов принялся разбирать проектор. Андреа Карвер взяла на руки Ирину и понесла ее вверх по лестнице, чтобы уложить спать.

– Можно я буду спать с тобой? – спросила Ирина, обнимая мать.

– Оставь, – сказал Макс отцу. – Я уберу проектор.

Максимилиан улыбнулся сыну и хлопнул его по плечу, принимая предложение.

– Спокойной ночи, Макс. – Он повернулся к дочери: – Спокойной ночи, Алисия.

– Спокойной ночи, папа, – отозвалась та, наблюдая, как отец поднимается на второй этаж. Вид у него был усталый и разочарованный.

Как только затихли шаги отца, Алисия пристально посмотрела на Макса:

– Обещай, что никому не проболтаешься о том, что я скажу.

Макс кивнул:

– Обещаю. А в чем дело?

– Клоун. Из фильма, – начала Алисия. – Я его видела раньше. Во сне.

– Когда? – выдохнул Макс. Пульс у него участился.

– В ночь накануне переезда в этот дом, – ответила сестра.

Макс уселся напротив Алисии. Было трудно по лицу прочесть, какие чувства обуревают сестру, но Максу почудилась тень страха в ее глазах.

– Расскажи, – попросил он. – Что именно тебе приснилось?

– Очень странно, но во сне он казался… Не знаю, другим каким-то, – сказала Алисия.

– Другим? – переспросил Макс. – В каком смысле?

– Он не был клоуном. Не знаю. – Она пожала плечами, словно старалась преуменьшить важность события, хотя дрожь в голосе выдавала ее истинное отношение ко всему этому. – Думаешь, это что-то значит?

– Нет, – солгал Макс, – нет, наверное.

– Естественно, нет, – подхватила Алисия. – Насчет завтра – все остается в силе? Пойти нырять…

– Конечно. Тебя разбудить?

Алисия улыбнулась младшему брату. Впервые за много месяцев, а может, и лет, Макс увидел, как она улыбается.

– Я встану раньше, – заявила Алисия, отправляясь к себе в комнату. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Макс подождал, пока не услышал, как за Алисией закрылась дверь спальни, а потом сел в кресло около проектора. Из комнаты родителей доносились их голоса – отец с матерью разговаривали вполголоса. Остальная часть дома была погружена в ночную тишину, которую почти не нарушал шум волн, накатывавших на берег. Макс почувствовал, что от подножия лестницы на него смотрят. Золотистые блестящие глаза кота Ирины следили за ним не мигая. Макс не остался в долгу и тоже посмотрел на кота в упор.

– Убирайся, – приказал он.

Кот еще несколько мгновений словно гипнотизировал Макса, а затем растворился в полумраке. Макс встал и принялся убирать в коробку проектор с пленкой. Сначала он хотел отнести оборудование назад, в гараж, но ему совсем не улыбалось выходить одному на улицу посреди ночи. Макс погасил свет в доме и поднялся к себе. Напоследок он бросил из окна взгляд туда, где находился сад скульптур, неразличимый в густой темноте. Мальчик вытянулся на постели и выключил ночник на прикроватной тумбочке.

Против ожидания последним образом, промелькнувшим у него в голове в тот поздний час, была вовсе не злополучная кинопрогулка по саду скульптур. Прежде чем сон сморил его, Макс вспомнил, как неожиданно улыбнулась ему Алисия, когда они прощались. Ничего особенного в этом вроде бы не было, но Макс интуитивно чувствовал, что между ними словно открылась дверь, протянулась незримая нить, и теперь он больше не сможет относиться к сестре как к незнакомке.

Глава 6

Алисия проснулась чуть свет и обнаружила, что из-за оконного стекла за ней цепко наблюдают два внимательных желтых глаза. Алисия резко села, и кот Ирины не торопясь покинул карниз. Девочке не нравилось это животное. Ее раздражало его высокомерное поведение и распространявшийся от шерсти резкий запах, возвещавший о приближении кота раньше, чем тот успевал войти в комнату. Алисия не раз замечала, как кот тайком ее разглядывает. С тех пор как Ирина притащила эту мерзкую тварь в дом, Алисия частенько видела, как кот шпионил за кем-то из членов семейства: сидя на пороге в комнату или прячась в тени, он замирал неподвижно на несколько мгновений и напряженно отмечал каждое их движение. В глубине души Алисия лелеяла надежду, что как-нибудь во время одной из его регулярных ночных прогулок какой-нибудь бродячий пес разделается с ним.

Небо за окном, как всегда окрасившееся пурпуром на рассвете, бледнело. Первые лучи яркого солнца позолотили лес, поднимавшийся вдалеке, за садом скульптур. Друг Макса должен был зайти за ними только часа через два. Алисия снова легла, закутавшись в одеяло, хотя знала, что больше не заснет. Закрыв глаза, она внимала приглушенному шуму прибоя.

Через час Макс тихонько постучал в спальню сестры.

Алисия спустилась по лестнице на цыпочках. Макс с приятелем дожидались ее на террасе. В прихожей Алисия замешкалась на мгновение, прислушиваясь к голосам непринужденно болтавших ребят. Глубоко вздохнув, она открыла дверь.

Макс, прислонившийся к перилам, повернул голову и улыбнулся сестре. Рядом с ним стоял парень, дочерна загорелый, с густой соломенной шевелюрой. Он был выше Макса примерно на пядь[2].

– Это Роланд, – начал Макс. – Роланд – моя сестра Алисия.

Роланд приветливо кивнул и перенес внимание на велосипеды, но от Макса не ускользнула игра глаз его друга и Алисии, когда на десятые доли секунды их взгляды встретились. Макс, сдержав улыбку, подумал, что история обещает быть еще интереснее, чем он предполагал.

– Как мы поедем? – спросила Алисия. – У нас только два велосипеда.

– Думаю, Роланд может прокатить тебя на своем, – отозвался Макс. – Верно, Роланд?

Его приятель уставился в землю.

– Да, конечно, – наконец пробормотал он. – Тогда ты повезешь экипировку.

Макс закрепил снаряжение для подводного плавания пружинной клипсой на багажнике велосипеда. Он помнил, что в гараже стоит еще один велосипед, но ему было приятно, что Роланд повезет его сестру. Алисия уселась позади Роланда и обхватила его за шею.

Максу показалось, что под темным загаром парня проступил румянец смущения, с которым тот безуспешно боролся.

– Я готова, – объявила Алисия. – Надеюсь, я не очень тяжелая.

– Тронулись, – скомандовал Макс и устремился по дороге вдоль берега. Роланд с Алисией последовали за ним.

Вскоре Роланд обогнал Макса, и тому снова пришлось усиленно жать на педали, чтобы не отстать.

– Тебе удобно? – спросил Роланд Алисию.

Она кивнула, глядя, как исчезает вдали белый дом с темной крышей.

Пустынный пляж на южной оконечности бухты лежал за портом, изгибаясь широким полумесяцем. Берег покрывал не песок, а мелкая галька, гладко отшлифованная волнами и усеянная раковинами, морскими водорослями и прочими морскими организмами, обреченными прибоем и приливами высыхать на солнце. За прибрежной полосой почти вертикально вздымалась стена отвесных скал, а на ее вершине возвышалась башня маяка, темная и одинокая.

– Маяк моего деда, – сообщил Роланд, пока ребята пристраивали велосипеды около тропинки, спускавшейся среди скал к пляжу.

– Вы живете вдвоем? – спросила Алисия.

– В общем и целом, – ответил Роланд. – Я в свое время обзавелся маленькой хижиной тут внизу, на пляже. Можно сказать, она почти стала мне домом.

– Собственной хижиной? – удивилась Алисия, оглядываясь по сторонам в надежде ее увидеть.

– Отсюда не видно, – пояснил парнишка. – На самом деле раньше это был заброшенный рыбацкий сарай. Я привел его в порядок, и теперь он выглядит прилично. Сами посмотрите.

Роланд вывел брата и сестру Карвер к пляжу. Оказавшись на берегу, он сбросил сандалии. Солнце поднималось на небосклоне, и море сверкало, словно расплавленное серебро. Пляж был пустынен, с океана веяло ветерком, пропитанным запахом соли.

– Осторожнее на камнях. Я привык, но тут легко упасть, если не смотреть под ноги.

Алисия с братом двинулись вслед за Роландом по берегу к его хибарке. Фактически это была маленькая деревянная будка, выкрашенная синей и красной краской. К будке примыкало небольшое крылечко. Макса заинтересовал висевший на цепи фонарь, подернутый ржавчиной.

– Это с корабля, – сообщил Роланд. – Я поднял со дна кучу всяких вещей и принес сюда. Ну и как вам?

– Фантастика! – воскликнула Алисия. – Ты тут спишь?

– Иногда, в основном летом. А зимой становится холодно, да еще мне не хочется бросать деда одного там, наверху.

Роланд открыл дверь хибарки и пропустил вперед Алисию и Макса.

– Входите. Добро пожаловать во дворец.

Внутри хижина Роланда напоминала антикварную лавку, где торгуют корабельным имуществом. Трофеи, которые мальчик годами отвоевывал у моря, мерцали в полумраке, словно волшебные сокровища из сказки.

– Всего лишь безделушки, – сказал Роланд, – но я их собираю. Возможно, мы и сегодня что-нибудь до станем.

Обстановка хижины состояла из старого шкафа, стола, нескольких стульев и узкой раскладной кровати, над которой висели полки с книгами. Для освещения имелась масляная лампа.

– Я был бы счастлив иметь такой дом, – пробормотал Макс.

Роланд недоверчиво улыбнулся.

– Предложения принимаются, – шутливо сказал он, явно гордясь, что хижина произвела на друзей неизгладимое впечатление. – Ладно, а теперь в воду.

Роланд подвел брата с сестрой к воде и там принялся распаковывать тюк с аквалангами.

– Корабль находится метрах в двадцати пяти – тридцати от кромки берега. Дно в бухте глубже, чем может показаться. Через три метра уже нельзя встать. Остов корабля лежит на глубине десяти метров, – ввел спутников в курс дела Роланд.

Алисия и Макс молча обменялись красноречивыми взглядами.

– Да, в первый раз не рекомендуется опускаться на самое дно. Порой, когда прилив достигает наивысшей точки, образуются подводные течения. Они довольно опасны. Однажды я до смерти перепугался. – Роланд протянул Максу маску и ласты. – У нас только два комплекта снаряжения. Кто ныряет первым?

Алисия ткнула в Макса указательным пальцем.

– Спасибо, – тихо поблагодарил Макс.

– Не волнуйся, – успокоил его друг. – Главное – начало. Когда я впервые нырнул, то чуть не нарвался на неприятности. В одной из труб сидела огромная мурена.

– Кто? – вскинулся Макс.

– Никто, – откликнулся Роланд. – Шутка. Там, на дне, нет никаких опасных тварей. Честное слово. Что очень странно, поскольку обычно затонувшие корабли кишат всякой живностью, напоминая аквариум. А тут нет. Полагаю, рыбам этот корабль не по вкусу. Эй, ты ведь не испугаешься, да?

– Испугаюсь? – возмутился Макс. – Я?

Надевая ласты, он успел заметить, как Роланд исподтишка внимательно разглядывает Алисию. Он буквально просветил девочку взглядом насквозь, когда она сняла ситцевое платье, оставшись в белом купальнике – своем единственном. Алисия зашла в воду по колено.

– Послушай, – шепнул Макс Роланду, – она моя сестра, а не пирожное с кремом. Понятно?

Роланд заговорщицки посмотрел на приятеля.

– Ты ее пригласил, а не я, – ответил он, улыбаясь, как кот.

– В воду, – лаконично сказал Макс. – Тебе полезно будет окунуться.

Вернулась Алисия и с ироничной улыбкой осмотрела с ног до головы ребят, обряженных в акваланги.

– Ну и вид! – Она не сдержала смешок.

Макс и Роланд переглянулись сквозь стекла водолазных масок.

– И последнее, – небрежно заметил Макс. – Я никогда этого не делал. В смысле, никогда не нырял. Конечно, я плавал в бассейнах, но не уверен, что точно знаю как…

Роланд закатил глаза.

– Ты умеешь дышать под водой? – спросил он.

– Я сказал, что не умею нырять, но не говорил, что я идиот, – огрызнулся Макс.

– Если умеешь задерживать дыхание в воде, значит, умеешь и нырять, – объяснил Роланд.

– Будьте осторожны, – напутствовала мальчиков Алисия. – Слушай, Макс, ты уверен, что это была хорошая мысль?

– Ничего не случится, – заверил ее Роланд и, повернувшись, хлопнул Макса по плечу: – После вас, капитан Немо.

Впервые в жизни Макс погрузился с аквалангом. Перед его ошеломленным взором открылся мир света и тени, превосходивший самые невероятные фантазии. Лучи солнца просачивались сквозь толщу воды, словно сквозь дымчатые завесы света, лениво колыхавшиеся в невидимых потоках. Поверхность моря превратилась в матовое танцующее зеркало. Макс задержал дыхание еще ненадолго и всплыл, чтобы глотнуть воздуха. Роланд, державшийся метрах в двух от приятеля, внимательно за ним наблюдал.

– Все в порядке? – спросил он.

Макс с воодушевлением кивнул.

– Видишь? Это легко. Плыви рядом со мной, – велел Роланд, прежде чем снова погрузиться в воду.

Макс в последний раз оглянулся на берег и увидел, что Алисия с улыбкой машет ему рукой. Он помахал ей в ответ и поспешил пуститься вплавь, по примеру приятеля взяв курс в открытое море. От того места, куда до брались они с Роландом, берег казался далеким-далеким, хотя Макс знал, что от пляжа их отделяет не больше тридцати метров. На уровне поверхности моря расстояния зрительно увеличиваются. Роланд коснулся его руки и указал вниз. Макс сделал глубокий вдох и опустил голову в воду, поправив резиновую ленту, на которой крепилась маска. Его глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к подводным сумеркам. И лишь тогда Макс смог восхититься зрелищем остова затонувшего корабля, окутанного волшебным призрачным светом. Корпус достигал пятидесяти метров в длину. Корабль лежал, накренившись набок, и в борту его зияла глубокая разверстая пробоина от носовой части до льяла[3]. Рваная дыра в обшивке казалась черной бездонной раной, нанесенной острыми каменными когтями. На носу, под слоем зеленоватой патины и водорослей, можно было разобрать название судна: «Орфей».

Судя по линиям корпуса, в свое время «Орфей» был старым каботажным судном, а не пассажирским кораблем. Изломанную и растрескавшуюся сталь обшивки оплетали тонкие щупальца водорослей, однако, как и говорил Роланд, здесь не плавала ни одна рыбешка. Друзья, держась на поверхности, совершили круг почета над затонувшим кораблем, останавливаясь каждые шесть-семь метров, чтобы рассмотреть в подробностях обломки. Роланд упоминал раньше, что судно покоится на глубине десяти метров, но теперь, сверху, Максу это расстояние показалось бесконечным. Мальчик недоумевал, каким образом его приятель ухитрился поднять со дна многочисленные предметы, которые хранил в хижине на берегу. Словно прочитав мысли Макса, Роланд сделал ему знак оставаться на месте, а сам нырнул, мощно взмахнув ластами.

Затаив дыхание, Макс провожал взглядом Роланда. Тот продолжал спуск, пока не коснулся обшивки корпуса кончиками пальцев. Очутившись на дне, он осторожно ухватился за выступы борта и ползком до брался до палубной надстройки, служившей в прежние времена капитанским мостиком. Максу удалось разглядеть в рубке уцелевший штурвал и прочие морские приборы. Роланд поравнялся с сорванной дверью командной рубки и поплыл внутрь корабля. Максу стало не по себе, когда он увидел, как друг исчез в недрах затонувшего судна. Он с беспокойством следил за его перемещениями в капитанской рубке, мучаясь вопросом, что делать, если случится непредвиденное. К счастью, через несколько секунд Роланд покинул рубку и стрелой устремился вверх, оставляя за спиной шлейф воздушных пузырьков. Макс вытащил голову из воды и глубоко вздохнул. Физиономия Роланда появилась в метре от него. Приятель улыбался до ушей.

– Сюрприз! – закричал он.

Макс убедился, что друг вернулся не с пустыми руками.

– Что это? – спросил Макс, указывая на необычный металлический предмет, извлеченный Роландом из капитанской рубки.

– Секстант.

Макс вопросительно вскинул брови. Он понятия не имел, что это за штука.

– Секстантом пользуются для вычисления местоположения корабля в море, – пояснил Роланд прерывающимся голосом. Не дышать почти целую минуту стоило ему немалых усилий. – Я еще раз спущусь. Подержи.

Макс собирался запротестовать, но Роланд ушел на глубину прежде, чем он успел открыть рот. Макс вдохнул полной грудью и снова опустил голову в воду, чтобы проследить за погружением Роланда. Теперь друг поплыл вдоль корпуса корабля к корме. Наблюдая за траекторией движения Роланда, Макс неустанно работал ластами. Товарищ приблизился к бычьему глазу[4] и пытался заглянуть внутрь. Макс задерживал дыхание, пока не почувствовал, что легкие горят огнем. Тогда он выпустил сразу весь воздух, приготовившись вынырнуть и подышать.

Но в последнюю секунду перед выходом на поверхность он вдруг увидел картину, от которой кровь застыла в жилах. В тени под водой колыхалось истлевшее и полусгнившее знамя, привязанное к мачте на корме «Орфея». Макс присмотрелся к нему и узнал почти смытый, но все же различимый знак на истрепанном полотнище: шестиконечную звезду, вписанную в круг. Макса пробрала дрожь. Такую же звезду он видел раньше, на пиках ворот сада скульптур.

Секстант Роланда выскользнул у него из пальцев и канул в темную бездну. Подгоняемый безотчетным страхом, Макс торопливо поплыл назад к берегу.

Спустя полчаса Роланд и Макс, сидя в теньке на крыльце хибары, смотрели на Алисию, искавшую старые раковины между камешками на пляже.

– Макс, ты уверен, что уже видел прежде этот знак?

Макс кивнул.

– Иногда под водой вещи кажутся не такими, какие они есть, – начал Роланд.

– Я точно видел его сегодня, – перебил Макс. – Понятно?

– Понятно, – уступил Роланд. – По твоим словам, этот знак ты видел еще на каком-то кладбище за вашим домом. Ну и что?

Макс вскочил и повернулся лицом к приятелю:

– Что? Тебе снова все повторить?

Последние двадцать пять минут Макс рассказывал Роланду о том, что видел в саду скульптур своими глазами, а также в фильме Якоба Флейшмана.

– Не стоит, – лаконично ответил Роланд.

– Тогда почему ты мне не веришь? – рассердился Макс. – Думаешь, я все придумал?

– Я не сказал, что не верю тебе, Макс, – возразил Роланд, приветливо улыбнувшись Алисии, вернувшейся после прогулки по пляжу с небольшой сумкой, наполненной ракушками. – Хороший улов?

– Этот пляж настоящий музей, – сообщила Алисия, позвякивая сумкой с добычей.

Макс в нетерпении поднял глаза к небу.

– Так ты мне веришь? – Он в упор посмотрел на Роланда.

Друг ответил ему таким же пристальным взглядом и несколько мгновений хранил молчание.

– Верю, Макс, – выдавил он, повернувшись и устремив взор на горизонт, не в силах скрыть печаль, омрачившую его лицо. Алисия заметила перемену в настроении Роланда.

– Макс утверждает, что твой дедушка был на корабле в ту ночь, когда произошло крушение, – промолвила она, положив руку на плечо юноши. – Это правда?

Роланд едва заметно кивнул.

– Спасся он один, – сказал он.

– В чем дело? – встревожилась Алисия. – Прости. Наверное, тебе не хочется об этом говорить.

Роланд покачал головой и улыбнулся сестре с братом:

– Нет, мне все равно.

Макс выжидательно смотрел на него.

– Я верю твоим словам, Макс. Все дело в том, что я не в первый раз слышу об этом знаке.

– Кто его видел, кроме меня? – спросил пораженный Макс. – Кто тебе о нем говорил?

Роланд усмехнулся:

– Дед. С самого детства. – Роланд кивнул в сторону хижины. – Становится прохладно. Пойдем туда. Я расскажу историю затонувшего корабля.

Сначала Ирине показалось, что голос матери раздается где-то на втором этаже. Андреа Карвер частенько беседовала сама с собой, занимаясь домашней работой, и никого из близких не удивляла привычка матери рассуждать вслух. Но секунду спустя Ирина увидела из окна, как мама у крыльца прощается с отцом. Часовщик собирался ехать в город с одним из тех извозчиков, кто привез их багаж со станции несколько дней назад. Ирина сообразила, что в доме, кроме нее, никого нет, следовательно, голос, который она вроде бы слышала, ей просто почудился. Девочка думала так вплоть до того мгновения, когда услышала его снова, на сей раз в собственной комнате – невнятный шепот будто просачивался сквозь стены.

Голос вроде бы исходил из шкафа. Из его недр доносился звук, похожий на приглушенное бормотание, и разобрать слова было невозможно. Впервые после переезда в дом на пляже Ирина испытала страх. Она уставилась на темную дверцу закрытого шкафа и с радостью заметила ключ, торчавший в замке. Не размышляя ни секунды, девочка бросилась к гардеробу и торопливо повернула ключ несколько раз, заперев дверцу крепко-накрепко. Затем она попятилась, отступила на пару метров и вздохнула с облегчением. Но тут она вновь услышала пугающие звуки и поняла, что голос не один. Звучал хор голосов, что-то шептавших и бормотавших в унисон.

– Ирина! – позвала девочку Андреа Карвер с первого этажа.

Громкий оклик матери вывел девочку из транса, в котором она пребывала. Ей стало тепло и спокойно.

– Ирина, если ты наверху, спустись и помоги мне немножко.

Никогда в жизни Ирина не испытывала столь пылкого желания помочь матери независимо от того, что ее попросят сделать. Она ринулась к порогу, приготовившись бежать вниз. Внезапно ее лицо словно обдало ледяным ветром, через комнату сильно потянуло сквозняком, и дверь резко захлопнулась. Ирина со всех ног кинулась к ней и принялась дергать круглую ручку, которую намертво заклинило. Прилагая отчаянные усилия, чтобы открыть упрямую дверь, девочка слышала, как у нее за спиной медленно поворачивается ключ в замке шкафа, и хор голосов, точно поднимавшийся из самых глубин дома, разразился хохотом…

– Когда я был ребенком, – начал свою повесть Роланд, – дед столько раз рассказывал мне эту историю, что она мне снилась многие годы. Все началось очень давно, когда я приехал жить в этот городок, потеряв родителей в автомобильной катастрофе.

– Мне очень жаль, Роланд, – прервала его Алисия. Сердцем она чувствовала: несмотря на то что новый друг непринужденно улыбался и на первый взгляд охотно рассказывал о дедушке и затонувшем корабле, ему намного труднее ворошить горестные воспоминания, чем он хотел показать.

– Я был совсем маленьким. Я их почти не помню, – произнес Роланд, избегая взгляда Алисии, которую небольшая ложь не обманула.

– И что же тогда произошло? – поторопил его Макс.

Алисия бросила на брата испепеляющий взгляд.

– Дед взял на себя заботу обо мне, и я поселился вместе с ним в домике у маяка. По специальности он инженер и уже много лет служит смотрителем на этом участке побережья. Мэрия предоставила ему должность пожизненно, поскольку он построил маяк практически собственными руками в 1919-м. Довольно занимательная история, как видите.

23 июня 1918 года дед ступил на борт «Орфея», стоявшего в порту Саутгемптон. Однако он сел на корабль инкогнито. «Орфей» являлся не пассажирским, а грузовым судном, причем пользовался скверной репутацией. Его капитаном был голландец – пьяница и человек, испорченный до мозга костей. Корабль он предоставлял внаем тем, кто мог больше заплатить. Предпочтение капитан отдавал контрабандистам, желавшим переправиться через Ла-Манш. «Орфей» имел настолько дурную славу, что даже немецкие эсминцы прослышали о нем и, столкнувшись на морских просторах, не топили из чистого благочестия. Так или иначе, но к концу войны дела пошли на спад, и Летучий Голландец, как прозвал его дед, был вынужден ловить рыбку в совсем мутной воде, чтобы заплатить карточные долги, которыми он оброс в последние месяцы. Похоже, что однажды, основательно сев на мель – а такое происходило с ним постоянно, – капитан проигрался в пух и прах некоему мистеру Каину. Этот мистер Каин являлся хозяином бродячего цирка. В качестве платы мистер Каин потребовал, чтобы голландец взял на борт всю цирковую труппу и тайно переправил ее на противоположный берег пролива. Пресловутым циркачам мистера Каина было о чем беспокоиться, помимо сохранности балаганных палаток, и они стремились исчезнуть как можно скорее, естественно, нелегально. Голландец согласился. Что ему еще оставалось? Или отработать долг, или потерять корабль.

– Минутку, – перебил Макс. – Какое отношение ко всему сказанному имеет твой дед?

– К этому я и веду, – пояснил Роланд. – Как я говорил, мистер Каин – впрочем, это его ненастоящее имя – имел множество тайн. Дед долгое время следил за каждым его шагом. У них были свои счеты, и дед опасался, что если мистер Каин со своими приспешниками переплывет пролив, то шансы поймать его улетучатся навсегда.

– Поэтому он проник на «Орфей»? – уточнил Макс. – Зайцем?

Роланд кивком подтвердил.

– Кое-что мне непонятно, – сказала Алисия. – Почему он не обратился в полицию? Он был инженером, а не детективом. Чем этот мистер Каин так ему насолил?

– Можно мне закончить? – задал вопрос Роланд.

Макс с сестрой дружно кивнули.

– Итак, главное то, что он сел на корабль, – продолжал Роланд. – «Орфей» снялся с якоря в полдень. Ожидалось, что он прибудет к месту назначения глубокой ночью. Но ситуация вышла из-под контроля. После полуночи разразилась буря и прибила корабль обратно к берегу. «Орфей» разбился о скалы и затонул в считанные минуты. Дед выжил потому, что прятался в спасательной шлюпке. Остальные утонули.

Макс поперхнулся:

– Хочешь сказать, что тела все еще лежат на дне?

– Нет, – ответил Роланд. – На рассвете следующего дня берег заволокло туманом, который продержался много часов. Местные рыбаки нашли деда без сознания на этом самом пляже. Когда туман рассеялся, флотилия рыбацких лодок обследовала место крушения. Не нашли ни одного трупа.

– Но в таком случае… – тихо проронил Макс.

Роланд жестом остановил его, дав понять, что хочет закончить рассказ:

– Деда привезли в больницу городка, и он пролежал там в бреду много дней. Поправившись, он решил в благодарность за то, что его выходили, построить маяк на гребне отвесного берега, чтобы подобная трагедия никогда не повторилась. Через некоторое время он сам стал смотрителем маяка.

Когда Роланд замолчал, все трое сидели молча почти целую минуту. Наконец юноша посмотрел в глаза Алисии, а потом Максу.

– Роланд, – начал Макс, с трудом подбирая слова, чтобы не причинить боль другу, – в этой истории концы с концами не сходятся. Думаю, что дед рассказал тебе далеко не все.

Роланд несколько секунд молчал, а потом с печальной улыбкой взглянул на брата с сестрой и медленно кивнул несколько раз.

– Я знаю, – прошептал он. – Знаю.

Руки Ирины онемели от бесплодных попыток повернуть ручку двери. Не дыша, она повернулась и из последних сил вжалась спиной в дверную филенку. Взгляд девочки невольно устремился к ключу, который поворачивался в замке шкафа.

Ключ сделал последний оборот и от толчка невидимых пальцев упал на пол. Очень медленно дверь шкафа начала открываться. Ирина пыталась закричать, но почувствовала, что не в состоянии выдавить ни звука – ей не хватало воздуха.

Из темного шкафа сверкнули два хорошо знакомых желтых блестящих глаза. Ирина судорожно вздохнула. Это был ее кот. Всего лишь кот. А ей-то на миг показалось, что сердце вот-вот остановится от ужаса. Она присела на корточки, чтобы взять кота на руки, и лишь тогда заметила, что за котом, в недрах шкафа, есть кто-то еще. Кот обнажил клыки, издав громкое устрашающее шипение под стать змеиному, и снова слился с темнотой. В сумраке полыхнула искра, и глаза, светящиеся, точно расплавленное золото, заглянули в лицо девочки, а невнятные голоса хором позвали ее по имени. Ирина закричала во все горло и с размаху навалилась на дверь. Дверь распахнулась от удара, и девочка, потеряв равновесие, вывалилась в коридор на пол. Не теряя ни секунды, она со всех ног метнулась к лестнице, ощущая затылком чье-то холодное дыхание.

Все случилось в мгновение ока: Андреа Карвер оцепенела, увидев, как дочь прыгает с верхней ступеньки с перекошенным от страха лицом. Мать выкрикнула ее имя, но было уже слишком поздно. Малышка скатилась кубарем, как тряпичная кукла, к подножию лестницы. Андреа Карвер бросилась к дочери и приподняла ее голову. По лбу девочки поползла струйка крови. Мать коснулась шеи малышки и почувствовала слабое биение пульса. Изо всех сил сдерживая рыдания, Андреа Карвер взяла на руки безжизненное тело дочери и попыталась заставить себя подумать о том, что необходимо сделать.

Пока тянулись до бесконечности худшие пять секунд в ее жизни, Андреа Карвер случайно взглянула на верхнюю площадку лестницы. С последней ступеньки за ней пристально наблюдал кот Ирины. Долю секунды она как завороженная смотрела на него, в его жестокие, словно издевающиеся глаза. Потом тело дочери забилось у нее на руках, и она, опомнившись, побежала к телефону.

Глава 7

Машина врача еще стояла у крыльца, когда Макс, Алисия и Роланд подъехали к дому. Роланд с недоумением посмотрел на Макса. Алисия соскочила с велосипеда и помчалась к террасе, мгновенно сообразив: произошло что-то ужасное. Максимилиан Карвер, бледный, с остановившимся взглядом, встретил ребят у дверей.

– Что случилось? – выпалила Алисия.

Отец обнял ее, и она прижалась к нему, почувствовав, как трясутся у него руки.

– Несчастный случай. С Ириной. Она в коме. Мы ждем «скорую помощь», чтобы отвезти ее в больницу.

– Как мама? – всхлипнула Алисия.

– Она в доме. С Ириной и доктором. Здесь ей больше ничем нельзя помочь, – промолвил Максимилиан глухим, безжизненным тоном.

Роланд, молча застывший у крыльца террасы, проглотил комок в горле.

– Она поправится? – спросил Макс, осознавая, как глупо звучит его вопрос, учитывая обстоятельства.

– Мы не знаем, – пробормотал часовщик, безуспешно попытался улыбнуться ребятам и отвернулся. – Посмотрю, не нужно ли чего-нибудь твоей маме.

Трое друзей застыли на террасе в полном молчании, словно лишившись дара речи. Роланд пришел в себя первым.

– Мне очень жаль…

Алисия слабо кивнула. Почти тут же на дороге показалась карета «скорой помощи» и свернула к дому. Встречать ее вышел врач. Это заняло всего несколько минут: два фельдшера вошли в дом и вынесли на носилках Ирину, закутанную в одеяло. Макс мельком увидел белые как мел щеки младшей сестры. У мальчика сердце ушло в пятки. Андреа Карвер с искаженным лицом и опухшими покрасневшими глазами села в машину и бросила на Алисию и Макса последний, полный отчаяния взгляд. Фельдшеры заняли свои места. Максимилиан Карвер подошел к старшим детям.

– Мне не по душе, что вы остаетесь в доме одни. В городе есть небольшая гостиница. Может…

– С нами ничего не случится, папа. Ты сейчас о нас не беспокойся, – откликнулась Алисия.

– Я позвоню вам из больницы и сообщу номер. Не могу сказать, как долго нам придется отсутствовать. Не знаю, если что-то…

– Поезжай, папа, – перебила Алисия, обнимая отца. – Все будет хорошо.

Максимилиан Карвер выдавил прощальную улыбку сквозь слезы и тоже сел в карету «скорой помощи». Трое друзей молча провожали взглядом исчезавшие вдали габаритные огни автомобиля. Последние лучи солнца увядали на пурпурном полотнище закатного неба.

– Все будет хорошо, – повторила Алисия вслух, обращаясь к себе самой.

Как только ребята переоделись в сухую одежду (Алисия одолжила Роланду старые брюки и рубашку отца), ожидание первых новостей показалось нестерпимо долгим. Телефонный звонок раздался, когда часы Макса с улыбающимися лунными дисками показывали без малого одиннадцать вечера. Алисия, сидевшая между Роландом и Максом на ступенях террасы, стремительно вскочила и побежала в дом. Она схватила трубку раньше, чем телефон успел прозвонить второй раз, и, повернувшись к Максу с Роландом, закивала головой.

– Хорошо, – сказала она, послушав несколько мгновений. – Как мама?

До Макса слова отца доносились из трубки неразборчивым речитативом.

– Не волнуйся, – сказала Алисия. – Нет, не нужно. Конечно, мы справимся. Позвони завтра. – Она умолкла. – Сделаем обязательно, – пообещала она после паузы. – Спокойной ночи, папа.

Алисия повесила трубку и перевела взгляд на брата.

– Ирина на обследовании, – сообщила она. – Врачи сказали, что у нее сотрясение мозга и она действительно в коме. Но говорят, она поправится.

– Они точно так сказали? – переспросил Макс. – А как мама?

– Можешь представить. Сегодня родители переночуют в больнице. Мама не хочет идти в гостиницу. Они снова позвонят нам завтра утром в десять.

– А нам что теперь делать? – неуверенно спросил Роланд.

Алисия пожала плечами и попыталась вести себя так, будто ничего не случилось.

– Кто голоден? – спросила она мальчиков.

Макс чрезвычайно удивился, обнаружив, что умирает от голода. Алисия тяжко вздохнула, изобразив утомленную улыбку.

– По-моему, нам всем не мешает перекусить, – объявила она. – Есть возражения?

За несколько минут Макс наготовил гору бутербродов, Алисия тем временем выжимала лимоны, чтобы сделать лимонад.

Друзья поужинали на скамейке на террасе при тусклом желтоватом свете фонаря, который покачивался от дуновения легкого ветерка. Вокруг фонаря плясало облако ночных бабочек. На горизонте над морем всходила полная луна, превращая поверхность воды в безбрежное озеро раскаленного добела металла.

Дети ели молча, созерцая морскую панораму и слушая шепот волн. Отдав должное бутербродам и лимонаду, друзья с пониманием переглянулись.

– Вряд ли сегодня ночью мне удастся заснуть, – призналась Алисия, поднимаясь и устремляя взгляд на светлую полоску там, где небо сходилось с морем.

– Думаю, никто не сомкнет глаз, – согласился Макс.

– У меня идея, – сказал Роланд с плутовской улыбкой. – Вы когда-нибудь купались ночью?

– Ты шутишь? – недоверчиво спросил Макс.

Алисия одарила ребят загадочным взглядом сияющих глаз и без лишних слов спокойно направилась к пляжу. Макс с изумлением наблюдал, как сестра идет по песку и, не оборачиваясь, снимает белое ситцевое платье.

Алисия замерла на мгновение на краю берега. Ее кожа казалась бледной, словно источающей сияние в рассеянном, голубоватом свете луны. А потом девушка медленно погрузилась в гигантское озеро мерцающего серебра.

– Ты идешь, Макс? – позвал Роланд, повторяя путь Алисии по песку.

Макс молча качнул головой. Он видел, как приятель окунулся в воду, и услышал сквозь шум прибоя смех сестры.

Мальчик сидел в тишине, пытаясь разобраться, огорчает его или радует, что между Роландом и сестрой происходит мощная неуправляемая энергетическая реакция, в результате которой возникает осязаемая связь, которая не поддается определению и лично ему абсолютно непонятна. Пока они весело резвились в воде, Макс осознал (возможно, раньше, чем они сами), что между ними крепнут узы, которые соединят их неразрывно нынешним летом с необратимостью судьбы.

Вслед за этими размышлениями явились мрачные мысли о войне, гремевшей так далеко и в то же время так близко от залитого лунным светом пляжа. Макс со страхом думал о безликом призраке, который очень скоро потребует дани от его друга Роланда, а может, и от него самого. Мальчик перебрал в памяти все события долгого дня, вспомнив фантастическое зрелище затонувшего «Орфея» под водой, рассказ Роланда в хибаре на пляже и несчастный случай с Ириной. И, несмотря на веселый смех Алисии и Роланда, звучавший вдалеке, в душе Макса поселилась тягостная тревога. Впервые в жизни он ощутил, что время бежит намного быстрее, чем ему бы хотелось, а блаженные грезы прошлых лет невозможно вернуть. Колесо фортуны пришло в движение, и на сей раз он опоздал сделать ставки.

Позднее, греясь у импровизированного костра на пляже, Алисия, Роланд и Макс наконец заговорили о том, что полдня не давало им всем покоя. На блестевших от воды лицах Алисии и Роланда играли золотистые блики, отбрасываемые ярким пламенем. Макс пристально посмотрел на них и отважился поделиться своими опасениями.

– Трудно объяснить, но мне кажется, будто происходит нечто странное, – начал он. – Не знаю, что именно, но слишком много совпадений. Скульптуры, тот знак, корабль…

Макс ждал, что собеседники ему возразят и приведут разумные доводы, которых сам он найти не сумел. Он надеялся, что их слова его успокоят и убедят в том, что смутные страхи – лишь закономерный итог насыщенного дня, когда произошло столько событий; он устал и потому придает им слишком большое значение. Однако ничего подобного не случилось. Алисия и Роланд безмолвно кивнули, не отводя взгляда от огня.

– Тебе снился тот самый клоун, правда? – спросил Макс.

Алисия подтвердила.

– Кое о чем я вам раньше не говорил, – продолжал Макс. – Вчера вечером, когда все отправились спать, я еще раз посмотрел фильм, снятый Якобом Флейшманом в саду скульптур. Я был там два дня назад. Скульптуры стояли в других позах. Такое впечатление, будто они… умеют двигаться. Картина, которую я видел собственными глазами, отличалась от той, что на пленке.

Алисия покосилась на Роланда, завороженно следившего за пляской языков пламени.

– Роланд, дед никогда не упоминал ни о чем таком?

Мальчик словно не слышал вопроса. Алисия взяла Роланда за руку, и он поднял голову.

– С пяти лет мне каждое лето снится этот клоун, – сказал он дрогнувшим голосом.

Макс прочитал страх на лице друга.

– Считаю, что мы должны поговорить с твоим дедом, Роланд, – решительно заявил Макс.

Роланд рассеянно кивнул.

– Завтра, – пообещал он едва слышно. – Завтра.

Глава 8

Незадолго до рассвета Роланд опять сел на велосипед и пустился в обратный путь к дому на маяке. Пока он ехал по дороге вдоль пляжа, небосвод, затянутый пеленой низко нависавших облаков, стал наливаться бледным золотистым сиянием. Голова мальчика пылала от тревоги и возбуждения. Он гнал велосипед на пределе сил в бесплодной надежде, что физическое изнеможение заглушит терзавшие его сомнения и страхи.

Миновав порт и выехав на поднимавшуюся в гору дорогу, которая вела к маяку, Роланд остановил велосипед и перевел дух. На вершине скалы прожектор маяка рассекал предутреннюю тьму. Яркий свет пронзал туман, словно огненный меч. Роланд знал, что дед, молчаливый и терпеливый, все еще дежурит на маяке и что он не покинет пост, пока не займется заря, полностью вытеснив сумерки. Много лет Роланд мирился с болезненной одержимостью старика, не пытаясь анализировать причины и логику его поведения. С детства он воспринимал это как данность, дополнительную грань его дневного существования, которой он привык не придавать значения.

Со временем Роланд начал осознавать, что история, поведанная стариком, трещит по всем швам. Но до сегодняшнего дня он до конца не понимал, что дед солгал ему или по меньшей мере не сказал всей правды. Роланду не приходило в голову усомниться в честности старика. В сущности же, год за годом дед постепенно выдавал ему части странной головоломки. Ключ к ее разгадке, казалось, теперь найден: это сад скульптур. Иногда дед разговаривал во сне, порой – что случалось гораздо чаще – отвечал недомолвками на вопросы Роланда. Интуитивно мальчик понимал, что дед ограждал его от какой-то тайны из благих побуждений, желая защитить. Но похоже, безмятежному неведению наступал конец, неумолимо приближалась пора узнать истину.

Роланд возобновил путь, постаравшись на время избавиться от тревожных мыслей. Он бодрствовал почти сутки, и усталость настойчиво давала о себе знать. До бравшись до жилища у маяка, он прислонил велосипед к ограде и вошел в дом, не позаботившись включить свет. Поднявшись по лестнице в свою комнату, Роланд мешком рухнул на постель.

Из окна комнаты он мог разглядеть маяк, возвышавшийся над домом метров на тридцать, и неподвижный силуэт деда, который отчетливо вырисовывался на оконном стекле его сторожевой башни. Роланд закрыл глаза и попытался заснуть.

События истекшего дня вереницей проходили перед его мысленным взором: от подводной прогулки на «Орфей» до несчастья, приключившегося с младшей сестренкой Алисии и Макса. Удивляло и в то же время радовало, как быстро они сдружились – всего за несколько часов. Лежа в постели, один в своей комнате, Роланд думал о брате с сестрой как о самых близких друзьях, товарищах, с кем он охотно разделит свои секреты и тревоги.

Роланд отметил, что одна только мысль о них наполнила его уверенностью и чувством защищенности. И сам он испытывал глубокую преданность и признательность за негласный договор, будто соединивший всех троих прошлой ночью на пляже.

Наконец усталость одержала верх над волнениями, накопившимися за бесконечно долгий день, и Роланд стал погружаться в глубокий, освежающий сон. Напоследок он думал не о таинственной смутной угрозе, надвигавшейся на них, не о мрачной перспективе очутиться осенью в армии. В ту ночь Роланд умиротворенно заснул, нежась в объятиях грезы, которая останется с ним до конца жизни: Алисия, окутанная вуалью лунного света, погружается в море расплавленного серебра.

Наступило утро. Небо покрывала плотная пелена темных грозовых туч, растянувшаяся до самого горизонта. Сквозь тучи пробивался слабый туманный свет, навевавший мысли о холодном зимнем дне. Облокотившись на металлическую балюстраду на площадке маяка, Виктор Крей смотрел на бухту, лежавшую далеко внизу. Он думал, что годы, прожитые на маяке, научили его распознавать необычную, загадочную и неброскую красоту пасмурных дней, облаченных в грозовые одежды, которые предвосхищали на побережье разгар лета.

С башни маяка городок походил на игрушечный макет, который старательно смастерил коллекционер. Дальше, на север, бесконечной белой лентой протянулась береговая линия. В солнечные дни с наблюдательного поста Виктора Крея под толщей воды отчетливо виднелся остов «Орфея». Сверху корабль выглядел как огромное механическое ископаемое, зарывшееся в песок.

Но в то утро штормовое море напоминало бездонный сосуд, наполненный темной водой. Обводя взором непроницаемую поверхность океана, Виктор Крей вспоминал те двадцать пять лет, что провел на маяке, который сам же и построил. Мысленно возвращаясь назад, он ощущал каждый год как каменную плиту, непосильной тяжестью давившую на плечи.

С течением времени невыразимая печаль бесконечного ожидания повлияла на него, и он начал склоняться к мысли, что все, возможно, было иллюзией. В угоду навязчивой идее он превратился в стражника, охранявшего человечество от угрозы, существовавшей только в его воображении. Но сновидения вернулись. Наконец призраки прошлого очнулись от многолетней летаргии и опять заполнили все уголки его сознания. А вместе с ними вернулся страх, что он стал слишком немощен и слаб, чтобы противостоять старинному врагу.

Уже много лет Виктор Крей спал не больше двух-трех часов в сутки. Остальное время он проводил на маяке в полном одиночестве. У Роланда, его внука, во шло в привычку несколько раз в неделю оставаться ночевать в лачуге на берегу, и неудивительно, что за целый день они порой виделись считанные минуты. Отчуждение от собственного внука, на которое Виктор Крей обрек себя сознательно, обеспечивало ему хотя бы небольшое душевное спокойствие. То, что он занимал мало места в жизни парнишки, причиняло ему боль, но эту боль старик считал справедливой ценой за безопасность и счастливое будущее Роланда.

Как бы там ни было, но каждый раз, когда с высоты башни маяка Виктор Крей видел, как мальчик ныряет в водах залива рядом с останками «Орфея», у него кровь застывала в жилах. Крей никогда не одобрял тяги Роланда к этому месту. С самого детства мальчика Крей отвечал на его вопросы о корабле и прежней жизни, стараясь не лгать и одновременно не посвящать в детали истинных событий. Накануне, наблюдая за Роландом и его новыми друзьями, расположившимися на пляже, он задался вопросом, уж не совершил ли он тем самым роковой ошибки.

Погруженный в невеселые размышления, Крей задержался на маяке дольше обычного. Как правило, он возвращался домой около восьми утра. Взглянув на часы, Виктор Крей убедился, что уже больше половины двенадцатого. Он спустился с башни по металлической винтовой лестнице и направился к дому, желая насладиться краткими часами отдыха. По дороге он заметил велосипед Роланда и понял, что мальчик остался ночевать на маяке.

Виктор Крей постарался войти в дом бесшумно, чтобы не потревожить сон внука, и обнаружил, что тот ждет его, сидя в одном из старых кресел в столовой.

– Мне не спится, дедушка, – признался Роланд, улыбнувшись старику. – Я проспал часа два, совершенно отключившись, а потом вдруг проснулся и больше не смог заснуть.

– Я знаю, как это бывает, – ответил Виктор Крей. – Но также я знаю один надежный способ восстановить силы.

– Какой? – поинтересовался Роланд.

– Приняться за стряпню. Ты голоден?

Роланд поразмыслил над вопросом. Едва он представил горячие гренки со сливочным маслом и джемом и вареные яйца, как у него засосало под ложечкой. Мальчик кивнул без лишних колебаний.

– Прекрасно, – сказал Виктор Крей. – Будешь поваренком. Пошли.

Роланд последовал за дедом на кухню и приготовился выполнять указания старика.

– Я займусь яйцами, – объявил Виктор Крей, – а ты поджаришь гренки.

Дед с внуком споро принялись за дело, и вскоре кухня наполнилась дымком, а по дому распространился соблазнительный аромат горячего завтрака. Потом оба уселись друг против друга за кухонный стол и подняли в шутливом приветствии стаканы со свежим молоком.

– Завтрак для подрастающего поколения, – весело сказал Виктор Крей, с напускной жадностью набрасываясь на первый гренок.

– Я вчера был на корабле, – сказал Роланд, потупившись. Голос его упал до шепота.

– Знаю, – отозвался дед, пережевывая гренок и по-прежнему улыбаясь. – Есть что-то новенькое?

Роланд замялся на мгновение, поставил стакан молока на стол и посмотрел на старика, пытавшегося сохранить довольный и непринужденный вид.

– Мне кажется, происходит что-то нехорошее, дедушка, – произнес он наконец. – Что-то связанное со статуями.

Виктор Крей почувствовал, как внутри у него все сжалось. Он перестал жевать и положил недоеденный гренок на тарелку.

– Мой друг Макс видел нечто странное, – продолжал Роланд.

– Где живет твой друг? – спокойно осведомился старик.

– В старом доме Флейшманов, на берегу.

Виктор Крей едва заметно кивнул.

– Роланд, расскажи мне все, что ты и твои друзья видели. Пожалуйста.

Роланд пожал плечами и поведал о том, что произошло за последние два дня, начиная со знакомства с Максом и заканчивая недавними ночными событиями.

Закончив рассказ, он уставился на деда, пытаясь угадать его мысли. Старик сидел с непроницаемым выражением лица, потом ободряюще ему улыбнулся:

– Доедай завтрак, Роланд.

– Но… – запротестовал мальчик.

– После того как позавтракаешь, сходи к своим друзьям и приведи их сюда, – добавил старик. – Нам нужно о многом побеседовать.

В одиннадцать часов тридцать четыре минуты утра Максимилиан Карвер позвонил из больницы, чтобы сообщить детям последние новости. Малышка Ирина постепенно приходила в себя, но врачи пока не осмеливались утверждать, что опасность миновала. Алисия отметила относительно спокойный тон отца и сделала вывод, будто худшее позади.

Через пять минут снова раздался звонок. Теперь это был Роланд, звонивший из городского кафе. Он назначил встречу в полдень у маяка. Повесив трубку, Алисия вспомнила, как смотрел на нее Роланд прошлой ночью на пляже. Девочка улыбнулась своим мыслям и вышла на террасу, чтобы поделиться новостями с Максом. Она заметила силуэт брата поодаль: Макс сидел на песке, глядя на море. На горизонте первые всполохи зарниц, предвестники грозы, расцвечивали небосвод, словно огни фейерверка. Алисия приблизилась к берегу и села рядом с Максом. Утро выдалось холодным. Девочку пробрала дрожь, и она пожалела, что не прихватила с собой теплый свитер.

– Звонил Роланд, – сказала Алисия. – Его дед хочет нас видеть.

Макс молча кивнул, не сводя глаз с моря. Над водой сверкнула молния, которая рассекла небо пополам и упала в волны.

– Тебе нравится Роланд, да? – спросил Макс, зачерпнув горсть песка и пропуская его сквозь пальцы.

– Да, – ответила Алисия. – И думаю, я тоже ему нравлюсь. А что, Макс?

Ее брат пожал плечами и метнул пригоршню песка к линии прибоя.

– Не знаю. Я просто вспомнил, что говорил Роланд о войне, и все такое. Что его осенью призовут в армию… Не важно. Полагаю, это не мое дело.

Алисия повернулась к младшему брату и попыталась поймать его ускользающий взгляд. Макс вскинул брови в точности как Максимилиан Карвер, и в серых глазах, как всегда, отразилась буря эмоций.

Алисия обняла Макса за плечи и поцеловала в щеку.

– Пошли домой, – сказала она, отряхивая песок, прилипший к одежде. – Тут холодно.

Глава 9

К тому моменту, когда брат с сестрой достигли подножия холма, откуда вверх уходила дорога к маяку, Макс чувствовал, что мышцы ног у него вот-вот превратятся в желе. Перед выездом Алисия предложила взять второй велосипед, по-прежнему мирно дремавший в темноте гаража. Но Макс гордо отверг предложение, вызвавшись доставить сестру на место на своем велосипеде, как это сделал накануне Роланд. Через какой-нибудь километр Макс начал раскаиваться в необдуманном поступке.

Роланд с велосипедом дожидался гостей в начале дороги: он как будто знал, какие страдания выпали на долю друга по дороге от дома к маяку. Заметив его, Макс остановился и дал сестре возможность спуститься на землю. Глубоко вздохнув, он принялся растирать бедра, онемевшие от напряжения.

– По-моему, ты стал ниже на четыре-пять сантиметров, – сказал Роланд.

Макс решил понапрасну не сотрясать воздух, отвечая на шутку. Алисия, не проронив ни слова, пересела на велосипед Роланда, и эти двое тронулись в путь. Макс отдохнул еще немного, собираясь с духом для подъема по склону холма. Он уже точно знал, на что потратит первую в жизни зарплату: купит мотоцикл.

* * *

В маленькой столовой в доме смотрителя маяка пахло горячим кофе и трубочным табаком. Пол и стены были из темного дерева. Помимо великолепной библиотеки и морских приборов неизвестного назначения, Макс не увидел никаких украшений. Дровяной камин, стол, застеленный темной бархатной скатертью, старые, вытертые кожаные кресла вокруг него – вот и вся роскошь, которую позволил себе Виктор Крей.

Роланд пригласил друзей сесть в кресла, а сам устроился между ними на деревянном стуле. За время недолгого ожидания ребята едва перекинулись парой слов. Через пять минут они услышали шаги старика на втором этаже.

Наконец перед гостями появился смотритель маяка. Он выглядел совсем не так, как представлял Макс. Виктор Крей был среднего роста, бледный, с густой копной посеребренных сединой волос, обрамлявших лицо, не выдававшее истинного возраста.

Зеленые проницательные глаза смотрителя маяка неторопливо изучали брата и сестру: Крей как будто пытался прочитать их мысли. Макс улыбнулся, донельзя смущенный пристальным взглядом деда Роланда. Виктор Крей ответил ему доброжелательной улыбкой, смягчившей его черты.

– Вы первые гости, переступившие порог моего дома за много лет, – сказал он, усаживаясь в свободное кресло. – Простите меня за плохие манеры. Впрочем, когда я был маленьким, то считал, что все эти правила хорошего тона – полная чепуха. И думаю так до сих пор.

– Мы уже не маленькие, дедушка, – напомнил Роланд.

– Во всяком случае, вы намного моложе меня, – отмахнулся Виктор Крей. – Ты, конечно, – Алисия. А ты – Макс. Не требуется большого ума, чтобы разобраться, верно?

Алисия искренне рассмеялась. Они познакомились всего две минуты назад, но чувство юмора старика ее очаровало. Макс, в свою очередь, пытливо смотрел на этого человека и силился представить, как он десятилетиями жил пленником на маяке, став хранителем тайны «Орфея».

– Я догадываюсь, о чем вы думаете, – продолжал Виктор Крей. – Неужели все, что вы видели в последние дни, или думали, что видели, – правда? На самом деле я вообразить не мог, что настанет момент, когда мне придется с кем-то обсуждать эту тему, даже с Роландом. Но реальность редко соответствует нашим ожиданиям, не так ли?

Ему никто не ответил.

– Хорошо. Приступим к делу. Во-первых, вы должны рассказать мне все, что знаете. Когда я говорю все, я имею в виду действительно все. Включая подробности, которые вам могут показаться незначительными. Все. Вы поняли?

Макс покосился на ребят.

– Я начну? – вызвался он.

Алисия и Роланд не возражали. Виктор Крей жестом предоставил ему первое слово.

Следующие полчаса Макс рассказывал без передышки обо всем, что запомнил. Старик не сводил с него внимательного взгляда, слушая без тени удивления или (чего больше всего опасался Макс) недоверия.

Когда Макс закончил, Виктор Крей взял трубку и принялся методично набивать ее.

– Неплохо, – пробормотал он, – неплохо…

Смотритель маяка раскурил трубку, и по комнате поплыло облако сладковатого ароматного дыма. Виктор Крей смаковал табак особого сорта, расслабившись в кресле. Потом он по очереди заглянул в глаза каждому из ребят и заговорил…

– Нынешней осенью мне исполнится семьдесят два года. Утешает, конечно, что выгляжу я моложе, но каждый прожитый год давит на меня, точно каменная плита. С возрастом человек начинает многое понимать. Например, теперь я знаю, что жизнь делится в основном на три этапа. На первом никто даже не задумывается, что когда-нибудь постареет, что время идет и с самого дня рождения перед нами открывается путь, конец которого предопределен. Юность проходит, и наступает второй этап, когда человек осознает, сколь хрупка его жизнь. То, что поначалу он принимает за обычное смятение, нарастает в душе как лавина сомнений, и в этом состоянии неуверенности люди пребывают до конца дней. Наконец на закате жизни начинается третий этап, когда человек способен принять реальность как есть. Его уделом становятся смирение и ожидание. Я знавал немало людей, кто задержался на одном из этих этапов, будучи не в силах преодолеть себя и двигаться дальше. Это ужасно.

Виктор Крей отметил, что дети внимательно слушают его, не перебивая, но в глазах каждого сквозило недоумение – они не понимали, о чем он говорит. Он сделал паузу, потягивая трубку, потом улыбнулся маленькой аудитории:

– Эти этапы – путь, который каждому из нас полагается пройти самостоятельно, от начала и до конца, моля Господа, чтобы Он помог не заблудиться по дороге. Если бы все мы были способны понять такую простую истину на заре жизни, бед и страданий в мире стало бы намного меньше. Но вот один из величайших парадоксов вселенной – озарение снисходит на нас, когда уже слишком поздно. Конец лекции.

Вы спросите, зачем я говорю вам все это. Объясню: очень редко – в одном случае на миллион – человек, будучи еще совсем юным, понимает, что жизнь есть дорога в один конец, и его подобный расклад не устраивает. Представьте, что вы решили смошенничать в игре, когда проигрываете. Обычно вас ловят за руку и – партия проиграна, вы покрыты позором. Но порой обманщик выходит сухим из воды. Если же вместо забав с картами и костями такой мошенник предпочитает играть с жизнью и смертью, он представляет большую опасность.

Давным-давно, когда мне было столько же лет, сколько вам, судьба свела меня с одним из величайших обманщиков, когда-либо ступавших по земле. Его настоящего имени я никогда не знал. В квартале бедноты, где я жил, его называли Каином. Некоторые величали его Владыкой Тумана, поскольку, по слухам, он всегда являлся из густого тумана, застилавшего ночные переулки, а на рассвете вновь исчезал во мгле.

Каин был молод и хорош собой. Никто понятия не имел, откуда он родом. По ночам в одном из темных переулков квартала Каин подходил к оборванным, покрытым грязью и фабричной копотью мальчишкам и предлагал сделку. Каждый мог загадать одно желание, и Каин обещал его выполнить. Взамен он просил лишь послушания и абсолютной верности. Однажды ночью мой лучший друг Ангус привел меня на такую встречу Каина с местными ребятами. Этот Каин был одет как господин, только что вышедший с оперной премьеры. Он все время улыбался. Казалось, его глаза меняли цвет в полумраке, а голос был низким и тягучим. Мальчишки считали его магом. Я не верил ни одному слову из тех историй, что рассказывали о нем, и в ту ночь собирался посмеяться над самозванцем. Но я хорошо помню, что в его присутствии у меня начисто пропало желание шутить. Едва увидев его, я почувствовал только страх. Стушевавшись, я вообще остерегся открывать рот. Однако некоторые парни стали высказывать свои пожелания Каину. Когда все закончили, Каин устремил ледяной взгляд в темный уголок, где затаились мы с Ангусом. Он поинтересовался, неужели нам не о чем попросить. Я не издал ни звука, но Ангус, к моему изумлению, заговорил. Его отец в тот день потерял работу. Литейный завод, где работало большинство мужчин нашего квартала, увольнял персонал, заменяя людей машинами, работавшими дольше и не доставлявшими лишних хлопот. Первыми на улице оказались смутьяны, самые несговорчивые из рабочих. У отца Ангуса были все выигрышные номера в этой лотерее.

Без работы он не мог прокормить семью (в том числе Ангуса и пятерых его братьев), ютившуюся в убогом доме из заплесневелого от сырости кирпича. Ангус несмело изложил просьбу Каину: он хотел, чтобы отца снова взяли на завод. Каин согласился ее выполнить и – в точности как о том говорили, – шагнул в туман и пропал. На другой день отцу Ангуса по необъяснимым причинам вновь предложили работу. Каин сдержал слово.

Спустя две недели мы с Ангусом возвращались вечером домой, побывав на передвижной ярмарке аттракционов, раскинувшей палатки в предместьях города. Не желая слишком задерживаться, мы выбрали кратчайший путь и свернули к старой заброшенной железной дороге. Мы шли по бесконечному полотну при свете луны, как вдруг в тумане возникла фигура, закутанная в плащ, на котором сверкала золотая шестиконечная звезда, помещенная в круг. Человек двинулся нам навстречу по шпалам бездействующей дороги. Это был Владыка Тумана. Мы окаменели. Каин приблизился к нам и с обычной своей улыбкой обратился к Ангусу. Он сказал, что настало время отблагодарить за услугу. Ангус, насмерть перепуганный, кивнул. Каин сообщил, что поручение его нетрудное, речь идет о небольшом сведении счетов. В ту эпоху самым богатым человеком квартала – фактически единственным богатым человеком – был Сколимовский, польский торговец, владевший магазином, где продавались продукты и одежда. Там закупалась вся округа. Ангус должен был поджечь магазин Сколимовского. И выполнить задание ему следовало ближайшей ночью. Ангус хотел запротестовать, но слова застряли у него в горле. Выражение глаз Каина ясно давало понять: он не примет ничего, кроме слепого послушания. В следующее мгновение маг ушел туда же, откуда явился.

Мы поспешили в город, и, когда я расставался с Ангусом у дверей его дома, в его глазах стоял такой ужас, что у меня сжалось сердце. На следующий день я везде искал друга, но он как в воду канул. Забеспокоившись, что Ангус намерен исполнить преступный приказ Каина, я решил с вечера встать в карауле у магазина Сколимовского. Ангус не появился, и в ту ночь лавка поляка не сгорела. Я испытывал чувство вины из-за того, что усомнился в друге, и подумал, мне следовало бы пойти успокоить его. Зная его характер, я догадывался, что он прячется дома и трясется от страха при мысли о возможной мести мага. Утром я пришел к нему. Ангуса дома не оказалось – со слезами на глазах мать сказала, что ее сын отсутствовал всю ночь. Она попросила меня разыскать его и привести домой.

С тяжелым сердцем я обежал весь квартал вдоль и поперек, не пропустив ни одного из его зловонных закоулков. Ангуса никто не видел, он пропал бесследно. К вечеру я чувствовал себя совершенно измотанным и пребывал в полной растерянности, не зная, где искать друга. И тут меня как ударило. Повинуясь нехорошему предчувствию, я направился к старым железнодорожным путям и пошел вдоль рельсов, тускло поблескивавших под луной в ночной темноте. Мне не пришлось далеко идти. Мой друг лежал на полотне на том самом месте, где позапрошлой ночью Каин вынырнул из тумана. Я бросился искать пульс, но, прикоснувшись к телу, не ощутил кожи под пальцами. Только лед. Тело Ангуса стало жуткой статуей из голубого льда, от которой поднимался пар. Она медленно таяла на рельсах за брошенной железной дороги. На шее статуи висел маленький медальон с изображением знака, красовавшегося на плаще Каина: шестиконечной звезды, вписанной в окружность. Я оставался с Ангусом до тех пор, пока черты его лица не растаяли, превратившись в лужу ледяных слез, замерзающих в темноте.

Этой же ночью, в то время как я на рельсах оплакивал ужасную участь несчастного друга, магазин Сколимовского сгорел дотла в сильном пожаре. Я никому не рассказал, свидетелем каких происшествий тогда невольно сделался.

Через два месяца моя семья переехала на юг, далеко от тех мест. Шло время, и вскоре я поверил, будто Владыка Тумана превратился лишь в горестное воспоминание мрачных лет, прожитых под сенью нищего, грязного, исполненного насилия города моего детства… Потом я встретил его снова и понял: то было только начало.

Глава 10

Моя следующая встреча с Владыкой Тумана состоялась тем вечером, когда мой отец, который сделал успешную карьеру и получил должность главного технического специалиста текстильной фабрики, привез нашу семью на большую ярмарку аттракционов. Ее соорудили на деревянной пристани, далеко вдававшейся в море, и она напоминала хрустальный дворец, словно висевший в воздухе. С наступлением сумерек разноцветные огни аттракционов, загоравшиеся над морем, являли собой волшебное зрелище. Я никогда не видел ничего красивее. Отец был счастлив: он сильно изменил судьбу, сулившую, казалось, лишь унылое прозябание на севере, и стал солидным, уважаемым человеком, достаточно обеспеченным, чтобы его дети могли развлекаться, как и все дети в городе. Мы наскоро поужинали, а затем отец дал каждому из нас денег, чтобы мы потратили их по своему усмотрению, пока он с матерью будет прогуливаться под руку в толпе местных жителей, наряженных в воскресные костюмы, и туристов, разодетых в пух и прах.

Меня пленило огромное колесо обозрения, крутившееся без устали в конце пристани. Его сияющие очертания были видны за много миль по всему побережью. Я побежал к очереди, которая выстроилась к колесу. Томясь ожиданием, я обратил внимание на один из павильонов, расположенный в нескольких шагах от меня среди лотков с лотереей и навесов для стрельбы. Багряный свет заливал таинственную палатку некоего доктора Каина – прорицателя, мага и ясновидящего, как гласила афиша, на которой третьесортный художник намалевал физиономию фокусника. С плаката Владыка Тумана грозно взирал на любопытных, окружавших его новое обиталище. Уродливая афиша и пляшущие тени, отбрасываемые багряным фонарем, придавали палатке вид мрачный и зловещий. Путь в нее преграждала занавеска с шестиконечной звездой, вышитой черными нитками.

Завороженный этим зрелищем, я вышел из очереди к колесу и приблизился к палатке. Я пытался заглянуть внутрь сквозь узкую щелку, когда занавеска внезапно распахнулась и женщина в черной одежде, седая как лунь, с темными проницательными глазами жестом пригласила меня войти. В недрах палатки я сумел различить сидевшего за письменным столом при свете керосиновой лампы человека, которого в другом месте и в другое время знал под именем Каин. У его ног громадный черный кот с золотистыми глазами облизывал усы.

Без долгих размышлений я вошел и шагнул к столу, где меня с улыбкой дожидался Владыка Тумана. Я до сих пор помню его голос, низкий и тягучий. Он произнес мое имя, и оно странно прозвучало на фоне гипнотической мелодии органчика карусели, крутившейся где-то далеко, бесконечно далеко от палатки мага…

– Виктор, мой добрый друг, – прошелестел Каин. – Не будь я ясновидящим, сказал бы, что судьбе угодно вновь свести нас на одном пути.

– Кто вы такой? – с трудом выдавил юный Виктор, украдкой поглядывая на кошмарную женщину, отступившую в темный угол палатки.

– Доктор Каин. Как написано на афише, – отвечал Каин. – Веселишься с семьей?

Виктор сглотнул и молча кивнул.

– Это замечательно. Развлечения подобны лаудануму, – облегчают горе и боль, хотя и на краткое время.

– Я не знаю, что такое лауданум, – отозвался Виктор.

– Наркотик, сынок, – устало проронил Каин и повернулся к часам, стоявшим на этажерке справа.

Виктору показалось, что их стрелки идут в обратную сторону.

– Времени не существует, а потому его не стоит терять. Ты уже придумал желание?

– У меня нет никаких желаний, – ответил Виктор.

Каин рассмеялся:

– Ну-ну. Каждого обуревает не одно желание, но сотни. И как мало шансов преподносит нам жизнь их осуществить. – Каин посмотрел на загадочную женщину с гримасой сочувствия. – Разве не так, дорогая?

Женщина не ответила, словно он обращался к неодушевленному предмету.

– Но некоторым везет, Виктор, – сказал Каин, чуть наклонившись над столом. – Как тебе, например. Ибо у тебя есть возможность сделать свои желания явью. И ты знаешь как.

– Как Ангус? – выпалил Виктор, в тот момент подметивший одну странность, которая навязчиво занимала его мысли, мешая сосредоточиться: Каин ни разу не моргнул.

– Несчастный случай, друг мой. Трагическая случайность, – проникновенным голосом, исполненным печали, промолвил Каин. – Было бы заблуждением считать, что можно обрести воплощение мечты, ничего не предложив взамен. А ты как считаешь, Виктор? Скажем, это несправедливо по меньшей мере. Ангус позволил себе забыть об обязательствах, что совершенно недопустимо. Но пусть прошлое останется в прошлом. Поговорим о будущем. Твоем будущем.

– Именно это вы и сделали? – спросил Виктор. – Осуществили мечту? Стать таким, как сейчас? И что вам пришлось отдать взамен?

Змеиная улыбка исчезла с губ Каина, и он впился глазами в Виктора Крея. Мальчик на миг испугался, что этот человек набросится на него и разорвет на куски. Наконец Каин улыбнулся снова и вздохнул:

– Умный юноша. Мне такие нравятся. Однако тебе еще многое предстоит узнать. Приходи, когда будешь готов. Тебе теперь известно, как меня найти. Надеюсь, скоро увидимся.

– Сомневаюсь, – ответил Виктор, поворачиваясь и устремляясь к выходу.

Женщина, будто сломанная марионетка, которую неожиданно дернули за веревочку, тоже шагнула к двери, порываясь проводить посетителя. В двух шагах от выхода Виктор снова услышал голос Каина, раздавшийся за спиной:

– Еще одно, Виктор. Относительно желаний. Подумай. Предложение остается в силе. Может, если ты сам не хочешь им воспользоваться, кто-то из членов твоей счастливой дружной семьи лелеет втайне постыдное желание. Подобного рода желания – моя специальность…

Виктор не остановился, чтобы ответить, и выскочил на волю. Глубоко вдохнув свежий ночной воздух, он поспешил на поиски родных. Удаляясь, мальчик слышал, как затихает за спиной смех доктора Каина, похожий на песнь гиены. Его заглушал органчик карусели.

До сих пор Макс зачарованно слушал рассказ старика, не озвучив ни одного из тысячи вопросов, теснившихся у него в голове. Виктор Крей как будто прочел его мысли и погрозил пальцем:

– Терпение, молодой человек. Все части головоломки сложатся воедино в свое время. Перебивать запрещено. Понятно?

И хотя предупреждение было сделано Максу, вся троица дружно кивнула.

– Вот и ладно, – пробормотал смотритель маяка.

Тогда же я твердо решил держаться подальше от зловещего типа и навсегда выбросить из головы всякие мысли о нем. Это оказалось непросто. Каким бы ни был доктор Каин, он обладал редким даром проникать в сознание и застревать там. Это как заноза – чем энергичнее вы пытаетесь ее вынуть, тем глубже она впивается в кожу. Я не мог ни с кем поговорить о нем, если только не хотел, чтобы меня приняли за помешанного, не мог также обратиться в полицию, поскольку было непонятно, как все объяснить. В подобных случаях благоразумно выждать время, и я предоставил событиям идти своим чередом.

Наша семья благоденствовала на новом месте. Я имел счастье познакомиться с человеком, оказавшим мне очень большую помощь. Достопочтенный учитель преподавал в школе математику и физику. На первый взгляд он производил впечатление человека не от мира сего. Но его глубокий ум мог сравниться лишь с бесконечной добротой, которую он пытался скрыть под весьма убедительной маской сумасшедшего ученого, городского блаженного. Он внушил мне, что учиться надо основательно, и увлек математикой. Неудивительно, что после многолетних занятий под его руководством мои способности к точным наукам проявлялись все ярче. Вначале я предполагал пойти по его стопам и посвятить себя преподаванию, но достопочтенный учитель категорически против этого возражал, убеждая, что я должен поступить в университет, серьезно заниматься физикой и стать лучшим инженером в стране. В противном случае он пригрозил лишить меня всяческой поддержки.

Именно он добился для меня университетской стипендии и открыл путь к той жизни, какой по идее она должна была стать. Он умер за неделю до моего выпуска. И мне не стыдно признаться, что я горевал о его кончине так же, если не больше, как и о смерти собственного отца. В университете я познакомился с человеком, который впоследствии снова свел меня с доктором Каином. Юноша учился на медицинском факультете и происходил из баснословно богатой семьи (во всяком случае, мне так казалось). Звали его Ричард Флейшман. Иными словами, это был тот самый будущий доктор Флейшман, кто много лет спустя построил дом на пляже.

Ричард Флейшман отличался пылким и буйным нравом и частенько впадал в крайности. Он привык получать от жизни все, что хотел, по первому требованию, и если по какой-то причине реальность не отвечала его устремлениям, он начинал злиться на весь мир. Судьба, наверное, решила подшутить, когда сделала нас друзьями: мы оба влюбились в одну женщину, Еву Грей, дочь самого невыносимого и деспотичного профессора химии в университетском кампусе.

Сначала мы повсюду ходили втроем и совершали прогулки по воскресеньям, когда этому не препятствовал злобный огр Теодор Грей. Но долго так продолжаться не могло. Самое забавное, что мы с Флейшманом не только не стали соперниками, но сделались неразлучными друзьями. Каждый вечер, провожая Еву до пещеры огра, мы возвращались по домам вместе, прекрасно понимая, что рано или поздно кто-то из нас двоих выйдет из игры.

До рокового дня мы провели вместе два года, и они были лучшими в моей жизни. Но все когда-нибудь заканчивается. Для нашей неразлучной троицы наступил вечер вручения дипломов. И хотя я стяжал все мыслимые лавры, душа моя пребывала в трауре из-за смерти старого учителя. Ева с Ричардом пытались всеми силами развеять мою тоску и придумали меня напоить, хотя в принципе я не пил. Разумеется, злобный огр Теодор, хоть и был глухим как пень, ухитрился подслушать разговор через стену и таким образом проведал о замысле. В результате вечер закончился тем, что мы с Флейшманом вдвоем напились в стельку в вонючем кабаке, где без устали восхваляли предмет нашей безответной любви – Еву Грей.

Ближе к ночи, когда мы, спотыкаясь, возвращались в кампус, передвижная ярмарка аттракционов будто соткалась из тумана около вокзала. Мы с Флейшманом решили прокатиться на карусели, ни на секунду не усомнившись, что это верное средство поправить самочувствие. Мы отправились на аттракционы и в конце концов очутились около палатки доктора Каина, прорицателя, мага и ясновидящего, как по-прежнему сообщала уродливая афиша. Флейшмана осенила гениальная идея: пойти и попросить доктора Каина открыть нам тайну – кого из нас двоих предпочтет Ева. Несмотря на состояние отупения, у меня сохранилось достаточно здравого смысла, чтобы не соваться туда, но не хватило сил удержать друга. Он решительно переступил порог, скрывшись в павильоне.

Наверное, мне отказал рассудок, поскольку я плохо помню, что происходило в последующие часы. Когда я очнулся, страдая от зверской головной боли, то обнаружил, что мы с Флейшманом лежим на старой деревянной лавке. Светало, фургоны циркачей исчезли, точно город огней, наполненный шумом и гуляющей толпой, привиделся нам прошлой ночью с пьяных глаз. Мы не без труда сели, удивляясь пустынному виду окрестностей. Я спросил приятеля, помнит ли он что-нибудь из событий минувшей ночи. С некоторым усилием Флейшман пробормотал, что ему приснилось, будто он вошел в палатку ясновидящего и на вопрос, каково его сокровенное желание, ответил, что хочет завоевать любовь Евы Грей. Потом он разразился смехом, потешаясь над мучившим нас жестоким похмельем, убежденный, что всего этого не было и в помине.

Через два месяца Ева Грей и Ричард Флейшман поженились. Меня даже не пригласили на свадьбу. С тех пор я не видел их целых двадцать пять лет.

Однажды в дождливый зимний день господин, закутанный в макинтош, шел за мной по пятам от работы до дома. Из окна столовой я заметил, что незнакомец все еще стоит на улице, наблюдая за моими окнами. Поколебавшись мгновение, я вышел, намереваясь призвать к ответу загадочного соглядатая. Им оказался Ричард Флейшман, постаревший и дрожавший от холода. У него был загнанный взгляд человека, всю жизнь спасавшегося от преследования. Задавшись вопросом, сколько месяцев мой бывший друг не спал, я увел его в дом и напоил горячим кофе. Не осмеливаясь смотреть мне в лицо, он спросил, помню ли я, как давным-давно ночью мы подходили к палатке доктора Каина.

Не тратя времени на пустые любезности, я прямо спросил Флейшмана, что попросил Каин взамен за исполнение его сокровенного желания. Бывший друг с лицом, искаженным стыдом и страхом, упал передо мной на колени, сквозь слезы умоляя о помощи. Меня не тронули его стенания, и я вновь потребовал ответа: что он пообещал доктору Каину в качестве платы за услугу?

– Первенца, – сказал он. – Я пообещал ему первенца…

Флейшман признался, что много лет давал жене без ее ведома лекарство, делавшее невозможным зачатие ребенка. Однако со временем Ева Грей впала в тяжелую депрессию, и отсутствие столь желанного наследника превратило семейную жизнь доктора в ад. Флейшман опасался, что, если Ева не родит ребенка, она сойдет с ума или начнет чахнуть от горя и угаснет, как свеча без доступа воздуха. Он сказал, что ему не к кому обратиться, умоляя меня о прощении и о помощи. Наконец я обещал ему помочь, но не ради него, а ради той привязанности, которую все еще питал к Еве Грей, и в память о нашей прежней дружбе.

В тот вечер я выставил Флейшмана из своего дома, но вовсе не по той причине, о которой он сам подумал. Я последовал за доктором под дождем и шел за ним через весь город, недоумевая, куда он держит путь. Меня выворачивало от одной мысли, что Ева Грей, отвергнув меня в дни нашей молодости, теперь должна отдать своего ребенка подлому колдуну. И для меня это являлось достаточным основанием, чтобы оказать сопротивление доктору Каину, хотя юность давно прошла и по зрелом размышлении я понимал, что на сей раз, возможно, проиграю партию.

Блуждания Флейшмана вывели меня к новому логову моего старого знакомого, Владыки Тумана. Теперь его домом стал странствующий цирк шапито. К моему удивлению, доктор Каин отказался от почетного звания прорицателя и ясновидящего, приняв новое обличье, гораздо скромнее, однако в большей степени соответствовавшее его своеобразному чувству юмора. Теперь он выступал как клоун – с лицом, размалеванным белой и красной красками, хотя беспокойные проницательные глаза выдавали его сущность даже под десятками слоев грима. Эмблемой цирка Каина являлась шестиконечная звезда, укрепленная на флагштоке. Мага окружала клика приспешников, не внушавших доверия. Казалось, под личиной бродячих артистов таился порок. Две недели я следил за цирком Каина и вскоре обнаружил, что потертый линялый шатер служит пристанищем для опасной банды преступников – мошенников и воров, совершавших грабежи везде, где бы они ни находились. Я также выяснил, что небрежность, с какой доктор Каин набирал рабов, привела к тому, что за собой он оставлял пылающий след преступлений. Исчезновения людей и ограбления привлекли внимание местной полиции, которая почуяла гнилой душок, исходивший от этого феерического цирка.

Несомненно, доктор Каин осознавал, что у него земля горит под ногами. Потому он решил, что ему со своими приспешниками следует без промедления исчезнуть из страны, незаметно и желательно без соблюдения хлопотных полицейских формальностей. Такую возможность ему преподнес на блюдечке капитан «Орфея». Воспользовавшись глупостью голландца, чей карточный долг пришелся как нельзя кстати, Каин однажды ночью сел на корабль. Я последовал за ним.

Случившееся в ночь катастрофы я сам не в состоянии толком объяснить. Свирепая буря отнесла «Орфей» назад к материку и выбросила на скалы. Сквозь образовавшуюся в корпусе пробоину хлынула вода и потопила корабль в считанные секунды. Я прятался в одной из спасательных шлюпок, которую сорвало в тот момент, когда корабль налетел на рифы. Прибой вынес лодку на берег. Только поэтому мне удалось спастись. Каин со своими людьми путешествовали в трюме. Циркачи притаились под ящиками из опасения, что корабль нарвется на военный патруль посреди пролива. Возможно, когда ледяная вода заполнила трюм, они даже не поняли, в чем дело…

– И все же, – не вытерпел Макс, – трупы не нашли.

Виктор Крей покачал головой:

– Довольно часто во время ураганов такой силы море уносит тела погибших.

– Но оно их возвращает, пусть и через много дней, – возразил Макс. – Я читал.

– Не верь всему, что пишут, – сказал старик. – Хотя в данном случае это правда.

– Но что же тогда могло произойти? – спросила Алисия.

– В течение многих лет я размышлял над одной теорией, в которую сам полностью не верил. А теперь она как будто подтверждается…

– В кораблекрушении «Орфея» выжил я один. Однако когда в больнице ко мне вернулось сознание, я почувствовал во всем этом какой-то подвох. Я решил построить маяк и поселиться здесь, но последнюю часть истории вы уже знаете. Я подозревал: события той ночи не означали, что доктор Каин исчез бесследно. Скорее, наступила передышка. Потому я просидел тут столько лет. Через некоторое время, когда погибли родители Роланда, я взял его на свое попечение, а он, в свою очередь, скрашивал мое одиночество в добровольном изгнании.

Но это далеко не все. Я совершил еще одну роковую ошибку. Мне очень хотелось встретиться с Евой Грей. Вероятно, я желал убедиться, что жертва принесена не напрасно. Флейшман меня опередил. Узнав, где я обосновался, он приехал меня навестить. Я рассказал ему о кораблекрушении. Казалось бы, это избавляло бедолагу от химер, преследовавших его долгие годы. Он загорелся идеей построить дом на берегу моря, а вскоре родился маленький Якоб. Это были самые счастливые годы в жизни Евы. Гибель мальчика положила конец счастью.

В тот день, когда Якоб Флейшман утонул, я понял, что Владыка Тумана никогда не уходил. Он оставался в тени, неторопливо выжидая, что некая сила возвратит его в мир живых. А нет ничего сильнее обета…

Глава 11

Старый смотритель маяка закончил горестную повесть. Часы Макса показывали без малого пять часов дня. Побережье накрыла кисея моросящего дождика, и ветер, задувавший с моря, настойчиво стучал в ставни на окнах дома у маяка.

– Приближается буря, – сказал Роланд, обозревая свинцовые тучи на горизонте над морем.

– Макс, нам надо возвращаться домой. Папа скоро позвонит, – пробормотала Алисия.

Макс неуверенно кивнул. Ему было необходимо тщательно обдумать рассказ старика и попробовать сложить воедино части головоломки. Оживить в памяти давнюю историю стоило смотрителю непомерных душевных усилий, теперь его охватила апатия. Обмякнув в кресле, он молча смотрел в пустоту отсутствующим взглядом.

– Макс… – позвала Алисия.

Мальчик встал и безмолвно попрощался со стариком, который даже не пошевелился. Роланд несколько мгновений смотрел на деда, а потом вышел вместе с друзьями на улицу.

– И что дальше? – спросил Макс.

– Я не знаю, что думать. – Алисия пожала плечами.

– Ты не веришь дедушке Роланда? – допытывался Макс.

– В такое нелегко поверить, – возразила Алисия. – Должно быть другое объяснение.

Макс перевел вопросительный взгляд на друга.

– Ты тоже не веришь деду, Роланд?

– Честно? – отозвался тот. – Не знаю. Поехали, пока нас не накрыла буря. Я вас провожу.

Алисия вскарабкалась на велосипед к Роланду, и, не тратя слов даром, ребята пустились в обратный путь. Макс обернулся на миг, посмотрев на домик у маяка. Его одолевали сомнения. Вдруг, утратив чувство реальности за годы одиночества, проведенные на вершине утеса, Виктор Крей сочинил страшную историю, в которую сам верил всей душой? Мальчик подставил лицо под освежающий дождик и покатил вниз по склону холма.

Выезжая на дорогу, огибавшую берег, он в мыслях снова и снова возвращался к истории Виктора Крея. Крутя педали под дождем, Макс начал систематизировать факты единственным приемлемым для него способом. Если предположить, что рассказ старика соответствовал действительности, чему с трудом верилось, он все равно не давал ответов на все вопросы. Получалось, что могущественный маг, пребывавший долгое время в летаргическом сне, медленно возвращался к жизни. В соответствии с этой теорией первой ласточкой, возвестившей о его пробуждении, явилась смерть маленького Якоба Флейшмана. И все же в истории, которую смотритель маяка так долго никому не рассказывал, было много неясных моментов, ставивших Макса в тупик.

Засверкали молнии, окрашивая небо пурпуром, навстречу подул сильный ветер, осыпая лицо Макса градом тяжелых капель. Мальчик сильнее налег на педали, хотя мышцы ног до сих пор ныли после утреннего марафона. До дома на пляже оставалось еще километра два.

Макс пришел к выводу, что не может принять рассказ старого смотрителя без поправок и считать, что он объясняет все факты. Существование колдовского сада скульптур и случившееся в первые дни жизни в городке подтверждали, что адский механизм запущен и никому не под силу предсказать, что произойдет дальше. С помощью Роланда и Алисии или без нее, но Макс твердо решил не останавливаться на полпути и докопаться до истины. И начинать следовало с того единственного, что как будто содержало все ключи к тайне, – фильмов Якоба Флейшмана. Чем больше Макс размышлял об услышанном сегодня, тем сильнее проникался уверенностью, что Виктор Крей сказал им не всю правду, далеко не всю.

Алисия с Роландом стояли на террасе, когда Макс, промокший до нитки, завел велосипед в гараж и бросился спасаться от потопа под крышу.

– Попадаю под дождь второй раз за неделю, – со смехом сказал Макс. – Так я полиняю. Ты ведь не собираешься ехать сейчас обратно, верно, Роланд?

– Боюсь, придется, – ответил ему приятель, глядя на плотную завесу водопада, лившегося с небес. – Не хочется оставлять деда одного.

– Возьми хотя бы плащ. Иначе схватишь воспаление легких, – забеспокоилась Алисия.

– Не нужно. Я привык. К тому же это летняя гроза. Она быстро пройдет.

– Великая вещь – опыт, – поддел его Макс.

– Конечно, – положил конец дискуссии Роланд.

Друзья молча переглянулись.

– Мне кажется, лучше не касаться этой темы до завтра, – предложила Алисия. – Утро вечера мудренее. По крайней мере так обычно говорят.

– Интересно, кто заснет сегодня ночью после такой истории? – вскинулся Макс.

– Твоя сестра права, – поддержал Алисию Роланд.

– Ну уж нет, – упорствовал Макс.

– Отвлекаясь в сторону, завтра я собирался снова понырять вокруг корабля. Вдруг найду секстант, который некоторые посеяли вчера… – поделился планами Роланд.

Макс мысленно сформулировал убийственный ответ, желая дать ясно понять, что лично он считает безумием снова нырять на «Орфей», но Алисия его опередила.

– Мы придем, – негромко сказала она.

Шестое чувство подсказало Максу: множественное число она употребила из вежливости.

– Тогда до завтра, – ответил Роланд, сияющими глазами глядя на Алисию.

– Я еще тут, – произнес Макс нараспев.

– До завтра, Макс, – попрощался Роланд, направляясь к велосипеду.

Брат и сестра смотрели, стоя на террасе, как их друг уезжает в разгар грозы, пока его силуэт не исчез из вида на дороге, вившейся вдоль берега.

– Тебе нужно надеть сухую одежду, Макс. Пока ты переодеваешься, я что-нибудь соберу на ужин, – промолвила Алисия.

– Ты? Да ты не умеешь готовить, – поддел ее Макс.

– А кто тебе сказал, что я собираюсь готовить, братец? Ты не в гостинице. Идем в комнату, – распорядилась Алисия с лукавой улыбкой.

Макс предпочел не спорить и вошел в дом. Отсутствие Ирины и родителей усиливало ощущение, что они вторглись в чужое жилище. Это чувство преследовало мальчика с самого первого дня. Когда Макс поднимался по лестнице в свою спальню, его неожиданно осенило, что противный кот Ирины уже давно не попадался ему на глаза. Пропажу кота он не считал большой потерей, а потому не придал этому факту большого значения, тотчас забыв о нем.

Верная слову, Алисия долго на кухне не задержалась, сделав лишь самое необходимое. Она нарезала ржаной хлеб ломтями, намазала их маслом и джемом и налила два стакана молока.

Выражение лица Макса, когда он увидел на подносе так называемый ужин, было весьма красноречивым.

– Ни слова, – предупредила Алисия. – Я создана не для того, чтобы похоронить себя на кухне.

– Не зарекайся, – откликнулся он. Ему все равно не очень хотелось есть.

Дети тихо поужинали, с минуты на минуту ожидая звонка из больницы. Телефон молчал.

– Может, родители звонили раньше, когда мы были на маяке, – предположил Макс.

– Может быть, – пробормотала Алисия.

У сестры был встревоженный вид.

– Если бы что-то случилось, – выдвинул довод Макс, – они обязательно перезвонили бы. Все будет хорошо.

Алисия неуверенно улыбнулась, убедив Макса, что он действительно обладает врожденным даром успокаивать других с помощью аргументов, в которые сам не верил.

– Ну конечно, – согласилась с ним сестра. – Я собираюсь ложиться спать. А ты?

Он допил молоко и кивнул в сторону кухни.

– Скоро лягу, но сначала еще что-нибудь съем. Я голоден, – солгал он.

Услышав, как захлопнулась дверь в комнату Алисии, Макс поставил пустой стакан и отправился в гараж за фильмами из коллекции Якоба Флейшмана.

Мальчик повернул ручку выключателя проектора, и в луче света на стене выступило смазанное изображение, напоминавшее россыпь каких-то символов. Постепенно картинка обрела четкость, и Макс понял, что непонятные символы – это цифры, расположенные по кругу. Он смотрел на циферблат часов. Стрелки часов застыли неподвижно, отбрасывая заметную тень на циферблат, что позволяло предположить, будто съемка велась на ярком солнце или под мощным прожектором. Часы оставались в кадре, пока не ожили стрелки. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее стрелки пошли вспять. Камера отодвинулась, предоставляя зрителю возможность убедиться, что луковица часов висит на цепочке. Камера удалилась еще примерно на метр, показывая, что цепочку держит белая рука. Кисть руки принадлежала статуе.

Макс тотчас узнал сад скульптур, уже появлявшийся в том фильме Якоба Флейшмана, который они смотрели несколько дней назад всей семьей. И статуи снова стояли не так, как запомнилось Максу. Камера опять дала полный обзор изваяний, плавно скользя по кругу, как и в первом фильме. Каждые два метра она задерживалась на лице очередной скульптуры. Макс дотошно изучал застывшие черты цирковых персонажей, членов преступной труппы. Разыгравшееся воображение рисовало картины их гибели в кромешной темноте трюма «Орфея», куда хлынула ледяная вода, отнявшая шансы на спасение.

Наконец камера неторопливо приблизилась к центральной скульптуре, венчавшей центр шестиконечной звезды. Клоун. Доктор Каин. Владыка Тумана. Рядом, у его ног, Макс различил неподвижную фигурку кота, вытянувшего вперед когтистую лапу. Макс, не видевший никакого кота во время своего посещения сада скульптур, готов был поспорить на что угодно: тревожное сходство каменного животного с котом, которого Ирина подобрала на станции, отнюдь не случайно. Выяснилось, что очень легко поверить в историю старого смотрителя маяка, рассказанную нынче днем, если смотреть на эти изображения под аккомпанемент дождя, барабанившего в окна, и громыхание грозы, удалявшейся в глубь материка. Факта существования зловещих фигур оказывалось достаточно, чтобы заглушить любые сомнения и голос разума.

Камера подплыла почти вплотную к лицу клоуна, застыв на расстоянии около полуметра от него, и задержалась в таком положении на несколько мгновений. Макс покосился на бобину с пленкой и убедился, что досмотреть осталось метра два – фильм заканчивался. Движение на экране вновь привлекло внимание мальчика. Выражение каменного лица неуловимо менялось. Макс вскочил и шагнул к стене, куда проецировалось изображение. Зрачки глаз каменного изваяния расширились, губы медленно изогнулись, сложившись в жестокую усмешку, обнажившую сплошной ряд длинных и острых, как у волка, зубов. У Макса перехватило дыхание.

Секунду спустя изображение исчезло, и мальчик услышал, как крутится вхолостую бобина в проекторе. Пленка закончилась.

Макс выключил проектор и глубоко вздохнул. Теперь он поверил каждому слову Виктора Крея, но от этого ему не стало легче. Совсем наоборот. Мальчик поднялся в спальню и закрыл за собой дверь. За окном, в отдалении он смутно различал сад скульптур. И снова очертания каменной ограды окутывал туман, густой и непроницаемый.

Но на сей раз вихрящаяся мгла наползала не из леса, а будто текла из-за ограды.

Чуть позже, ворочаясь без сна и прилагая титанические усилия, чтобы вытравить из памяти лицо клоуна, Макс вообразил, будто густой туман есть не что иное, как ледяное дыхание доктора Каина, с улыбкой ожидающего часа своего возвращения.

Глава 12

Утром Макс проснулся с ощущением, что голова у него наполнена желатином. То, что он увидел в окно, обнадеживало: день обещал быть жарким и солнечным. Он лениво повернулся и взял с тумбочки свои карманные часы. Сначала Макс решил, что часы испортились. Однако, прижав их к уху, он убедился, что механизм работает прекрасно. Значит, счет времени потерял он сам. Часы показывали полдень.

Макс выскочил из постели и бросился вниз по лестнице. На столе в столовой лежал листок бумаги, исписанный изящным почерком сестры. Макс взял его и прочитал:

«Доброе утро, спящий красавец!

Когда ты прочтешь письмо, я буду с Роландом на пляже. Я одолжила твой велосипед, надеюсь, ты не рассердишься. Сообразив, что ночью ты «был в кино», я не стала тебя будить. Рано утром звонил папа и сказал, что они с мамой еще не знают, когда смогут вернуться домой. Состояние Ирины прежнее, но врачи говорят, что она со дня на день выйдет из комы. Я убедила его, что за нас нечего беспокоиться (это было непросто).

На завтрак, естественно, ничего нет.

Мы будем на пляже. Счастливых сновидений…

Алисия».

Макс три раза прочитал записку, потом положил ее обратно на стол. Он бегом взлетел по лестнице и наскоро умылся. Надев плавки и набросив голубую рубашку, он поспешил в гараж за вторым велосипедом. Как только Макс выехал на дорогу, тянувшуюся вдоль пляжа, его желудок громко потребовал законную утреннюю порцию пищи. Добравшись до городка, Макс взял курс на пекарню на площади муниципалитета. Восхитительный аромат свежей выпечки, распространявшийся на пятьдесят метров от пекарни, и одобрительное урчание желудка убедили мальчика в том, что он выбрал правильное направление. Съев три кекса и две шоколадки, Макс возобновил путь на пляж с улыбкой блаженства на лице.

Велосипед Алисии мирно покоился на подставке в начале тропинки, спускавшейся на пляж, где Роланд построил хибару. Макс поставил своего коня рядом с велосипедом сестры и подумал, что, хотя городок мало похож на место, где полно воров, было бы не лишним купить замки. Он задержался, посмотрев на маяк, высившийся на скалистом утесе, а затем направился к пляжу. В маленькую бухту вела дорожка, сплошь заросшая высокой травой. Макс, не дойдя до конца тропинки метра два, резко остановился.

На краю берега, примерно в двадцати метрах от того места, где замер мальчик, на песке, наполовину погрузившись в воду, лежала Алисия. Роланд склонился над ней и, обнимая за талию, опустил голову и поцеловал ее в губы. Макс отступил на шаг и притаился в высокой траве, надеясь, что его не успели заметить. Застыв неподвижно, он размышлял, как теперь поступить. Появиться как ни в чем не бывало с дурацкой улыбкой и поздороваться с сестрой и приятелем? Или лучше пойти прогуляться?

Макс не имел привычки подглядывать, но в тот момент не смог подавить желание снова бросить взгляд сквозь стебли луговой травы на сестру и Роланда. Макс слышал их смех и видел, как Роланд застенчиво гладил тело сестры. Его руки дрожали, выдавая волнение: он переживал важный для себя момент, и для него наверняка это был первый сколько-нибудь серьезный опыт отношений с девушками. Максу стало любопытно, является ли и для Алисии этот опыт первым. К своему удивлению, он понял, что не в состоянии найти неизвестную величину для данного уравнения. Сестра оставалась для него загадкой, хотя они всю жизнь прожили бок о бок под одной крышей.

То, что Макс увидел на пляже, повергло его в замешательство. Он с самого начала чувствовал, что между Алисией и Роландом возникло явственное взаимное влечение, но одно дело воображать и совершенно другое – видеть собственными глазами, к чему это приводит. Он подался вперед, чтобы взглянуть на парочку еще раз, но вдруг почувствовал, что не имеет права тут находиться: это мгновение принадлежит только его сестре и Роланду. Стараясь ступать бесшумно, Макс вернулся к велосипеду и покинул берег.

Удаляясь в противоположную от пляжа сторону, он спрашивал себя, уж не ревнует ли он. Может, все дело было в том, что, пока они мирно росли вместе, он привык считать, что сестра – просто большая девочка, у которой нет никаких секретов, и она, конечно, не может целоваться с парнями. Собственная наивность даже рассмешила его. Не сразу, а как-то постепенно, он начал радоваться тому, что увидел. Он не мог предсказать, что произойдет через неделю, а тем более к концу лета, однако в тот день и час не сомневался, что сестра счастлива. Впервые за много лет Макс мог хоть что-то сказать о ней с уверенностью.

Мальчик опять приехал в центр городка и остановил велосипед у здания местной библиотеки. У входа находился старый застекленный стенд, где были указаны часы работы библиотеки, а также висели другие сообщения, включая месячную афишу единственного на всю округу кинотеатра и карту городка. Макса заинтересовала карта, и он внимательно ее изучил. Топографию города он примерно так себе и представлял.

Карта показывала во всех деталях порт, городской центр, северный берег, где находился дом семьи Карвер, бухту «Орфея», маяк, спортивную площадку рядом с вокзалом и городское кладбище. Макса внезапно осенило. Городское кладбище! Ну как он раньше не подумал? Макс сверился с часами – было десять минут третьего. Он сел на велосипед и покатил по центральному бульвару города, направляясь к маленькому кладбищу, где предполагал найти могилу Якоба Флейшмана.

Местное кладбище представляло собой прямоугольник, обнесенный оградой. Оно было разбито на пригорке в конце длинной аллеи, засаженной кипарисами. Ничего особенного. Каменная стена выглядела слегка обветшалой, само кладбище по виду ничем не отличалось от любого другого погоста в маленьком поселении, где навещают усопших лишь два раза в год, а в остальное время посетителей мало – не считая церемоний похорон. Ворота были открыты, и металлическая табличка, тронутая ржавчиной, сообщала, что посетители допускаются на территорию с девяти до пяти часов дня летом и с восьми до четырех зимой. Если на кладбище имелся сторож, Макс его не заметил.

По дороге на кладбище воображение рисовало ему мрачное, зловещее место, но сияющее солнце первого летнего месяца сообщало обители усопших сходство с монастырским двориком, благостным и проникнутым светлой печалью.

Макс прислонил велосипед к стене с внешней стороны и ступил на освященную землю. На небольшом пространстве теснились скромные усыпальницы, принадлежавшие, наверное, семьям, чья история в этом городе исчислялась многими поколениями. Вокруг высились более современные по архитектуре стены с нишами для урн.

Макс не исключал возможности, что Флейшманы в свое время пожелали похоронить маленького Якоба подальше от этих мест. Но внутренний голос подсказывал ему: останки наследника доктора покоятся в том же городке, где мальчик родился. Макс искал могилу Якоба около получаса и все-таки нашел в дальнем конце кладбища, под сенью двух старых кипарисов. Это оказался маленький каменный мавзолей, на котором оставили отпечатки время и непогода. Его окружала аура заброшенности и забвения.

Склеп был сооружен в форме узкого одноэтажного домика из мрамора, ныне почерневшего и покрытого грязными разводами. По бокам кованых ворот портала высились статуи двух ангелов, обративших скорбный взор к небесам. Между ржавыми балясинами ворот с незапамятных времен лежал букет засохших цветов.

Это место навевало грусть. Отголоски боли и трагедии, казалось, еще витали в воздухе, хотя было очевидно, что сюда очень давно никто не приходил. Ко входу в мавзолей вела короткая тропка, выложенная каменными плитами. Макс прошел по плитам и остановился у порога. Ворота были приоткрыты, из глубины склепа исходил затхлый запах. Вокруг стояла мертвая тишина. Макс в последний раз посмотрел на ангелов, охранявших покой Якоба Флейшмана, и вошел, осознавая, что если промедлит еще минуту, то пустится наутек.

Камера мавзолея тонула в полумраке. Макс смутно различил увядшие стебли цветов на полу, выстилавшие ковер к подножию могильного камня, на котором рельефными буквами было начертано имя Якоба Флейшмана. Но обнаружилось кое-что еще. Под именем ребенка, у плиты, под которой покоились останки, красовалась шестиконечная звезда, вписанная в круг.

Макса пронизала дрожь, и впервые он задался простым вопросом: с какой стати он пришел на кладбище один? Солнечный свет за спиной как будто слегка померк. Макс достал часы и взглянул на циферблат. Ему вдруг стало не по себе от абсурдной мысли, что он, забыв о времени, пробыл на кладбище слишком долго, а теперь сторож запер ворота, поймав его в ловушку. К счастью, стрелки показывали лишь начало четвертого. Макс перевел дух и расслабился.

Он в последний раз окинул взором камеру и, удостоверившись, что ничего нового о докторе Каине тут не узнает, собрался уходить. И в этот момент он заметил, что находится в склепе не один. По потолку крадучись, как неведомое насекомое, двигалась темная тень. Часы выскользнули из вмиг вспотевших пальцев. Макс поднял голову. Один из каменных ангелов, которых мальчик видел у входа, шел по потолку! Статуя остановилась, повернула голову, свисавшую вниз, к Максу и, ощерившись в злобной улыбке, обвиняющим жестом указала на него точеным пальцем. Медленно черты изваяния стали расплываться, и лицо ангела преобразилось в знакомую физиономию клоуна, маску доктора Каина. Макс прочитал ярость и ненависть в его пылающих глазах. Мальчик подался к выходу, порываясь бежать, но ноги его не слушались. Спустя мгновение призрак растворился в сумраке. Пять бесконечных секунд Макс стоял словно парализованный.

Как только к нему вернулась способность нормально дышать, он ринулся к выходу и бежал, не задерживаясь и не оглядываясь назад, пока не добрался до велосипеда и ворота кладбища не остались далеко позади. Безумная гонка помогла мало-помалу взять себя в руки. Макс понял, что злую шутку с ним сыграло неуемное воображение и он стал жертвой собственных страхов. Тем не менее он решительно отверг саму мысль прямо сейчас вернуться в склеп за оброненными часами. Успокоившись, Макс снова выехал на берег. На сей раз он спешил повидаться не с Алисией и Роландом, а со старым смотрителем маяка. Со вчерашнего вечера у Макса накопилось к нему немало вопросов.

Старик предельно внимательно выслушал рассказ о происшествии на кладбище. Когда Макс выложил все до конца, смотритель задумчиво кивнул и жестом пригласил его сесть рядом.

– Я могу говорить откровенно? – спросил Макс.

– Именно этого я и ожидаю, молодой человек, – ответил старик. – Смелее.

– Мне кажется, вчера вы нам рассказали далеко не все, что вам известно. Не спрашивайте, почему я так думаю. Просто внутреннее чувство, – сказал Макс.

Выражение лица смотрителя оставалось невозмутимым.

– Что еще ты думаешь, Макс? – спросил Виктор Крей.

– Я думаю, этот доктор Каин, или кто он там, что-то затевает. И осуществит свой замысел очень скоро, – продолжал Макс. – И я считаю, что происшествия последних дней, по сути, являются предзнаменованиями того, что грядет.

– «Того, что грядет…» – повторил смотритель. – Любопытная манера выражаться, Макс.

– Послушайте, господин Крей, – перебил Макс, – я только что чуть не умер от страха. Уже на протяжении нескольких дней происходят очень странные события, и я уверен, что моей семье, вам, Роланду и мне грозит какая-то опасность. И меньше всего я расположен разгадывать новые загадки.

– Это мне нравится. Прямо и безапелляционно, – невесело засмеялся Виктор Крей. – Видишь ли, Макс, вчера я рассказывал вам о докторе Каине не для того, чтобы вас развлечь или вспомнить прежние времена. Я сделал это затем, чтобы вы понимали, что творится, и соблюдали осторожность. Ты испытываешь тревогу всего несколько дней, а я провел двадцать пять лет на маяке с единственной целью: не выпускать из вида злобную тварь. И в этом заключается смысл моей жизни. Я тоже буду с тобой откровенен, Макс. Я не собираюсь пустить на ветер двадцать пять лет потому, что какой-то мальчишка, едва приехав, решил поиграть в детектива. Может, мне вообще не стоило вам ничего говорить. И может, тебе лучше забыть, о чем я говорил, и держаться подальше от скульптур и моего внука.

Макс открыл рот, желая запротестовать, но смотритель маяка взмахом руки заставил его замолчать.

– Я рассказал больше, чем вам следует знать, – жестко сказал Виктор Крей. – Не торопи события, Макс. Забудь о Якобе Флейшмане и сегодня же сожги пленки. Лучшего совета я тебе дать не могу. А теперь, мальчик, уходи отсюда.

Виктор Крей наблюдал, как Макс катит на велосипеде вниз с холма. Он был суров и несправедлив к мальчику, но его слова были продиктованы благоразумием, и в глубине души старик не сомневался, что иначе поступить не мог. Мальчик обладал острым умом, и обмануть его было непросто. Макс сообразил, что от них скрыли часть информации, но не подозревал, насколько важен секрет. События развивались стремительно, и сейчас, спустя четверть века, страх и тревога из-за нового пришествия доктора Каина обрели осязаемые формы. К сожалению, это случилось именно теперь, на закате жизни Виктора Крея, когда он чувствовал себя бесконечно слабым и одиноким.

Смотритель маяка попытался избавиться от горестных мыслей о своем существовании, неразрывно связанном с темной страшной личностью – от грязного предместья в городе своего детства до заключения на маяке. Владыка Тумана отнял у него лучшего друга детства, единственную женщину, которую он когда-либо любил, и, наконец, украл каждую минуту долгих лет зрелости, сделав собственной тенью. Нескончаемыми ночами во время дежурства на маяке Крей привык рисовать в воображении, как могла сложиться его жизнь, если бы волей судьбы он не встретил на пути могущественного мага. И он прекрасно осознавал, что воспоминания, которые достанутся ему в утешение под занавес, будут лишь фантазией о непрожитой жизни.

Последние надежды Виктор Крей возлагал теперь на Роланда, клятвенно пообещав себе, что подарит ему будущее, не омраченное этим навязчивым кошмаром. Времени осталось очень мало, и силы у него уже были не те, что прежде. Всего через два дня исполнялось ровно двадцать пять лет с той роковой ночи, когда «Орфей» потерпел крушение близ берега. Виктор Крей чувствовал, как с каждой минутой Каин набирает силу.

Старик подошел к окну и посмотрел на силуэт затонувшего «Орфея», темневший на дне бухты. Солнце сияло на горизонте. До сумерек оставалось несколько часов. А потом наступит ночь, возможно, последняя ночь его дозора на сторожевой башне маяка…

Когда Макс переступил порог дома на берегу, записка Алисии по-прежнему лежала на столе. Из этого следовало, что сестра пока не вернулась и наслаждается обществом Роланда. Одиночество, воцарившееся в пустом доме, было созвучно собственному душевному состоянию Макса в тот момент. В ушах мальчика все еще звучали слова старика. И хотя резкость смотрителя маяка ранила, Макс не чувствовал обиды. Он был глубоко убежден: старик многое скрывает. Но он также не сомневался, что у смотрителя имелись серьезные основания так поступать. Макс поднялся к себе в комнату и растянулся на кровати, подумав, что загадка оказалась ему не по зубам. И хотя все части головоломки лежали как на ладони, он не знал, каким образом сложить их в единое целое.

Может, следовало послушать совета Виктора Крея и забыть обо всем сверхъестественном, хотя бы ненадолго? Макс покосился на тумбочку у кровати и увидел, что там все еще лежит заброшенная несколько дней назад книга о Копернике. Она была лучшим противоядием, замешанным на рациональном мышлении, против окружавших его мистических секретов. Макс открыл книгу на странице, где остановился, и попытался вникнуть в рассуждения о законах движения планет в космосе. Возможно, помощь Коперника – именно то, чего ему не хватало, чтобы распутать клубок тайн. Однако в который уже раз стало понятно: Коперник выбрал неправильную эпоху, чтобы явиться в этот мир. В бесконечной Вселенной существовала масса явлений, недоступных пониманию человека.

Глава 13

Поздним вечером, когда Макс уже поужинал и осталось дочитать только десять страниц, послышалось шуршание шин велосипедов, въезжавших в сад перед домом. До Макса донеслось невнятное журчание голосов Роланда и Алисии – они шептались потом еще около часа на террасе внизу. Около полуночи Макс снова положил книгу на тумбочку и погасил ночник. Наконец он услышал, как Роланд уехал по прибрежной дороге, а на лестнице раздался звук негромких размеренных шагов Алисии. Она замерла на миг у двери его спальни, а потом проследовала дальше до своей комнаты. Макс слышал, как сестра укладывалась на постель, сбросив туфли на деревянный пол. Он представил картину, как утром на пляже Роланд целовал Алисию, и заулыбался в темноте. Он не сомневался, что впервые в жизни сестра заснет намного позже его.

На следующее утро Макс встал чуть свет. На заре он уже катил на велосипеде, взяв курс на городскую пекарню. Макс собирался купить вкусный завтрак, чтобы Алисия, не дай Бог, не вздумала готовить сама – хлеб с джемом, маслом и молоком. Спозаранок городок был исполнен безмятежного покоя, что живо напомнило Максу атмосферу воскресного утра в столице. Лишь редкие молчаливые прохожие нарушали глубокий сон улиц, где даже дома с закрытыми ставнями казались спящими.

Вдалеке, за рейдом порта, рыбачьи шлюпки из местной флотилии выходили в открытое море, чтобы вернуться на закате. Булочник и его дочка, розовощекая толстушка, раза в три упитаннее, чем Алисия, поздоровались с Максом и, упаковывая для него горку булочек с пылу с жару, осведомились о состоянии Ирины. Новости в городке разносились быстро. Доктор, видимо, не только ставил градусники, посещая пациентов на дому.

Макс успел вернуться, пока от сдобы еще исходил восхитительный аромат горячей выпечки. Без часов он не мог определить время точно – но, по его расчетам, выходило, что было около восьми. Ввиду малопривлекательной перспективы дожидаться пробуждения Алисии, чтобы позавтракать, Макс решил пуститься на хитрость. Оправданием служил горячий завтрак. Мальчик сервировал поднос, нагрузив его трофеями из пекарни, стаканами с молоком и парой салфеток. Поднявшись по лестнице, он подошел к спальне Алисии. Макс стучал в дверь, пока сестра не пробормотала сонным голосом что-то неразборчивое.

– Обслуживание номеров, – сказал Макс. – Можно войти?

Толкнув дверь, он ступил в комнату. Алисия лежала, спрятав голову под подушку. Макс обвел взглядом комнату, обратив внимание на одежду, висевшую на стульях, и обширную галерею личных принадлежностей сестры. Комната женщины всегда представлялась Максу своего рода чарующей тайной.

– Считаю до пяти, – объявил Макс, – и начинаю завтракать.

Алисия высунулась из-под подушки и с наслаждением вдохнула аромат топленого масла.

Роланд дожидался друзей на берегу, одетый в старые штаны с обрезанными брючинами, порой служившие ему плавками. Рядом с ним на воде покачивалась маленькая лодка, около трех метров в длину. Лодчонка имела такой вид, словно тридцать лет провела под палящим солнцем у самого моря. Дерево приобрело сероватый оттенок, который с грехом пополам маскировали редкие пятна голубой краски, еще не успевшей осыпаться. Тем не менее Роланд взирал на суденышко с восторгом, словно оно было не хуже шикарной прогулочной яхты. Макс отметил, что Роланд вывел на носу «лайнера» название «Орфей II». Судя по тому, что буквы не высохли, приятель занимался художеством не далее как нынешним утром.

– И давно у тебя эта лодка? – спросила Алисия, кивая на утлое плавсредство, куда Роланд уже погрузил акваланги и две корзины, в которые что-то упаковал.

– Целых три часа. Один местный рыбак хотел порубить ее на дрова, но я его отговорил, и он подарил мне лодку в обмен на услугу, – пояснил Роланд.

– Услугу? – изумился Макс. – Да это он тебе был должен, а не ты ему.

– Можешь оставаться на берегу, если хочешь, – насмешливо откликнулся Роланд. – Пассажиры – на борт.

Выражение «на борт» казалось совершенно неуместным применительно к данному судну. Однако, проплыв пятнадцать метров, Макс признал, что его прогноз о немедленном кораблекрушении не оправдался. Лодка уверенно слушалась весел, которыми энергично работал Роланд.

– Я принес кое-какое изобретение. Вы удивитесь, – сообщил Роланд.

Макс покосился на одну из закрытых корзин и приподнял крышку.

– Что это? – пробормотал он.

– Подводное окно, – объяснил Роланд. – На самом деле это ящик со стеклом вместо днища. Если положить его на воду, то можно увидеть, что́ в глубине, без всякого погружения. Получается вроде окна.

– По крайней мере ты хоть что-то увидишь, – резюмировал Макс, обращаясь к сестре.

– А кто тебе сказал, что я останусь в лодке? Сегодня моя очередь нырять, – ответила Алисия.

– Твоя?! Да ты не умеешь нырять! – воскликнул Макс, желая позлить сестру.

– Если барахтаться, как ты пару дней назад, означает нырять, то нет, не умею, – отшутилась Алисия, не собираясь выкапывать топор войны.

Роланд продолжал грести, не вмешиваясь в перепалку брата с сестрой, чтобы не подливать масла в огонь. Метрах в сорока от берега он достал весла из воды. Под ними на дне вытянулась темная тень остова «Орфея» – словно большая акула залегла на песок в ожидании добычи.

Роланд открыл вторую корзину и вытащил ржавый якорь, привязанный к толстому и довольно потертому тросу. При виде снаряжения Макс решил, что весь этот хлам явился частью сделки, заключенной Роландом во имя спасения убогого суденышка от участи, достойной (и соответствующей) его состоянию.

– Поберегись! – крикнул Роланд, бросая якорь в море. Увесистый кусок железа вертикально упал на дно, подняв фонтанчик пузырьков и утянув за собой метров пятнадцать троса.

Роланд дал течению отнести лодку на пару метров в сторону и привязал якорный трос к колечку на носу. Суденышко слегка покачивалось, гонимое ветром, трос натянулся, отчего остов лодчонки жалобно заскрипел. Макс с подозрением покосился на швы корпуса.

– Мы не утонем, поверь моему слову, – успокоил приятеля Роланд, доставая из корзины подводное окно и укладывая его на воду.

– Так говорил капитан «Титаника», прежде чем отдать швартовы, – возразил Макс.

Алисия нагнулась, чтобы заглянуть в ящик, и впервые увидела остов «Орфея», покоившийся на дне.

– Фантастика! – воскликнула она, пораженная открывшимся ей зрелищем.

Роланд довольно улыбнулся и протянул ей маску и ласты.

– Наверное, не терпится рассмотреть его вблизи, – сказал он, надевая акваланг.

Первой в воду прыгнула Алисия. Роланд бросил на Макса ободряющий взгляд:

– Не волнуйся. Я за ней присмотрю. Ничего с ней не случится, – заверил он.

Роланд соскочил в море и подплыл к Алисии, ждавшей его метрах в трех от лодки. Оба помахали Максу и тотчас скрылись в глубине.

Под водой Роланд взял Алисию за руку и стал неторопливо спускаться вместе с ней, словно паря над «Орфеем». Температура воды оказалась немного ниже, чем в тот день, когда он в последний раз тут нырял с Максом. И чем глубже ребята погружались, тем ощутимее становился холод. Роланд привык к подобным явлениям. Такое случалось в начале лета. Перепад температур особенно чувствовался на глубине шести-семи метров, в русле сильного подводного течения, приходившего из открытого моря. Оценив ситуацию, Роланд автоматически принял решение: в такой день ни Алисии, ни Максу нельзя нырять вместе с ним на дно, где лежал «Орфей». Тем более что до конца лета у них еще будет немало возможностей для полноценных погружений.

Алисия и Роланд поплыли вдоль затонувшего судна. Время от времени они поднимались на поверхность, чтобы глотнуть свежего воздуха и спокойно полюбоваться кораблем, омытым рассеянным отраженным светом, струившимся со дна. Роланд чувствовал, как взбудоражена Алисия, и не спускал с нее глаз. Он понимал, что удовольствия от погружения сегодня не получит.

Когда ныряешь с кем-то, особенно с неофитами вроде его новых друзей, неизбежно приходится исполнять роль подводной няньки. Несмотря на все трудности, Роланд с большой радостью был готов разделить с Алисией и ее братом волшебный мир, много лет принадлежавший ему одному. Он чувствовал себя как гид в необычном музее, который ведет посетителей на феерическую экскурсию по затонувшему собору.

Подводное путешествие включало также и другие приятные моменты. Ему нравилось смотреть, как Алисия движется под водой. С каждым гребком мышцы девочки напрягались, а кожа отливала голубоватым светом. На самом деле Роланд чувствовал себя более уверенно, наблюдая за ней под водой, когда она не замечала его взволнованного взгляда. Они снова поднялись наверх, чтобы подышать. Лодка, в которой остался Макс, лежала в дрейфе на расстоянии двадцати метров от них. Алисия восторженно улыбнулась. Роланд ответил на улыбку, но при этом подумал, что, пожалуй, лучше вернуться на лодку.

– А мы можем спуститься на корабль и забраться внутрь? – спросила Алисия, задыхаясь.

Роланд обратил внимание, что руки и ноги девочки покрылись гусиной кожей.

– Только не сегодня, – ответил он. – Возвращаемся на лодку.

Алисия перестала улыбаться, уловив тень беспокойства на лице Роланда.

– Что-то случилось?

Он непринужденно улыбнулся ей и покачал головой, не желая портить момент разговорами о подводных течениях, температура которых не превышает пяти градусов.

Алисия послушно направилась к лодке, и в этот миг сердце Роланда едва не выпрыгнуло из груди. У них под ногами по дну бухты скользила темная тень. Алисия повернулась и посмотрела на него. Роланд велел ей плыть к лодке без промедления, а сам опустил голову под воду, чтобы понять, что творится на дне.

Черный силуэт, похожий на огромную рыбу, описывал дуги вокруг остова «Орфея». Сначала Роланд принял существо за акулу, но, присмотревшись внимательнее, понял, что ошибся. Мальчик плыл за Алисией, не отрывая взгляда от извивавшейся тени, похоже, преследовавшей их. Неведомое существо держалось в тени «Орфея», избегая попадать в полосу света. Роланду удалось различить только длинное тело, как у гигантской змеи, и странные тусклые огоньки, струившиеся по нему, словно шлейф мерцающих бликов. Обратив лицо к лодке, он определил, что до нее осталось больше десяти метров. Роланд взглянул на дно и удостоверился, что существо выходит на свет и неторопливо устремляется к ним.

Молясь, чтобы Алисия не заметила тварь, Роланд схватил девочку за руку и вместе с ней рванулся что было сил к лодке. Встревоженная Алисия растерянно посмотрела на него.

– Плыви к лодке! Быстро! – закричал Роланд.

Алисия не понимала, что происходит, но лицо Роланда было искажено страхом, и она не стала терять время на размышления или споры, сделав, как он велел. Крик Роланда насторожил Макса, заметившего, что его друг и сестра во весь дух плывут к суденышку. А мгновение спустя он увидел темную тень, поднимающуюся из глубины.

– Боже мой! – прошептал он, оцепенев.

Роланд толкал Алисию вперед, пока не почувствовал, что она коснулась борта. Макс поспешил схватить сестру под мышки и стал вытаскивать ее из воды. Алисия с силой оттолкнулась ластами и, перевалившись через борт, упала на Макса. Роланд глубоко вздохнул и приготовился тоже забраться в лодку. Макс уже протягивал ему руку, явно увидев нечто кошмарное за его спиной. На лице друга Роланд прочитал ужас. Пальцы Роланда выскользнули из руки Макса, и его охватило нехорошее предчувствие, что живым он из воды не выйдет. Вокруг ног медленно сжимались ледяные объятия, а затем его с неукротимой силой повлекло в глубину…

Преодолев первый приступ паники, Роланд открыл глаза и смог наконец разглядеть, что за тварь тащила его в темную пучину вод. На миг ему показалось, что он в плену галлюцинации. То, что находилось у него перед глазами, являлось не твердым телом, а некой странной формой, образованной из субстанции, похожей на жидкость очень высокой плотности. Роланд понаблюдал за водяной химерой, порождением кошмара, непрестанно извивавшейся и сворачивавшейся кольцами, а потом попытался высвободиться из смертоносных объятий.

Водяная тварь изогнулась, и к Роланду обратилось фантастическое лицо – лицо клоуна, которое много раз ему снилось. Клоун разинул огромную пасть с торчащими клыками, длинными и острыми, точно нож мясника, глаза его стали увеличиваться, пока не достигли размера чайного блюдца. Роланд почувствовал, что начинает задыхаться. Тварь, чем бы она ни была, могла изменять облик по желанию, и ее намерения не вызывали сомнений: затащить Роланда в затонувший корабль. Пока Роланд прикидывал, как долго он еще сможет задерживать дыхание, прежде чем сдастся и наглотается воды, свет вокруг него померк. Он находился в недрах «Орфея», окруженный непроницаемой темнотой.

Натянув маску, Макс судорожно сглотнул, мысленно приготовившись к погружению. Он хотел попытаться спасти Роланда, прекрасно осознавая, что его отвага не имеет смысла. Во-первых, он едва умел нырять. Во-вторых, даже если бы умел, Макс даже представить боялся, что произойдет, если на дне за ним погонится жуткое существо, схватившее Роланда. Однако он не мог спокойно сидеть в лодке, бросив друга на произвол судьбы. Пока Макс надевал ласты, в его голове крутились сотни логичных объяснений случившегося. Роланда свела судорога, от перепада температуры начался какой-то приступ… Любое предположение казалось лучше, чем признание факта, что существо, у него на глазах утащившее Роланда в пучину, было реальным.

Прежде чем нырнуть, Макс в последний раз обменялся взглядом с Алисией. На лице сестры ясно читалась борьба между желанием спасти Роланда и страхом, что брата постигнет та же участь. Не дожидаясь момента, когда здравый смысл одержит верх над решимостью, Макс прыгнул, погрузившись в прозрачные воды бухты. У него под ногами, сколько видел глаз, простирался остов «Орфея». Макс заработал ластами, поплыв к носовой части судна, – именно там, как он успел заметить, в последний раз мелькнул и пропал силуэт Роланда. Максу почудилось, что сквозь щели затонувшего корабля он видит слабое мерцание. Оно постепенно превращалось в ровное свечение, проистекая из пробоины, двадцать пять лет назад проделанной рифами в днище корабля. Макс направился к отверстию в корпусе. Создавалась иллюзия, будто кто-то зажег сотню свечей внутри «Орфея».

Зависнув прямо над дырой в корпусе, Макс поднялся на поверхность, набрал в легкие воздуха и нырнул снова, погружаясь без остановки до тех пор, пока не коснулся корабля. Спуститься на десять метров в глубину оказалось намного труднее, чем он воображал. На полпути он ощутил болезненное давление в ушах и перепугался, что барабанные перепонки лопнут под водой. Как только мальчик попал в холодное подводное течение, мышцы всего тела напряглись, словно стальные тросы, и пришлось отчаянно работать ластами, чтобы течение не увлекло его за собой как сухой лист. Макс крепко вцепился в обшивку судна и постарался успокоиться. Легкие горели. Он находился на грани паники и прекрасно это осознавал. Подняв голову, Макс увидел крошечную точку – дно дрейфовавшей на поверхности лодки, показавшейся ему бесконечно далекой. Мальчик понял, что если он не начнет действовать немедленно, то все мучения окажутся напрасными.

Свечение явственно исходило из трюмов, и Макс поплыл, руководствуясь этим ориентиром. В призрачном освещении полость затонувшего корабля представала фантастическим зрелищем, напоминая зловещий подводный лабиринт. Макс очутился в коридоре, где, точно стая медуз, плавали лохмотья парусины. В конце коридора он заметил приоткрытую шлюзовую дверь, за которой, похоже, скрывался источник света. Не обращая внимания на тошнотворные прикосновения гнилой парусины к коже, Макс схватился за ручку двери и налег на нее изо всех сил.

Дверь вела в один из главных грузовых отсеков трюма. В центре помещения Роланд боролся, пытаясь высвободиться из хватки водяной твари, теперь принявшей обличье клоуна из сада скульптур. Свечение, которое видел Макс, излучали глаза шута, жестокие и непропорционально большие для его физиономии. Макс ворвался в отсек. Тварь вскинула голову и посмотрела на него. Макса охватило инстинктивное желание немедленно исчезнуть отсюда. Но друг попал в беду, и Макс мужественно выдержал обращенный на него взгляд, исполненный безумной ярости. Черты лица твари изменились, и Макс в следующий миг узнал каменного ангела с местного кладбища.

Роланд прекратил извиваться и замер без движения. Тварь выпустила его, и Макс, не дожидаясь дальнейших действий существа, поплыл к другу и схватил его за руку. Роланд лишился сознания. Если его не поднять на поверхность прямо сейчас, то он лишится и жизни. Макс потянул Роланда к двери. И в этот момент тварь с телом ангела и лицом клоуна с длинными острыми клыками бросилась на него, вытянув вперед когтистые лапы. Макс выпрямил руку и вонзил кулак в лицо твари: это была всего лишь вода, такая холодная, что мальчик ощутил жгучую боль. Доктор Каин снова проделывал грязные трюки.

Макс отдернул руку, и кошмарное видение исчезло, а вместе с ним и свет. Макс, почти исчерпав запас кислорода, потащил Роланда по коридору к выходу. Когда он выбрался из корабля, его легкие были готовы лопнуть. Не в силах сдерживать дыхание ни секунды, Макс выпустил изо рта весь воздух. Крепко схватив бесчувственного Роланда, он устремился к поверхности моря, с силой отталкиваясь ластами. Макс понимал, что от недостатка воздуха может потерять сознание в любой момент.

Подъем с десятиметровой глубины был сплошной мукой и казался бесконечным. Когда Макс наконец вынырнул на поверхность, он словно родился заново. Алисия бросилась в воду и поплыла к ним. Макс глубоко дышал, пытаясь преодолеть острую боль в груди. Поднять Роланда в лодку оказалось непросто. Макс заметил, что Алисия, стараясь вытолкнуть из воды их неподвижного друга, царапает кожу рук о зазубренные борта.

Как только брату и сестре удалось затащить Роланда в лодку, они перевернули его ничком и принялись нажимать на спину, чтобы из легких вылилась вода. Алисия, обливаясь потом, исцарапанная до крови, схватила Роланда за руки и стала делать ему искусственное дыхание. Отчаявшись, она вдохнула поглубже и, зажав ноздри мальчика, выдохнула весь воздух ему в рот. Процедуру пришлось повторить пять раз, прежде чем она возымела должный эффект. Роланд резко дернулся и стал в конвульсиях извергать морскую воду, Макс же пытался его удержать.

Наконец Роланд открыл глаза, и на его смертельно бледное лицо стала медленно возвращаться краска. Макс помог ему сесть и поддерживал, пока ритм дыхания мало-помалу не восстановился.

– Я в порядке, – пробормотал заплетающимся языком Роланд, вскинув руку, чтобы успокоить друзей.

Алисия уронила руки и громко расплакалась. Макс ни разу не видел, чтобы она так отчаянно рыдала.

Макс подождал пару минут, желая убедиться, что Роланд способен сидеть самостоятельно, затем сел на весла и взял курс к берегу. Роланд молча смотрел на него. Макс спас ему жизнь. Этот растерянный, исполненный благодарности взгляд друга Макс запомнит навсегда.

Брат с сестрой уложили Роланда на кровать в хижине на пляже и укутали одеялами. Никто из них не испытывал желания обсуждать происшествие, во всяком случае, в тот момент. Впервые угроза, исходившая от Владыки Тумана, сделалась столь болезненно осязаемой, и было невозможно подобрать слова, чтобы выразить в полной мере тревогу, которую они все ощущали. Здравый смысл подсказывал: прежде всего следует заняться насущными проблемами. Так они и поступили. Роланд хранил в хижине аптечку первой помощи, и Макс воспользовался ею, чтобы продезинфицировать ранки сестре. Роланд заснул в считанные минуты. Алисия смотрела на него с жалостью и беспокойством.

– С ним все будет хорошо. Он вымотался, вот и все, – сказал Макс.

Алисия перевела взгляд на брата.

– А ты как? Ты спас ему жизнь, – прошептала она дрожащим голосом, выдававшим волнение. – Никто не смог бы сделать того, что сделал ты, Макс.

– Он сделал бы то же самое для меня, – уточнил Макс, которому не хотелось говорить на эту тему.

– Как ты себя чувствуешь? – не унималась сестра.

– Честно? – спросил Макс.

Алисия кивнула.

– Думаю, меня вот-вот стошнит, – невесело улыбнулся мальчик. – В жизни себя хуже не чувствовал.

Алисия пылко обняла брата. Макс стоял неподвижно, опустив руки, не понимая, что это означает: проявление сестринской любви или реакция после пережитого ужаса, когда они пытались вернуть к жизни Роланда.

– Я люблю тебя, Макс, – шепнула Алисия. – Слышишь?

Макс молчал в растерянности. Алисия выпустила его из объятий и повернулась к нему спиной, встав лицом к двери. Макс догадался, что она плачет.

– Не забывай об этом, братец, – пробормотала девочка. – А теперь поспи. Я тоже лягу.

– Если я сейчас засну, то буду спать вечность, – вздохнул Макс.

Через пять минут вся троица крепко спала в хижине на пляже, и ничто в мире не смогло бы их разбудить.

Глава 14

На закате Виктор Крей остановился в ста метрах от дома, где Ева Грей, единственная женщина, которую он любил по-настоящему, произвела на свет Якоба Флейшмана. Снова увидев белый фасад виллы, он разбередил душевные раны, казалось, давно и навсегда закрывшиеся. Свет в доме не горел, и жилище выглядело покинутым. Виктор решил, что дети до сих пор развлекаются с Роландом в городке.

Смотритель маяка приблизился к дому и зашел за окружавший его белый забор. Хорошо знакомые дверь и окна сверкали в последних лучах солнца. Он пересек сад и задний двор и вышел на луг, простиравшийся за домом. Вдалеке вставал лес, а на опушке виднелся сад скульптур. Крей очень давно не бывал в этом месте. Он опять остановился, рассматривая сад скульптур издалека. То, что находилось за его стенами, внушало старику трепет. Сквозь темные прутья ворот просачивались языки плотного тумана, стелившегося по направлению к дому.

Виктор Крей боялся и чувствовал себя дряхлым. Страх, разъедавший душу, был сродни тому, что терзал его десятки лет назад в переулках промышленного пригорода, где он впервые услышал голос Владыки Тумана. И теперь, под занавес жизни, круг замыкался, и с каждым новым ходом в игре он все отчетливее понимал, что у него не осталось тузов для заключительной ставки.

И все же смотритель маяка решительным шагом дошел до ворот сада скульптур. Туман, наплывавший из сада, моментально окутал его до пояса. Виктор Крей дрожащей рукой вынул из кармана пальто старый револьвер, который тщательно зарядил перед выходом из дома, и мощный фонарь. Вскинув оружие, он ступил за каменную ограду, зажег фонарь и осветил сад. В ярком луче перед ним открылась поразительная панорама. Виктор Крей опустил револьвер и протер глаза, решив, что стал жертвой галлюцинации. Произошла какая-то ошибка! Во всяком случае, такого он не ожидал увидеть. Он снова прорезал лучом фонаря туман. Нет, зрение его не обмануло: сад скульптур был пуст.

Виктор Крей растерянно обошел покинутые пьедесталы. Пытаясь привести в порядок свои мысли, он уловил отдаленные раскаты вновь надвигавшейся бури и поднял взор к горизонту. Угрожающая пелена черных клубящихся туч заволакивала небо, словно расплывающееся пятно чернил, пролитых в воду. Молния рассекла небо надвое, и над побережьем грянул гром, как барабанная дробь боевой тревоги перед битвой. Прислушиваясь к литании бури, набиравшей силу в открытом море, Виктор Крей внезапно вспомнил, что уже наблюдал подобное зрелище на борту «Орфея» двадцать пять лет назад. И он понял, что должно произойти.

Макс проснулся в холодном поту и в течение нескольких секунд соображал, где находится. Он чувствовал, что сердце в груди стучит с перебоями, как мотор старого мотоцикла. На расстоянии вытянутой руки он различил знакомое лицо: Алисия спала рядом с Роландом. Макс все еще был в хижине на пляже. Мальчик мог бы поклясться, что его сон длился всего пару минут, хотя на самом деле он проспал около часа. Макс бесшумно встал и вышел на пляж подышать свежим воздухом, пока видения тягостного кошмара – муки удушья на затонувшем «Орфее», где они с Роландом оказались в ловушке, – не выветрятся из головы.

Пляж был пустынным. Высокая волна прилива слизнула с песка лодку Роланда и унесла в открытое море, а там маленькое суденышко подхватило течение и безвозвратно увлекло на просторы безбрежного океана. Макс подошел к кромке берега и смочил лицо и шею прохладной морской водой. Потом он направился к крошечной заводи, образованной излучиной, сел на скалы и опустил ноги в воду в надежде обрести спокойствие, которого не принес ему сон.

Макс интуитивно чувствовал, что в цепи последних событий заключена определенная логика. Воздух был пропитан тревожным ощущением нависшей опасности. И если задуматься, в явлениях доктора Каина прослеживалась определенная закономерность. С каждым часом его силы как будто прибывали, а его присутствие становилось все более осязаемым. С точки зрения Макса, все это являлось частью сложного механизма, который по деталям, одна за другой, складывался в единое целое, причем его стержнем было покрытое мраком прошлое Якоба Флейшмана. Все укладывалось в единую схему, начиная от загадочных посещений сада скульптур, запечатленных на пленках, найденных в гараже, до неописуемой твари, чуть не расправившейся с ними нынче.

Учитывая, как обернулось дело днем, Макс пришел к выводу, что они не могут позволить себе роскошь дожидаться новой встречи с доктором Каином, ничего не предпринимая. Было необходимо предвосхищать его действия, научиться предвидеть каждый его шаг. Макс видел для себя лишь одну возможность проникнуть в замыслы доктора Каина: идти по следу, много лет назад оставленному Якобом Флейшманом своими фильмами.

Не считая нужным будить Алисию и Роланда, Макс сел на велосипед и помчался к дому на пляже. Вдалеке, на линии горизонта, из ниоткуда возникла черная точка. Она быстро разбухала и расползалась в стороны, словно облако смертоносного газа. Надвигалась буря.

Вернувшись домой, Макс зарядил бобину с фильмом в проектор. Пока он доехал от бухты до северной оконечности побережья, температура воздуха заметно понизилась и все продолжала падать. В промежутках между порывами шквального ветра, ударявшего в ставни, слышались первые раскаты грома. Прежде чем расположиться у проектора, Макс сбегал наверх и надел сухую теплую одежду. Деревянные половицы скрипели под ногами, старый дом словно ходил ходуном, угрожая рухнуть под напором ветра. Переодеваясь, Макс увидел из окна своей комнаты, что небо почти полностью потемнело и сумерки сгустились часа на два раньше положенного срока. Макс проверил запоры на окне и спустился обратно в гостиную, чтобы посмотреть фильм.

И вновь на стене ожили картины. Макс сосредоточился на изображении. На сей раз камера путешествовала по знакомому интерьеру, показывая коридоры дома на пляже. Макс узнал гостиную, где находился в настоящий момент, сидя рядом с проектором. Отделка и мебель были другими, и дом представал богатым и ухоженным перед оком камеры, медленно перемещавшейся по кругу. В кадре появлялись стены и окна… Казалось, вдруг открылась дверца в ловушке времени, приглашая зайти в гости в дом, каким он был почти десять лет назад.

Ненадолго задержавшись на первом этаже, камера перенесла зрителя наверх.

Очутившись в коридоре, оператор приблизился к двери в дальнем его конце. Эта дверь вела в комнату, где жила Ирина. Створка отворилась, и камера проникла в помещение, окутанное полутьмой. В комнате никого не было. Камера остановилась у стенного шкафа.

Некоторое время на экране ничего не происходило, в пустой комнате не было заметно ни малейшего движения. Но вот внезапно дверь шкафа распахнулась, ударилась о стену и закачалась на петлях. Макс напряг зрение, тщетно стараясь рассмотреть смутную тень в темном шкафу. Из сумрака вынырнула рука в белой перчатке, державшая блестящий предмет, висевший на цепочке. Макс догадался, что произойдет дальше: из шкафа вышел доктор Каин и улыбнулся в объектив.

Макс узнал овальный предмет, сверкавший в руках Владыки Тумана. Это были часы, подаренные ему отцом на день рождения, часы, которые он выронил в склепе Якоба Флейшмана. Теперь они находились в распоряжении мага, неведомым образом принесшего его самое ценное сокровище в фантастический мир черно-белых картин, рождавшихся из старого проектора.

Камера показала часы крупным планом, и Макс ясно увидел, что стрелки на циферблате крутятся вспять с неправдоподобной скоростью, возраставшей до тех пор, пока различить их стало невозможно. Вскоре механизм задымился, посыпались искры, и, наконец, луковица вспыхнула. Макс завороженно следил за этой сценой, не в силах отвести взгляд от объятых пламенем часов. Через мгновение камера резко повернулась, и в кадр попали стена комнаты и старый туалетный столик, над которым висело зеркало. Камера приблизилась к зеркалу и замерла, показав изображение ребенка, державшего аппарат у серебристого стекла.

Макс проглотил комок в горле: наконец он встретился лицом к лицу с тем, кто давным-давно делал съемки в этом самом доме. Макс узнал детское улыбающееся лицо мальчика, снимавшего самого себя. На экране он был младше на несколько лет, но черты лица и глаза остались прежними, и за последние дни Макс имел массу возможностей их изучить: Роланд.

Пленка застряла в проекторе, и кадр, застопорившийся перед линзой, начал медленно расплываться на экране. Макс выключил проектор и сжал кулаки, чтобы побороть внезапную дрожь в руках. Роланд оказался Якобом Флейшманом.

Вспышка молнии озарила полутемную гостиную на доли секунды, но Макс успел заметить, что за окном какой-то человек стучит в стекло и жестами просит позволения войти. Макс зажег люстру в комнате и узнал Виктора Крея с мертвенно-бледным, искаженным от ужаса лицом. Судя по его виду, он повстречался с привидением. Макс шагнул к двери и впустил старика. Им было о чем поговорить.

Глава 15

Макс протянул смотрителю маяка чашку горячего чая и стал ждать, когда тот согреется.

Виктор Крей дрожал как осиновый лист, и Макс не знал, что явилось причиной такого его состояния – холодный ветер, пригнанный бурей, или страх, который старик уже был не способен скрывать.

– Что вы там делали, господин Крей? – спросил Макс.

– Я ходил в сад скульптур, – ответил он, взяв себя в руки.

Виктор Крей отпил маленький глоток чая из дымившейся чашки и поставил ее на стол.

– Где Роланд, Макс? – взволнованно спросил старик.

– Зачем он вам? – поинтересовался Макс. Его тон недвусмысленно выражал подозрение.

Смотритель маяка почувствовал его недоверие и принялся беспомощно жестикулировать, будто хотел что-то объяснить, но не находил слов.

– Макс, этой ночью может случиться катастрофа, если мы не вмешаемся, – вымолвил наконец Виктор Крей, осознавая, что это прозвучало не очень убедительно. – Я должен знать, где Роланд. Его жизни угрожает страшная опасность.

Макс молчал, пристально глядя на умоляющее лицо старика. Он не верил ни единому его слову.

– Чья жизнь, господин Крей? Роланда или Якоба Флейшмана? – потребовал ответа Макс, с нетерпением ожидая реакции Виктора Крея.

Старик возвел глаза к небу и удрученно вздохнул.

– По-моему, ты не понимаешь, Макс, – процедил он.

– Думаю, что понимаю. Я знаю, что вы солгали мне, господин Крей, – заявил Макс, с упреком глядя на старика. – Я знаю, кто Роланд на самом деле. Вы с самого начала нас обманывали. Зачем?

Виктор Крей поднялся и подошел к окну, бросив встревоженный взгляд на улицу, точно ожидал кого-то в гости. Новый раскат грома сотряс дом. Буря приближалась к побережью, и Макс расслышал рокот штормовых волн.

– Скажи мне, где Роланд, Макс, – настаивал старик, не покидая наблюдательный пост у окна. – Дорога́ каждая минута.

– Не уверен, можно ли вам доверять. Если хотите, чтобы я вам помог, сначала расскажите мне правду, – упорствовал Макс. Он не мог допустить, чтобы смотритель маяка вновь ограничился недомолвками.

Старик повернулся и сурово посмотрел на мальчика. Макс твердо выдержал тяжелый взгляд, давая понять, что ни капли его не боится. Виктор Крей, как будто внезапно поняв, что Макса ему не переубедить, опустился в кресло, признавая поражение.

– Хорошо, Макс. Я расскажу правду, если ты этого хочешь, – пробормотал он.

Макс уселся напротив старика и приготовился внимательно слушать.

– Почти все из того, что я вам на днях рассказывал, соответствует истине, – начал старик. – Мой старинный приятель Флейшман обещал доктору Каину отдать первого ребенка за то, что тот поможет ему добиться Евы Грей. Через год после свадьбы, когда я уже потерял с супругами связь, доктор Каин начал наносить визиты Флейшману, напоминая об условиях их договора. Флейшман всеми способами пытался помешать появлению ребенка, что в результате едва не разрушило его брак. После крушения «Орфея» я почувствовал необходимость написать бывшим друзьям и сообщить обо всем, чтобы освободить от нависавшего над ними проклятия, делавшего их несчастными. Я думал, доктор Каин навсегда погребен под толщей воды. Или я оказался настолько глуп, чтобы убедить себя в этом. Флейшман испытывал чувство вины, считал себя в долгу передо мной и постарался, чтобы мы втроем – Ева, он и я – вновь стали неразлучны, как в студенческие годы. Конечно, это было нелепо. Слишком много воды утекло. Тем не менее Флейшману взбрело в голову построить дом на берегу моря, и вскоре под крышей нового дома родился его сын Якоб. Малыш стал благословением небес, вернувшим обоим супругам радость жизни. Но с самой ночи его рождения я начал подозревать, что дела обстоят не лучшим образом. С той ночи мне снова начал сниться доктор Каин. Пока малыш подрастал, Флейшман и Ева были настолько ослеплены счастьем, что не сумели распознать сигналы надвигающейся опасности. Они из кожи вон лезли, чтобы порадовать мальчика, и потакали всем его капризам. Не было на земле ребенка, которого баловали и лелеяли так, как Якоба Флейшмана. Но постепенно признаки присутствия Каина стали проявляться все более осязаемо. Однажды пятилетний Якоб, игравший во дворе позади дома, исчез. Флейшман и Ева в отчаянии искали сына несколько часов, но его нигде не было. С наступлением ночи Флейшман взял фонарь и отправился в лес, опасаясь, что малыш заблудился в густых зарослях и стал жертвой несчастного случая. Флейшман вспомнил, что, когда строили дом, шесть лет назад, он видел на опушке леса небольшой огороженный загон, совершенно пустынный. По-видимому, давным-давно он служил скотным двором, который в начале века был разрушен. Там некогда держали животных, предназначенных в жертву. Флейшмана осенило, что ребенок мог забрести за ограду и не сумел выйти. Его догадка оказалась отчасти верной, но он обнаружил за стеной не только своего сына.

Место, где еще несколько лет назад ничего не было, оказалось заполнено скульптурами. Якоб играл среди статуй, когда отец нашел его и забрал домой. Дня через два Флейшман навестил меня на маяке и рассказал о случившемся. Он заставил меня поклясться, что я позабочусь о малыше, если с ним самим что-то случится. И это было только начало. Флейшман скрывал от жены необъяснимые события, происходившие вокруг ребенка, но в глубине души он осознавал: выхода нет, рано или поздно Каин вернется и потребует то, что ему причиталось.

– Что произошло в тот вечер, когда Якоб утонул? – прервал старика Макс. Он уже знал ответ, но хотел верить, что ошибся.

Виктор Крей опустил голову и помедлил с ответом.

– Того же числа, что и сегодня, то есть 23 июня – в годовщину дня, когда «Орфей» потерпел крушение, на море разразилась страшная буря. Рыбаки бросились крепить лодки, а местные жители надежно запирали двери и окна, в точности как в ночь кораблекрушения. В разгар бури городок стал похож на призрачное поселение. Я находился на маяке, и меня вдруг охватило страшное предчувствие: жизнь мальчика под угрозой. Пробежав по пустынным улицам, я со всех ног примчался сюда. Якоб вышел из дома и шагал к берегу, на который с яростью обрушивались огромные волны. Хлестал ливень, сужая видимость почти до нуля, но мне удалось разглядеть светившуюся фигуру, выступавшую из воды и тянувшую к мальчику длинные руки, походившие на щупальца. Якоб как под гипнозом шел к этой водяной твари, едва видимой в темноте. Это был Каин, я уверен, однако на сей раз он выглядел так, будто все его обличья слились в один переменчивый образ… Мне трудно передать, что предстало моим глазам…

– Я видел это существо, – перебил Макс, избавив старика от описания твари, с которой сам повстречался всего несколько часов назад. – Продолжайте.

– Я поразился, почему нет Флейшмана с женой, почему они не пытаются спасти ребенка, и повернулся к дому. Банда циркачей – они напоминали движущиеся каменные фигуры – не выпускала их с террасы.

– Скульптуры из сада, – догадался Макс.

Старик кивнул.

– В тот момент я думал только о спасении мальчика. Это существо схватило его в объятия и поволокло в море. Я бросился на тварь и… прошел сквозь нее. Колосс из воды растворился в сумраке. Якоб утонул. Мне пришлось нырять несколько раз, прежде чем я нащупал в темноте тело и поднял его на поверхность. Я вытащил мальчика на песок, подальше от волн, и попытался вернуть к жизни. Скульптуры циркачей исчезли вместе с Каином. Флейшман с Евой бросились ко мне. Но пульс у малыша уже не прощупывался. Мы перенесли его в дом и перепробовали все средства реанимации, но тщетно: ребенок был мертв. Флейшман потерял голову, выскочил из дома и, перекрикивая бурю, предлагал Каину свою жизнь взамен жизни мальчика. Через несколько минут произошло чудо: Якоб открыл глаза. Он находился в глубоком шоке, не узнавал нас и, кажется, даже не помнил своего имени. Ева прижала малыша к груди и унесла наверх, где уложила его. Вскоре она снова спустилась, подошла ко мне и сказала – очень спокойно, – что если ребенок останется с ними, его жизни постоянно будет грозить опасность. Она попросила меня позаботиться о нем и воспитать так, как я воспитывал бы собственного сына, как сына, который мог бы быть нашим, если бы судьба распорядилась иначе. Флейшман не осмелился войти в дом. Я согласился выполнить просьбу Евы Грей и увидел в ее глазах, с какой болью она отрекается от того единственного, что составляло смысл ее жизни. На другой день я забрал мальчика с собой. Флейшманов я больше не видел.

Виктор Крей умолк, и пауза длилась долго. Максу почудилось, что старик с трудом сдерживал слезы, тот закрыл лицо руками – бледными, с морщинистой кожей.

– Через год я услышал, что Флейшман умер от какой-то неизвестной инфекции в результате укуса бродячей собаки. И я до сих пор не знаю, где Ева, жива ли она еще.

Макс посмотрел на убитого горем старика и понял, что неверно судил о нем. Но лучше бы смотритель действительно оказался негодяем. Это было бы легче, чем принять то, что следовало из его слов.

– Вы придумали историю о гибели родителей Роланда и дали ему новое имя… – подвел итог Макс.

Крей кивнул, выдавая свою самую сокровенную тайну тринадцатилетнему мальчишке, которого видел третий раз в жизни.

– Значит, Роланд не знает, кто он на самом деле? – спросил Макс.

Старик резко покачал головой, и Макс заметил, что на глазах у него наконец выступили слезы гнева, накопившиеся за долгие годы службы на башне маяка.

– А кто тогда похоронен на кладбище в склепе Якоба Флейшмана? – задал вопрос Макс.

– Никто, – ответил старик. – Склеп не строили, церемонии похорон не было. Мавзолей, который ты вчера видел, появился на местном кладбище через неделю после бури. В городе решили, что Флейшман заказал склеп для сына.

– Не понимаю, – признался Макс. – Если не Флейшман, кто тогда его возвел?

Виктор Крей с горечью улыбнулся мальчику.

– Каин, – ответил он наконец. – Могилу давным-давно приготовил Каин, и с тех пор она дожидается Якоба.

– Боже мой, – прошептал Макс, сообразив, что зря потратил драгоценное время на то, чтобы заставить старика сказать всю правду. – Нужно немедленно увести Роланда из хижины…

Алисию разбудил грохот волн, с яростью бившихся о берег. Уже спустилась ночь, и, судя по тому, как барабанил дождь по крыше хижины, над побережьем, пока они спали, разразилась мощная гроза. Алисия встала, еще не до конца опомнившись, и убедилась, что Роланд по-прежнему лежит на раскладушке и что-то неразборчиво бормочет во сне. Макса в хижине не было. Алисия решила, что Макс вышел на пляж посмотреть на ливень над морем: брата завораживал дождь. Девочка шагнула к двери и, приоткрыв ее, окинула взглядом пляж.

Густое облако голубоватого тумана ползло с моря к хижине, словно крадущийся призрак. Алисии показалось, будто она слышит хор голосов, исходящих из глубины облака. Алисия резко захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, стараясь не поддаться панике. Роланд, разбуженный хлопком двери, открыл глаза и с трудом сел, плохо понимая, как тут очутился.

– Что происходит? – невнятно пробормотал он наконец.

Алисия хотела ответить, но не смогла. Роланд ошеломленно наблюдал, как густой туман сочится сквозь все щели хижины и обволакивает Алисию. Девочка за кричала, и створка двери, к которой она прислонилась, вывалилась наружу, сорванная с петель невидимой силой. Роланд спрыгнул с кровати и кинулся к Алисии: гигантская лапа, соткавшаяся из клубившегося тумана, схватила девочку и потащила к кромке моря. Путь Роланду преградила тень, и он узнал водяной фантом, утянувший его днем в пучину. Волчье лицо клоуна просияло.

– Привет, Якоб, – сорвалось со студенистых губ. – Сегодня мы славно повеселимся.

Роланд ударил кулаком по водяной твари, и образ Каина распался в воздухе, разлив в пространстве литры воды. Роланд ринулся вон из хижины. Ураганный ветер сбивал с ног. Над бухтой раскинулся купол плотных багряных туч. Из самой его верхней точки ударил ослепительный луч. Коснувшись вершины одного из утесов, он обратил в пыль тонны скальной породы, осыпав берег дождем раскаленных осколков.

Алисия закричала, отчаянно пытаясь освободиться от державшей ее мертвой хваткой лапы, и Роланд побежал по камням к морю. Он почти дотянулся до руки Алисии, как вдруг могучий вал опрокинул его. Когда мальчик вновь поднялся, всю бухту трясло и берег ходил ходуном у него под ногами. Роланд услышал оглушительный рев, рожденный, казалось, в сердце пучины. Мальчик отступил назад, пытаясь сохранить равновесие, и увидел, как со дна моря на поверхность всплывает светящийся объект. Во все стороны от него бежали волны высотой в несколько метров. Роланд узнал очертания мачты, поднимавшейся из воды в середине бухты. Он не верил своим глазам: на воду медленно вставал «Орфей», окруженный призрачным ореолом. На мостике стоял Каин, завернувшийся в плащ. Он воздел к небу серебристый жезл, и вниз ударил второй луч – корпус «Орфея» тотчас налился ослепительным светом. Призрачная лапа швырнула Алисию к ногам Каина, и бухта наполнилась эхом злобного смеха мага.

– Мне нужен ты, Якоб, – зазвучал в мозгу Роланда шепот Каина. – Если не хочешь, чтобы она умерла, приходи за ней…

Глава 16

Макс мчался во весь дух под проливным дождем на велосипеде. Сверкающий луч заставил его вздрогнуть и открыл изумленному взору явление «Орфея», восставшего из бездны. Корпус судна излучал завораживающий свет, исходивший от самого металла. Старый корабль Каина вновь плавал по бурным волнам залива. Макс гнал велосипед вперед из последних сил. Он боялся, что, когда доберется до хижины, будет уже слишком поздно. Он намного опередил старого смотрителя маяка, который никоим образом не мог состязаться с ним в скорости. Доехав до края пляжа, Макс бросил велосипед и устремился к хижине Роланда. Он обнаружил, что дверь вырвана с корнем, и различил силуэт друга, стоявшего в оцепенении на пляже. Роланд зачарованно смотрел на корабль-призрак, рассекавший высокие волны. Макс поблагодарил небеса и подбежал, чтобы обнять Роланда.

– Ты в порядке? – прокричал он сквозь ветер, бушевавший на пляже.

Роланд бросил на него взгляд, как у загнанного раненого животного, которое не может убежать от преследователя. Вздрогнув, Макс узнал в его лице черты ребенка, державшего камеру перед зеркалом.

– Он схватил Алисию, – вымолвил наконец Роланд.

Макс не сомневался: друг не имеет понятия, что́ на самом деле происходит, и чувствовал, что все попытки объяснить ему это только усложнят дело.

– Будь что будет, – сказал Макс, – не приближайся к нему. Слышишь? Держись подальше от Каина.

Роланд не обратил внимания на предостережение и вошел в бурное море по пояс. Прыгнув за ним, Макс успел его остановить. Роланд, обладавший большей силой, с легкостью освободился и с силой оттолкнул его, а потом пустился вплавь.

– Стой! – крикнул Макс. – Ты не понимаешь, что происходит! Ему нужен ты!

– Я знаю, – откликнулся Роланд, не тратя времени на дальнейшие объяснения.

Макс видел, как друга с головой накрыли волны, потом он вынырнул на несколько метров дальше и поплыл к «Орфею». Разумнее всего для Макса было бы побежать в хижину и прятаться под кроватью, пока все не кончится. Но как всегда, отбросив доводы рассудка, он бросился в воду вслед за другом, убежденный, что на сей раз тому не суждено вернуться на берег живым.

Длинные пальцы Каина, затянутые в перчатку, сомкнулись на запястье Алисии, словно клещи. Девочка почувствовала рывок: ее потащили куда-то по скользкой палубе «Орфея». Алисия попыталась выдернуть руку, сопротивляясь изо всех сил. Каин повернулся и, подняв девочку в воздух без малейшего труда, вплотную приблизил к ней лицо: Алисия увидела, как зрачки горящих злобой глаз расширяются и меняют цвет, превратившись из голубых в золотистые.

– Не вздумай сделать так еще раз. Веди себя тихо или пожалеешь, – пригрозил маг металлическим голосом, лишенным жизни. – Поняла?

Маг стиснул пальцы сильнее, причиняя Алисии боль. Она испугалась, что если Каин сожмет ей руку чуть крепче, то раздавит кости, как комок сухой глины. Девочка поняла: оказывать сопротивление бесполезно, и беспокойно закивала. Каин ослабил хватку и растянул губы в улыбке, в которой не было ни тени сочувствия или любезности, только ненависть. Маг отшвырнул Алисию, и она снова упала на палубный настил, ударившись лбом о металл. Она почувствовала резкую боль и, потрогав ушиб, поняла, что рассекла кожу при падении. Не давая девочке опомниться, Каин снова вцепился в ее покрытую синяками руку и потянул во внутренние помещения корабля.

– Вставай, – приказал маг, выталкивая ее в длинный коридор, который начинался за мостиком «Орфея» и вел к каютам верхней палубы.

Стены почернели, покрылись ржавчиной и вязким темным слоем ила. Вода, заливавшая помещения «Орфея» по щиколотку, превратилась в настоящее болото, от которого поднимались тошнотворные испарения. В этой топи плавали сотни обломков, они качались и плясали на поверхности, когда корабль кренило на волнах. Доктор Каин, схватив Алисию за волосы, открыл шлюзовую дверь одной из кают. Воздух там был пропитан скопившимися за двадцать пять лет газами и застоявшейся вонью протухшей воды. Алисия задержала дыхание. Маг, с силой дернув ее за волосы, подтащил к двери каюты.

– Лучший салон на корабле, милочка. Капитанская каюта для почетной гостьи. Надеюсь, общество тебе понравится.

Каин грубо втолкнул девочку в каюту и запер за ее спиной дверь. Упав на колени, Алисия начала шарить по стене в поисках точки опоры. Каюта была почти полностью погружена в сумрак, слабый свет пробивался лишь сквозь узкий иллюминатор, покрывшийся за долгие годы толстой полупрозрачной коростой из водорослей и органических останков. Корабль непрестанно сотрясался под натиском бури, и девочку то и дело бросало на стены каюты. Алисия ухватилась за какую-то проржавевшую трубу и всмотрелась в темноту, стараясь не обращать внимания на зловоние. Глазам потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к сумеречному освещению, и тогда Алисия смогла рассмотреть каюту, «любезно» предоставленную в ее распоряжение Каином. Другого выхода, кроме двери, которую тот задраил, не наблюдалось. Алисия в отчаянии искала металлическую палку или другое крепкое орудие, чтобы взломать дверь, но ничего подходящего под руку не подворачивалось. Передвигаясь ощупью в полумраке в поисках инструмента, который открыл бы ей путь к свободе, она случайно коснулась чего-то странного у стены. Алисия испуганно отдернула руки. Останки капитана «Орфея» упали к ее ногам, и Алисия поняла, на кого намекал Каин, посулив ей приятное общество. Судьба сдала старому Летучему Голландцу плохие карты. Крики девочки потонули в грохоте штормовых волн и грозовых раскатов.

Через каждый метр, отвоеванный Роландом на пути к «Орфею», разъяренное море утягивало его под воду и выбрасывало на поверхность на гребне волны в пенистом водовороте, мощь которого он был не в силах преодолеть. Прямо перед ним корабль боролся с напором гигантских валов, обрушивавшихся на палубы.

Чем ближе Роланд подплывал к судну, тем труднее становилось среди неистовства стихии контролировать направление, в котором увлекало его течение. Мальчик боялся, что волна может внезапно подхватить его и ударить о борт «Орфея». Если он потеряет сознание, то море жадно поглотит его и больше не выпустит из глубины. Роланд нырнул, ускользая от высокой волны, гребень которой нависал над ним. Вынырнув снова, он убедился, что вал катит к берегу, оставив за собой полосу бурлящей и пенящейся воды.

«Орфей» вздымался теперь на расстоянии метров десяти от Роланда, и, увидев стальную стену, налитую белым светом, он понял, что не в состоянии вскарабкаться на палубу. Единственный доступный путь на борт лежал через пробоину, которую скалы проделали в борту, отправив судно на дно двадцать пять лет назад. Пробоина находилась на уровне ватерлинии и под напором волн то появлялась на поверхности, то исчезала под водой. Дыра, обрамленная клочьями обшивки корпуса, напоминала пасть морского чудовища. Одна мысль о том, чтобы сунуться в этот капкан, повергала Роланда в ужас, но у него не было иной возможности добраться до Алисии. Он напряг все силы, чтобы следующая волна не унесла его. Как только вал прокатился над его головой, Роланд сделал рывок к пробоине в корпусе и как торпеда стремительно скользнул в темноту.

Виктор Крей, задыхаясь, пересек полосу луговых трав, отделявшую бухту от дороги к маяку. Ливень и ветер неистовствовали, не позволяя старику продвигаться дальше, словно невидимые руки удерживали его, не пуская на пляж. Когда смотритель маяка наконец вышел на берег, «Орфей», осененный нимбом неясного света, бороздил воды посреди залива. Корабль плыл прямо на скалистую гряду. Нос судна разрезал волны, которые раз за разом окатывали палубу, выбрасывая облака белой пены. Тоскливое отчаяние охватило старика: сбылись его худшие опасения, и он потерпел поражение. Годы притупили остроту ума Крея, и Владыка Тумана вновь его обманул. Он горячо молился только о том, чтобы не оказалось слишком поздно, чтобы избавить Роланда от участи, уготованной ему магом. Он с радостью отдал бы свою жизнь, если бы его жертва гарантировала Роланду минимальный шанс на спасение. Но смотрителя терзало мрачное предчувствие, что он не сумел сдержать клятву, данную матери мальчика.

Виктор Крей поспешил к хижине Роланда в тщетной надежде найти воспитанника. В поле зрения не было ни Макса, ни его сестры, а сорванная дверь, валявшаяся на песке, наводила на самые горестные мысли. Внезапно он заметил свет в хижине, и в сердце вспыхнула искра надежды. Смотритель маяка бросился к дверному проему, громко выкрикивая имя Роланда. Ему навстречу выступила фигура метателя ножей из белого ожившего камня.

– Поздновато лить слезы, дедуля, – промолвил он, и старик узнал голос Каина.

Виктор Крей шагнул назад, но за его спиной уже кто-то стоял, и, не успев повернуться, старик почувствовал резкий удар по затылку и провалился в темноту.

Макс заметил, как Роланд проник на «Орфей» через дыру в корпусе. Силы Макса с каждой новой волной убывали. Плавал он значительно хуже Роланда и понимал, что лишь с большим трудом сможет продержаться на воде в разгар шторма еще какое-то время. Было необходимо найти способ подняться на борт корабля. В то же время чем дальше, тем больше крепла его уверенность, что на корабле их всех подстерегает смертельная опасность. Макс прекрасно осознавал, что маг заманивает их на свою территорию, как мух на мед.

Грянул оглушительный гром, и Макс увидел, как за кормой «Орфея» вырастает высокая стена воды и несется с огромной скоростью на корабль. Чудовищная волна подхватила судно и понесла к отвесному берегу. «Орфей» врезался в скалы носом, содрогнувшись всем корпусом. Мачта с сигнальными огнями, освещавшими мостик, обрушилась за борт, ее верхушка упала всего в нескольких метрах от Макса, ушедшего под воду.

Мальчик из последних сил подплыл к мачте, уцепился за нее и отдохнул пару мгновений, переводя дыхание. Подняв голову, он скользнул взглядом вдоль стрелы поверженной мачты и понял, что она стала для него мостом до палубы корабля. Не дожидаясь момента, когда очередная волна смоет и унесет его в море навсегда, Макс пополз к «Орфею». Он не подозревал, что, облокотившись на перила правого борта, за ним терпеливо наблюдает неподвижная фигура.

Мощный поток подхватил Роланда и пронес через затопленный трюм «Орфея». Мальчик закрыл лицо руками, защищаясь от болезненных столкновений, неизбежных при передвижении по искореженному судну. Роланд был игрушкой волн, пока корпус не тряхнуло с такой силой, что его отбросило к стене, где он успел уцепиться за металлическую лесенку, поднимавшуюся из трюма в верхнюю часть корабля.

Роланд вскарабкался по узкому трапу и пролез через люк, выходивший в окутанный темнотой машинный зал, кладбище разрушенных двигателей «Орфея». Он пересек помещение, заполненное обломками механизмов, и добрался до шахты, выводившей на палубу. Очутившись наверху, Роланд бегом миновал коридор, вдоль которого располагались каюты, и выскочил на капитанский мостик. Со странным чувством Роланд узнавал каждый уголок рубки и все предметы, которые столько раз рассматривал, ныряя под воду. С этого наблюдательного пункта он как на ладони видел переднюю палубу «Орфея»: волны накатывали на площадку и разбивались об основание рубки. Внезапно Роланд почувствовал, что корабль с невероятной силой толкнуло вперед. Мальчик ошеломленно наблюдал, как перед носом корабля из темноты вырастают отвесные скалы. Столкновение было неизбежным, счет шел на секунды.

Роланд поспешил ухватиться за штурвал, но поскользнулся на ковре водорослей, покрывавших настил. Он кубарем пролетел несколько метров и ударился о допотопную рацию. Мальчик всем телом ощутил, как страшно содрогнулся «Орфей», столкнувшись со скалами. Как только худшее осталось позади, Роланд встал и тут услышал рядом крик – человеческий голос, прорывавшийся сквозь гул шторма. Крик повторился, и мальчик узнал голос: где-то в недрах корабля Алисия громко звала на помощь.

Десять метров, которые Максу пришлось ползти по мачте до палубы «Орфея», показались бесконечными. Дерево прогнило насквозь, растрескалось и было испещрено заусенцами и зазубринами. Поэтому руки и ноги Макса к тому моменту, когда он дополз наконец до борта корабля, сплошь покрывали ранки и царапины. Они отчаянно саднили, но Макс, не обращая на это внимания, потянулся к металлическим поручням.

Покрепче ухватившись за перила, он неловко прыгнул на палубу и упал ничком. Перед ним мелькнула темная тень, и он поднял голову в надежде увидеть Роланда. Каин распахнул плащ и показал мальчику золотистый диск, висевший на конце цепочки. Макс узнал свои часы.

– Ищешь это? – спросил маг, присев на корточки перед Максом и помахав у него перед носом часами, которые тот потерял в склепе Якоба Флейшмана.

– Где Якоб? – спросил Макс, игнорируя шутов скую гримасу, казалось, приклеившуюся к лицу Каина, как восковая маска.

– Актуальный вопрос, – отозвался маг. – И ты поможешь мне ответить на него.

Каин сжал часы Макса в кулаке, и мальчик услышал хруст металла. Когда маг вновь раскрыл ладонь, от подарка отца осталась лишь кучка искореженных колесиков и болтиков.

– Время, дорогой Макс, не существует. Оно – иллюзия, мираж. Даже твой друг Коперник сообразил бы это, но как раз времени ему и не хватило. Забавно, верно?

Макс мысленно прикинул свои шансы: успеет ли он прыгнуть за борт, чтобы спастись. Он глазом не успел моргнуть, как рука Каина в белой перчатке сомкнулась на его горле.

– Что вы собираетесь со мной сделать? – прохрипел Макс.

– А что на моем месте сделал бы ты сам? – полюбопытствовал маг.

Хватка Каина была столь сильной, что очень скоро Макс стал задыхаться.

– Хороший вопрос, не так ли?

Маг швырнул Макса на палубу. От удара о ржавый металл у мальчика помутилось в глазах, его затошнило.

– Почему вы преследуете Якоба? – пролепетал Макс, пытаясь выиграть время.

– Договор есть договор, Макс, – ответил маг. – Я свою часть сделки выполнил.

– Но зачем вам его жизнь? – выпалил Макс. – Кроме того, вы уже отомстили, убив доктора Флейшмана, разве нет?

Лицо доктора Каина просияло, как будто он услышал вопрос, ответить на который жаждал с самого начала разговора.

– Если заем не погашен, нужно платить проценты. Но проценты не аннулируют долг. Таков мой закон, – свистящим голосом сказал маг. – И моя пища. Жизнь Якоба и многих таких, как он. Знаешь, как много лет назад я пришел в этот мир, Макс? Знаешь, сколько было у меня имен?

Макс покачал головой, благословляя каждую секунду, что маг тратил на разговор с ним.

– Расскажите, – едва слышно попросил он, изображая трепетное восхищение собеседником.

Каин блаженно улыбнулся, и в этот миг произошло то, чего Макс больше всего боялся. Сквозь грохот бури послышался голос Роланда, звавшего Алисию. Взгляды мага и Макса скрестились: они оба его услышали. Улыбка Каина растворилась, и его лицо тотчас вновь обрело угрожающее выражение. Голодный кровожадный хищник вышел на охоту.

– Очень умно, – пробормотал Каин.

Макс проглотил комок в горле, приготовившись к худшему.

Маг протянул к Максу руку и разжал кулак. В ужасе Макс смотрел, как пальцы Каина превращаются в длинные острые иглы. Где-то совсем рядом снова раздался крик Роланда. Каин оглянулся через плечо, и Макс не мешкая бросился к борту корабля. Когтистая лапа мага стиснула его затылок и медленно развернула. Макс оказался лицом к лицу с Владыкой Тумана.

– Жаль, что твой друг и вполовину не так умен, как ты. Возможно, выгоднее было бы заключить сделку с тобой. Ну, в другой раз, – фыркнул маг. – До свидания, Макс. Надеюсь, с недавних пор ты научился нырять.

С силой паровой машины маг вышвырнул Макса за борт, далеко в море. Мальчик, по дуге пролетев в воздухе метров десять, погрузился в бурные волны. Под водой его подхватило сильное холодное течение. Макс пытался вырваться на поверхность, отчаянно загребая руками и ногами, чтобы одолеть смертоносную силу засасывавшей его в черную бездну воронки. Макс плыл вслепую, чувствуя, что легкие вот-вот разорвутся, и вынырнул в нескольких метрах от скал. Вдохнув полной грудью свежий воздух, он ценой неимоверных усилий удержался на плаву и, маневрируя на волнах, добился того, что прибой вынес его к кромке скалистого обрыва. Максу удалось уцепиться за выступ, с которого можно было вскарабкаться на берег. Острые края скал раздирали кожу, и Макс догадывался, что с ног до головы покрывается ссадинами и порезами, но настолько замерз, что не чувствовал боли. Он держался из последних сил, надеясь, что не потеряет сознание. Поднявшись на несколько метров по отвесному обрыву, он нашел небольшое углубление в скалах, куда не достигали волны. И лишь тогда он, обессиленный, распростерся на твердых камнях. Макс был так напуган, что не мог сразу поверить в свое спасение.

Глава 17

Дверь каюты медленно отворилась. Алисия сидела, сжавшись в комок в темном уголке. Она не шевелилась и затаила дыхание. Тень Владыки Тумана легла на пол каюты. Его глаза, горевшие как угли, изменили цвет, из золотистых сделавшись темно-красными. Каин ступил в каюту и приблизился к девочке. Алисия усилием воли подавила дрожь, сотрясавшую тело, и обратила на гостя вызывающий взгляд. Маг изобразил волчью улыбку, одобряя подобное проявление мужества.

– Должно быть, это семейное. Все имеют склонность к геройству, – добродушно заметил маг. – Вы мне начинаете нравиться.

– Что вам нужно? – спросила Алисия, попытавшись выразить дрожащим голосом все презрение, на какое была способна.

Каин будто размышлял над вопросом, не спеша снимая перчатки. Алисия обратила внимание на его ногти – длинные и острые, как кончик даги. Каин угрожающе выставил палец вперед.

– Это зависит от обстоятельств. Что ты можешь мне предложить? – вкрадчиво спросил он, не спуская глаз с лица Алисии.

– Мне нечего вам дать, – ответила она, украдкой поглядывая на открытую дверь каюты.

Каин погрозил пальцем, угадав ее намерения.

– Это было бы неразумно, – предостерег он. – Но ближе к делу. Почему бы нам не заключить договор? Соглашение между взрослыми людьми, если можно так выразиться.

– Какой договор? – спросила Алисия, старательно уклоняясь от гипнотического взгляда Каина, казалось, поглощавшего ее волю с алчностью пожирателя душ.

– Вот это мне нравится. Деловой разговор. Скажи, Алисия, ты хотела бы спасти Якоба, пардон, Роланда? Он юноша видный, что греха таить, – сказал маг, смакуя каждое произнесенное слово с бесконечным удовольствием.

– Что вы хотите взамен? Мою жизнь? – Фразы слетали с языка Алисии словно сами собой, сумбурно, прежде чем она успевала их обдумать.

Маг скрестил руки на груди и задумчиво нахмурил брови. Алисия отметила, что он ни разу не моргнул.

– Я имел в виду совсем другое, милочка, – развеял он ее заблуждения, поглаживая кончиком указательного пальца нижнюю губу. – Как насчет жизни твоего первенца?

Каин неторопливо подошел к Алисии и близко наклонился к ней. Алисия чуть не задохнулась от вязкого, сладковатого, тошнотворного запаха, исходившего от Каина. Выдержав его взгляд, Алисия плюнула в лицо магу.

– Убирайся в ад, – сдерживая ярость, сказала она.

Капли слюны испарились, словно попали на лист раскаленного железа.

– Детка, это моя колыбель, – ответил Каин.

Он медленно протянул бледную руку к лицу Алисии. Девочка закрыла глаза и почувствовала на лбу ледяное прикосновение его пальцев и острых ногтей. Оно длилось несколько мгновений, показавшихся ей вечностью. Наконец Алисия услышала удаляющиеся шаги, и дверь каюты снова захлопнулась. Запах разложения улетучился сквозь стыки люка каюты, точно пар из компрессионного клапана. Алисии хотелось плакать и стучать кулаками в стены, пока не утихнет гнев, но она запретила себе распускаться, постаравшись сохранить самообладание и ясную голову. Нужно было выбираться из западни, и времени оставалось совсем немного.

Она подошла к двери и ощупала ее по периметру в поисках отверстия или щели, чтобы попробовать взломать запор. Ничего. Каин замуровал ее в саркофаге из ржавого железа в компании со скелетом бывшего капитана «Орфея». Судно жестоко тряхнуло, и Алисия упала на пол лицом вниз. Через несколько секунд из недр корабля донесся мерный приглушенный звук. Алисия прижалась ухом к двери и внимательно прислушалась. Она узнала характерное журчание льющейся воды. Большого количества воды. Алисию охватила паника, она поняла, что происходило: корпус корабля заливало водой, начиная с трюмов. «Орфей» снова тонул. На сей раз она не сумела сдержать вопль ужаса.

Роланд безрезультатно облазил корабль, разыскивая Алисию. «Орфей» превратился в запутанный подводный лабиринт искореженных дверей и бесконечных коридоров. Существовали десятки мест, где маг мог ее спрятать. Роланд вернулся на мостик и попытался логическим путем вычислить, где Алисия. Корпус корабля словно охватила дрожь, Роланд потерял равновесие и упал на влажный скользкий пол. Из полумрака, окутывавшего рубку, возник Каин: его силуэт словно вырос из потрескавшегося металлического настила.

– Мы тонем, Якоб, – невозмутимо пояснил маг, поводя рукой вокруг. – Ты ведь никогда не задумывался о целесообразности происходящего, не так ли?

– Не понимаю, о чем вы говорите. Где Алисия? – потребовал ответа Роланд, готовый броситься на врага.

Маг закрыл глаза и сложил вместе ладони, точно собирался вознести молитву.

– Где-то тут, на корабле, – спокойно ответил он. – Если ты был настолько глуп, чтобы явиться сюда, нет смысла все испортить теперь. Хочешь спасти ей жизнь, Якоб?

– Меня зовут Роланд, – перебил мальчик.

– Роланд, Якоб… Какая разница, одно имя или другое? – засмеялся Каин. – Лично у меня их несколько. Чего ты желаешь, Роланд? Хочешь спасти свою подружку? Ведь так?

– Куда вы ее дели? – повторил Роланд. – Будьте вы прокляты! Где она?

Маг потер руки, как будто согреваясь.

– Знаешь, долго ли будет тонуть такой корабль, как этот, Якоб? Можешь не отвечать. Две минуты от силы. Поразительно, верно? Так что ты скажешь? – усмехнулся Каин.

– Вам нужен Якоб или как там вы меня называете, – твердо сказал Роланд. – Я здесь. Я не собираюсь бежать. Отпустите ее.

– Оригинально, Якоб, – изрек маг, приближаясь к мальчику. – Время истекает. Одна минута.

«Орфей» начал медленно крениться на правый борт. Вода, затоплявшая судно, ревела у них под ногами, и прогнивший металлический остов содрогался и вибрировал под яростным натиском стихии, которая прокладывала себе путь в чреве корабля с той же легкостью, с какой кислота прожигает картонную игрушку.

– Что я должен сделать? – взмолился Роланд. – Чего вы от меня хотите?

– Прекрасно, Якоб. Вижу, мы образумились наконец. Я хочу, чтобы ты выполнил часть договора, которой пренебрег твой отец, – ответил маг. – Не более. Но и не менее.

– Мой отец погиб в автокатастрофе, я… – принялся с отчаянием объяснять Роланд.

Маг по-отечески положил руку на плечо паренька. Роланд ощутил стальное прикосновение его пальцев.

– Полминуты, мальчик. Поздновато для семейных историй, – прервал его Каин.

Вода с силой обрушивалась на палубу, над которой возвышалась командная рубка. Роланд обратил умоляющий взгляд на мага. Каин присел перед ним на корточки и улыбнулся.

– Так мы заключаем договор, Якоб? – проворковал он.

Слезы брызнули из глаз Роланда, и он медленно кивнул.

– Превосходно, Якоб, – пробормотал Каин. – Добро пожаловать домой.

Маг поднялся и указал на один из коридоров, начинавшихся от капитанского мостика.

– Последняя дверь по этому проходу, – пояснил Каин. – Но послушай доброго совета. Когда тебе удастся открыть ее, мы уже будем под водой и у твоей подруги не останется ни капли воздуха, чтобы дышать. Ты хороший ныряльщик, Якоб, поймешь, что нужно сделать. Помни о договоре…

Каин улыбнулся напоследок и, завернувшись в плащ, растворился в темноте. Под его шагами плавился металл настила старого корабля. Роланд стоял в оцепенении несколько секунд, переводя дух. Он опомнился, когда корабль снова тряхнуло, и он упал на истлевший штурвал. Вода уже плескалась у мостика.

Роланд бросился по проходу, который указал ему маг. Вода хлестала из люков шахт, спускавшихся в трюмы, и заливала коридор. «Орфей» стремительно погружался в море. Роланд в бессилии ударил кулаками в дверь.

– Алисия! – закричал он, хотя догадывался, что она едва ли услышит его сквозь толстую металлическую плиту. – Это Роланд. Задержи дыхание! Я вытащу тебя оттуда!

Роланд вцепился в колесо, открывавшее дверь. Налегая на колесо изо всех сил, он пытался его повернуть, но только содрал ладони. Тем временем ледяная вода поднялась выше пояса и продолжала прибывать. Колесо уступило его усилиям, но подалось всего на пару сантиметров. Роланд вдохнул поглубже и вновь принялся крутить его, добившись того, что оно стало поворачиваться быстрее. Холодная вода омыла мальчику лицо и наконец заполнила весь коридор. На «Орфее» воцарилась темнота.

Когда дверь открылась, Роланд заплыл в окутанную сумраком каюту и, вытянув руки, ощупью стал искать Алисию. На один страшный миг он вообразил, будто маг обманул его и в каюте никого нет. Борясь с болью и разочарованием, Роланд открыл глаза под водой и попытался хоть что-нибудь рассмотреть сквозь воду. Наконец ему под руку попалась оборка ткани на платье уже задыхавшейся Алисии. Роланд обнял девочку и, отдавая себе отчет, что в их распоряжении считанные секунды, обвил ее рукой за шею и поплыл к выходу в коридор.

Корабль неумолимо погружался в пучину со стремительно возраставшей скоростью. Алисия, не осознавая, кто ее тащит, сопротивлялась, и Роланд с трудом увлекал ее к мостику по коридору, где плавали обломки, вымытые водой из самых глубин «Орфея». Роланд знал, что им нельзя покидать судно, пока оно не ляжет на дно. Иначе их необратимо затянет в мощную воронку, которая образуется, когда корабль тонет. Однако Роланд не забывал, что прошло по меньшей мере тридцать секунд с тех пор, как Алисия сделала последний вдох. Учитывая глубину и паническое состояние девочки, она наверняка наглотается воды. Вполне возможно, что подъем на поверхность станет для нее дорогой к верной смерти. Каин тщательно продумал партию.

Ожидание момента, когда «Орфей» коснется дна, длилось бесконечно. А когда он наступил, от удара часть крыши капитанской рубки обрушилась на Роланда с Алисией. По ноге Роланда поднялась волна жгучей боли, и он увидел, что обломки металла защемили ему лодыжку. Свечение «Орфея» постепенно гасло в глубине.

Роланд, превозмогая мучительную боль, как клещами раздиравшую придавленную ногу, нащупал в су мраке лицо Алисии. Глаза ее были широко открыты, и она балансировала на грани удушья. Она больше ни секунды не могла сдерживать дыхание, и пузырьки воздуха выскользнули у нее из губ, словно жемчуг, уносивший с собой последние мгновения угасающей жизни.

Роланд взял в руки ее лицо и заставил девочку посмотреть себе в глаза. Их взгляды встретились, и она тотчас поняла, что он хочет сделать. Алисия замотала головой и попыталась оттолкнуть Роланда. Он показал ей на лодыжку, намертво закованную в колодки из металлических балок кровли. Алисия сквозь ледяную воду нырнула к поваленной балке и, вцепившись в нее, попыталась освободить Роланда. Мальчик и девочка безнадежно переглянулись. Не существовало силы, способной сдвинуть тонны железа, державшие Роланда в плену. Алисия снова подплыла к нему и обняла его, чувствуя, как от недостатка воздуха ее покидает сознание. Роланд не стал медлить. Он взял в ладони голову Алисии и, прижавшись губами к ее губам, вдохнул в рот воздух, который сберег для нее, – так, как предсказывал Каин с самого начала. Алисия вдохнула воздух из губ Роланда и крепко сжала его руки, слившись с ним в прощальном поцелуе.

Мальчик послал Алисии исполненный отчаяния взгляд и вытолкнул из капитанской рубки. Оказавшись за пределами корабля, Алисия начала медленно всплывать на поверхность. И это был последний раз, когда Алисия видела Роланда. Через несколько мгновений девочка вынырнула посреди бухты: гроза неторопливо удалялась в открытое море и уносила с собой все ее надежды на будущее.

* * *

Как только Макс заметил Алисию, появившуюся на поверхности, он снова бросился в волны и быстро поплыл к ней. Сестра едва держалась на воде, бормотала несвязные слова и надрывно кашляла, выплевывая воду, которой успела наглотаться, поднимаясь из глубины. Макс обхватил ее за плечи и дотащил до того места в двух метрах от берега, где под ногами нащупывалось дно. Старый смотритель маяка, ждавший на пляже, бросился на помощь детям. Вместе с Максом они вынесли Алисию из воды и уложили на песок. Виктор Крей стал искать пульс на запястье девочки, но Макс мягко отвел дрожащую руку старика.

– Она жива, господин Крей, – произнес он, ласково погладив лоб сестры. – Она жива.

Старик кивнул и предоставил Алисию заботам Макса. Шатаясь, как солдат после долгого сражения, Виктор Крей добрел до края берега и зашел в воду по пояс.

– Где мой Роланд? – пробормотал старик, обернувшись к Максу. – Где мой внук?

Макс молча смотрел на него и видел, как душа бедного старика и сила, поддерживавшая его так долго – все годы, что он провел на башне маяка, – неудержимо утекают, как горсть песка сквозь пальцы.

– Он не вернется, господин Крей, – со слезами на глазах ответил наконец мальчик. – Роланд больше не вернется.

Старый смотритель будто не понимал ни единого слова. Потом он наклонил голову и снова обратился лицом к морю в надежде, что внук появится из воды, чтобы воссоединиться с ним. Шторм постепенно утих, волнение улеглось, и на горизонте зажглись гирлянды звезд.

Роланд не вернулся.

Глава 18

На другой день после разрушительной бури, разразившейся над побережьем в ночь на 23 июня 1943 года, Максимилиан и Андреа Карвер вернулись в дом на пляже с младшей дочерью. Малышка Ирина была уже вне опасности, но предстояло пройти неделям, прежде чем она поправится окончательно. Ураганный ветер, обрушившийся на городок незадолго до рассвета, оставил след в виде поваленных деревьев и столбов электролинии, кораблей, выброшенных из моря на берег, и разбитых почти во всех домах окон. Алисия и Макс сидели на террасе и молчали. Едва Максимилиан Карвер вышел из машины, доставившей их из города, по выражению лиц и порванной одежде детей он понял – случилось что-то ужасное.

Но он не успел задать вопрос: во взгляде Макса он прочел, что с объяснениями, если когда-нибудь до них дойдет, лучше повременить. Однако какая бы беда с ними ни произошла, Максимилиан Карвер понял без всяких слов (иногда, хотя и очень редко, для понимания слова не нужны), что за печалью в глазах детей кроется конец важного этапа в их жизни, который больше не повторится.

Прежде чем войти в дом, Максимилиан Карвер заглянул в бездонные омуты глаз Алисии, безучастно смотревшей на горизонт. Она словно ожидала найти там решение всех вопросов, – вопросов, на которые ни отец и никто в мире больше не мог дать ответ. Внезапно, без лишних разговоров, часовщик осознал, что его дочь выросла и однажды, уже скоро, пойдет своей дорогой в поисках собственных ответов.

Железнодорожный вокзал тонул в облаке пара, поднимавшегося из трубы локомотива. Припозднившиеся пассажиры спешили сесть в вагон и попрощаться с родственниками и друзьями, провожавшими их на перроне. Макс покосился на старые часы, отсалютовавшие ему в честь приезда в город, и удостоверился, что их стрелки остановились навсегда. Носильщик приблизился к Максу и Виктору Крею с раскрытой ладонью, явно намереваясь получить чаевые:

– Чемоданы уже погружены, сударь.

Старый смотритель маяка протянул ему деньги, и он удалился, пересчитывая монеты. Макс и Виктор Крей обменялись улыбками, как будто маленький эпизод их повеселил и в их прощании не было ничего не обычного.

– Алисия не смогла прийти, потому что… – начал Макс.

– Это не обязательно. Я понимаю, – прервал его смотритель. – Попрощайся с ней за меня. И береги ее.

– Обязательно, – пообещал Макс.

Начальник станции дал свисток. До отправки поезда оставалось всего ничего.

– Вы не скажете, куда едете? – спросил Макс, кивнув на поезд, замерший на рельсах.

Виктор Крей улыбнулся и протянул мальчику руку:

– Куда глаза глядят. Моя душа навсегда останется здесь.

Прозвучал второй свисток. Из всех пассажиров на перроне остался только Виктор Крей. Проводник ждал его на ступеньке открытого вагона.

– Мне пора, Макс, – сказал старик.

Макс прижался к нему, и тот крепко обнял его.

– Кстати, у меня для тебя есть подарок.

Макс принял из рук смотрителя маленькую коробочку. Он осторожно потряс ее – внутри что-то зазвенело.

– Откроешь? – поинтересовался старик.

– Когда вы уедете, – ответил Макс.

Смотритель маяка пожал плечами и направился к вагону. Проводник подал ему руку, чтобы помочь подняться на подножку. Старик стоял уже на последней ступеньке, когда Макс внезапно бросился к нему.

– Господин Крей! – крикнул Макс.

Тот обернулся и с любопытством посмотрел на него.

– Я был счастлив с вами познакомиться, господин Крей, – сказал Макс.

Виктор Крей улыбнулся ему в последний раз и легонько ударил себя в грудь пальцами.

– И я тоже, Макс, – ответил он. – И я тоже.

Поезд медленно тронулся, и вскоре шлейф пара растаял вдали. Макс стоял на перроне до тех пор, пока маленькая точка не затерялась на горизонте. И лишь тогда мальчик открыл коробочку, которую дал ему старик. В коробочке лежала связка ключей. Макс улыбнулся. Это были ключи от маяка.

Эпилог

Последние недели лета принесли вести о войне – по общему мнению, она близилась к концу. Максимилиан Карвер торжественно открыл часовую мастер скую в небольшом помещении неподалеку от церкви. Очень скоро в городе не осталось ни одного жителя, кто не посетил бы лавку чудес отца Макса.

Малышка Ирина полностью поправилась и как будто не вспоминала о несчастье, приключившемся с ней на лестнице. У них с матерью вошло в привычку совершать долгие прогулки по берегу и собирать ракушки и камешки. Их находки положили начало коллекции, которая обещала стать осенью предметом зависти новых школьных подружек Ирины.

Макс, верный завету старого смотрителя, каждый вечер подъезжал на велосипеде к дому у маяка и зажигал ослепительный свет, который до рассвета должен был указывать путь кораблям. Макс поднимался на башню и сверху смотрел на океан, как это делал почти всю жизнь Виктор Крей.

Однажды, коротая, по обыкновению, вечер на маяке, Макс обнаружил, что его сестра Алисия часто приходит на пляж, где некогда стояла лачуга Роланда. Она устраивалась на краю берега, устремив взгляд в мор скую даль, и тихо сидела так часами. Они больше не разговаривали по душам, как в те дни, когда с ними был Роланд, и Алисия никогда не упоминала о том, что произошло в роковую ночь в бухте. С самого начала Макс уважал ее молчание. Когда наступили последние сентябрьские дни, предвещавшие начало осени, воспоминания о Владыке Тумана померкли и почти изгладились из его памяти, как сон.

Часто, когда Макс наблюдал с башни за сестрой, сидевшей на пляже, у него в ушах словно звучали слова Роланда, сказанные в начале знакомства. Тогда друг поделился с ним опасением, что это лето станет для него последним в городе, если его призовут в армию. Теперь, хотя брат с сестрой не перемолвились ни словом на эту тему, Макс твердо верил, что воспоминание о Роланде и лете, когда они оба столкнулись лицом к лицу с магией, останется с ними навсегда и будет связывать их до конца дней.

Дворец полуночи

Посвящается Мари-Кармен.

От автора

Любезный читатель, я из тех людей, кто обычно пропускает все преамбулы и прологи, предпочитая сразу переходить к делу.

Если и вы привыкли так поступать, то смело перелистывайте предисловие и принимайтесь за чтение романа, точнее, сказки. Но если вы относитесь к категории читателей, кому не чуждо любопытство (признаюсь, как порой и мне), позвольте сказать несколько слов о романе. Надеюсь, мои пояснения помогут вам в дальнейшем дать ему справедливую оценку.

«Дворец полуночи» стал моей второй опубликованной работой. Она была издана в далеком 1994 году. «Дворец полуночи» является частью серии романов для юношества, которую я написал раньше «Тени ветра». В серию также вошли романы «Владыка Тумана», «Сентябрьские огни» и «Марина». Признаюсь честно, я всегда имел довольно смутное представление о том, что такое романы для юношества. Наверняка могу сказать лишь одно: я писал эти книги, когда был намного моложе, чем теперь, и после их публикации не сомневался, что они заинтересуют читателей в возрасте от девяти до девяноста лет, если я сделал работу хорошо. В тех историях много тайн и приключений. Хулиан Каракс вполне мог сочинять похожие романы, глядя на Латинский квартал Парижа из окна мансарды и вспоминая своего друга Даниэля Семпере.

Со времени первой публикации романа прошло много лет. Писатель обычно испытывает соблазн переделать неудачные отрывки, а также исправить недостатки, которых бывает достаточно много в ранних произведениях. И таким образом создается впечатление, будто дар его на заре творчества отличался большей зрелостью, чем было на самом деле. Я посчитал, что честнее оставить текст без изменений. И роман таков, каким я его сделал, располагая скромными навыками и доступным мне в тот момент арсеналом выразительных средств.

Одним из главных источников удовлетворения, которое мне всегда доставлял писательский труд, было большое число юных читателей, которых заинтересовали четыре упомянутых юношеских романа. Многие мне потом любезно написали, признаваясь, что пристрастились к чтению (а некоторые даже начали писать сами), пережив вместе с героями все превратности судьбы.

Сочинитель выражает искреннюю признательность своим преданным читателям, а также всем молодым (и не очень молодым) людям, кто впервые решил взять в руки эти книги и приобщиться к тайнам, которые они открывают. Приятного чтения.

Карлос Руис Сафон

Июнь 2006 г.

* * *

Я никогда не забуду ту ночь, когда в Калькутте выпал снег. Календарь сиротского приюта Св. Патрика отсчитывал последние дни мая 1932 года. Один из самых жарких месяцев, отмеченных в анналах истории «города дворцов», уходил в прошлое.

День за днем со страхом и грустью мы ожидали наступления лета. Дело в том, что всем нам весной исполнялось шестнадцать лет. Для нашей компании это означало разлуку и роспуск общества «Чоубар», тайного закрытого клуба, членами которого являлись семеро избранных. Клуб служил для нас главным оплотом на протяжении многих лет, прожитых в сиротском приюте. Мы черпали силы в нашем сообществе, ибо не имели другой семьи, помимо нас самих. Нам не о чем было вспоминать, кроме историй, которые мы рассказывали друг другу по ночам, собравшись вокруг костра, разложенного во внутреннем дворике старого заброшенного дома. Полуразрушенный особняк стоял на углу Коттон-стрит и Брейборн-роуд. Мы окрестили руины Дворцом полуночи. Той весной я не знал, что в последний раз смотрю на город, на улицах которого прошло мое детство и который имеет надо мной власть до сих пор.

Тогда, в конце мая, я уехал из Калькутты и больше не возвращался в родной город. Но я всегда оставался верен обету, который мы безмолвно принесли под снегопадом на берегу реки Хугли: помнить до конца дней события, очевидцами которых мы стали. Прошедшие годы научили меня особенно ценить воспоминания обо всем, что случилось с нами в те дни, и хранить письма, приходившие из проклятого города, поскольку они не давали угаснуть огню в очаге памяти. Из писем я узнал, что наш старый дворец снесли, чтобы построить на месте развалин деловой центр, и что мистер Томас Картер, директор приюта Св. Патрика, скончался. Последние годы жизни мистер Картер провел в темноте, ибо после памятного пожара он ослеп.

Время от времени до меня доходили вести о том, как менялось лицо города. Со сцены постепенно исчезали декорации, в окружении которых мы жили на заре юности. Ненасытный город, пожиравший себя, и призрачное время в конце концов безвозвратно стерли следы членов общества «Чоубар».

Учитывая обстоятельства, я поневоле начал привыкать к печальной мысли, что та давняя история канет в небытие из-за того, что ее некому было рассказать. Подобная перспектива меня пугала.

По иронии судьбы именно мне, человеку, лишенному литературного дарования и несведущему в писательском ремесле, пришлось взять на себя труд облечь в слова историю трагических событий, открыв тайну, сыгравшую роковую роль в нашей жизни. Она крепко связала нас много лет назад и в то же время навеки разлучила на старой железнодорожной станции Джитерс Гейт. Я предпочел бы, чтобы кто-нибудь другой выполнил эту миссию и вернул из забвения страницы нашей юности. Но жизнь снова доказала, что мне судьбой была отведена роль свидетеля, а не главного героя.

Многие годы я берег немногочисленные письма Бена и Рошана и трепетно собирал документы, проливавшие свет на судьбу каждого из членов тайного общества «Чоубар». В одиночестве у себя в кабинете я перечитывал их вслух снова и снова. Наверное, я интуитивно понимал, что мне суждено было стать хранителем истории нашего братства. А может, на самом деле я чувствовал, что из семерых ребят был наиболее осторожным и наименее талантливым и дерзким, а потому имел больше шансов выжить.

В таком настроении, осознавая свой долг, я попытаюсь реконструировать загадочные и ужасные события, отметившие четыре знойных майских дня в 1932 году. Надеюсь, память меня не подведет.

Задача передо мной стоит нелегкая. И поэтому я умоляю читателей отнестись снисходительно к неумелому перу рассказчика. Ибо настала пора вызволить из глубин прошлого подернутое мглой лето в городе Калькутте. Я постараюсь правдиво воссоздать картину происшедшего и опишу по мере сил те драматические события, которые необратимо изменили нашу дальнейшую судьбу. Мне остается теперь скромно удалиться со сцены, предоставив фактам говорить за себя.

Я никогда не забуду потрясенные лица ребят в ночь, когда в Калькутте выпал снег. Но, памятуя о том, чему учил меня Бен, я поведу рассказ с самого начала…

Возвращение тьмы

Калькутта, май 1916 года

Вскоре после полуночи из туманной дымки, которая стелилась над поверхностью реки Хугли словно дыхание проклятия, вынырнул баркас. На носу, в тусклом свете едва теплившегося фонаря, закрепленного на мачте, угадывалась фигура человека, закутанного в плащ. Он с ожесточением греб в сторону берега. Дальше на западе восставал над Майданом силуэт Форт-Уильяма[5], окруженный клубами дыма и ореолом света, исходившим от множества факелов и костров, раскинувшихся докуда хватало глаз. Калькутта.

Человек в лодке бросил на миг весла, чтобы передохнуть, и поглядел на станцию Джитерс Гейт, едва различимую в темноте, застилавшей противоположный берег реки. Чем сильнее сгущался туман, тем больше вокзал из стекла и стали сливался с другими строениями вокруг, сохранившими лишь тень былого великолепия. Взор путешественника блуждал среди каменных дебрей мавзолеев из мрамора, потемневшего за многие десятилетия забвения, и голых стен, с которых неистовые муссоны сорвали нарядные желто-оранжевые, синие и золотые покровы и обесцветили, так что все краски теперь напоминали расплывшееся пятно акварели.

Человек не сомневался, что жить ему осталось всего несколько часов, а может, минут. И мрачная уверенность вынуждала его стремиться вперед, оставив в недрах преисподней женщину, которую он поклялся защищать до последнего вздоха. В ту ночь, когда лейтенант Пик плыл на борту утлого баркаса, совершая свое последнее путешествие в Калькутту, драгоценные секунды его жизни смывало дождем, зарядившим под покровом темноты.

Лейтенант спешил высадиться на сушу. Отчаянно налегая на весла, он слышал жалобный плач двоих детей, спрятанных в жалкой каюте. Оглянувшись через плечо, Пик убедился, что огни второго баркаса мерцали в какой-то сотне метров за кормой и расстояние быстро сокращалось. Он представил, как улыбается неумолимый преследователь, предвкушая конец охоты.

Не обращая внимания на крики детей, мучающихся от голода и холода, Пик из последних сил погнал судно к берегу. Река сходила на нет на окраине бесконечного феерического лабиринта, который представляли собой улицы Калькутты. Двух сотен лет хватило, чтобы превратить густые джунгли, окружавшие храм Калигхат[6], в город, куда не осмеливался ступить Бог.

Гроза налетела на город стремительно, с яростью гения разрушения. С середины апреля и до конца июня Калькутта обычно изнемогала в жестоких объятиях пресловутого индийского лета. В этот период город выживал в условиях сорокаградусной температуры и почти стопроцентной влажности. Однако в считанные минуты после неистовой грозы, озарявшей небо парчой фейерверков, столбик термометра мог упасть на тридцать градусов.

Стена проливного дождя скрывала от глаз шаткие причалы из прогнившего дерева, колыхавшиеся на поверхности реки. Пик продолжал энергично грести, пока не почувствовал, как корпус лодки стукнулся о пристань. И лишь тогда, воткнув шест в илистое дно, он бросился к детям, которые лежали рядышком, завернутые в одеяло. Как только он взял их на руки, детский плач наполнил темноту – так кровавый след указывает хищнику путь к добыче. Пик прижал детей к груди и спрыгнул на берег.

Сквозь плотную завесу воды, низвергавшейся с неба, Пик разглядел второй баркас. Он приближался к берегу, степенно рассекая волны словно погребальная ладья. Лейтенанта захлестнула паника. Пик побежал к улицам, примыкавшим к Майдану с юга, и скрылся под покровом тени в «белом городе», как называли эту часть Калькутты ее привилегированные жители – главным образом европейцы и британцы[7].

У лейтенанта теплилась слабая надежда, что удастся спасти жизнь детей, но он все еще находился слишком далеко от сердца северной части Калькутты, где стоял дом Ариами Бозе. Только эта старуха могла ему сейчас помочь. Пик остановился и скользнул взглядом по окутанным мраком просторам Майдана, высматривая в дали мерцающие созвездия фонариков на севере города. Он подумал, что темные улицы, затянутые пеленой дождя, послужат ему наилучшим укрытием. Лейтенант крепче прижал к себе детей и продолжил путь, двинувшись на восток. Он старался держаться в тени больших зданий дворцовой архитектуры, возвышавшихся в историческом центре города.

Прошло немного времени, и черный баркас, гнавшийся за лейтенантом, причалил к пристани. Трое мужчин спрыгнули на берег и пришвартовали судно. Дверь каюты медленно открылась, и темная фигура в широком черном плаще прошествовала по трапу, перекинутому с пристани на борт командой. Человек как будто не замечал дождя. Ступив на твердую землю, он вытянул вперед руку в черной перчатке, указывая направление, в котором исчез Пик. Губы человека тронула недобрая улыбка, но его спутники не заметили ее в мороке дождя.

Темная извилистая дорога, пересекавшая Майдан и огибавшая крепость, под проливным дождем превратилась в топкое болото. Пик смутно припоминал, что давным-давно, когда кавалерия под командованием полковника Ллевелина наводила порядок на улицах, он бывал в этой части города – днем и верхом на лошади, в составе эскадрона, жаждущего крови. Судьбе было угодно посмеяться, поскольку теперь ему пришлось пересекать обширное открытое пространство, расчищенное по приказу лорда Клайва[8] в 1758 году, чтобы пушки Форт-Уильяма могли беспрепятственно стрелять во всех направлениях. Но на сей раз лейтенант сам стал мишенью.

Пик бежал со всех ног к аллее, под сень деревьев, чувствуя, как за ним, растворившись в тени, тайком следят молчаливые наблюдатели – ночные обитатели Майдана.

Он догадывался, что никто не рискнет преградить ему путь и напасть, чтобы отнять плащ или детей, плакавших у него на руках. Невидимые обитатели квартала наверняка почуяли запах смерти, наступавшей ему на пятки, и ни одна живая душа не осмелится перейти дорогу его преследователю.

Пик перепрыгнул через изгородь, отделявшую Майдан от Чоуринги-роуд, и очутился на главной магистрали Калькутты. Роскошная улица была проложена поверх древней дороги, которая всего каких-то триста лет назад прорезала бенгальские джунгли в южном направлении и вела к Калигхату, храму богини Кали, давшему имя городу.

Ливень обратил в бегство праздную ночную толпу, обычно слонявшуюся с наступлением темноты по Калькутте, и город напоминал гигантский базар, заброшенный и грязный. Пик знал, что водяная завеса, которая значительно сокращала видимость и одновременно давала ему укрытие глубокой ночью, может в любую минуту развеяться так же стремительно, как и появилась. Грозы, приходившие с океана в дельту Ганга, быстро смещались к северу или на запад. Сбросив очищающий поток над Бенгальским полуостровом, они оставляли после себя туманную дымку и огромные лужи, испускавшие вредные испарения. Дети играли, сидя по пояс в воде, и колымаги дрейфовали, точно корабли на рейде.

Лейтенант бежал во весь дух к крайней северной точке Чоуринги-роуд, пока не почувствовал, что мышцы ног отказывают и ему стало тяжело держать на руках детей. Огни северного сектора мерцали совсем близко за бархатистым занавесом дождя. Пик понял, что больше не в состоянии бежать так быстро, а до дома Ариами Бозе оставалось еще довольно далеко. Ему требовался отдых.

Он сделал привал, чтобы перевести дух, спрятавшись под лестницей древней текстильной лавки. Ее стены пестрели объявлениями, сообщавшими о скором сносе здания по распоряжению властей. Пику показалось, что несколько лет назад он обыскивал этот магазинчик, торговавший тканями, по доносу богатого купца, утверждавшего, будто в лавке притаилась курильня опиума.

Теперь дом выглядел разоренным и нежилым. Сквозь рассохшиеся ступени крыльца сочилась грязная вода, напоминая темную кровь, вытекающую из глубокой раны. Лейтенант поднял детей повыше и заглянул в ошеломленные глаза младенцев: они уже не плакали, только дрожали от холода. Одеяло, в которое малыши были завернуты, промокло насквозь. Пик взял в свои руки крошечные ладошки в надежде хоть немного согреть детей. Одновременно сквозь щели лестницы он внимательно наблюдал за улицами, тянувшимися от Майдана. Пик не помнил, скольких убийц нанял преследователь, однако знал точно, что в револьвере у него осталось всего две пули – последние, и он должен использовать их с величайшим благоразумием. Остальные патроны лейтенант расстрелял в туннелях на станции. Он снова закутал детей в одеяло, подвернув под малышей тот его конец, где ткань намокла меньше всего. Потом Пик опустил младенцев на пол, устроив на сухом пятачке, который обнаружил в небольшой нише в стене магазина.

Пик вытащил револьвер и осторожно высунулся из-под лестницы. На юге пустынная Чоуринги-роуд напоминала фантастическую сцену перед началом спектакля. Лейтенант напряг зрение и разглядел шлейф далеких огней на противоположном берегу реки Хугли. По булыжной мостовой, затопленной дождем, зазвучали шаги. Лейтенант вздрогнул и снова спрятался в тень.

Из темноты Майдана, мрачного подобия Гайд-парка, разбитого посреди тропических джунглей, появились трое. Языками каленого серебра блестели в сумраке лезвия длинных ножей. Пик поспешил взять детей на руки и тяжело вздохнул, прекрасно осознавая, что, если он обратится в бегство теперь, преследователи тотчас набросятся на него, как свора голодных собак.

Прижавшись к стене лавки, лейтенант неподвижно застыл, наблюдая за бандитами. Те на мгновение остановились, выискивая следы жертвы, затем обменялись парой фраз. Их смысл разобрать на расстоянии было невозможно, но один из мужчин жестом велел двум другим отделиться. Пик затрепетал, увидев, что старший – тот, кто отдал приказ рассеяться, – направляется прямиком к лестнице, под ступенями которой он прятался. У лейтенанта мелькнула шальная мысль, что запах страха непременно приведет охотника к убежищу жертвы.

Пик с отчаянием принялся ощупывать взглядом стену под лестницей в поисках отверстия, через которое можно было бы ускользнуть. Опустившись на колени около ниши, где несколько минут назад лежали дети, он попробовал выломать доски, разболтанные, покоробленные и разбухшие от сырости. Подгнившая деревянная панель поддалась без труда. Из подвала полуразрушенного здания на Пика пахнуло тошнотворной затхлостью. Он оглянулся и посмотрел на убийцу. Тот шел, поигрывая ножом, и находился уже метрах в двадцати от подножия лестницы.

Лейтенант накинул на детей свой плащ, стремясь уберечь их, и заполз в лавку через брешь. Пронзительная боль чуть выше колена внезапно парализовала правую ногу. Пик дрожащими руками ощупал себя, и пальцы наткнулись на ржавый гвоздь, глубоко впившийся в его тело. Сдерживая мучительный крик, Пик ухватился за кончик холодного металлического штыря и с силой дернул. Он почувствовал, как гвоздь, подавшись, разрывает плоть, и по пальцам заструилась теплая кровь. Его замутило, и от боли в глазах на миг потемнело. Задыхаясь, Пик опять взял детей на руки и с трудом встал. Перед ним открывалась призрачная галерея с сотнями пустых многоярусных стеллажей, превращавших помещение в своеобразный улей, границы которого стирала темнота. Без колебаний лейтенант устремился в дальний конец лавки. Старый дом, обреченный на смерть, стонал под натиском штормового ветра.

Пик пересек подвал, преодолев при этом несколько сотен метров. Снова выбравшись на улицу, он обнаружил, что находится в двух шагах от Тиретты-базара, одного из многочисленных торговых центров северного района. Благословив судьбу, лейтенант направился в глубь квартала, представлявшего собой сложное сплетение узких извилистых улиц и являвшегося сердцем этого колоритного района Калькутты. Лейтенант торопился успеть к Ариами Бозе.

Пик потратил минут десять на дорогу к дому последней представительницы рода Бозе. Ариами жила одна в старинном особняке в бенгальском стиле. Большой дом возвышался над густыми зарослями. Дикие травы и кустарники привыкли чувствовать себя вольготно за те многие годы, что к ним не прикасалась рука человека, и заполонили внутренний двор, отчего жилище имело вид необитаемый и заброшенный. Однако жители северной Калькутты – района, известного также как «черный город», – не смели ступить во двор особняка, нарушив границы владений Ариами Бозе. Те, кто знал эту даму, ценили и уважали ее настолько, насколько и боялись. Не существовало человека, кто хотя бы раз в жизни не слышал рассказа об Ариами и ее семье. Для жителей квартала ее присутствие было сродни божественному: могущественное и невидимое.

Пик подбежал к черным решетчатым воротам, от которых тянулась тропинка, обрамленная кустами, и поспешил к мраморной лестнице, ведущей к парадному входу в дом. Обхватив детей одной рукой, он забарабанил кулаком в дверь, надеясь, что шум грозы не заглушит стук.

Лейтенант колотил в дверь несколько минут, не спуская глаз с пустынных улиц за своей спиной: со страхом он каждую секунду ожидал появления преследователей. Наконец дверь перед ним отворилась. Пик повернул голову. Свет единственной лампады ослепил лейтенанта. Голос, который он последний раз слышал пять лет назад, негромко произнес его имя. Пик прикрыл глаза рукой и узнал строгие черты Ариами Бозе.

Женщина все поняла по его глазам и посмотрела на детей. Судорога боли исказила ее лицо. Пик потупился.

– Она умерла, Ариами, – пробормотал Пик. – Она уже была мертва, когда я подоспел…

Ариами зажмурилась и тяжело вздохнула. Пик понял, что сбылись ее худшие опасения, и подтверждение этого факта обожгло душу, словно брызги кислоты.

– Входи, – наконец сказала она, посторонившись и закрыв дверь у него за спиной.

Пик поспешно положил детей на первый попавшийся стол и снял с них промокшее одеяло. Ариами молча достала сухую ткань и запеленала детей, пока Пик раздувал огонь в камине, чтобы согреть малышей.

– За мной гонятся, Ариами, – сказал Пик. – Мне нельзя здесь оставаться.

– Ты нездоров, – возразила женщина, указывая на рану, которую лейтенант получил, напоровшись на гвоздь в подвале.

– Всего лишь неглубокая царапина, – солгал Пик. – Совсем не больно.

Ариами приблизилась к молодому человеку и, протянув руку, погладила его по лицу, покрытому испариной.

– Ты всегда ее любил…

Пик перевел взгляд на младенцев, но промолчал.

– Они могли бы быть твоими детьми, – промолвила Ариами. – Может, тогда им повезло бы больше.

– Мне пора, Ариами, – ответил лейтенант. – Если я задержусь, меня разыщут в два счета.

Они горестно переглянулись, прекрасно осознавая, что ждет Пика, как только он выйдет на улицу. Ариами обхватила ладонями обе руки лейтенанта и горячо сжала их.

– Я всегда тебя недолюбливала, – призналась она. – Я переживала за дочь. Боялась, что с британским офицером ее ждет нелегкая судьба. Я ошибалась. Наверное, ты никогда меня за это не простишь.

– Это уже не имеет никакого значения, – ответил Пик. – Мне нужно уходить. Немедленно.

Напоследок Пик подошел взглянуть на детей, нежившихся в тепле у камина. Малыши улыбались, с любопытством уставившись на него своими сияющими глазами. Они были в безопасности. Лейтенант с тяжелым вздохом шагнул к двери. После нескольких минут передышки груз усталости и жгучая боль в ноге показались особенно тягостными и мучительными. Он исчерпал до дна запас сил, пытаясь доставить близнецов в этот дом, и теперь сомневался, что способен оказать достойный отпор противнику, когда они неизбежно встретятся. Дождь на улице по-прежнему неистово хлестал по зарослям кустарника. Но Пик не заметил никаких признаков присутствия своего преследователя, равно как и его наемников.

– Майкл, – произнесла Ариами за его спиной.

Молодой человек остановился, не поворачивая головы.

– Она все знала, – солгала Ариами. – Всегда знала. И я уверена, что по-своему она платила тебе взаимностью. Виновата я одна. Не держи на нее зла.

Пик молча кивнул и закрыл за собой дверь. Постояв несколько мгновений под дождем, он с умиротворением в душе двинулся навстречу своим врагам. Лейтенант повторил свой путь в обратном направлении до того места, где он выбрался из подвала заброшенного магазина. Пик рассчитывал снова найти убежище в недрах старого дома, отсидеться в темноте и выждать.

Он прятался во мраке, и терзавшие его боль и бесконечная усталость затуманивали голову и постепенно трансформировались в блаженное чувство отрешенности и покоя. Его губы тронула тень улыбки. У него не осталось ни причин, чтобы жить дальше, ни надежды сохранить жизнь.

Длинные тонкие пальцы в черной перчатке нежно коснулись окровавленного острия гвоздя, торчавшего из прогнившего пола у входа в подвал магазина. За высокой фигурой в темном плаще маячили трое наемников, молча дожидавшихся распоряжений. Человек в плаще, прятавший лицо под черным капюшоном, медленно поднес указательный палец к губам и слизнул с подушечки каплю темной запекшейся крови, смакуя ее, словно сладкий мед. Мгновение спустя он повернулся к убийцам (их услуги он купил за гроши той же ночью, пообещав заплатить больше после завершения работы) и указал рукой в глубь здания. Наемники проворно скользнули в люк, который Пик открыл буквально несколько минут назад. Человек в капюшоне улыбнулся в темноте.

– Странное место ты выбрал, чтобы умереть, лейтенант Пик, – пробормотал он себе под нос.

Пик прятался за штабелями пустых ящиков в глубине подвала и заметил, как три темных силуэта проникли в дом. Молодой человек не сомневался, что их хозяин ждет по ту сторону стены. Со своего места он не мог увидеть врага, но всей кожей ощущал его присутствие. Пик вытащил револьвер и поворачивал барабан, пока одна из двух последних заряженных камор не встала напротив ствола. Пик уже приготовился умереть, но не собирался отправляться в последний путь в одиночестве.

Адреналин, бурливший в крови, унял жгучую боль в колене, превратив ее в отдаленную глухую пульсацию. Удивляясь собственному спокойствию, Пик усмехнулся и притаился за ящиками. Он настороженно следил за каждым движением своих убийц: наемники неторопливо продвигались по проходам между пустыми стеллажами. Примерно в десяти метрах от него мужчины замешкались. Один из них вскинул руку, приказывая остановиться, и показал на пятна на полу. Пик поднял оружие на высоту груди, прицеливаясь в гостей, и взвел курок револьвера.

По новой команде наемники разделились. Двое, крадучись, стали подбираться к ящикам в обход, а третий направился прямиком к Пику. Лейтенант мысленно сосчитал до пяти и резким толчком опрокинул весь штабель на убийцу. Ящики обрушились на неприятеля, и Пик побежал к отверстию, через которое они проникли в подвал.

Другой наемник выскочил ему наперерез из бокового прохода, взмахнув лезвием ножа в нескольких сантиметрах от его лица. Но прежде чем убийца успел восторжествовать, дуло револьвера Пика уперлось ему в шею под подбородком.

– Бросай нож, – рявкнул лейтенант.

Убийца заглянул в его ледяные глаза и послушно выпустил из рук нож. Пик вцепился ему в волосы и, не опуская оружия, повернулся к его сообщникам, прикрываясь телом заложника как щитом. Двое остальных плавно и осторожно двигались на него.

– Лейтенант, избавьте нас от драматических сцен. Отдайте то, что нам нужно, – вкрадчиво прозвучал за спиной знакомый голос. – Эти люди – почтенные отцы семейства.

Пик обратил взгляд на человека в капюшоне. Тот стоял в нескольких метрах от него и улыбался во мраке. Некогда, совсем недавно, лейтенант называл этого человека другом, и теперь с трудом мог поверить, что смотрит в лицо своего палача.

– Я снесу ему голову, Джавахал, – пригрозил лейтенант с жалобной ноткой в голосе.

Заложник, дрожавший от страха, закрыл глаза.

Человек в капюшоне спокойно скрестил руки на груди и утомленно вздохнул.

– Делай, что хочешь, лейтенант, – ответил Джавахал. – Но тебя это не спасет.

– Я серьезно, – предупредил Пик, ткнув дулом револьвера в горло разбойника.

– Конечно, лейтенант, – примирительно сказал Джавахал. – Стреляй, если у тебя хватит мужества хладнокровно убить человека, к тому же без повеления Его Величества. В противном случае бросай оружие, и тогда мы сможем прийти к соглашению, выгодному для обеих сторон.

Двое вооруженных убийц замерли на месте, готовые броситься на лейтенанта по первому знаку человека в капюшоне. Пик фыркнул.

– Хорошо, – произнес он наконец. – А как тебе понравится такой разговор?

Пик толкнул заложника на пол и повернулся к человеку в капюшоне, вскинув револьвер. В подвале прозвучало эхо первого выстрела. Из облака порохового дыма появилась рука, облаченная в черную перчатку, с раскрытой ладонью. Пику показалось, будто он увидел, как светится в темноте сплющенная пуля, как она медленно тает и стекает тонкой струйкой металла меж длинных пальцев, словно пригоршня песка.

– Промахнулся, – сказал человек в капюшоне. – Попробуй снова, только теперь стреляй в упор.

Прежде чем лейтенант успел пошевельнуться, человек в капюшоне схватил руку, в которой Пик держал оружие, поднес ее к своему лицу, нацелив револьвер между глаз.

– Тебя разве не учили этому в военной академии? – вкрадчиво спросил он.

– Когда-то мы были друзьями, – сказал Пик.

Джавахал презрительно усмехнулся.

– То время прошло, лейтенант, – ответил человек в капюшоне.

– Да простит меня Бог, – простонал Пик, вновь нажимая на спусковой крючок.

Миг показался лейтенанту вечностью: он видел, как пуля пробила насквозь череп Джавахала и сдернула капюшон с его головы. В течение нескольких секунд из раны струился яркий свет, заливая застывшее в улыбке лицо. А потом дымившееся пулевое отверстие медленно затянулось. Револьвер выскользнул у Пика из пальцев.

Горящие глаза впились в лейтенанта, и изо рта показался длинный черный язык.

– Ты до сих пор не понял, лейтенант, не так ли? Где дети?

Он не спрашивал, он требовал ответа.

Пик, онемевший от ужаса, помотал головой.

– Как хочешь.

Джавахал стиснул руку лейтенанта, и тот почувствовал, как дробятся кости пальцев под оболочкой плоти. Он задохнулся от приступа боли, упав на колени.

– Где дети? – повторил Джавахал.

Пик попытался что-то сказать, но языки пламени, поднимавшиеся от окровавленной культи, в которую превратилась его рука, лишили его дара речи.

– Ты хочешь что-то сказать, лейтенант? – участливо спросил Джавахал, опускаясь перед ним на колени.

Пик кивнул.

– Превосходно, – улыбнулся противник. – Если честно, твои страдания не доставляют мне радости. Помоги мне положить им конец.

– Дети умерли, – простонал Пик.

Лейтенант заметил, что лицо Джавахала исказила гримаса неудовольствия.

– Ни в коем случае. До сих пор ты хорошо держался. Не делай глупостей теперь.

– Они умерли, – повторил Пик.

Джавахал пожал плечами и медленно кивнул.

– Ладно, – сдался он. – Ты не оставляешь мне выбора. Но прежде чем ты покинешь нас, позволь напомнить, что, когда жизнь Килиан была в твоих руках, ты оказался бессилен ее спасти. Она умерла из-за таких, как ты. Но те люди уже закончили земной путь. Ты последний. Мне же принадлежит будущее.

Пик поднял умоляющий взор на своего мучителя и увидел, как медленно сужаются его зрачки, превращаясь в две узенькие щелки на фоне золотистых сфер. Джавахал улыбнулся и с бесконечной осторожностью принялся снимать с правой руки перчатку.

– К сожалению, ты не доживешь до этого времени, – добавил он. – И не воображай, будто твой героизм принес какие-то плоды. Ты глупец, лейтенант Пик. Ты всегда производил на меня впечатление человека недалекого и в смертный час своим поведением лишь укрепил мое мнение. Надеюсь, что существует ад для глупцов, поскольку именно туда я тебя сейчас и отправлю.

Пик закрыл глаза и услышал шипение огня у самого лица. Спустя несколько бесконечных мгновений он почувствовал, как раскаленные, обжигающие пальцы сомкнулись на его горле, останавливая дыхание. Умирая, он услышал стук колес проклятого поезда и потусторонние голоса сотен детей, исходивших криком среди языков пламени. А потом наступила темнота.

Ариами Бозе быстро обошла дом и одну за другой погасила свечи, освещавшие ее обитель. Только в очаге по-прежнему теплился огонь, отбрасывавший на голые стены скользящие блики. Дети спокойно спали, пригревшись у очага. Могильную тишину, царившую в доме, нарушали только дробный стук дождя в закрытые ставни и потрескивание горящих углей. Слезы покатились по лицу Ариами и упали на золотистую тунику, когда женщина вынула дрожащими руками фотографию Килиан, своей дочери. Портрет она хранила в небольшой шкатулке из бронзы и мрамора вместе с другими дорогими ее сердцу вещами.

Старый странствующий фотограф, выходец из Бомбея, сделал этот снимок незадолго до свадьбы дочери, отказавшись взять плату. На фотографии Килиан выглядела такой, какой Ариами помнила ее, – в ореоле неземного света, будто исходившего от нее. Это сияние завораживало всех, кто знал дочь. Оно поразило также искушенный взгляд портретиста, и старик нарек Килиан именем, прочно закрепившимся за ней: лучезарная принцесса. С тех пор иначе ее не называли.

Конечно, Килиан не принадлежала к княжескому роду. И все владения девочки ограничивались улицами, где она выросла. В день, когда Килиан покидала родовое гнездо Бозе, переезжая жить к мужу, обитатели Мачуа-базара прощались с ней со слезами на глазах и долго глядели вслед белой карете, увозившей навсегда принцессу из «черного города». Она была еще совсем юной, когда судьба забрала ее безвозвратно.

Ариами села у очага рядом с детьми, прижав старую фотографию к груди. Буря вновь неистово взвыла. Женщина, черпая силы в своем гневе, заставила себя задуматься, что теперь предпринять. Преследователь лейтенанта Пика не успокоится, разделавшись с ним. Мужество молодого человека подарило ей драгоценное время. Она не имела права тратить его понапрасну, даже для того, чтобы оплакать дочь. По опыту она знала, что у будущего для нее в запасе найдется нестерпимо много времени на сожаления об ошибках, совершенных в прошлом.

Ариами вернула фотографию в шкатулку и достала оттуда медальон, который сделала на заказ для Килиан много лет назад, – украшение так и пролежало, не дождавшись своего часа. Медальон состоял из двух золотых дисков, символизировавших Солнце и Луну. Луна затмевала Солнце, и таким образом оба диска сливались в единое целое. Женщина нажала на медальон посередине, и он распался на две части. Ариами повесила каждую половину на отдельную золотую цепочку и надела на шею каждого малыша.

За своим занятием она размышляла о том, что ей предстоит сделать. Она видела единственную возможность спасти детей от гибели: как ни трагично это было, но близнецов следовало разлучить, воспитывать вдалеке друг от друга, скрыв от них истину о прошлом семьи и родителях. Ариами считала важным, чтобы ни дети, ни окружающие ничего не знали об их происхождении. Но правда неминуемо выплывет, если она оставит детей вместе. Ни за что на свете Ариами не согласилась бы пойти на такой риск. И она была должна решить проблему до рассвета.

Ариами взяла детей на руки и нежно поцеловала обоих в лоб. Ясные глазки младенцев разглядывали ее с бессмысленным выражением, а кукольные ручки гладили лицо, крошечные пальчики трогали слезы, градом катившиеся по щекам старой женщины. Она еще раз прижала близнецов к груди, а потом вернула их в колыбель, которую соорудила на скорую руку.

Уложив детей, она зажгла светильник и взяла бумагу с ручкой. Будущее внуков было в ее руках. С тяжелым вздохом женщина начала писать. Издалека до нее доносились шум утихающего дождя и рокот грозы, смещавшейся к северу и открывавшей безбрежное море звезд над Калькуттой.

Дожив до пятидесяти лет, Томас Картер пребывал в убеждении, что Калькутта, откуда он не выезжал последние тридцать три года, уже не может ничем его удивить. На заре майского дня 1916 года, после самой неистовой из гроз, к дверям сиротского приюта Св. Патрика прибыл сюрприз. Это была корзинка с новорожденным мальчиком и письмом. Письмо было запечатано сургучом и адресовано лично мистеру Картеру.

Необычность явления заключалась в следующем: во-первых, в Калькутте никто не брал на себя труд подбрасывать младенцев к дверям приюта. Существовали более удобные способы избавиться от них – в городе было полно укромных переулков, водосточных канав и колодцев. Во-вторых, никому и в голову не приходило писать сопроводительные письма, подобные этому, – с подписью, не оставлявшей ни малейших сомнений в авторстве.

Картер посмотрел свои очки на свет, подышал на стекла, чтобы их было легче протереть ветхим носовым платком из грубой хлопчатобумажной ткани. Эту операцию он проделывал раз двадцать пять в день, и не менее тридцати пяти – в летние месяцы.

Мальчик мирно спал внизу, в комнате Венделы, старшей медсестры. Под ее бдительную опеку ребенок попал после того, как его осмотрел доктор Вудворд. Доктора вырвали из объятий сна незадолго до рассвета, и он честно исполнил свой долг в соответствии с клятвой Гиппократа, не потребовав и не получив никаких дополнительных пояснений.

Мальчик оказался практически здоров. Имелись определенные признаки обезвоживания, но ребенка не настигла ни одна из разновидностей злокачественной лихорадки, составлявших длинный перечень. Лихорадка собирала обильную жатву среди новорожденных, лишая их права повзрослеть хотя бы настолько, чтобы научиться произносить имя матери. Все, что было у ребенка с собой, когда его нашли, – это золотой медальон в форме солнечного диска, который Картер держал в тот момент двумя пальцами, и письмо. Письмо, если только оно являлось подлинным (а никаких оснований считать, что это не так, Картер не видел), ставило его в щекотливое положение.

Картер запер медальон на ключ в верхнем ящике письменного стола, снова взял в руки послание и в десятый раз перечитал его.

«Уважаемый мистер Картер,

оказавшись в весьма тяжелом положении, я вынуждена обратиться к Вам за помощью, взывая к той дружбе, которая, как мне известно, связывала Вас с моим покойным мужем более десяти лет. И все эти годы мой муж не уставал хвалить вашу честность и отзывался о Вас как о человеке в высшей степени надежном. Вот почему я умоляю Вас непременно выполнить мою просьбу, какой бы необычной она Вам ни показалась, и, если возможно, сохранить дело в строжайшей тайне.

Родители мальчика, которого мне пришлось передать на Ваше попечение, погибли от рук убийцы. Негодяй поклялся прикончить обоих, а также разделаться с их потомством. Я не могу и не считаю уместным сообщать о причинах, побудивших его совершить преступление. Достаточно сказать, что появление у Вас подкидыша должно храниться в секрете, и ни в коем случае Вам не следует сообщать об этом полиции или британским властям, поскольку убийца обладает связями в обеих структурах, которые без промедления передадут ему информацию.

Совершенно очевидно, что я не могу сама вырастить мальчика, не подвергая его опасности разделить печальную участь родителей. Поэтому умоляю Вас позаботиться о нем, дать ему имя и воспитать в строгих традициях вашего заведения, чтобы в будущем он стал человеком честным и благородным, как и его родители.

Я осознаю, что в итоге мальчик лишится возможности узнать о своем происхождении, но жизненно важно, чтобы произошло именно так.

У меня нет времени посвящать Вас во все подробности. И я вновь вынуждена напомнить Вам о дружбе и доверии, которое Вы питали к моему мужу, дабы подкрепить свою просьбу.

Я умоляю Вас уничтожить письмо после того, как Вы его прочтете, равно как и все прочие свидетельства, которые способны выдать местонахождение мальчика. Я сожалею, что не могу лично изложить Вам свою просьбу, но риск слишком велик.

Примите мою искреннюю благодарность, ибо я не сомневаюсь, что Вы решите проблему наилучшим образом.

Ариами Бозе».

Стук в дверь отвлек Картера от чтения. Он снял очки, аккуратно сложил письмо пополам и убрал в ящик письменного стола, заперев его на замок.

– Войдите, – громко сказал он.

В кабинет заглянула Вендела. По обыкновению, старшая медсестра приюта Св. Патрика выглядела серьезной и сосредоточенной. И выражение ее глаз не предвещало ничего хорошего.

– Внизу господин, который желает вас видеть, – коротко доложила она.

Картер нахмурился.

– По какому делу?

– Он не захотел объяснить, – ответила медсестра, тоном давая понять, что объяснения незнакомца, даже если они последуют, заранее кажутся ей довольно сомнительными.

Помолчав, Вендела вошла в кабинет и закрыла дверь.

– Мне кажется, речь пойдет о мальчике, – обеспокоенно сказала медсестра. – Я ему ничего не сказала.

– Он больше ни с кем не разговаривал? – уточнил Картер.

Вендела покачала головой. Картер кивнул и спрятал ключ от ящика письменного стола в карман брюк.

– Я могу передать ему, что вас нет, – заметила Вендела.

Картер подумал секунду над ее предложением и решил, что если подозрения Венделы справедливы (а так оно обычно и было), то обман только укрепит посетителя в мысли, что директору Св. Патрика есть что скрывать. Решение созрело моментально.

– Нет. Я приму его, Вендела. Проводи его сюда и позаботься, чтобы он ни с кем не вступал в разговоры. Ни слова об этом деле. Хорошо?

– Поняла.

Картер вновь стал протирать стекла очков, прислушиваясь к удалявшимся по коридору шагам Венделы. А между тем дождь опять навязчиво забарабанил в окна.

Посетитель кутался в длинный черный плащ, а голову его обвивал тюрбан, украшенный драгоценной брошью в форме змеи. Его наигранная любезность напоминала манеры преуспевающего торговца из северной части Калькутты. Черты лица выдавали в нем индуса, но кожа была болезненно бледной, словно ее никогда не касались жаркие лучи солнца. Невероятное смешение рас определяло облик жителей Калькутты. Улицы города являли собой плавильный котел, где растворились бенгальцы, армяне, евреи, англосаксы, китайцы, мусульмане и множество других народностей, переселившихся в окрестности храма Кали в поисках счастья или убежища. Судя по внешности, неизвестный мог принадлежать к любому из упомянутых этносов или ни к одному из них.

Картер спиной чувствовал пристальный взгляд, цепко наблюдавший за ним, пока он наливал в две чашки чай на подносе, который сервировала для них Вендела.

– Прошу вас, садитесь, – радушно сказал Картер незнакомцу. – Сахар?

– На ваше усмотрение.

В речи незнакомца не слышалось ни следа чужестранного акцента, ни какого бы то ни было выражения. Картер проглотил комок в горле и, прилепив на лицо приветливую улыбку, повернулся, протягивая гостю чай. Длинные тонкие пальцы в черной перчатке, похожие на когти, не дрогнув, сомкнулись на обжигающем фарфоре. Картер тоже сел в кресло и помешал сахар в своей чашке.

– Сожалею, что оторвал вас от дел, мистер Картер. Полагаю, у вас масса хлопот, поэтому буду краток, – заявил посетитель.

Картер вежливо кивнул.

– Что привело вас сюда, господин… – начал Картер.

– Меня зовут Джавахал, мистер Картер, – подсказал гость. – Буду откровенен. Мой вопрос, возможно, покажется вам странным, но не находили ли вы ночью или нынешним утром мальчика, младенца нескольких дней от роду?

Картер нахмурился, изобразив удивление – не слишком явное, ибо он старался не переигрывать, но все же позаботившись, чтобы его реакция не осталась незамеченной.

– Мальчика? Я вас не понимаю.

Посетитель, назвавшийся Джавахалом, широко улыбнулся.

– Видите ли, я даже не знаю, с чего начать. На самом деле история довольно некрасивая. Надеюсь на вашу деликатность, мистер Картер.

– Можете на меня положиться, господин Джавахал, – отозвался Картер и сделал глоток.

Гость, так и не притронувшийся к своей чашке, откинулся на спинку кресла и приготовился дать необходимые пояснения.

– Я владею солидной текстильной мануфактурой на севере города, – заговорил он. – Если можно так выразиться, я человек обеспеченный. Некоторые называют меня богатым, и не без оснований. На моем попечении довольно много семейств, и я считаю своим долгом оказывать всем им помощь по мере возможности.

– Все мы стараемся делать что можем в наше суровое время, – поддержал его Картер, глядя не отрываясь в черные, непроницаемые глаза посетителя.

– Конечно, – согласился гость. – Меня вынудило обратиться в ваше почтенное заведение весьма неприятное дело, которое я желал бы довести до конца как можно скорее. Неделю назад молодая девушка, работавшая в одной из моих мастерских, произвела на свет мальчика. Судя по всему, отец ребенка – бездельник англо-индийского происхождения. Парень ухаживал за ней, но, узнав о беременности подружки, скрылся в неизвестном направлении. Семья девушки из Дели, они мусульмане, люди строгих правил, и, похоже, ни о чем не подозревают.

Картер угрюмо кивнул, выражая сочувствие.

– Два дня назад я случайно узнал от своего приказчика, что девочка в порыве безумия сбежала из дома родственников, где она жила, одержимая мыслью продать ребенка, – продолжал Джавахал. – Не осуждайте ее, она достойная девушка, но это испытание оказалось для нее непосильной ношей. Что неудивительно. В нашей стране, равно как и в вашей, мистер Картер, не проявляют терпимости к человеческим слабостям.

– И вы полагаете, что младенец может находиться у нас, господин Джавахал? – спросил Картер, пытаясь вернуть течение разговора в основное русло.

– Джавахал, – поправил гость. – Видите ли, суть в том, что, узнав о происшествии, я почувствовал свою ответственность. Ведь девушка работала на меня. Вместе с двумя доверенными управляющими мы перевернули весь город и выяснили, что девушка продала ребенка подонку, который продает детей попрошайкам. Печально, но такова жизнь. Мы разыскали мерзавца, но по причинам, которые к делу не относятся, ему удалось ускользнуть от нас в последний момент. Инцидент произошел нынешней ночью неподалеку от вашего приюта. У меня есть основания считать, что тот тип, испугавшись за свою шкуру, мог бросить ребенка где-нибудь поблизости.

– Понятно, – заключил Картер. – А вы оповестили о случившемся местные власти, господин Джавахал? Торговля детьми сурово преследуется, как вам известно.

Посетитель со вздохом скрестил на груди руки.

– Я надеялся, что сумею решить проблему, не доводя дело до такой крайности, – промолвил он. – Откровенно говоря, если бы я так поступил, то выдал бы девушку, и тогда ребенок остался бы и без отца, и без матери.

Картер тщательно обдумал рассказ гостя и медленно кивнул несколько раз, выражая понимание. Он не поверил ни единому слову.

– К сожалению, ничем не могу вам помочь, господин Джавахал. Увы, мы не находили сегодня подкидышей и не слышали, чтобы в квартале произошло нечто подобное, – пояснил он. – В любом случае если вы оставите мне свой адрес, я дам вам знать, если будут какие-то новости. Правда, боюсь, мне придется уведомить власти, если ребенка подбросят к нам. Это закон, и я не могу его игнорировать.

Несколько мгновений гость молча смотрел на Картера не мигая. Картер выдержал пристальный взгляд, не изменившись в лице и любезно улыбаясь, хотя почувствовал, как у него подвело живот, а пульс участился. Ощущение было такое, словно он увидел перед собой змею, приготовившуюся атаковать. Наконец посетитель расплылся в сердечной улыбке и указал на очертания Радж-Бхавана, резиденцию британского правительства. Внушительное сооружение дворцовой архитектуры возвышалось в отдалении, окутанное пеленой дождя.

– Вы, британцы, с поразительной точностью следуете букве закона, что делает вам честь. Это ведь лорд Уэлсли[9] решил в 1799 году перенести резиденцию правительства в этот замечательный комплекс, чтобы придать величие закону. Или это произошло в 1800 году? – спросил Джавахал.

– Увы, я неважно знаю местную историю, – признался Картер, сбитый с толку резкой переменой темы разговора.

Джавахал нахмурился, деликатно и миролюбиво выразив неудовольствие вопиющим невежеством англичанина.

– У Калькутты, которая существует всего двести пятьдесят лет, история так коротка, что самое меньшее, что мы можем сделать для нее, – это изучить ее, мистер Картер. Возвращаясь к нашему тезису, я бы сказал, что знаменательное событие произошло в 1799 году. И знаете, какова была причина перемещения резиденции? Губернатор Уэлсли заявил, что управлять Индией должно из дворца, а не из лавки менялы, обладая мировоззрением государя, а не торговца перцем. Но это романтические заблуждения, на мой взгляд.

– Конечно, – согласился Картер и встал, собираясь попрощаться со странным посетителем.

– Тем более если речь идет об империи, где распад достиг вершины искусства, а Калькутта является ее крупнейшим музеем, – добавил Джавахал.

Картер неопределенно кивнул, смутно понимая, с чем он соглашается.

– Простите, что отнял у вас столько времени, мистер Картер, – подвел черту Джавахал.

– Ну что вы, – возразил Картер, – я лишь сожалею, что не смог вам ничем помочь. В делах подобного рода мы все должны принимать участие по мере сил.

– Именно так, – тоже вставая, подтвердил Джавахал. – Еще раз благодарю за любезность. Но мне хотелось бы задать еще один вопрос.

– Охотно отвечу на него, – отозвался Картер, молясь про себя, чтобы поскорее этот тип избавил его от своего присутствия.

Джавахал злорадно улыбнулся, будто прочитав его мысли.

– В каком возрасте дети покидают ваш приют, мистер Картер?

Картер не сумел сдержать удивления, услышав вопрос.

– Надеюсь, я не совершил бестактности, – поспешил вставить Джавахал. – Если так, то не отвечайте. Я спросил из любопытства.

– Не беспокойтесь. Тут нет секрета. Воспитанники приюта Св. Патрика живут под кровом приюта до шестнадцати лет. Как только они переступают этот рубеж, заканчивается период официальной опеки. Они становятся взрослыми, по крайней мере по закону, и получают право распоряжаться собственной жизнью. Как видите, у нас привилегированное учреждение.

Джавахал внимательно слушал, казалось, задумавшись над проблемой.

– Представляю, как вам, наверное, больно расставаться с детьми после того, как вы заботились о них в течение многих лет, – заметил Джавахал. – По сути, вы – отец всех ваших воспитанников.

– Это часть моей работы, – солгал Картер.

– Разумеется. Однако просите мою назойливость, но как вы определяете возраст ребенка, у которого нет ни родителей, ни семьи? Профессиональный опыт, наверное…

– Днем рождения каждого из наших воспитанников считается дата его поступления к нам. Также мы иногда приблизительно вычисляем возраст малышей, руководствуясь собственной методикой, – объяснил Картер. Ему было неприятно обсуждать внутренние дела приюта Св. Патрика с незнакомцем.

– И это уподобляет вас Богу, мистер Картер, – заметил Джавахал.

– Я не согласен с таким сравнением, – сухо ответил Картер.

Джавахал с удовольствием наблюдал, как на лице Картера проступает досада.

– Простите меня за дерзость, мистер Картер, – извинился он. – Тем не менее я рад нашему знакомству. Не исключено, что я навещу вас снова и сделаю пожертвование в пользу вашего благородного учреждения. Может, я вернусь в течение шестнадцати лет и тогда смогу посмотреть на мальчиков, которые сегодня поступили к вам, влившись в большую семью.

– Что ж, милости просим, если у вас возникнет такое желание, – сказал Картер, провожая гостя до дверей кабинета. – Похоже, дождь опять усилился. Может, вы предпочтете подождать, пока он стихнет.

Гость повернулся к Картеру, и черный жемчуг его глаз ярко заблестел. С первых мгновений их встречи, как только он переступил порог кабинета Картера, Джавахал цепким взглядом, казалось, замечал и оценивал малейший жест и перемену выражения лица собеседника. Он отслеживал паузы в разговоре и хладнокровно анализировал каждое сказанное слово. Картер пожалел, что по доброте душевной предложил воспользоваться гостеприимством приюта.

Мало нашлось бы в мире вещей, которых Картер желал так же сильно, как мечтал, чтобы странный посетитель скрылся с глаз долой. И его совершенно не трогало, что на улицах города свирепствовал ураган.

– Дождь скоро закончится, мистер Картер, – ответил Джавахал. – Но все равно спасибо.

Вендела, точная как часы, в коридоре дожидалась окончания аудиенции и проводила посетителя к выходу. Из окна кабинета Картер наблюдал, как удаляется под дождем черная фигура, пока она не исчезла у подножия холма, затерявшись в переулках. Картер постоял у окна, глядя на Радж-Бхаван, резиденцию правительства. Через несколько минут, как и предсказывал Джавахал, дождь закончился.

Томас Картер налил себе вторую чашку чая и сел в кресло, продолжая смотреть на город. Картер вырос в Ливерпуле в приюте, очень похожем на тот, который он ныне возглавлял. В его стенах он научился трем вещам: трезво оценивать материальные ценности, любить классику и, в-последних (хотя по значимости третий пункт был не менее важен, чем первые два), узнавать лжеца за версту.

Картер неторопливо выпил чай и решил начать праздновать свой пятидесятый день рождения, учитывая, что Калькутта все еще сохранила способность его удивлять. Картер подошел к буфету и достал коробку сигар, которую хранил для особых случаев. Он зажег каминную спичку и торжественно, как того требовала традиция, раскурил драгоценную сигару.

Затем он вынул из ящика письменного стола письмо Ариами Бозе и, воспользовавшись горящей еще спичкой, поджег его. Картер наслаждался сигарой, а тем временем исписанный пергамент постепенно превращался в пепел на маленьком подносе с гравировкой эмблемы Св. Патрика. В честь Бенджамина Франклина, одного из кумиров своей молодости, Томас Картер решил назвать нового воспитанника приюта Св. Патрика Беном. Также Картер пообещал себе, что приложит все силы, чтобы мальчик обрел в этих стенах семью, которой судьба его несправедливо лишила.

Прежде чем продолжить рассказ и приступить к описанию главного действия, которое развернулось шестнадцать лет спустя, я должен сделать короткое отступление и представить некоторых героев. Достаточно сказать, что во время описанных выше событий кое-кто из нас еще не появился на свет, а кому-то исполнилось всего несколько дней от роду. Но общим в нашей биографии было одно немаловажное обстоятельство, которое в результате и привело всех под кров приюта Св. Патрика: мы не имели ни дома, ни семьи.

Мы научились выживать, лишенные и того и другого, вернее, придумав себе собственную семью и самостоятельно создав очаг. Семью и очаг – выбранные по своей воле, где не нашлось места лжи и превратностям судьбы. Никто из нашей компании, состоявшей из семи человек, не знал другого отца, кроме мистера Томаса Картера с его лекциями о мудрости, заключенной в трудах Данте и Вергилия; не знали мы и другой матери, кроме Калькутты с ее тайнами, что хранили улицы, стелившиеся под звездным небом Бенгальского полуострова.

Наш частный клуб носил звучное имя, происхождение которого доподлинно знал только Бен. Именно он нарек наше содружество по своему вкусу. Правда, некоторые подозревали, что он позаимствовал название из старого почтового справочника торговых фирм – импортеров из Бомбея. Как бы там ни было, но на определенном этапе нашей жизни возникло общество «Чоубар», и после этого обычные приютские игры и развлечения утратили для нас свою прелесть. Мы проявляли чудеса изворотливости, ухитряясь безнаказанно ускользать из здания приюта глубокой ночью после того, как почтенная Вендела подавала сигнал о начале комендантского часа. Мы спешили в резиденцию нашего частного клуба в таинственном и, по слухам, заколдованном доме. Он стоял десятки лет необитаемым на углу Коттон-стрит и Брейборн-роуд, в сердце «черного города», всего в паре кварталов от реки Хугли.

Справедливости ради следует пояснить, что особняк, который мы горделиво именовали Дворцом полуночи (с намеком на ночные часы наших пленарных собраний), вовсе не был заколдованным. Миф о том, что в доме водятся привидения, появился не без нашего скромного участия. Сирах, один из членов-основателей нашего общества, астматик и большой знаток историй о привидениях, потусторонних явлениях и колдовстве в городе Калькутте, сочинил легенду, достаточно зловещую и правдоподобную, сделав главным героем прежнего хозяина дома. Эта легенда надежно охраняла от нежелательных вторжений наше тайное убежище.

Вкратце центральным персонажем пугающей истории был призрак старого торговца. Как водится, его окутывал белый саван, и он парил над полом, перемещаясь таким образом по всему дому. Глаза у него горели как раскаленные угли, а изо рта торчали длинные волчьи клыки, жаждущие человеческих душ, нечистых и лукавых. Разумеется, такие подробности, как цвет глаз и острые клыки, стали персональной лептой Бена в создание образа привидения. Он обладал уникальной способностью сплести историю неописуемой жестокости, на фоне которой творения излюбленных классиков мистера Картера, включая Софокла и кровожадного Гомера, казались невинными детскими сказками.

Несмотря на то что название звучало несерьезно, общество «Чоубар» зиждилось на тех же принципах (в том числе устав и свод строжайших правил), что и закрытые элитарные клубы, наводнявшие эдвардианские здания в центре Калькутты, соперничавшие со своими лондонскими тезками. Эти салоны, где протекала приятная жизнь с бокалом бренди в руках, были вотчиной сливок англосаксонской аристократии. Конечно, мы не могли похвастаться блистательным антуражем, зато цели преследовали самые благородные.

Общество «Чоубар» являлось своего рода братством. Оно было призвано решить две основные задачи. Во-первых, обеспечить каждому из семи его членов помощь, защиту и безусловную поддержку всех остальных в любой ситуации, в опасности и невзгодах. И, во-вторых, поделиться знаниями, которыми обладал каждый из нас, сделав их общим достоянием, чтобы во всеоружии встретить день, когда придется противостоять большому миру поодиночке.

Каждый член общества поклялся своим именем и честью (у нас не имелось близких родственников, кем можно было бы поручиться) свято соблюдать эти две заповеди и хранить тайну о нашем клубе. За семь лет существования мы не приняли в наши ряды ни одного новичка. Нет, неправда, мы сделали одно исключение, но, чтобы не забегать вперед, об этом пока лучше не говорить.

Наверное, на свете не существовало еще клуба, члены которого демонстрировали бы такую сплоченность и верность клятве. В отличие от обеспеченных юношей Мэйфера[10] ни у кого из нас не было своего дома или близкого человека, ждавшего нашего возвращения из Дворца полуночи. Кроме того, в отличие от заслуженных институтов взаимопомощи для выпускников Кембриджа общество «Чоубар» принимало в свои ряды женщин.

Поэтому я, пожалуй, начну с первой женщины, приносившей клятву как член-основатель общества «Чоубар». Правда, в момент торжественной церемонии никто из нас (включая упомянутую даму девяти лет от роду) не воспринимал ее как женщину. Нашу подругу звали Изобель, и, по ее собственным уверениям, она была рождена для сцены. Изобель мечтала стать преемницей Сары Бернар, повергая в экстаз зрителей от Бродвея до Шефстбери[11], а также отобрать хлеб у примадонн зарождавшейся киноиндустрии в Голливуде и Бомбее. Изобель собирала газетные вырезки и театральные программки, а также писала собственные пьесы («монодрамы», как она их называла) и с большим успехом разыгрывала перед нами свои спектакли. Замечательные монологи она писала от лица роковой женщины на грани падения. Помимо своеобразного драматического дарования, Изобель была наделена самым острым умом в компании, кроме, возможно, Бена.

Однако самые быстрые ноги принадлежали Рошану. Никто не бегал так, как Рошан, выросший на улицах Калькутты под крылышком воров, попрошаек и прочей фауны, расплодившейся в джунглях нищеты, каковыми являлись городские кварталы, протянувшиеся с востока на юг. Томас Картер привел Рошана в приют Св. Патрика, когда тому исполнилось восемь лет. После череды побегов и возвращений Рошан решил остаться с нами. В числе его дарований значился и талант к слесарному делу. Не было на свете замка, способного устоять перед его мастерством.

Я уже упоминал о Сирахе, специалисте по домам с привидениями. Сирах, невзирая на астму, тщедушное тело и слабое здоровье, обладал энциклопедической памятью, особенно когда дело касалось таинственных и мрачных легенд города, которых он знал сотни. Когда наступало время фантастических историй, которые скрашивали наши ночные посиделки, Сирах выступал документалистом, а Бен – сказочником. В истории города не существовало ни одного страшного события или предания, которое ускользнуло бы от внимания, анализа и архива Сираха – начиная от призрачного всадника Гастингс-Хауса, вплоть до духа мятежного вождя восстания 1857 года[12], включая леденящую кровь историю о «Черной дыре Калькутты», где задохнулись за одну ночь больше ста человек, плененных после взятия осажденного Форт-Уильяма[13]. Следует отметить, что остальные ребята с восторгом относились к способностям и увлечению Сираха. К своему несчастью, Сирах питал пылкую любовь (на грани помешательства) к Изобель. Каждые полгода его предложения пожениться когда-нибудь (которые девочка неизменно отклоняла) вызывали в нашей компании бурю романтических разговоров и приступ астмы у несчастного отвергнутого влюбленного.

Симпатии Изобель принадлежали исключительно Майклу, высокому, худощавому и молчаливому юноше, который имел обыкновение впадать в затяжную меланхолию без видимой причины. Он обладал сомнительной привилегией знать и помнить родителей, утонувших во время крушения в дельте Ганга, когда перевернулся перегруженный баркас. Майкл мало говорил и умел слушать. Узнать, о чем он думает, можно было единственным способом: просмотреть десятки рисунков, которые он успевал сделать в течение дня. Бен частенько говорил, что если бы в мире нашлось несколько таких Майклов, то он вложил бы все свое состояние (которое еще предстояло нажить) в акции бумажной промышленности.

Лучшим другом Майкла считался Сет, крепкий и сильный бенгалец с серьезным выражением лица, улыбавшийся раз шесть в году, да и то неуверенно. Сету нравилось учиться, он прилежно овладевал всеми доступными знаниями, без конца зачитывался классиками мистера Картера и любил астрономию. Все свободное время (когда он проводил его не с нами) Сет в поте лица трудился над созданием причудливого телескопа. По оценке Бена, с помощью изобретения Сета невозможно было бы разглядеть даже носки ботинок. Сет никогда не относился к поклонникам несколько ядовитого юмора Бена.

Итак, мне осталось только представить Бена. И хотя я приберег его характеристику напоследок, мне все же очень трудно говорить о нем. Каждый день это был новый Бен. Его настроение менялось через полчаса: то он надолго погружался в молчание и ходил со скорбным выражением на лице, то его охватывала жажда бурной деятельности. Под конец периода гиперактивности он доводил всю компанию до изнеможения. Сегодня он хотел стать писателем, завтра – изобретателем и математиком, а послезавтра – моряком и водолазом, в остальные дни он желал заниматься всем и сразу. Бен придумывал математические теории, которые даже сам был не в состоянии запомнить, и сочинял приключенческие рассказы, настолько нелепые, что в итоге собственноручно их уничтожал, едва закончив, и устыдившись, что написал подобную ерунду. Он постоянно сыпал оригинальными остротами и сложными каламбурами, которые никогда не повторял дважды. Бен напоминал бездонный сундук, полный сюрпризов – а также загадок, света и тени. Бен был моим лучшим другом и, думаю, остается им и теперь, хотя мы не виделись десятки лет.

О себе же мне почти нечего сказать. Меня зовут просто Йен. Я лелеял только одну скромную мечту: выучиться медицине и стать практикующим врачом. Судьба проявила ко мне благосклонность и дала возможность осуществить ее. Ко мне очень подходят слова, которые однажды написал Бен в своем письме: «Я проходил мимо и видел, что происходит».

Помню, что в конце мая 1932 года семеро членов общества «Чоубар» готовились справить шестнадцатилетие. Шестнадцать лет – роковой рубеж, внушавший трепет, и вместе с тем все ждали его с большим нетерпением.

В шестнадцать лет приют Св. Патрика возвращал нас обществу (формулировка из его устава), чтобы мы обрели самостоятельность, превратившись во взрослых мужчин и женщин. Эта дата имела и другой смысл, который мы очень хорошо понимали: она означала роспуск общества «Чоубар». Летом наши пути расходились, и несмотря на клятвенные обещания и сладкую ложь, которой мы себя убаюкивали, каждый понимал, что связующая нас нить порвется так же быстро, как рассыплется замок из песка на берегу моря.

У меня сохранилась масса приятных воспоминаний о годах, проведенных в приюте Св. Патрика. Даже теперь я иногда ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда в памяти всплывают остроты Бена или фантастические истории, заполнявшие наш досуг во Дворце полуночи. Но, наверное, из множества образов, отказавшихся тускнеть с течением времени, отчетливее всего я запомнил призрачную фигуру, которая часто являлась мне в общей спальне для мальчиков в приюте Св. Патрика. Спальня представляла собой длинную сумрачную комнату с высокими сводами

и напоминала больничную палату. Я все же думаю, что дело в бессоннице. Я страдал ею почти всю жизнь (волшебным образом она отпустила меня два года назад, когда я путешествовал по Европе) и научился замечать, что происходит вокруг, пока другие мирно спят.

Именно там, в длинной неуютной комнате, мне нередко чудилось, будто я различаю бледное свечение, возникавшее в темноте. Я удивлялся и приподнимался, чтобы проводить взглядом светлый блик, ускользавший в противоположный конец спальни. И тогда перед моим взором представал знакомый образ, который мне грезился много раз по ночам. Туманный силуэт женщины, окутанный покровами спектрального света, который медленно склонялся над изголовьем кровати, где глубоким сном почивал Бен. Я изо всех сил старался держать глаза открытыми, и мне казалось, что дама, сотканная из света, по-матерински гладила моего друга по голове. Я вглядывался в ее овальное прозрачное лицо, окруженное сверкающим воздушным ореолом, и женщина поднимала голову и смотрела на меня. Ничуть не пугаясь, я тонул в омуте ее печальных глаз. Лучезарная принцесса улыбалась мне, а затем, погладив на прощание Бена по щеке, исчезала. Призрачная фигура растворялась в воздухе в потоке серебристых слез.

Я воображал, что видение было тенью матери Бена, которую он никогда не знал. И в потаенном уголке сердца я лелеял надежду, что однажды, когда я сумею заснуть, такой же призрак придет приласкать и меня. Это было моим единственным секретом, которым я не поделился ни с кем, даже с Беном.

Последняя ночь общества «Чоубар»

Калькутта, 25 мая 1932 года

Томас Картер, в течение многих лет возглавлявший приют Св. Патрика, мастерски преподавал литературу, историю и арифметику, причем делал это не как узкий специалист-предметник, но как человек, просвещенный во всех областях. Он не освоил лишь одну науку и был не в состоянии растолковать ее азы ученикам – как нужно прощаться. Год за годом он наблюдал за воспитанниками, кого закон выводил из-под его опеки, лишая защиты и вынуждая покинуть стены приюта. Картер читал на лицах детей всю гамму чувств, от надежды и предвкушения до печали и страха. Глядя, как юноши и девушки навсегда переступают порог приюта Св. Патрика, Картер сравнивал их про себя с чистой книгой, в которой судьба разрешала ему написать только первые строки рассказа и никогда не давала возможности его закончить.

Томас Картер производил впечатление человека строгого и сурового, не склонного к проявлению чувств и драматическим речам, однако никто больше него не боялся приближения роковой даты, когда «книги» были вынуждены покинуть его «шкаф». Им предстояло вскоре попасть в неведомые руки, и другие, бессовестные перья сочиняли продолжение истории. И в час, когда наступало время написать эпилог, он часто оказывался печальным и мало соответствовал грезам и ожиданиям, с которыми молодые люди когда-то пускались в самостоятельное плавание по улицам Калькутты.

По опыту он знал, что лучше не пытаться проследить путь своих учеников, когда они выходят из-под его опеки и он больше не может оберегать их. Для Томаса Картера расставание с воспитанниками отдавало горечью разочарования, поскольку он рано или поздно убеждался, что жизнь, отняв у этих детей прошлое, похоже, отнимала у них также и будущее.

В ту знойную майскую ночь, укрывшись в своем кабинете, Томас Картер слышал веселые голоса детей, которые собрались на скромный праздник, организованный во дворе перед домом. Из темной комнаты он смотрел на огни города, сверкавшие под звездным куполом. По небу к горизонту бежала стайка черных туч, напоминавших пятна краски в бокале с прозрачной водой.

Картер, как обычно – уже в который раз, – отклонил приглашение на вечеринку и в молчаливом оцепенении сидел в кресле. Огня он не зажигал, довольствуясь разноцветными отблесками бумажных фонариков со свечками, которыми Вендела и дети украсили деревья во дворике и фасад дома, так что приют Св. Патрика теперь напоминал корабль, расцвеченный флагами по случаю спуска на воду. Картер знал, что успеет произнести прощальную речь. Оставалось еще несколько дней до даты, когда придется выполнить официальный приказ и выставить детей на улицу, откуда некогда он их вызволил.

По традиции, сложившейся в последние годы, Вендела вскоре постучала в кабинет Картера. На сей раз она не стала ждать приглашения и вошла, закрыв за спиной дверь. Картер взглянул на оживленное лицо старшей медсестры и улыбнулся в темноте.

– Мы стареем, Вендела, – промолвил директор приюта.

– Это вы стареете, Томас, – поправила Вендела. – Я взрослею. Не собираетесь все же пойти на праздник? Дети обрадуются. Я сказала им, что у вас невеселое настроение… Хотя, если они меня никогда не слушались, то с чего бы им делать это теперь.

Картер зажег настольную лампу и жестом предложил Венделе сесть.

– Сколько лет мы уже работаем вместе, Вендела? – спросил он.

– Двадцать два года, мистер Картер, – уточнила медсестра. – Гораздо дольше, чем я терпела своего покойного мужа, царствие ему небесное.

Картер посмеялся над шуткой Венделы.

– И как вам удавалось выносить меня столько времени? – поинтересовался Картер. – Не стесняйтесь. Сегодня праздник, и я добрый.

Вендела пожала плечами и потеребила красную полоску серпантина, запутавшуюся в волосах.

– Жалованье совсем неплохое, и я люблю детей. Вы так и не спуститесь, да?

Картер медленно покачал головой.

– Не хочу портить детям удовольствие, – пояснил он. – Кроме того, я не в состоянии вытерпеть фокусы Бена.

– Бен сегодня тихий, – заметила Вендела. – Наверное, загрустил. А дети уже преподнесли Йену билет.

Лицо Картера просветлело. Члены общества «Чоубар» (о подпольном существовании которого, вопреки сложившемуся мнению, Картер давно знал) много месяцев подряд собирали деньги, чтобы купить билет на корабль до Саутгемптона. Они хотели на прощание сделать подарок своему другу Йену. С раннего детства Йен заявлял о своем желании учиться медицине. Картер, по просьбе Изобель и Бена, написал в несколько английских школ. В этих письмах он дал мальчику хорошие рекомендации и ходатайствовал о предоставлении ему стипендии. Уведомление о выделении стипендии пришло год назад, но стоимость путешествия до Лондона превосходила все мыслимые ожидания.

Столкнувшись с подобной проблемой, Рошан предложил ограбить контору мореходной компании, находившуюся в двух кварталах от приюта. Сирах выступил с идеей организовать лотерею. Картер же взял определенную сумму из своих личных накоплений, так же поступила и Вендела. Но денег все равно не хватало.

Тогда Бен решил написать пьесу в трех актах под названием «Призраки Калькутты» – фантастическую галиматью, где умирали даже рабочие сцены. Главную роль леди Уиндмар играла Изобель, персонажей второго плана исполняли остальные члены команды, и один эпизод в наиболее драматической сцене взял на себя Бен. С этим спектаклем импровизированная труппа гастролировала по разным школам Калькутты. Пьеса пользовалась большим успехом у зрителей, чего нельзя сказать о критиках. В результате набралась сумма, которой недоставало для покупки билета Йену. После премьеры Бен разразился пламенным панегириком в честь коммерческого искусства и безошибочного чутья публики, которая моментально распознает истинный шедевр.

– Взяв билет, он расплакался, – сообщила Вендела.

– Йен – прекрасный мальчик, немного неуверен в себе, но парень замечательный. Он с толком распорядится и билетом, и стипендией, – с гордостью заявил Картер.

– Он искал вас. Хотел поблагодарить за помощь.

– Ты ведь ему не проговорилась, что я вложил деньги из своего кармана? – с тревогой спросил Картер.

– Я ему сказала, но Бен тотчас внес поправку, утверждая, что вы растратили весь годовой бюджет на карточные долги, – уточнила Вендела.

Во дворике веселье било ключом. Картер нахмурился.

– Мальчишка – сущий чертенок. Если он отсюда не уйдет, мне придется его выгнать.

– Вы обожаете мальчика, Томас, – засмеялась Вендела, поднимаясь с места. – И он это знает.

Медсестра направилась к двери и у порога обернулась. Она не умела легко сдаваться.

– Почему вы отказываетесь спуститься?

– Спокойной ночи, Вендела, – остудил ее пыл Картер.

– Вы старый зануда.

– Не стоит касаться темы возраста, или мне придется повести себя не по-джентльменски…

Вендела пробормотала что-то неразборчивое, признавая свое поражение, и оставила Картера в одиночестве. Директор приюта Св. Патрика снова погасил лампу у себя на столе и тихо подошел к окну, чтобы в щелку между портьерами посмотреть на праздник. В саду сверкали бенгальские огни, и красноватый свет от фонарей ложился медными бликами на знакомые улыбающиеся лица. Картер вздохнул. Каждому из них полагался проездной билет в тот или иной пункт назначения, хотя никто и не подозревал об этом. Только Йен знал, куда лежит его путь.

– Двадцать минут до полуночи, – объявил Бен.

Он сияющими глазами смотрел на золотистые вспышки петард, которые рассыпались брызгами горящих искр.

– Надеюсь, Сирах припас на сегодня хорошие истории, – сказала Изобель, разглядывая донышко бокала на свет, словно ожидая там что-то найти.

– Самые лучшие, – заверил Рошан. – Это наша последняя ночь. Закрытие общества «Чоубар».

– Интересно, что будет с дворцом, – промолвил Сет.

Много лет ребята иначе как дворцом и не называли старый заброшенный особняк.

– Дай угадаю, – вызвался Бен. – Комиссариат или банк. Всегда, если что-нибудь разрушают, на этом месте обязательно строят банк или комиссариат, разве нет?

К компании присоединился Сирах. Роковое пророчество Бена заставило его задуматься.

– Может, откроют театр, – возразил болезненный юноша, не спуская глаз с Изобель, своей безответной любви.

Бен закатил глаза и покачал головой. Когда выпадал случай польстить Изобель, Сирах забывал о достоинстве.

– А вдруг его не тронут, – предположил Йен. До сих пор он молча слушал друзей, тайком поглядывая на картинку, которую рисовал Майкл на клочке бумаги.

– И каков сюжет? – спросил Бен без тени иронии в голосе.

Майкл в первый раз поднял голову, оторвавшись от рисунка, и взглянул на товарищей. Те смотрели на него так, словно он только что спустился с небес. Майкл застенчиво улыбнулся и показал набросок зрителям.

– Это мы, – пояснил штатный портретист клуба семерых.

Целых пять секунд шестеро членов общества «Чоубар» созерцали картину в благоговейном молчании. Первым отвел глаза от рисунка Бен. Майкл заметил на лице друга непроницаемое выражение, которое появлялось в минуты, когда его одолевали непонятные приступы меланхолии.

– Неужели у меня такой нос? – возмутился Сирах. – У меня совсем другой нос! Этот похож на рыболовный крючок!

– Нос – это все, что у тебя есть, – заверил его Бен, изобразив улыбку. Майкла она не обманула, но ввела в заблуждение остальных. – Не жалуйся. Лиши твою личность выдающегося профиля, и от тебя останется прямая линия.

– Дай посмотреть, – сказала Изобель. Завладев рисунком, она принялась внимательно его изучать в колеблющемся свете фонаря. – Ты такими нас видишь?

Майкл кивнул.

– Ты нарисовал и себя вместе со всеми, но смотришь совсем в другую сторону, – заметил Йен.

– Майкл всегда видит то, что другим недоступно, – сказал Рошан.

– Майкл, а что ты такого разглядел в нас, что больше никто не в состоянии распознать? – поинтересовался Бен.

Присоединившись к Изобель, он придирчиво рассматривал рисунок, сделанный жирным карандашом. Майкл изобразил всю компанию у пруда, в котором отражались их лица. На небе сияла полная луна, вдали терялся лес. Бен вгляделся в расплывающиеся на поверхности воды отражения и сравнил их с лицами ребят, сидевших вокруг маленького озера. Ни у кого из них выражение не соответствовало тому, что отражалось в воде. Голос Изобель, прозвучавший над ухом, вывел его из задумчивости.

– Можно мне оставить его себе, Майкл? – спросила Изобель.

– Но почему тебе? – не согласился Сет.

Бен положил руку на плечо могучему бенгальцу и бросил на него короткий предупреждающий взгляд.

– Пусть берет, – пробормотал он.

Сет кивнул, и Бен дружески похлопал его по спине. При этом он краем глаза наблюдал за элегантно одетой пожилой дамой, которую сопровождала девочка, ровесница самого Бена и его друзей. Дама и девочка вошли во дворик приюта Св. Патрика и направились к крыльцу главного здания.

– Что-то случилось? – тихо спросил Йен, вдруг очутившись рядом.

Бен слегка покачал головой.

– У нас гости, – промолвил он, не спуская глаз с пожилой женщины и ее спутницы. – Или кто-то вроде.

* * *

Томас Картер уже знал о визите, когда Банким постучал в дверь кабинета. Он заметил появление дамы с компаньонкой, поскольку стоял у окна, наблюдая за праздником во дворе. Картер зажег настольную лампу и пригласил помощника войти.

Банким был молодым человеком с ярко выраженными чертами уроженца Бенгалии и живым проницательным взглядом. Он вырос в приюте Св. Патрика и вернулся преподавать физику и математику, проработав несколько лет учителем в разных школах провинции. Удачно сложившаяся судьба Банкима являлась одним из благословенных исключений, которые питали душевные силы Картера на протяжении многих лет. Картер увидел Банкима взрослым человеком, который воспитывал новое поколение детей в тех классах, где сам сидел когда-то. Лучшего вознаграждения за свои труды директор и представить не мог.

– Прошу прощения за беспокойство, Томас, – начал Банким, – но внизу ждет дама, и она утверждает, что ей необходимо вас увидеть. Я сказал ей, что вас нет на месте и у нас сегодня праздник, но она слушать ничего не желает. Она требует встречи с вами, и весьма настойчиво, мягко говоря.

Картер с удивлением посмотрел на помощника и сверился с часами.

– Почти полночь, – отметил он. – Кто эта женщина?

Банким пожал плечами.

– Не знаю, кто эта дама, но я уверен, что она не уйдет, пока вы ее не примете.

– Она не сказала, что ей нужно?

– Нет. Она только попросила меня передать вам это, – ответил Банким, протягивая Картеру блестящую цепочку. – Она сказала, что вы поймете.

Картер взял украшение из рук помощника и поднес к лампе на письменном столе. Круглый золотой медальон был выполнен в виде лунного диска. Спустя несколько секунд его озарило воспоминание. Картер смежил веки, чувствуя, как в груди наливается тяжестью большой ком. У него хранился очень похожий медальон, спрятанный в шкатулке, которая лежала в запертом на ключ серванте в его кабинете. Картер не вынимал медальон уже шестнадцать лет.

– Что-то случилось, Томас? – спросил Банким, обеспокоенный изменившимся выражением лица Картера.

Директор приюта слабо улыбнулся и покачал головой, положив медальон в карман рубашки.

– Ничего, – коротко ответил он. – Попроси даму подняться. Я приму ее.

Банким с недоумением посмотрел на шефа, и на миг Картер испугался, что бывший ученик задаст вопрос, на который он не хотел бы отвечать. Наконец молодой человек кивнул и вышел из кабинета, бесшумно закрыв за собой дверь. Через две минуты в цитадель Томаса Картера вошла Ариами Бозе и откинула с лица покрывало.

Бен внимательно наблюдал за девочкой, которая терпеливо стояла на одном месте под арками у главного входа приюта Св. Патрика. Некоторое время назад на пороге вновь показался Банким и пригласил пожилую особу в дом. Женщина велела спутнице ждать ее возвращения у двери. Инструктаж сопровождался выразительными властными жестами. Пожилая женщина явно пришла к Картеру. Учитывая, что директор приюта свел светскую жизнь к минимуму, она смело могла предположить, что визит в полночь загадочных красавиц (возраст значения не имел) застанет его врасплох. Бен улыбнулся и снова сосредоточил внимание на девушке. Высокая и стройная, она была одета в простое платье, отличавшееся тем не менее неповторимым стилем. Наряд явно был сшит человеком, обладавшим собственным оригинальным вкусом, а не приобретен на каком-нибудь базаре «черного города». Нежные черты девочки (хотя издали лицо не удавалось хорошо рассмотреть) будто писали тонкой кистью, а белая кожа излучала сияние.

– Есть тут кто-нибудь? – прошептал на ухо другу Йен.

Бен, не моргая, кивнул в сторону девушки.

– Почти полночь, – заметил Йен. – Мы собираемся во дворце через несколько минут. Напоминаю, прощальная вечеринка.

Бен с отсутствующим видом наклонил голову.

– Подожди секундочку, – сказал он и решительно зашагал к девочке.

– Бен, – крикнул ему в спину Йен. – Только не сегодня, Бен…

Бен не обратил внимания на призыв друга. Его одолевало любопытство, и желание разгадать загадку возобладало над протокольными тонкостями этикета общества «Чоубар». С ангельской улыбкой примерного ученика он кратчайшим путем направился к гостье. Заметив его приближение, девочка потупилась.

– Здравствуй. Я помощник мистера Картера, ректора Св. Патрика, – торжественно объявил Бен. – Я могу что-то сделать для тебя?

– Вообще-то нет. Твой… коллега уже проводил мою бабушку к директору, – отозвалась девочка.

– Твою бабушку? – переспросил Бен. – Понятно. Надеюсь, ничего страшного не произошло. Я имею в виду, что уже полночь, и я подумал, что, может, что-то случилось.

Девочка слабо улыбнулась и покачала головой. Бен улыбнулся ей в ответ. Она оказалась крепким орешком.

– Меня зовут Бен, – вежливо представился он.

– Шири, – ответила девочка, пристально глядя на дверь, точно ожидала появления бабушки с минуты на минуту.

Бен потер руки.

– Отлично, Шири, – сказал он. – Пока мой коллега Банким провожает твою бабушку в кабинет мистера Картера, позволь тебе предложить наше гостеприимство. Шеф настаивает, что мы должны быть любезны с гостями.

– А ты не слишком молод для помощника ректора? – поинтересовалась Шири, избегая взгляда Бена.

– Молод? – переспросил юноша. – Я польщен, но с сожалением вынужден признать, что мне скоро стукнет двадцать три.

– Никогда бы не сказала, – парировала Шири.

– Это у нас семейное, – пустился в объяснения Бен. – У всей родни кожа не стареет. Например, маму, когда мы вместе идем по улице, принимают за мою сестру.

– Неужели? – воскликнула Шири, подавив нервный смешок. Она не поверила ни единому слову из его болтовни.

– Но что плохого в том, чтобы принять приглашение? – не сдавался Бен. – Сегодня у нас прощальный вечер для тех ребят, кому уже пора уходить. Печально, но перед ними открывается жизнь. Кроме того, это интересно.

Шири подняла на Бена глаза, влажно блестевшие в темноте, и на губах у нее медленно выступила недоверчивая улыбка.

– Бабушка просила меня ждать здесь.

Бен указал на дверь.

– Тут? – уточнил он. – Именно тут?

Шири кивнула, не понимая, куда он клонит.

– Послушай, – начал Бен, всплеснув руками, – мне неприятно об этом говорить, я ведь думал, что не придется вдаваться в подробности. Такие вещи портят репутацию заведения. Но ты мне не оставляешь выбора. Есть проблема – фасад осыпается.

Девушка пораженно уставилась на собеседника.

– Осыпается?

Бен кивнул с серьезным видом.

– На самом деле, – с огорчением на лице подтвердил он. – К большому сожалению. Месяца не прошло, как на том самом месте, где ты стоишь, на миссис Поттс, нашу престарелую кухарку, да хранит ее Господь, упал кусок кирпича, свалившийся с чердака.

Шири расхохоталась.

– С твоего позволения, мне не кажется, что этот несчастный случай может служить поводом для веселья, – холодно заметил Бен.

– Я совершенно не верю тому, что ты наболтал. Ты никакой не помощник ректора, тебе не двадцать три года, и кухарка не попадала под камнепад месяц назад, – бросила ему в лицо Шири. – Ты обманщик и не произнес ни одного правдивого слова с того момента, как заговорил со мной.

Бен тщательно обдумал ситуацию. Первая часть его хитрого плана, как и следовало предполагать, провалилась. И для достижения цели требовалось предпринять обходной маневр, осторожный, но достаточно решительный.

– Хорошо, признаю, что у меня разыгралась фантазия. Но не все из сказанного мною – ложь.

– О, неужели?

– Я не солгал насчет своего имени. Меня зовут Бен. И то, что мы приглашаем тебя в гости, тоже правда.

Шири широко улыбнулась.

– Я с удовольствием приняла бы ваше приглашение, Бен, но я должна ждать здесь. Серьезно.

Мальчик потер руки и сделал вид, что невозмутимо принял отказ.

– Ладно. Я подожду с тобой, – объявил он торжественно. – Если суждено упасть кирпичу, пусть падает на меня.

Шири безразлично пожала плечами и кивнула, вновь обратив глаза к заветной двери. Молчание длилось целую минуту, за это время никто из них не шевельнулся и не открыл рта.

– Жаркая ночь, – промолвил Бен.

Шири повернулась и наградила его довольно сердитым взглядом.

– Ты собираешься простоять тут до утра? – спросила она.

– Давай заключим договор. Пойдем выпьем по бокалу чудесного холодного лимонада со мной и моими друзьями, а потом я оставлю тебя в покое, – предложил он.

– Я не могу, Бен. Правда.

– Мы отойдем всего на двадцать метров, – продолжал уговаривать Бен. – Можем повесить на дверь колокольчик.

– Для тебя это так важно? – спросила Шири.

Бен кивнул.

– Я живу тут последнюю неделю. Я провел в этом доме всю жизнь, а через пять дней останусь совершенно один. Один в полном смысле слова. И я не знаю, доведется ли мне вновь когда-нибудь провести такую же славную ночь в компании друзей. Ты не понимаешь, каково мне.

Шири долго смотрела на него.

– Еще как понимаю, – сказала она наконец. – Веди меня пить лимонад.

Как только Банким – не без колебаний – покинул кабинет, оставив директора наедине с гостьей, Картер налил рюмочку бренди себе и предложил посетительнице. Ариами отказалась и подождала, пока Картер усядется в кресло, спиной к большому окну, под которым дети во дворе продолжали веселиться. Они не подозревали, как неуютно стало в кабинете, где воцарилось ледяное молчание. Картер смочил губы алкоголем и обратил вопросительный взгляд на пожилую женщину. Жизнь нисколько не смягчила властность ее черт, и в глазах все еще отражались отблески внутреннего огня, запомнившегося Картеру по тем временам, когда Ариами была женой его лучшего друга – в эпоху, казавшуюся теперь бесконечно далекой. Они долго сидели лицом к лицу, не вымолвив ни слова.

– Я вас слушаю, – произнес наконец Картер.

– Шестнадцать лет назад мне пришлось доверить вам судьбу мальчика, мистер Картер, – тихим, но твердым голосом начала Ариами. – Принятое мною решение стало одним из самых трудных в моей жизни, и мне известно, что за истекшие годы вы не обманули возложенных на вас надежд. За это время мне ни разу не хотелось изменить ситуацию, ибо я осознавала, что лучше всего мальчику будет именно здесь, под вашим покровительством. Прежде я не имела возможности поблагодарить вас за все, что вы сделали для ребенка.

– Я только выполнял свой долг, – отозвался Картер. – Но сомневаюсь, что вы пришли ко мне среди ночи, чтобы выразить свою признательность.

– Я хотела бы ответить утвердительно, но не могу, – сказала Ариами. – Я пришла потому, что жизни мальчика угрожает опасность.

– Бену?

– Да, раз вы его так назвали. Всем, что он умеет, самим своим существованием, он обязан вам, мистер Картер, – сказала Ариами. – Однако есть нечто, от чего ни вы, ни я больше не сможем его защитить. Прошлое.

Стрелки на часах Томаса Картера сошлись в одну вертикальную линию, показывая двенадцать часов пополуночи. Картер допил бренди и через окно бросил взгляд во двор. Бен разговаривал с какой-то незнакомой девочкой.

– Итак, я вас слушаю, – повторил Картер.

Ариами подобралась, скрестила руки и начала рассказ…

– Целых шестнадцать лет я путешествовала по стране, меняя одно тайное убежище за другим. Две недели назад я получила письмо. Оно застало меня в доме родственников, где я на тот момент прожила около месяца, поправляясь после болезни. Никто не знал о нашем с внучкой временном пребывании в Дели. Открыв письмо, я обнаружила чистый лист бумаги, не испорченный ни единой буквой. Сначала я решила, что произошла ошибка, или кто-то неудачно пошутил. Но рассмотрев конверт, я изменила мнение. На конверте стояли штемпели почтового отделения Калькутты. Чернила на штампе расплылись, и потому часть надписи невозможно было прочесть, но мне удалось разобрать дату: 25 мая 1916 года.

Я спрятала письмо, которому потребовалось шестнадцать лет, чтобы пересечь Индию и найти меня в укромном месте, известном лишь мне. До нынешнего вечера я к нему не прикасалась, и снова взяла в руки сегодня. Слабеющее зрение меня не подвело: на смазанном штемпеле стояла та же самая дата, которая поразила меня в первый раз. Но кое-что изменилось. На листе, в свое время абсолютно чистом, выступил текст, написанный свежими красными чернилами. Они были влажными, так что от легкого прикосновения пальцев появлялись кляксы. «Они уже не дети, старуха. Я вернулся за тем, что принадлежит мне. Уйди с дороги», – эти слова я прочитала в письме до того, как бросить его в огонь.

И тогда я поняла, кто прислал мне письмо. Также я поняла, что настал момент воскресить старые воспоминания, которые я старательно прогоняла от себя последние годы. Не знаю, рассказывала ли я вам когда-нибудь о своей дочери Килиан, мистер Картер. Ныне я всего лишь старая женщина, доживающая свой век, но в иные времена и я была матерью, матерью самого восхитительного создания, когда-либо ступавшего по мостовым этого города. Те дни кажутся мне счастливейшими в моей жизни. Килиан вышла замуж за одного из самых выдающихся мужчин Индии и переехала к нему в дом, который он сам построил, дом совершенно невиданный. Муж моей дочери, Лахаважд Чандра Чаттерджи был инженером и писателем. Он одним из первых спроектировал телеграфную сеть в стране, одним из первых сделал проект электрификации, которая откроет нашим городам дверь в будущее, одним из первых создал систему железных дорог в Калькутте… Он был новатором во всем, за что брался.

Но счастье молодых продлилось недолго. Чандра Чаттерджи погиб во время ужасного пожара, уничтожившего вокзал Джитерс Гейт, что на противоположном берегу реки Хугли. Наверное, вы видели это здание. В настоящее время оно совершенно заброшено, но некогда являлось одним из замечательнейших сооружений в Калькутте – возведенное из революционного металла со множеством уровней, пронизанное туннелями, снабженное системами кондиционирования воздуха и гидравлическими рычагами для стыковки рельсов. Инженеры со всего мира приезжали посмотреть на чудо техники и восхищались им. И все это было творением рук инженера Чандры Чаттерджи.

Вечером, в тот день, когда состоялось официальное открытие Джитерс Гейт, вокзал неожиданно загорелся. Поезд, который вез в Бомбей более трехсот детей-сирот, охватило пламенем, и он оказался навечно погребен во мраке туннелей, уходивших в толщу земли. Из пассажиров поезда не выжил никто. Он до сих пор стоит в темноте где-то в лабиринте подземных галерей на западном берегу Калькутты.

Ночь смерти инженера жители этого города должны запомнить как дату одной из самых больших трагедий, постигших Калькутту. Для многих она стала знаком того, что тьма навсегда накрыла город. Ходили также слухи, будто пожар устроила группа британских денежных магнатов. Новая ветка железной дороги могла нанести им ущерб, продемонстрировав, что морской торговый транспорт, который являлся самым прибыльным делом, начиная со времен лорда Клайва и колониальной компании, находится накануне упадка. Поезд означал будущее. По этим рельсам страна и город однажды могли бы начать путь к мечте, в завтрашний день, свободный от британской оккупации. В ночь, когда сгорела станция Джитерс Гейт, радужные надежды обратились в пепел.

Спустя несколько дней после гибели инженера Чандры моей дочери Килиан, готовившейся родить первенца, стал угрожать некий тип, вышедший из трущоб Калькутты. Негодяй поклялся убить жену и отпрысков человека, которого он винил во всех своих несчастьях и неудачах. Именно он, этот убийца, устроил пожар на станции, погубивший Чандру. Лейтенант Майкл Пик, молодой английский офицер и давний поклонник моей дочери, пытался остановить сумасшедшего, но задача оказалась намного труднее, чем он себе представлял.

Незадолго до родов в дом вломились наемные убийцы и увели дочь. Люди без имени и без совести – таких нетрудно найти на улице, за гроши они сделают что угодно. Целую неделю лейтенант искал Килиан по всем закоулкам Калькутты. Через семь дней, наполненных драматизмом и отчаянием, у Пика возникло ужасное подозрение, которое позже подтвердилось. Убийца бросил мою дочь в недрах руин Джитерс Гейт. Там, среди нечистот и обломков, Килиан дала жизнь мальчику, которого вы вырастили, мистер Картер.

Она произвела на свет мальчика, Бена, и девочку, которую вырастила я, и которой, подобно вам, дала имя. Я назвала малышку так, как мечтала назвать ее мать: Шири.

Лейтенант Пик, рискуя жизнью, сумел вырвать младенцев из рук убийцы. Но преступник, ослепленный гневом, поклялся выследить детей и умертвить, как только они подрастут, чтобы отомстить их покойному отцу, инженеру Чандре Чаттерджи. Он задался целью любой ценой стереть с лица земли саму память о недруге и обо всем, что тот создал.

Килиан умерла, дав обет, что душа ее не найдет покоя, пока она не убедится, что дети ее спасены. Лейтенант Пик, молодой человек, тайно любивший Килиан так же горячо, как и супруг, пожертвовал жизнью, чтобы выполнить ее последнюю волю. Пятого мая 1916 года ему удалось переплыть Хугли и передать мне детей. Какая потом его постигла участь, мне до сих пор неведомо.

Я решила, что единственная возможность сохранить детям жизнь – это разлучить их, скрыв происхождение и место пребывания. Дальнейшая судьба Бена вам известна лучше, чем мне. Что касается Шири, я взяла ее на свое попечение и пустилась в бесконечное скитание по стране. Я воспитала девочку, внушив почтение к памяти великого человека, каким был ее отец, и замечательной женщины, подарившей ей жизнь, моей дочери. Но я никогда не рассказывала Шири больше, чем считала нужным. По наивности я воображала, будто время и расстояние развеют призраки прошлого, но судьбу не обманешь. Получив роковое письмо, я поняла, что мое бегство окончено и пора возвращаться в Калькутту, чтобы предупредить вас о том, что на самом деле происходит. Я не была с вами до конца откровенна в письме, которое написала шестнадцать лет назад, мистер Картер. Но я умолчала о некоторых вещах не из злого умысла. В глубине души я чувствовала, что именно так и следует поступить.

Я взяла с собой внучку, ибо не могла ее оставить одну, поскольку убийца уже знал наш адрес, и мы поехали обратно. Во время путешествия я не могла избавиться от навязчивой мысли, которая обретала все большую ясность, по мере того как мы приближались к Калькутте. Я прониклась убеждением, что теперь, когда Бен и Шири вышли из детского возраста и повзрослели, убийца снова восстал из тьмы, чтобы выполнить давнюю клятву. У меня возникло предчувствие, какое появляется в преддверии беды, что на сей раз никто и ничто его не остановит…

Томас Картер молчал очень долго, рассматривая свои руки, лежавшие на крышке стола. Подняв голову, он убедился, что Ариами сидит на прежнем месте и все, что он слышал, не явилось плодом его воображения. Он подумал, что способен сейчас только на один осмысленный поступок – снова плеснуть в бокал щедрую порцию бренди и выпить в одиночестве за свое здоровье.

– Вы мне не верите…

– Я этого не сказал, – возразил Картер.

– Вы ничего не сказали, – уточнила Ариами. – И это меня беспокоит.

Картер пригубил бренди и спросил себя с недоумением, по какой причине он добрый десяток лет ждал, чтобы открыть пьянящую прелесть крепкого напитка и хранил его в буфете со сдержанным почтением, подобающим реликвии, не имеющей никакого практического смысла.

– Нелегко поверить тому, что вы мне сейчас рассказали, – ответил Картер. – Поставьте себя на мое место.

– Однако вы согласились позаботиться о мальчике шестнадцать лет назад.

– Я согласился позаботиться о сироте, а не поверить в неправдоподобную историю. В этом заключается мой долг. Тут сиротский приют, и я его директор.

– Все так, мистер Картер, – отозвалась Ариами. – В свое время я взяла на себя труд навести справки. Ничто не указывало на появление у вас Бена. Вы не докладывали о нем начальству. Не существовало документов, подтверждавших его поступление в приют. Наверное, у вас имелась причина так поступить, учитывая, что «неправдоподобная история», как вы выразились, не вызвала у вас доверия.

– Жаль огорчать вас, Ариами, но официальные документы существуют. С указанием других дат и обстоятельств. Это государственное учреждение, а не дом волшебника.

– Вы не ответили на мой вопрос, – не отступала Ариами. – Вернее, вы всего лишь дали мне повод задать его снова. Что побудило вас подделать личное дело Бена, если вы не поверили объяснениям, изложенным в моем письме?

– При всем уважении не понимаю, почему я должен вам отвечать.

Ариами посмотрела ему прямо в глаза, Картер попытался избежать пронизывающего взгляда. Горькая улыбка выступила на губах пожилой женщины.

– Вы его видели, – сказала Ариами.

– В истории появился новый персонаж? – с иронией осведомился он.

– Кто кого обманывает, мистер Картер? – спросила в ответ Ариами.

Разговор как будто зашел в тупик. Картер поднялся и сделал несколько шагов по кабинету. Пожилая дама пристально за ним наблюдала.

Картер повернулся к Ариами.

– Допустим, я поверил вашему рассказу. Имейте в виду, это всего лишь допущение. И что, по-вашему, я должен предпринять дальше?

– Отослать Бена, – решительно заявила Ариами. – Поговорить с ним и предупредить. Помочь ему. Я не прошу вас делать что-то такое, чего вы не делали для него в течение последних лет.

– Я должен как следует обдумать ситуацию, – сказал Картер.

– Не раздумывайте слишком долго. Тот человек ждал своего часа шестнадцать лет. Возможно, небольшое промедление не имеет для него значения. А возможно, имеет.

Картер вернулся в кресло и сделал примирительный жест.

– В тот день, когда мы нашли Бена, меня посетил человек по имени Джавахал, – сообщил Картер. – Он спрашивал о мальчике, и я ему ответил, что мы о нем ничего не знаем. Вскоре он ушел и исчез навсегда.

– У этого человека много имен и личин, но цель у него одна, мистер Картер, – сказала Ариами, и глаза ее блеснули сталью. – Я пересекла Индию из конца в конец не для того, чтобы сложа руки смотреть, как умирают дети моей дочери потому, что паре старых дураков не хватило решительности. Простите за грубость.

– Старый я дурак или нет, но мне нужно время, чтобы спокойно подумать. Может, стоит обратиться в полицию.

Ариами вздохнула.

– Нет времени, да и бессмысленно, – сказала она сурово. – Завтра к вечеру мы с внучкой покинем Калькутту. И завтра к наступлению сумерек Бен должен оставить приют и уехать подальше. В вашем распоряжении несколько часов, чтобы поговорить с мальчиком и все подготовить.

– Все не так просто, – не согласился Картер.

– Проще некуда: если вы с ним не поговорите, это сделаю я, мистер Картер, – пригрозила Ариами, направляясь к двери. – И я молюсь, чтобы страшный человек не объявился до того, как забрезжит рассвет.

– Завтра я поговорю с Беном, – пообещал Картер. – Больше я ничего не могу сделать.

С порога комнаты Ариами послала ему последний взгляд.

– Завтра уже наступило, мистер Картер.

– Тайное общество? – переспросила Шири. Глаза ее искрились любопытством. – Я думала, что тайные общества существуют только в многотомных романах.

– Вон сидит Сирах, наш специалист по теме. Он мог бы разубеждать тебя часами, – сказал Йен.

Сирах серьезно кивнул, будто подтверждая, что его познания в данной области не имеют границ.

– Ты слышала что-нибудь о франкмасонах? – поинтересовался он.

– Ради Бога, – вмешался Бен, – Шири подумает, что мы сборище колдунов в капюшонах.

– А вы не такие? – рассмеялась девочка.

– Нет, – торжественно ответил Сет. – Общество «Чоубар» преследует две весьма благовидные цели: помогать друг другу и остальным и делиться знаниями, чтобы обеспечить хорошие перспективы в будущем.

– А разве не эти же самые цели декларировали все величайшие злодеи в мире? – вымолвила Шири.

– Только в последние две-три тысячи лет, – вставил Бен. – Сменим тему. Эта ночь особенная для общества «Чоубар».

– Сегодня мы расходимся, – объявил Майкл.

– Мертвые говорят, – поразился Рошан.

Шири с удивлением смотрела на компанию незнакомых ребят. Ее весьма забавляло, с каким удовольствием они пикируются между собой.

– Майкл хочет сказать, что сегодня состоится последнее собрание общества «Чоубар», – пояснил Бен. – Оно существует семь лет, и теперь занавес опускается.

– Подумать только, стоило мне напасть на тайное общество, как выясняется, что оно на грани роспуска, – воскликнула Шири. – И нет времени, чтобы в него вступить.

– А никто и не говорил, что мы принимаем новых членов, – поспешила внести ясность Изобель. До сих пор она молча слушала беседу, не спуская глаз с чужачки. – Более того, если бы не эти болтуны, нарушившие одну из заповедей «Чоубар», ты бы никогда о нем не узнала. Видят юбку и становятся мягкими как воск.

Шири послала Изобель примирительную улыбку, оценив легкую враждебность, которую девочка к ней проявляла. Трудно смириться с потерей исключительного статуса.

– Вольтер говорил, что самые ярые женоненавистники – женщины, – небрежно обронил Бен.

– И кто такой, черт побери, Вольтер? – огрызнулась Изобель. – Подобная глупость только тебе могла прийти в голову.

– Слышу глас невежества, – отозвался Бен. – Впрочем, может, Вольтер выразился не совсем так…

– Хватит воевать, – вмешался Рошан. – Изобель права. Мы не должны были распускать язык.

Шири с тревогой наблюдала, как за несколько секунд теплая атмосфера компании подернулась ледком.

– Я не хотела стать причиной ссоры. Лучше мне пойти к бабушке. Я уже забыла все, что вы мне говорили, – сказала она, возвращая бокал с лимонадом Бену.

– Не так быстро, принцесса, – воскликнула Изобель у нее за спиной.

Шири повернулась и встретилась лицом к лицу с девочкой.

– Теперь, когда ты знаешь кое-что, ты должна узнать все и сохранить секрет, – проговорила Изобель со смущенной улыбкой. – Я извиняюсь за то, что сказала раньше.

– Отличная мысль, – заключил Бен. – Давайте.

Шири изумленно вскинула брови.

– Она должна заплатить вступительный взнос, – напомнил Сирах.

– У меня нет денег…

– Мы не церковь, дорогая, нам не нужны твои деньги, – сказал Сет. – Цена другая.

Шири обвела взглядом компанию в поисках ответа. Выражение лиц ребят было весьма загадочным. Йен дружелюбно улыбнулся гостье.

– Успокойся, ничего плохого, – пояснил мальчик. – Члены общества «Чоубар» после полуночи собираются в своей тайной резиденции. Мы все платили вступительный взнос.

– А что у вас за тайная резиденция?

– Дворец, – ответила Изобель. – Дворец полуночи.

– Никогда о таком не слышала.

– А о нем больше никто, кроме нас, и не слышал, – проворчал Сирах.

– И какова цена?

– Повесть, – ответил Бен. – Таинственная история, которую ты никогда никому не рассказывала. Ты поделишься с нами, и твой секрет никогда не выйдет за пределы общества «Чоубар».

– Тебе есть что рассказать? – с вызовом спросила Изобель, покусывая нижнюю губу.

Шири снова поглядела на шестерых ребят и девушку, вопросительно смотревших на нее, и кивнула.

– У меня есть одна история, ничего подобного вы наверняка не слышали, – ответила она наконец.

– Тогда вперед, – сказал Бен, потирая руки.

Пока Ариами Бозе объясняла Картеру причину, вынудившую ее с внучкой вернуться в Калькутту после многолетней отлучки, семеро членов общества «Чоубар» вели Шири сквозь заросли кустарника, окружавшего Дворец полуночи. В глазах гостьи дворец выглядел всего-навсего старым заброшенным особняком. Сквозь прорехи в крыше виднелось небо, усеянное звездами, а среди извилистых теней проступали фрагменты горгулий, колонн и рельефов – жалкие руины архитектурного великолепия некогда царственного сооружения, от былого величия которого остались одни воспоминания.

Ребята пересекли сад, пробравшись по узкой тропинке, протоптанной среди зарослей дикого кустарника. Нависавшие над головой ветви образовывали зеленые своды, превращая дорожку в своеобразный туннель, который выводил прямо к парадному входу в дом. Легкий ветерок играл листьями на деревьях и свистел под каменными аркадами дворца. Бен повернулся к гостье и посмотрел на нее с широкой улыбкой.

– Ну и как тебе? – спросил он с нескрываемой гордостью.

– Неплохо, – сказала Шири, не желая портить мальчику настроение.

– Превосходно, – поправил Бен и продолжил путь, не потрудившись оценить свежим взглядом достоинства штаб-квартиры общества «Чоубар».

Шири улыбнулась про себя и послушно пошла следом. Она с удовольствием думала о знакомстве с ребятами и с новым местом, которое годами, в точно такие же ночи, как нынешняя, служило им убежищем и храмом. Вместе с руинами и воспоминаниями, пропитавшими выщербленные камни, это место создавало атмосферу волшебства и ирреальности происходящего, свойственную сохранившимся в памяти расплывчатым картинам первых лет жизни. Для Шири не имело значения, что ее приключение продлится лишь одну ночь: она горела желанием заплатить вступительный взнос в общество «Чоубар», уже практически прекратившее существование.

– Моя история на самом деле – это история моего отца. Они нераздельно связаны. Я никогда не видела отца, и все, что помню о нем, узнала из уст бабушки, а также из его книг и записей. Возможно, вам это покажется странным, но ближе человека у меня в этом мире нет. И хотя он умер до моего рождения, я верю, что он дождется дня, когда я присоединюсь к нему и смогу убедиться, что он всегда был таким, каким я его представляла: лучшим человеком на земле.

Мы с вами очень похожи. Я выросла не в приюте, однако никогда не знала, что такое настоящий дом. Месяцами мне даже не с кем было поговорить, кроме бабушки. Мы жили в поездах, в чужих домах, на улице, не имея ни цели пути, ни места, которое называется очагом и куда мы могли бы вернуться. В течение долгих лет единственным моим другом оставался отец. Как я уже говорила, хотя его давно нет на свете, я очень многое почерпнула из его книг и воспоминаний бабушки о нем.

Моя мать умерла, как только произвела меня на свет. И я привыкла жить с мучительным осознанием, что не помню ее. Я могу представить, какая она была, лишь по тому образу, который запечатлен в книгах отца. Из всех его работ – трудов по инженерному делу и толстенных томов, которых я никогда не понимала, – больше всего мне нравится маленький сборник рассказов. Эту книжку он назвал «Слезы Шивы». Отец написал ее, когда ему еще не исполнилось тридцати пяти лет. Он тогда планировал сооружение первой железнодорожной линии в Калькутте и разрабатывал революционный проект вокзала из стали, который он мечтал построить в городе. Маленькое издательство в Бомбее выпустило крошечный тираж в шестьсот экземпляров, причем отец не получил за это ни рупии. У меня сохранилась одна книга – небольшой томик в черной обложке. На корешке золотыми буквами написано: «Слезы Шивы», Л. Чандра Чаттерджи.

Книга состоит из трех частей. В первой речь идет о его проекте нового государства, построенного в духе прогресса на основе новейших технологий, в частности железнодорожного сообщения и электричества. Отец назвал первую часть «Моя страна». Во второй части говорится о доме, чудесном жилище, которое он задумал построить для себя и своей семьи в будущем, когда разбогатеет, чего он страстно желал. Отец описал каждый уголок дома, каждую комнату, все предметы в таких подробностях, каких не найти на планах архитектора. Часть называлась «Мой дом». И третья, озаглавленная «Мой разум», являлась сборником сказок и басен. Отец писал их с юности. Больше всех я люблю притчу, которая дала заглавие всей книге. Она очень короткая, и я вам ее расскажу.

«Давным-давно случилось так, что Калькутту постиг ужасный мор, истреблявший детей. Жители города постепенно старились, а надежды на будущее почти не осталось. Чтобы спасти город, Шива пустился в долгий путь в поисках лекарства от болезни. Во время странствий его подстерегали многочисленные опасности. Трудности, которые ему пришлось преодолевать, были столь велики, что он провел в далеких краях многие годы. Вернувшись наконец в Калькутту, он обнаружил большие перемены. В его отсутствие с другого конца света в город прибыл колдун. Он привез с собой чудодейственное лекарство и продавал жителям, назначив очень высокую цену: души детей, отныне рождавшихся здоровыми.

И это зрелище предстало глазам Шивы. Там, где раньше росли джунгли и стояли лачуги из самана, ныне располагался город, такой огромный, что его невозможно было охватить взглядом, он простирался от края до края горизонта. Город дворцов. Шива, завороженный зрелищем, решил перевоплотиться в человека и обойти улицы, вырядившись нищим, чтобы познакомиться с новыми жителями города – детьми, которые родились благодаря лекарству колдуна и чьи души ему принадлежали. Но Шиву ожидало величайшее разочарование.

Шесть дней и семь ночей нищий ходил по улицам Калькутты и стучал в двери дворцов, но все они оставались закрытыми. Никто не хотел слушать его, он стал объектом насмешек и презрения. Отчаявшись, он бродил по огромному городу и обнаружил бедность, ничтожество и мрак, таившиеся в душах жителей. Он глубоко опечалился и в последнюю ночь решил навсегда покинуть город.

Пустившись прочь, он заплакал. Он шел, не замечая, что за ним тянется след из слезинок, затерявшийся в джунглях. К рассвету слезы Шивы превратились в лед. Когда же люди осознали, что натворили, они пожелали исправить ошибку, сохранив ледяные слезы как величайшее сокровище в святилище. Но слезинки одна за другой таяли в руках. С тех пор в городе никогда не бывало льда.

С того дня могучее проклятие накрыло город, боги навсегда отвернулись от него, оставив во власти духов тьмы. Немногие оставшиеся мудрые и благородные люди молились, чтобы однажды ледяные слезы Шивы вновь пролились с неба и сняли проклятие, превратившее Калькутту в отверженный город…»

Эту притчу я всегда любила больше других сочинений отца. Она, возможно, самая простая, но лучше всех передает суть того, что значит для меня отец поныне и впредь, до конца моей жизни. И я, словно жители проклятого города, которым пришлось заплатить за прошлое, тоже с нетерпением жду мгновения, когда надо мной прольются слезы Шивы и освободят от одиночества. А тем временем я мечтаю увидеть дом, который отец построил сначала в воображении, а потом, много лет спустя, в каком-то из кварталов на севере Калькутты. Я не сомневаюсь, что дом существует, хотя бабушка всегда это отрицала. И кое о чем она не догадывается. Я думаю, что отец описал в книге участок земли, где собирался построить дом. И он находится здесь, в «черном городе». Я с детства мечтаю обойти дом и увидеть воочию все, что знаю наизусть по описанию: библиотеку, комнаты, рабочее кресло отца…

Вот моя история. Я ни одной душе ее не рассказывала, потому что было некому. До сегодняшнего дня.

* * *

Когда Шири закончила свою повесть, сумрак, наводнявший дворец, помог скрыть слезы, выступившие на глазах некоторых членов общества «Чоубар». Ребята как будто не осмеливались нарушить звенящую тишину, наступившую после того, как девочка умолкла. Шири натянуто засмеялась и посмотрела Бену в лицо.

– И что, я заслужила право вступить в общество «Чоубар»? – несмело спросила она.

– Лично я считаю, что ты заслуживаешь стать его почетным членом, – ответил он.

– А дом действительно существует, Шири? – задал вопрос Сирах, воодушевленный идеей.

– Уверена, что да, – сказала девочка. – И я намерена его найти. Ключ находится где-то на страницах книги отца.

– Когда? – уточнил Сет. – Когда начнем искать?

– Прямо завтра, – решила Шири. – С вашей помощью, если вы согласны…

– Тебе понадобится помощь человека, который умеет думать, – заметила Изобель. – Можешь на меня рассчитывать.

– А я специалист по замкам, – сообщил Рошан.

– Я могу найти карты в муниципальном архиве начиная с момента создания правительства в 1859 году, – вставил Сет.

– А я сумею определить, есть ли в доме тайна или что-то сверхъестественное, – похвастался Сирах. – Может, он заколдованный.

– Я могу нарисовать в точности, как он выглядит, – сказал Майкл. – Планы. По книге, я имею в виду.

Шири улыбнулась и поглядела на Бена с Йеном.

– Ладно, – сказал Бен, – должен же кто-то руководить операцией. Готов взвалить это на свои плечи. А Йен смажет йодом ранку, если вы ее получите.

– Наверное, вы не признаете слово «нет», – сказала Шири.

– Мы вычеркнули это слово из словаря в библиотеке Св. Патрика шесть месяцев назад, – заявил Бен. – Ты теперь член общества «Чоубар». Твои трудности – наши трудности. Общее командование.

– Я думал, мы распускаем общество, – напомнил Сирах.

– Декретом номер один его существование продлевается ввиду непредвиденных обстоятельств, – ответил Бен, сверкнув на приятеля глазами.

Сирах скрылся в тени.

– Хорошо, – сдалась Шири. – Но сейчас нам надо вернуться.

Взгляд, которым Ариами встретила Шири и общество «Чоубар» в полном составе, мог бы заморозить поверхность Хугли в разгар дня. Пожилая дама застыла в карауле у парадных дверей в компании с Банкимом. По выражению лица учителя Бен понял, что нужно срочно придумывать разумное объяснение и каяться, чтобы спасти новую подругу от явно светившего ей нагоняя. Бен вышел вперед, слегка опередив товарищей, и пустил в ход свою самую обаятельную улыбку.

– Это моя вина, госпожа. Мы только хотели показать вашей внучке сад за домом, – сказал Бен.

Ариами не удостоила его вниманием и обратилась непосредственно к Шири.

– Я тебе велела ждать тут и не двигаться, – набросилась на девочку старуха с горящим от гнева лицом.

– Мы отошли всего метров на двадцать, госпожа, – привел свой аргумент Йен.

Ариами уничижительно посмотрела на него.

– Я тебя не спрашиваю, мальчик, – отрезала она без тени вежливости.

– Мы сожалеем, что доставили беспокойство, госпожа, мы вовсе не хотели… – не отступал Бен.

– Хватит, Бен, – вмешалась Шири. – Я сама умею говорить.

Враждебное лицо пожилой женщины на мгновение исказилось. Это обстоятельство не ускользнуло от ребят. Ариами поманила Бена. Даже в тусклом свете фонарей, горевших в саду, было видно, как она побледнела.

– Ты Бен? – спросила она тихо.

Мальчик кивнул, скрывая удивление. Он выдержал пристальный взгляд непроницаемых глаз старухи. В них не было гнева, только печаль и тревога. Ариами взяла внучку за руку и потупилась.

– Нам пора идти, – сказала она. – Попрощайся с друзьями.

Члены общества «Чоубар» помахали девочке на прощание, Шири робко улыбалась, уходя вслед за Ариами Бозе, тащившей ее за руку. Вскоре они затерялись на темных улицах города. Йен приблизился к Бену. Тот стоял в задумчивости, глядя вслед удаляющимся фигурам Шири и Ариами. Их силуэты были уже едва различимы в темноте.

– Мне показалось, что эта женщина испугалась, – промолвил Йен.

Бен кивнул.

– А кто не испугается в такую ночь, как эта? – задал он риторический вопрос.

– Полагаю, всем нам сейчас лучше отправиться спать, – объявил Банким, стоявший на пороге двери.

– Это пожелание или приказ? – уточнила Изобель.

– Вы прекрасно знаете, что мои пожелания для вас – приказ, – твердо сказал Банким, указывая внутрь здания. – Домой.

– Деспот, – пробурчал Сирах себе под нос. – Наслаждайся напоследок своей властью, ибо дни ее сочтены.

– Хуже всего те, кто любит покомандовать, – добавил Рошан.

Банким с улыбкой ждал, пока семеро ребят один за другим войдут в дом, пропустив мимо ушей их возмущенное ворчание. Бен последним переступил порог, обменявшись с Банкимом понимающим взглядом.

– Как бы они ни жаловались, – сказал он, – дней через пять им будет не хватать твоих полицейских замашек.

– И тебе тоже, Бен, – рассмеялся Банким.

– Мне уже не хватает, – пробормотал Бен про себя, поднимаясь по лестнице, которая вела в спальни на втором этаже. Он прекрасно осознавал: пройдет всего неделя, и ему больше не доведется пересчитывать эти двадцать пять ступеней, знакомых до последней трещины.

Среди ночи Бен неожиданно проснулся. Комнату наполняли прозрачные голубоватые сумерки. Мальчику показалось, будто его лицо овеяло холодом, словно кожи коснулось невидимое дыхание какого-то существа, прятавшегося в темноте. Сноп неверного рассеянного света проникал сквозь узкое прямоугольное окно и рисовал на стенах и потолке зала тысячу пляшущих теней. Протянув руку, Бен взял с прикроватной тумбочки часы и поднес циферблат к полосе лунного света. Стрелки показывали три часа.

Бен вздохнул, почувствовав, что остатки сна необратимо испарились, как капли росы на утреннем солнце. Он подозревал, что на одну ночь Йен заразил его своей бессонницей. Он смежил веки и принялся перебирать в памяти картины недавно закончившегося праздника, надеясь на их благотворное усыпляющее действие. Именно в этот момент он в первый раз услышал необычный звук и привстал, прислушиваясь к странной вибрации, исходившей от шелестевших листьев в саду.

Бен отбросил простыни и медленно приблизился к окну. Он различил слабое позвякивание погашенных фонарей, висевших на ветвях деревьев, и отдаленное эхо, похожее на хор детских голосов, сотен голосов, смеявшихся и говоривших в унисон. Бен прислонился лбом к стеклу и сквозь туман осевшего на его поверхности дыхания мальчик увидел в центре двора неподвижный силуэт худого высокого человека в черной тунике, смотревшего прямо на него. Бен вздрогнул и отступил назад. Вдруг в центре оконного стекла появилась маленькая дырочка, и от нее на глазах мальчика во все стороны поползла сеть трещин, которая разрасталась, оплетая прозрачную поверхность, словно плющ или паутина, сотканная сотней невидимых лап. У Бена волосы на затылке встали дыбом и дыхание участилось.

Мальчик оглянулся по сторонам. Все его товарищи лежали неподвижно и крепко спали. Вновь послышались отдаленные голоса детей. Тут Бен заметил, что через трещины в стекле в комнату проникает вязкий туман, напоминая сочащийся сквозь шелковую ткань голубоватый дым. Бен снова подошел к окну и попытался рассмотреть, что происходит во дворе. Незнакомец все еще стоял на месте. На сей раз он вскинул руку и помахал Бену, и его длинные тонкие пальцы вспыхнули ярким пламенем. Бен застыл, завороженный, не в силах оторвать взор от этого зрелища. И лишь когда человек повернулся к нему спиной и стал удаляться в темноту, Бен опомнился и выбежал из спальни.

Коридор был пуст и едва освещен газовым фонарем – этот образчик старого оборудования Св. Патрика чудом пережил кампанию по модернизации последних лет. Бен со всех ног бросился вниз по лестнице, промчался по анфиладе столовых и выскочил во двор через боковую дверь приютской кухни – как раз, чтобы увидеть, как темная фигура исчезает в темном переулке, огибавшем здание приюта с тыла. Силуэт незнакомца заволокло плотным туманом, поднимавшимся от решеток канализации. Бен поспешил следом и нырнул в туман.

Он пробежал метров сто по туннелю из холодного клубящегося тумана и оказался на большом пустыре, простиравшемся к северу от приюта Св. Патрика. Он служил свалкой всякого хлама, а также цитаделью для самых обездоленных жителей севера Калькутты, ютившихся в хибарах и шалашах из деревянных обломков и щебня. Бен шел, огибая топкие лужи, которые были на дороге, петлявшей по запутанному лабиринту лачуг из самана, полуобгоревших и необитаемых. Наконец он очутился в том месте, куда Томас Картер настоятельно не рекомендовал им ходить. Детские голоса доносились откуда-то из развалин этого царства грязи и бедности.

Бен шагнул в узкий проход между двумя разрушенными бараками и резко остановился, ибо он нашел то, что искал. Перед ним открылось бескрайнее поле – кладбище старых хибар, сровнявшихся с землей. В центре пустынного пространства, как пар дыхания невидимого в темноте дракона, вилось голубое туманное облако. Оттуда и доносился хор сотен детских голосов. Только Бен больше не слышал смеха и песен – из голубого тумана вырывался страшный крик обезумевших от ужаса детей, оказавшихся в смертельной ловушке. Холодный ветер с силой швырнул мальчика о стену лачуги. В глубине пульсирующего облака родился оглушительный грохот большой стальной машины, от которого содрогнулась земля у него под ногами.

Бен зажмурился и снова открыл глаза, решив, что стал жертвой галлюцинации. Из облака возник поезд из раскаленного металла, объятый пламенем. Мальчик увидел в окнах вагонов искаженные в агонии десятки лиц детей, плененных в стальном корпусе. Пылающие угли разлетались фейерверком в разные стороны. Взгляд Бена скользнул вдоль длинного тела состава и задержался на локомотиве – грандиозном стальном сооружении, которое медленно плавилось, точно брошенная в очаг восковая фигурка. В кабине локомотива, в горниле огня неподвижно застыла фигура человека, которого Бен видел во дворе. Теперь незнакомец радушно раскрывал ему объятия.

Бен почувствовал жар пламени на щеках и зажал руками уши, чтобы заглушить сводящий с ума вой детей. Огненный поезд пересек безлюдную равнину и, к ужасу Бена, во весь опор устремился к приюту Св. Патрика. Поезд летел с безудержной яростью зажигательного снаряда. Бен побежал за ним, уклоняясь от искр и брызг расплавленного железа, дождем поливавших окрестности. Но его ноги не могли угнаться за поездом, который рвался к приюту, увеличивая скорость и окрашивая небо багрянцем на своем пути. Бен остановился и закричал изо всех сил, чтобы предостеречь тех, кто мирно спал в доме, не ведая о надвигающейся катастрофе. Он с отчаянием смотрел, как стремительно сокращалось расстояние между поездом и приютом, и понял, что через несколько мгновений стальное чудовище разнесет здание в пыль и отправит на небеса его обитателей. Бен упал на колени, испустив последний отчаянный вопль, и в бессилии наблюдал, как поезд врывается на задний двор приюта Св. Патрика и неумолимо приближается к толстой стене заднего фасада.

Бен приготовился к худшему, но он и представить не мог, какое зрелище предстанет перед его глазами через десятые доли секунды.

Взбесившийся поезд, окутанный вихрями пламени, врезался в стену, исторгнув феерический фонтан искр. Поезд проскользнул сквозь красный кирпич кладки, словно лента дыма растворяясь в воздухе. С ним исчезли вопли детей и оглушительный рев локомотива.

Через две секунды вновь наступила кромешная тьма. Силуэт приютского здания – целого и невредимого – обозначился на ночном небе в свете далеких огней «белого города» и Майдана, лежавшего в сотнях метров к югу. Туман втянулся в трещины в стене, и вскоре не осталось ни малейших следов драмы, разыгравшейся на глазах Бена. Мальчик медленно подошел к стене и приложил ладонь к неповрежденной поверхности. Электрический разряд ударил ему в руку и сбил с ног. Бен увидел, как на стене проступил черный, дымящийся след его ладони.

Поднявшись с земли, мальчик почувствовал, что сердце его бьется учащенно, а руки дрожат. Он глубоко вздохнул и вытер слезы, выступившие от удара током. Спустя некоторое время, решив, что уже достаточно успокоился, Бен неспешно обогнул здание и зашагал обратно к черному входу. Применив трюк, которому его научил Рошан, он благополучно справился с внутренней щеколдой, потихоньку открыв ее, в темноте миновал кухню и коридор и наконец очутился у подножия лестницы. В приюте по-прежнему стояла тишина. Выходило, что кроме него никто не услышал грохота поезда.

Мальчик вернулся в спальню. Друзья его безмятежно спали. На оконном стекле не было ни единой трещины. Бен бегом пересек спальню и, задыхаясь, рухнул на кровать. Он снова взял часы с тумбочки и снова проверил, который час. Он мог бы поклясться, что отсутствовал в здании минут двадцать. Но стрелки показывали три часа, как в тот момент, когда он проснулся. Бен поднес часы к уху и услышал ровное тиканье механизма. Положив их на место, он попытался привести в порядок свои мысли. Бен усомнился, что действительно стал свидетелем фантастического явления и воочию видел поезд, объятый пламенем. Может, он никуда не выходил из спальни и вся сцена ему приснилась? Глубокое дыхание ребят в комнате и невредимое стекло как будто полностью это подтверждали. Возможно также, что он стал жертвой собственного воображения. В смятении чувств Бен закрыл глаза и тщетно попытался заснуть, понадеявшись, что если он притворится спящим, то тело попадется на удочку.

На рассвете, когда солнце едва забрезжило над «серым городом», мусульманским кварталом в восточной части Калькутты, Бен выскочил из постели и помчался на задний двор, чтобы при дневном свете осмотреть стену здания. Никаких следов поезда он не обнаружил. Бен уже был готов признать, что в самом деле видел сон – необычайно яркий, но именно сон. Как вдруг краем глаза заметил небольшое темное пятно на стене. Мальчик подошел поближе и узнал отпечаток своей руки, явственно вырисовывавшийся на глинистой кладке. Бен вздохнул и поспешил вернуться в спальню, чтобы разбудить Йена, который в первый раз за много недель смог забыться в объятиях Морфея. В ту ночь он против обыкновения спал как убитый, избавленный от навязчивой бессонницы.

В свете дня очарование Дворца полуночи поблекло. То, что дом знавал лучшие времена, бросалось в глаза с безжалостной очевидностью. Члены общества «Чоубар» могли бы испытать настоящее потрясение, увидев свой волшебный островок без флера таинственности, которым окутывали его звездные ночи Калькутты. Однако рассказ Бена смягчил шок от столкновения с реальностью. Ребята слушали в почтительном молчании. Лица их выражали гамму эмоций, от удивления до недоверчивости.

– И пропал в стене, словно был сделан из воздуха? – переспросил Сет.

Бен кивнул.

– Это самая невероятная история из всех, что ты выдумал за последний месяц, Бен, – заметила Изобель.

– Я ничего не выдумывал. Я это видел, – возразил он.

– Никто не сомневается, Бен, – примирительно сказал Йен. – Но мы все спали, и никто не слышал ни звука. Даже я.

– Вот что невероятнее всего, – оживился Рошан. – Может, Банким подмешал что-то в лимонад?

– Вы не можете отнестись к этому серьезно? – уточнил Бен. – Я видел след руки.

Никто не ответил. Бен перевел взгляд на тщедушного астматика – того члена общества, кто был наиболее доверчив, когда речь шла о сверхъестественных явлениях.

– Сирах? – требовательно обратился к нему Бен.

Мальчик вскинул голову и посмотрел на остальных, оценивая обстановку.

– В Калькутте не первый раз происходит что-то подобное, – заявил он. – Вспомним, например, легенду о Гастингс-Хаусе.

– Не понимаю, какая связь между этими историями, – не поддержала его Изобель.

Легенду о Гастингс-Хаусе, старой резиденции губернатора провинции, находившейся к югу от Калькутты, Сирах любил больше всех. Пожалуй, она была самой знаковой легендой о привидениях – таинственной и леденящей кровь – именно такой, какой должна быть настоящая история о привидениях и какие попадаются крайне редко.

Как гласило местное предание, по ночам в полнолуние призрак Уоррена Гастингса, первого губернатора Бенгалии, прибывал в карете к парадному крыльцу своего бывшего особняка в Алипуре[14]. В доме дух исступленно разыскивал важные документы, пропавшие в бурные дни его правления.

– Жители города видели его в течение десятков лет, – не согласился Сирах. – Это так же точно, как и то, что в сезон муссонов затопляет улицы.

Между членами общества «Чоубар» возникла жаркая перепалка по поводу видения, посетившего их друга. От участия в обсуждении воздержался лишь сам Бен. Через несколько минут, когда все возможности для разумного диалога были исчерпаны, лица участников словесной баталии повернулись к фигуре в белом, наблюдавшей за ними с порога зала без потолка, где они собрались. Один за другим спорщики замолчали.

– Я не хотела вас прерывать, – сказала Шири несмело.

– Слава богу, что прервала, – отозвался Бен. – Мы всего лишь спорили. Для разнообразия.

– Я слышала окончание, – призналась Шири. – Ты что-то видел ночью, Бен?

– Уже не знаю, – честно сказал мальчик. – А ты как? Тебе удалось ускользнуть от бдительного ока бабушки? Мне показалось, что ночью мы поставили тебя в затруднительное положение.

Шири улыбнулась, покачав головой.

– Бабушка очень добрая, но иногда она поддается навязчивым идеям. Она уверена, что меня на каждом шагу окружают опасности, – пояснила Шири. – Она не знает, что я здесь. Поэтому я ненадолго.

– Почему? Мы собирались пойти сегодня на пристань, ты могла бы к нам присоединиться, – заявил Бен к удивлению остальных ребят, впервые слышавших о таких планах.

– Я не могу отправиться с вами, Бен. Я пришла попрощаться.

– Что? – воскликнули в унисон несколько голосов.

– Завтра мы уезжаем в Бомбей, – сказала Шири. – Бабушка считает, что оставаться в этом городе небезопасно, и нам нужно его покинуть. Она запретила мне снова видеться с вами, но мне не хотелось уезжать, не попрощавшись. За десять лет вы – мои единственные друзья, пусть только на одну ночь.

Бен потрясенно уставился на нее.

– Едете в Бомбей? – вскипел он. – Зачем? Твоя бабушка хочет стать кинозвездой? Это вздор!

– Боюсь, что нет, – печально подтвердила Шири. – Я пробуду в Калькутте всего несколько часов. Надеюсь, вы не станете возражать, если я проведу их с вами.

– Мы были бы в восторге, если бы ты вообще осталась, Шири, – сказал Йен, выразив общее мнение.

– Минутку! – закричал Бен. – С какой стати нам прощаться? Всего несколько часов в Калькутте? Невозможно, барышня. Ты можешь прожить сто лет в этом городе, не поняв и половины того, что тут творится. Ты не должна уезжать просто так. Особенно теперь, когда стала полноправным членом общества «Чоубар».

– Скажи это моей бабушке, – промолвила Шири со смирением.

– Что я и собираюсь сделать.

– Гениальная идея, – оценил Рошан. – Ночью ты выступил как нельзя лучше.

– Маловерные, – пожаловался Бен. – А как насчет клятв нашего общества? Нужно помочь Шири найти дом ее отца. Никто не уедет из города, пока мы не найдем дом и не раскроем его тайны. Точка.

– Я – за, – высказался Сирах. – Но как ты собираешься достичь цели? Пригрозишь бабушке Шири?

– Порой слова сильнее шпаги, – заявил Бен. – Кстати, кто это сказал?

– Вольтер? – съязвила Изобель.

Бен не обратил внимания на иронию.

– Так кому принадлежат мудрое изречение? – спросил Йен.

– Ясно, что не мне. Мистеру Картеру, – пояснил Бен. – Скажем, с твоей бабушкой будет разговаривать именно он.

Шири потупилась и покачала головой.

– Не выйдет, Бен, – сказала девочка безнадежно. – Ты не знаешь Ариами Бозе. В упорстве с ней никто не сравнится. Упрямство у нее в крови.

Бен вкрадчиво улыбнулся, и глаза его заблестели на ярком полуденном солнце.

– А я еще упрямее. Подожди, увидишь меня в деле и переменишь свое мнение, – промурлыкал он.

– Бен, ты хочешь впутать нас в неприятности, – предостерег Сет.

Бен высокомерно вскинул брови и поочередно посмотрел на каждого из присутствующих, подавляя в зародыше бунтарские мысли, которые могли посетить друзей.

– Кому есть что добавить, пусть говорит. Или пусть на уста его ляжет печать молчания, – торжественно провозгласил он.

Возражений не последовало.

– Отлично. Принято единогласно. Вперед.

Картер вставил ключ в замочную скважину двери своего кабинета и дважды его повернул. Замок щелкнул, и директор открыл дверь. Ступив в комнату, он захлопнул за собой дверь. В течение часа он не хотел никого ни видеть, ни слышать. Он расстегнул пуговицы жилета и направился к письменному столу. И лишь тогда, заметив неподвижную фигуру, замершую в кресле для посетителей, Картер понял, что в кабинете не один. Ключи выскользнули у него из пальцев, но на пол упасть не успели. Проворная рука в черной перчатке подхватила связку на лету. Лицо с ястребиными чертами показалось из-за спинки кресла. Незнакомец хищно улыбнулся.

– Кто вы такой и как вошли сюда? – требовательно спросил Картер, не сумев унять дрожь в голосе.

Незваный гость выпрямился, и Картер почувствовал, как кровь отливает от щек: он узнал человека, приходившего к нему шестнадцать лет назад. Тот не постарел ни на один день, и в глазах его по-прежнему пылал яростный огонь, который хорошо запомнился Картеру. Джавахал. Посетитель перехватил ключ пальцами, приблизился к двери и запер ее на замок. Картер проглотил слюну. В сознании всплыли предостережения Ариами Бозе, сделанные прошлой ночью. Джавахал сжал ключ в ладони и металл с легкостью согнулся, словно медная шпилька.

– Похоже, вы не рады новой встрече со мной, мистер Картер, – сказал Джавахал. – Разве вы забыли наш содержательный разговор шестнадцать лет назад? Я пришел, чтобы сделать пожертвование.

– Немедленно уходите, или мне придется обратиться в полицию, – пригрозил Картер.

– Не спешите с полицией. Я уйду, когда сочту нужным. Сядьте и разрешите мне насладиться беседой с вами.

Картер сел в кресло, всеми силами стараясь скрыть свои истинные чувства и сохранить внешнее спокойствие и властный вид. Джавахал дружески ему улыбнулся.

– Полагаю, вы знаете, зачем я здесь, – сказал непрошеный гость.

– Не понимаю, что вам надо, но тут вы этого не найдете, – ответил Картер.

– Может, да, а может, и нет, – небрежно сказал Джавахал. – Мне нужен мальчик. Он уже не ребенок, сейчас он вырос. Вы догадываетесь, кто этот мальчик. Мне было бы неприятно причинить вам зло.

– Вы угрожаете?

Джавахал засмеялся.

– Да, – холодно подтвердил он. – И когда я угрожаю, то не шучу.

Картер впервые всерьез подумал, не позвать ли ему на помощь.

– Если вы вздумали кричать раньше времени, – заметил Джавахал, – позвольте дать вам повод.

Вымолвив последние слова, он тотчас вытянул перед собой правую руку и принялся неторопливо снимать перчатку.

* * *

Шири и остальные члены общества «Чоубар» только вошли во двор приюта Св. Патрика, когда окна кабинета Томаса Картера на втором этаже взорвались с оглушительным грохотом. В сад посыпался дождь из осколков стекла, кирпича и деревянных обломков. В первый миг ребята оцепенели, но через секунду бросились бегом к зданию, невзирая на дым, валивший из образовавшейся в стене бреши, и вырывающиеся языки пламени.

В момент взрыва Банким находился в противоположном конце коридора. Он просматривал административные документы, которые собирался отдать Картеру на подпись. Ударной волной учителя бросило на пол. Подняв голову, он увидел, как дверь кабинета директора, окутанная клубами дыма, тотчас заполнившего коридор, сорвалась с петель и с силой ударилась в стену. Мгновение спустя Банким вскочил на ноги и помчался к месту взрыва. Когда до входа в кабинет оставалось всего метров шесть, Банким увидел, что из комнаты вынырнул объятый пламенем темный силуэт человека в черном развевающемся плаще. Он промелькнул по коридору, словно огромная летучая мышь, удаляясь с неправдоподобной скоростью. Силуэт исчез, оставив после себя шлейф пепла, издавая при этом звук, похожий на шипение кобры, приготовившейся атаковать жертву.

Банким нашел Картера распростертым на полу кабинета. Лицо директора покрывали ожоги, а дымившаяся одежда, казалось, побывала в эпицентре пожара. Банким бросился на колени рядом со своим наставником и попытался его приподнять. Руки директора дрожали. Банким с облегчением убедился, что он еще дышит, хотя и не без труда. Банким громко стал звать на помощь, и вскоре в дверном проеме показались лица ребят. Бен, Йен и Сет присоединились к учителю и помогли поднять Картера, тогда как другие расчищали дорогу от обломков и готовили место в коридоре, чтобы положить директора приюта.

– Что за чертовщина тут случилась? – спросил Бен.

Банким покачал головой, не в силах ответить на вопрос. Он явно еще не оправился от потрясения, которое ему только что довелось пережить. Совместными усилиями им удалось вынести раненого в коридор. Тем временем Вендела, с побелевшим как гипс лицом и блуждающим взглядом, побежала в ближайшую больницу вызывать врачей.

Мало-помалу в коридор перед кабинетом директора собрался весь персонал приюта Св. Патрика, теряясь в догадках, что стало причиной грохота и чье обожженное тело лежит на полу. Йен с Рошаном соорудили заграждение и просили всех, кто приближался к месту трагедии, уйти и освободить проход. Казалось, они ждали помощи целую вечность.

После смятения, вызванного взрывом и долгожданным прибытием медицинского фургона из центральной больницы Калькутты, приют Св. Патрика на полчаса оказался во власти мучительной неопределенности. Наконец когда паника первых минут сменилась всеобщей подавленностью, врач из бригады подошел к Банкиму и детям, чтобы их успокоить. Трое его коллег продолжали заниматься раненым.

Заметив доктора, все окружили его, беспокоясь и ожидая новостей.

– Он получил серьезные ожоги, обнаружено несколько переломов, но жизнь его вне опасности. Больше всего меня сейчас беспокоят глаза. Мы не можем гарантировать, что зрение полностью восстановится, но скоро это выяснится. Необходимо положить его в больницу и сделать глубокую анестезию, чтобы приступить к лечению. Ему наверняка потребуется операция. Нужен человек, который сможет оформить документы при поступлении больного, – сказал доктор.

Это был рыжеволосый молодой человек с серьезным выражением лица и сосредоточенным взглядом. Выглядел он весьма компетентным.

– Вендела оформит документы, – ответил Банким.

Доктор согласно кивнул.

– Хорошо. Но есть еще один момент, – сказал врач. – Кто из вас Бен?

Все, кто присутствовал при разговоре, с изумлением переглянулись. Бен растерянно посмотрел на врача.

– Я Бен, – откликнулся он. – А в чем дело?

– Он хочет поговорить с тобой, – объяснил доктор. Судя по его тону, он пытался отговорить Картера от этой идеи и не одобрял просьбу пациента.

Бен кивнул и поспешил забраться в фургон, куда врачи подняли Картера.

– Всего одна минута, мальчик, – предупредил врач. – Ни секундой больше.

Бен приблизился к носилкам, на которых на спине лежал Томас Картер, и попытался изобразить ободряющую улыбку. Но воочию убедившись, в каком состоянии находится директор, он почувствовал, как сжалось сердце. Мальчик не мог заставить себя вымолвить ни слова. У него за спиной один из врачей сделал ему знак, побуждая к действию. Бен глубоко вздохнул.

– Здравствуйте, мистер Картер. Это Бен, – произнес Бен, сомневаясь, что директор слышит его.

Раненый медленно повернул голову и поднял дрожащую руку. Бен взял его ладонь в свою и мягко пожал.

– Скажи этому человеку, чтобы оставил нас, – простонал Картер, не открывая глаз.

Врач одарил Бена суровым взглядом и, помедлив несколько секунд, оставил их наедине.

– Врачи говорят, что вы поправитесь… – начал Бен.

Картер дернул головой.

– Только не сейчас, Бен, – прервал директор, которому каждое слово стоило титанических усилий. – Ты должен внимательно выслушать меня, не перебивая. Ты понял?

Бен молча кивнул и лишь спустя короткий промежуток времени сообразил, что Картер не видит его.

– Я вас слушаю, сэр.

Картер стиснул кулаки.

– Существует один человек. Он разыскивает тебя и хочет убить, Бен. Убийца, – с трудом выговорил Картер. – Человек этот называет себя Джавахалом. Похоже, он убежден, что ты имеешь какое-то отношение к его прошлому. Я не знаю, почему он тебя разыскивает, зато знаю совершенно точно, что он опасен. То, что он сотворил со мной, – не более чем демонстрация, на что он действительно способен. Ты должен побеседовать с Ариами Бозе, женщиной, приходившей вчера в приют. Передай ей мои слова и расскажи, что произошло. Она пыталась предупредить меня, но я не отнесся серьезно к ее предостережениям. Не совершай ту же ошибку. Найди ее и поговори с ней. Скажи ей, что Джавахал здесь. Она тебе объяснит, что делать дальше.

Когда опаленные губы Томаса Картера сомкнулись, Бену показалось, будто мир вокруг него рухнул. То, о чем поведал ему директор приюта, со всех сторон выглядело неправдоподобным. Бен решил, что взрыв причинил большой ущерб рассудку мистера Картера, и в бреду раненому почудился заговор против его жизни и еще невесть какие опасности. Иные варианты Бен в тот момент не был готов рассматривать, особенно в свете его ночных видений. Поддавшись влиянию тягостной атмосферы в кабине машины, вызывавшей клаустрофобию и пропитанной смрадом гари и эфира, Бен задался вопросом, уж не сходят ли с ума обитатели приюта Св. Патрика, в том числе и он сам.

– Ты слышал меня, Бен? – упорствовал Картер. В голосе его звучала мука. – Ты понял, что я сказал?

– Да, сэр, – пробормотал мальчик. – Вам сейчас не нужно волноваться.

Картер открыл глаза, и Бен с ужасом осознал, что огонь их не пощадил.

– Бен, – попытался прикрикнуть Картер, задыхаясь от боли. – Сделай, как я сказал. Немедленно. Найди ту женщину. Поклянись мне.

За спиной Бена раздались шаги рыжего доктора. Врач схватил его за локоть и стал решительно вытаскивать из фургона. Рука Картера выскользнула из ладоней Бена и повисла в воздухе.

– Хватит, – сказал врач. – Этот человек уже настрадался.

– Поклянись! – простонал Картер, взмахнув рукой.

Мальчик в смятении смотрел, как врачи колют новую дозу лекарства Картеру.

– Я клянусь, сэр, – сказал Бен без всякой уверенности, что директор еще способен услышать его. – Клянусь.

Банким ждал Бена у автомобиля. Поодаль с удрученным видом стояли члены общества «Чоубар» и все, кто находился в приюте в момент несчастья. Они наблюдали за Беном с тревогой. Бен подошел к Банкиму и посмотрел учителю прямо в глаза, подернутые красными прожилками и опухшие от дыма и слез.

– Банким, мне нужно кое-что узнать, – сказал Бен. – К мистеру Картеру приходил человек по имени Джавахал?

Банким ответил ему растерянным взглядом.

– Сегодня никто не приходил, – сказал учитель. – Все утро мистер Картер провел на совещании в мэрии и вернулся в приют около двенадцати. Он собирался пойти к себе в кабинет и поработать и попросил не беспокоить его даже в обед.

– Ты уверен, что мистер Картер находился один в кабинете, когда прогремел взрыв? – уточнил Бен, от всей души надеясь услышать утвердительный ответ.

– Да. Полагаю, что да, – решительно сказал Банким, но в глазах его таилось сомнение. – Почему ты меня об этом спрашиваешь? Что он тебе сказал?

– Ты уверен, Банким? – не унимался Бен. – Подумай хорошенько. Это очень важно.

Учитель потупился и потер лоб, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы описать то, что запомнилось ему довольно смутно.

– В первый момент, – заговорил Банким, – через секунду после взрыва, мне показалось, будто я видел, как кто-то или что-то выскочило из кабинета. Все было как в тумане.

– Кто-то или что-то? – переспросил Бен. – А точнее?

Банким поднял голову и повел плечами.

– Не знаю, – признался он. – Ни одно из известных мне существ не умеет передвигаться так быстро.

– Животное?

– Я понятия не имею, что видел, Бен. Вполне возможно, мне просто почудилось.

Бену было известно, с каким пренебрежением Банким относится к суевериям и легендам о так называемых чудесах. И он хорошо понимал, что учитель в жизни не признается, будто стал свидетелем явления, которое находится за гранью логики и понимания. Если его разум не мог что-то объяснить, следовательно, глаза не могли это увидеть. Проще простого.

– Даже если и так, – предпринял последнюю попытку Бен, – что еще тебе почудилось?

Банким перевел взгляд на чернеющую дыру, зиявшую в том месте, где совсем недавно полагалось находиться кабинету Томаса Картера.

– Мне показалось, что он смеялся, – прошептал Банким. – Но я не намерен никому об этом рассказывать.

Бен кивнул и оставил Банкима у фургона, направившись к своим друзьям. Они ждали его, желая узнать, зачем его позвал Картер. И только Шири наблюдала за ним с явным беспокойством, словно она единственная в глубине души чувствовала, что Бен несет дурные вести и события вскоре выйдут из-под контроля, а все они ступят на темный, смертельно опасный путь, откуда нет возврата.

– Нужно поговорить, – сказал Бен с запинкой. – Но не здесь.

То майское утро запомнилось мне как первая весточка неумолимо надвигавшейся на нас бури. Беда подстерегала нас, строила козни за спиной и расцветала в тени нашей детской наивности. Благословенное неведение поддерживало в нас веру, что нам по праву дарована привилегия самостоятельно написать свою судьбу. Ибо тому, кто не имеет прошлого, нечего опасаться будущего.

Мы тогда не догадывались, что шакалы беды охотились вовсе не за несчастным Томасом Картером. Их клыки жаждали другой жертвы, с молодой горячей кровью, отмеченной печатью проклятия. Избранная жертва не могла спрятаться ни в шумной неразберихе толпы на торговых улицах, ни в глубине охраняемого дворца в Калькутте.

Мы последовали за Беном во Дворец полуночи, чтобы выслушать его в своем тайном убежище. Тогда наши сердца еще не ведали страха, что после трагедии и невнятных предостережений, сорвавшихся с губ, поцелованных огнем, нам может угрожать опасность более серьезная, чем разлука и одиночество, которые сулило неопределенное, неведомое будущее. Нам еще предстояло узнать, что дьявол считает юность самым подходящим возрастом для совершения ошибок, а Бог повелел расплачиваться за них в зрелом возрасте и в старости.

Я помню, как мы слушали пересказ Беном его беседы с Томасом Картером. Все без исключения почувствовали, что Бен недоговаривает, скрывая самое важное из того, что сказал ему раненый директор. А на лицах моих друзей, да и на моей собственной физиономии отразилась тревога, когда пришло осознание, что впервые за много лет Бен по каким-то причинам предпочел ограничиться полуправдой.

Затем Бен попросил разрешения побеседовать с Шири наедине. И я подумал, что мой лучший друг только что нанес последний удар, окончательно уничтоживший общество «Чоубар». Дальнейшие события доказали, что я ошибался насчет друга и он свято хранил в душе верность обетам нашего общества.

Однако в ту минуту мне достаточно было увидеть выражение лица Бена, когда он разговаривал с Шири, чтобы понять, что колесо фортуны повернулось в обратную сторону. Кто-то был нечист на руку в игре, вынуждая нас делать ставки, превышавшие наши возможности.

Город дворцов

В тусклом свете пасмурного влажного и душного майского дня рельефы и горгульи в тайном убежище общества «Чоубар» напоминали восковые фигуры, вырезанные ножом неумелой рукой. Солнце пряталось за плотной серой пеленой. С реки Хугли тянуло удушливое марево. Сгустившись на улицах «черного города», оно источало ядовитые испарения застоявшегося болота.

Бен с Шири разговаривали за двумя разрушенными колоннами в центральном зале дворца. Остальные ребята ждали в стороне, стоя на расстоянии дюжины метров от пары, время от времени украдкой бросая на нее подозрительные взгляды.

– Не уверен, что я правильно поступил, утаив от ребят главное, – признался Бен Шири. – Я знаю, они обиделись, и вообще это против правил общества «Чоубар». Но пока существует малейшая вероятность, что в городе ходит убийца, задумавший меня прикончить, в чем я сомневаюсь, мне не хочется впутывать их в это дело. Я не имею права подставлять под удар и тебя, Шири. Ума не приложу, какое отношение к странной истории имеет твоя бабушка, но пока я это не выяснил, лучше оставить все в секрете между нами.

Шири согласилась. Ей не нравилось, что каким-то образом их общий секрет внес разлад между Беном и его друзьями. В то же время, осознавая, что ситуация может оказаться намного серьезнее, чем они думали, девочка испытывала удовольствие, что тайна связала их с Беном крепкими узами.

– Я тоже должна тебе кое в чем признаться, Бен, – начала Шири. – Утром, когда я пришла попрощаться с вами, я не придавала этому значения, но теперь положение изменилось. Ночью, по дороге к дому, где мы живем, бабушка заставила меня поклясться, что я больше никогда не буду с тобой разговаривать. Она велела забыть тебя и сказала, что любая моя попытка встретиться с тобой может окончиться трагедией.

Бен только вздохнул: поток завуалированных предостережений на его счет из уст разных людей стремительно расширялся. Все, кроме него, как будто знали некую страшную тайну, превращавшую его в меченую карту, приносящую несчастье. И если поначалу он испытывал недоверие, а позднее – тревогу, то теперь эти чувства стали превращаться в откровенное раздражение и злость из-за игр в таинственность у него за спиной.

– Как она объяснила свой запрет? – спросил Бен. – Она никогда не видела меня раньше, и, сомневаюсь, что своим поведением я заслужил подобную неприязнь.

– Думаю, тут дело в чем-то другом, – попыталась объяснить Шири. – Бабушка смертельно напугана. В ее словах я не услышала гнева, только страх.

– Полагаю, нам предстоит узнать, что стоит за этим, кроме страха, если мы собираемся выяснить, что вообще происходит, – ответил Бен. – Идем к ней прямо сейчас.

Мальчик направился туда, где стояли другие члены клуба. По их лицам было легко догадаться, что они обсудили проблему и приняли согласованное решение. Бен про себя сделал ставку на то, кто выступит рупором общественного недовольства. Ребята посмотрели на Йена, тот, обнаружив сговор, закатил глаза и тяжело вздохнул.

– Йен хочет тебе кое-что сказать, – объявила Изобель. – Он выражает наше общее мнение.

Бен обратился лицом к друзьям и улыбнулся:

– Я слушаю.

– Итак, – начал Йен, – главное, на что мы бы хотели обратить твое внимание…

– Переходи к сути, Йен, – поторопил его Сет.

Мальчик развернулся и со сдержанным гневом, на какой он был способен при своем флегматичном темпераменте, холодно заявил:

– Если говорю я, то делаю это, как мне угодно. Понятно?

Больше никто не осмеливался препятствовать его красноречию.

– Итак, наша основная мысль заключается в том, что концы с концами не сходятся. По твоим словам, мистер Картер сообщил, что вокруг приюта бродит преступник, этот преступник на него и напал. Преступник, которого никто не видел и чьи мотивы из твоих объяснений мы так и не поняли. Как мы также не понимаем, почему мистер Картер пожелал говорить только с тобой и почему ты сам так долго беседовал с Банкимом и не сказал нам о чем. Мы полагаем, у тебя есть свои причины хранить секрет, поделившись им только с Шири, точнее, ты думаешь, что они есть. Но, положа руку на сердце, если ты сколько-нибудь ценишь наше общество и его идеи, ты должен верить нам и ничего не скрывать.

Бен взвесил слова Йена и обвел взглядом лица своих друзей, согласно кивавших, пока их глашатай произносил речь.

– Если я и скрываю что-то, то лишь потому, что боюсь подвергнуть опасности вашу жизнь, – объяснил Бен.

– Основополагающий принцип нашего общества – это помогать друг другу до конца, а не только слушать байки о привидениях и бежать, как только запахнет жареным, – горячо запротестовал Сет.

– У нас тайное общество, а не женский хор, – добавил Сирах.

Изобель отвесила ему подзатыльник.

– Помолчи, – сердито сказала она.

– Ладно, – изрек Бен. – Один за всех и все за одного. Вы этого требуете? Как в «Трех мушкетерах»?

Все уставились на него, потом переглянулись и дружно кивнули.

– Хорошо. Я расскажу все, что знаю, хотя знаю я немного, – пообещал Бен.

В течение следующих десяти минут члены общества «Чоубар» слушали полную версию его истории, включая пересказ разговора с Банкимом и упоминание о страхе бабушки Шири. После доклада наступил черед вопросов.

– Кто-нибудь хоть что-то слышал об этом Джавахале? – поинтересовался Сет. – Сирах?

Энциклопедисту пришлось признаться в своем невежестве и дать отрицательный ответ.

– А не мог мистер Картер вести дела с таким человеком? Может, в его документах остались какие-нибудь записи? – спросила Изобель.

– Это мы успеем выяснить, – сказал Йен. – Сейчас важнее всего поговорить с твоей бабушкой, Шири, и распутать клубок.

– Согласен, – поддержал его Рошан. – Пойдемте к ней, а потом разработаем план действий.

– Есть возражения против предложения Рошана? – уточнил Йен.

Ребята подтвердили, что возражений нет, и их громкие восклицания эхом отдались от обветшавших стен Дворца полуночи.

– Тогда идем.

– Минутку, – подал голос Майкл.

Ребята повернулись, чтобы выслушать обычно молчаливого мастера карандаша и создателя графической истории общества «Чоубар».

– Бен, тебе не приходило в голову, что неприятности могут иметь связь с тем, о чем ты нам рассказывал утром? – спросил Майкл.

Бен поперхнулся. Он целых полчаса пытался ответить на этот самый вопрос, но не сумел найти ничего общего между двумя происшествиями.

– Я не вижу связи, Майкл, – сказал Сет.

Остальные тоже задумались, однако ни у кого не возникло желания оспорить точку зрения Сета.

– Сомневаюсь, что тут есть какая-то связь, – высказался наконец Бен. – Наверное, мне приснился сон.

Майкл заглянул ему в глаза – чего он почти никогда не делал – и показал небольшой рисунок, который держал в руке. Бен присмотрелся и различил контуры поезда, который мчался по пустоши среди лачуг и шалашей. Величественный локомотив, завершавшийся клином и увенчанный двумя высокими трубами, из которых валил дым и пар, тянул состав под небесным куполом, усыпанным черными звездами. Поезд был охвачен пламенем, и в окнах вагонов угадывались сотни призрачных лиц. Дети в отчаянии простирали руки и кричали в огне. Майкл проиллюстрировал рассказ Бена с абсолютной точностью. У Бена мурашки побежали по спине, и он посмотрел на своего друга.

– Не понимаю, Майкл, – пробормотал Бен, – когда же ты остановишься.

К мальчикам подошла Шири, и лицо ее побледнело, когда она увидела рисунок. Майкл подсказал верное решение, и девочка угадала, какая существовала связь между видением Бена и трагедией, разыгравшейся в приюте Св. Патрика.

– Огонь, – прошептала Шири. – Это огонь.

* * *

Жилище Ариами Бозе простояло запертым много лет. Тени тысяч воспоминаний в его стенах все еще наполняли дом, где годами обитали только книги и картины.

По пути ребята единодушно решили, что будет разумно, если Шири войдет в дом первой. Ей полагалось ввести Ариами в курс дела и сообщить о желании ребят поговорить с ней. Утвердив первый этап плана действий, члены общества «Чоубар» перешли к выбору делегатов для встречи с пожилой женщиной – ребята сочли целесообразным сократить свое представительство. Они опасались, что в присутствии семерых незнакомых подростков Ариами не захочет откровенничать. Поэтому они решили, что, кроме Шири и Бена, в разговоре примет участие Йен. Тот в очередной раз принял на себя миссию полномочного посла общества. Впрочем, Йен подозревал, что друзья обычно поручали ему почетную роль не потому, что полагались на его ум и сдержанность. Причиной была его безобидная внешность добропорядочного мальчика, неизменно вызывавшая умиление взрослых, и особенно официальных чиновников. Так или иначе, но, миновав улицы «черного города» и немного постояв в саду, буйно разросшемся вокруг жилья Ариами Бозе, Йен присоединился к Бену, и оба вошли в дом по сигналу Шири. Остальные ребята остались дожидаться их возвращения.

Девочка провела гостей в зал, скудно освещенный дюжиной свечей, помещенных в сосуды с водой. Потеки воска застывали на оплывавших свечах причудливыми изгибами, приглушавшими яркость пламени. Молодые люди втроем уселись перед старой женщиной, молча наблюдавшей за ними из своего кресла. Они озирались по сторонам, пытаясь разглядеть, что находится в полумраке, укрывавшем обтянутые тканью стены и этажерки, погребенные под пылью лет.

Ариами подождала, пока взоры ребят обратятся к ней, и доверительно наклонилась к ним.

– Внучка рассказала мне о несчастье, – произнесла она. – Не могу сказать, что удивлена. Я долгие годы со страхом ожидала чего-то подобного. Правда, мне не приходило в голову, что все произойдет именно так. Прежде всего вы должны знать, что сегодняшний эпизод – только первая ласточка. Выслушайте меня и решайте сами, как лучше поступить – пройти путь до конца или постараться избежать потрясений. Я уже слишком стара, и у меня нет ни здоровья, ни душевной твердости, чтобы противостоять превосходящим силам, природу которых мне с каждым днем все труднее понимать.

Шири взяла высохшую руку бабушки и нежно погладила ее. Йен заметил, что Бен грызет ногти, и незаметно толкнул его локтем.

– Было время в моей жизни, когда я считала, что не существует силы сильнее любви. И любовь действительно наделена некоторой силой, но ее возможности ничтожно малы и меркнут перед мощью пламени ненависти, – начала Ариами. Со стороны казалось, что обращается она главным образом к Шири. – Догадываюсь, что такого рода откровения – не очень подходящий подарок на шестнадцатый день рождения. Обычно от детей скрывают истинное лицо реального мира, позволяя им пребывать в неведении, пока они достаточно не повзрослеют. Но боюсь, что вы не можете рассчитывать на эту сомнительную привилегию. Я знаю, конечно, что вы подвергнете сомнению мои слова и суждения лишь потому, что услышите их из уст старухи. За последние годы я научилась узнавать это непокорное выражение в глазах собственной внучки. Труднее всего поверить правде. И напротив, чем тяжелее ложь, тем она обольстительнее. Таков закон жизни, и от вашего здравого смысла зависит, сумеете ли вы найти точку равновесия. А теперь позвольте заметить, что у этой старухи помимо большого количества лет накопилось также немало историй. И нет истории печальней, чем та, которую я собираюсь вам рассказать. Не ведая того, вы были ее закулисными персонажами, вплоть до сегодняшнего дня…

Давным-давно я тоже была юной и совершала все те поступки, какие ожидают от молодых людей. А они обзаводятся семьей и детьми, делают долги, разочаровываются и отказываются от исполнения мечты и от принципов, которым свято клялись следовать. Стареют, одним словом. И все же судьба была ко мне щедра, по крайней мере мне так поначалу казалось. Мне довелось связать свою жизнь с очень хорошим человеком, и это самое лучшее и самое худшее, что можно сказать о нем. К чему лукавить, он никогда не отличался молодецкой статью. Я помню, что, когда он приходил к нам в дом, мои сестры подсмеивались над ним потихоньку. Он был неловким и застенчивым и выглядел так, будто последние десять лет не покидал стен библиотеки, – мечта любой девушки твоего возраста, Шири.

Мой поклонник работал учителем в одной из публичных школ на юге Калькутты. Жалованье он получал мизерное, и его гардероб не уступал заработку. По субботам он навещал меня, одетый в один и тот же костюм, единственный, имевшийся у него. Он берег этот костюм для торжественных случаев – ходил в нем на собрания в школу и ко мне на свидания. Минуло целых шесть лет, прежде чем ему удалось купить новый. Правда, одежда всегда сидела на нем плохо – он не обладал ладным телосложением.

Мои сестры сочетались браком с видными и здоровыми юношами, которые обращались с твоим дедом весьма неучтиво. За его спиной оба посылали мне пылкие взгляды, намекая, что мне следует воспользоваться случаем и насладиться настоящим мужчиной хотя бы раз в жизни.

Впоследствии никчемные бездельники жили на подачки моего мужа, пользуясь его добротой, и охотно принимали от него помощь, но это уже другая история. А он ни разу не отказал им в поддержке, хотя и видел насквозь этих пиявок, обладая даром читать в душах людей, с которыми его сводила судьба. Он притворялся, будто забыл обидные насмешки и пренебрежение, с каким они встречали его в молодости. Лично я ничего не забыла, но мой муж, как уже говорилось, был хорошим человеком. Возможно, даже слишком.

К несчастью, природа наделила его хрупким здоровьем, и он покинул меня в год, когда родилась наша единственная дочь Килиан. Мне пришлось воспитывать ее одной и учить всему тому, чему, наверное, научил бы ее отец. Килиан стала лучом света, озарившим мою жизнь после смерти твоего деда. От него дочь унаследовала природную доброту, а также способность читать в душах других людей. Но если отец был скованным, неловким и застенчивым, то дочь источала свет и была воплощением изящества. В детстве она очаровывала всех, от гостей, приходивших к нам в дом, до прохожих на улице, едва начинала говорить, словно произносила волшебные заклинания. Помню, я часто наблюдала, как она кокетничала с торговцами на базаре. Обычно в такие минуты я думала, что эта девочка выплыла как прекрасный лебедь из глубины сознания моего мужа, гадкого и неуклюжего утенка. Его дух жил в ней, проявляясь в самых незначительных поступках. Например, в том, как она иногда вставала на пороге дома и наблюдала за прохожими. Потом она поворачивалась ко мне и спрашивала, почему на свете столько несчастных людей.

Вскоре жители «черного города» стали называть Килиан именем, которым нарек ее фотограф из Бомбея: лучезарная принцесса. И, естественно, не заставили себя ждать кандидаты в принцы. Они вырастали словно из-под земли. То было славное время. Молодые франты ухаживали за ней, делали смехотворные признания, посвящали чудовищные стихи и совершали массу нелепостей, так что мы очень веселились, когда дочь в подробностях описывала их мне. Если бы так пошло и дальше, нам пришлось бы признать, что поголовно все юноши в этом городе – жалкие идиоты. Однако, как всегда и случается, на сцене появился новый герой, и все изменилось. Это был твой отец – самый умный и самый странный человек из всех, кого мне приходилось встречать в жизни.

В ту пору, как, впрочем, и теперь, львиная доля браков заключалась по сговору родственников. Брак считался обычной коммерческой сделкой, следовательно, желания будущих супругов не имели никакой ценности. Большинство традиций – не более чем симптомы болезни общества. Я же дала себе зарок, что Килиан свяжет свою судьбу с тем мужчиной, кого выберет сама.

Когда твой отец появился на горизонте, он олицетворял собой полную противоположность надоедливой мошкаре, которая стаями вилась вокруг Килиан. Он мало говорил, но, когда открывал рот, его фразы были остры, как лезвие кинжала, и не требовали ответа. Он был обходительным и обладал своеобразным обаянием. При желании он мог очаровать любую, медленно, но неотвратимо. Однако почти со всеми твой отец держался холодно и отчужденно. Кроме Килиан. В ее обществе он преображался, казался уязвимым и наивным. Я так и не поняла, какое из двух его обличий было настоящим, и эту тайну твоя мать унесла с собой в могилу.

Твой отец редко удостаивал меня беседой и мало что о себе рассказывал. Когда же он наконец решился заручиться моим согласием на брак с Килиан, я спросила напрямик, как он намерен обеспечивать ее и каково его положение. Годы, прожитые на грани нищеты с твоим дедом, внушили мне желание защитить дочь от подобной участи. Из собственного опыта я вынесла твердое убеждение, что самое лучшее средство развенчать миф, как голод облагораживает дух, – это пустой желудок.

Твой отец поглядел на меня, оставив свои истинные мысли при себе, как делал всегда, и ответил, что по профессии он инженер и писатель. Он сказал, что рассчитывает получить должность в британской строительной компании. Также он упомянул, что издатель в Дели заплатил ему за рукопись. По сути, если оставить в стороне фигуры речи, которыми твой отец обильно украшал слог, когда ему было нужно, такая перспектива не обнадеживала. На мой вкус она сулила нищету и лишения. Так я и сказала. Улыбнувшись и ласково взяв меня за руку, он тихо произнес слова, запомнившиеся мне на всю жизнь: «Мама, в первый и последний раз я говорю это. Будущее – моя судьба и судьба вашей дочери – в наших руках. И только от меня зависит, сумею ли я пробиться и выйти в люди. И никто, ни живой ни мертвый, не помешает мне строить свою жизнь. Так что спите спокойно и доверьтесь моей глубокой любви к вашей дочери. Но если беспокойство все равно лишит вас сна, остерегайтесь хотя бы словом, жестом или поступком ослабить те узы, которые нас свяжут с ней навсегда, поскольку вам придется раскаиваться в этом целую вечность».

Через три месяца они поженились, и я больше никогда не беседовала с вашим отцом наедине. Будущее доказало его правоту. Вскоре он прославился как инженер, не оставив своего увлечения литературой. Молодые переехали в дом, находившийся неподалеку отсюда, – уже много лет, как его разрушили. Одновременно он делал проект дома своей мечты, настоящего дворца, продуманного до миллиметра. Он собирался поселиться там с Килиан. Никто тогда не чувствовал беды.

По сути, я так и не узнала его по-настоящему. Он не позволил познакомиться с ним как следует, ибо не испытывал желания открывать душу кому-то, кроме твоей матери. Меня он пугал, и в его присутствии у меня отнимался язык и пропадало желание продолжать попытки с ним поладить. Понять, о чем он думает, было невозможно. Я читала его книги, которые Килиан приносила, когда навещала меня. Я читала их очень внимательно, с надеждой найти тайные ключи, чтобы проникнуть в лабиринт его сознания. Мне это так и не удалось.

Твой отец был загадочным человеком и никогда не рассказывал о своей семье и прошлом. Возможно, именно поэтому я не почувствовала ни малейших признаков угрозы, нависшей над ним и моей дочерью, уходившей корнями в его темное и непостижимое прошлое. Он не дал мне шанса помочь ему. В роковой час он был так же одинок, как и всю свою жизнь, ибо провел ее в крепости добровольного одиночества. Ключи от этой крепости он доверил лишь Килиан в те годы, что они провели вместе.

Конечно же, у твоего отца, как и у всех, было прошлое. Из глубин его явился человек, ставший причиной горя в нашей семье.

В детстве, когда твой отец, голодный, бродил по улицам Калькутты и грезил цифрами и математическими формулами, он познакомился с мальчиком, своим ровесником, одиноким сиротой. В то время отец твой был беден, и как многие и многие дети в городе, пал жертвой лихорадки, которая ежегодно собирает обильную дань в тысячи жизней. В сезон дождей муссон приносит сильные ливни на Бенгальский полуостров, и в дельте Ганга начинается половодье, затопляющее страну. Год за годом соляное озеро в восточной части Калькутты выходит из берегов. Когда дожди прекращаются, вода сходит, и на берегу под солнцем остается много дохлой рыбы, источающей ядовитые миазмы. Подхваченные ветром с северных гор, они наполняют город, вызывая болезни и принося смерть, словно проклятие богов.

В тот год ядовитый ветер настиг твоего отца, и он бы умер, если бы не преданность друга: целых двадцать дней Джавахал выхаживал его в полуразрушенном бараке из самана и обугленного дерева на берегу Хугли. Поправившись, твой отец поклялся всегда защищать Джавахала и разделить с ним в будущем все, что подарит судьба, поскольку был обязан ему жизнью. Детская клятва. Договор чести, скрепленный кровью. Однако некоторых обстоятельств ребенок не знал: в венах Джавахала, одиннадцатилетнего ангела-спасителя, таилась болезнь намного страшнее той, что чуть не прикончила твоего отца. Симптомы ее стали проявляться намного позже, поначалу едва заметно, но в конце концов недуг настиг его как неумолимый приговор: безумие.

Много лет спустя твой отец выяснил, что мать Джавахала совершила самосожжение на глазах у сына. Она принесла себя в жертву богине Кали. А бабушка Джавахала, мать его матери, закончила дни на жалком одре в сумасшедшем доме в Бомбее. Их судьбы – звенья длинной цепи, тянувшейся издалека, из-за чего вся история семьи была исполнена страданий и ужаса. Но твой отец уже в детстве обладал большой силой духа и счел себя обязанным поддерживать друга, несмотря на плохую наследственность.

До поры до времени никаких осложнений не возникало. Беда пришла, когда Джавахалу исполнилось восемнадцать лет. Юноша хладнокровно убил торговца на базаре за то, что тот отказался продать ему понравившийся медальон. Вид молодого человека не вызвал у купца доверия, и он усомнился в его платежеспособности. Очень долго твой отец прятал Джавахала у себя в доме. Он рисковал жизнью и будущим, укрывая друга от полицейских, искавших преступника по всему городу. Тогда все обошлось. Но то был лишь первый шаг. Через двенадцать месяцев, в ночь празднования индуистского Нового года Джавахал поджег дом, где жили одни старики – больше десяти человек. Сам он сидел на улице и любовался огнем, пока не сгорели дотла стропила крыши. На сей раз никакие ухищрения твоего отца не могли спасти его от правосудия.

Состоялся суд, длительный и тяжелый. За совершенные преступления Джавахала приговорили к пожизненному заключению. Твой отец изо всех сил старался помочь ему, потратил личные сбережения на адвокатов, посылал чистую одежду в тюрьму, где держали Джавахала, и давал взятки охранникам, чтобы те его не мучили. В благодарность он услышал от Джавахала только слова ненависти. Джавахал обвинил Чандру в предательстве, считая, что тот его бросил и хотел от него избавиться. Он заявил, что твой отец нарушил клятву, данную много лет назад, и поклялся отомстить, напомнив, что половина жизни Чандры принадлежит ему. Свои угрозы и проклятия он с гневом выкрикнул в зале суда, когда ему зачитали приговор.

Твой отец хранил эту тайну в своем сердце, не желая, чтобы Килиан когда-нибудь узнала о ней. Годы, казалось, бесследно стерли все свидетельства той истории. После свадьбы, нескольких лет брака и успехов Чандры она стала казаться лишь эпизодом далекого прошлого, канувшим в Лету.

Я вспоминаю дни, когда Килиан забеременела. Твой отец преобразился, как будто стал совсем другим человеком. Он купил щенка сторожевой собаки и собирался выдрессировать ее, чтобы она была лучшей нянькой для ребенка. Он непрестанно говорил о строительстве дома, о планах на будущее, о новой книге…

Месяц спустя лейтенант Майкл Пик, один из прежних поклонников Килиан, пришел к ним с известием, наполнившим страхом их жизнь. Джавахал поджег тюремный корпус, где содержались особо опасные преступники, и сбежал. Перед побегом кровью зарезанного сокамерника он написал на стене слово «месть».

Пик взялся лично поймать Джавахала и защитить супругов от любой опасности. Однако шли месяцы, но ничего не происходило. Джавахал не давал о себе знать. А потом наступил день рождения твоего отца.

Поутру бродяга принес посылку на его имя. В ней лежали медальон, послуживший мотивом первого преступления, и письмо. В письме Джавахал признавался, что несколько недель тайно шпионил за твоим отцом и убедился, что тот не только стал состоятельным человеком, но и женился на лучезарной красавице. Джавахал желал супругам всего наилучшего и обещал вскоре заглянуть с визитом, чтобы, по его словам, вновь по-братски разделить то, что принадлежало им обоим.

Следующие дни прошли в панике. На ночь Пик приставил к дому охрану – одного из часовых нашли мертвым. Собаку Чандры обнаружили на дне колодца во дворе. И каждую ночь, на рассвете, словно в насмешку над бессилием Пика и его солдат, на стенах дома появлялись новые угрожающие надписи, начертанные кровью.

То время было трудным для твоего отца. Он закончил строительство крупного объекта, ставшего вершиной его карьеры – вокзала Джитерс Гейт на восточном берегу реки Хугли. Это было впечатляющее сооружение из металла, отвечавшее последнему слову техники. Станция стала важнейшим звеном выстраданного проекта твоего отца по созданию сети железных дорог в стране. Его осуществление позволило бы поднять торговлю на новый уровень, развивать экономику провинций и в результате положить конец британскому господству. Твой отец был одержим этой идеей, мог часами со страстью говорить о ней, словно о божественной миссии, возложенной на его плечи.

В конце той тяжелой, омраченной страхом недели состоялось официальное открытие Джитерс Гейт. По торжественному случаю было решено организовать символический рейс: предполагалось, что пассажирами первого поезда, отправлявшегося со станции, станут триста шестьдесят детей-сирот, которые поедут на восток страны, на новое место жительства. Дети были выходцами из беднейших слоев общества, и проект твоего отца означал для них шанс на достойную жизнь.

Килиан умоляла разрешить ей присутствовать на церемонии открытия и заверяла мужа, что под охраной лейтенанта Пика и его подчиненных она будет в безопасности.

Когда Чандра поднялся в машинное отделение и запустил локомотив, который должен был увезти детей к новому дому, произошло непредвиденное, чего никто не ожидал. Огонь. Чудовищный пожар распространился по всем уровням станции и по вагонам состава. Поезд въехал в туннель, превратившись в сущий ад на колесах, могилу из раскаленного железа для детей, сидевших в вагонах. Твой отец погиб в ту ночь, безуспешно пытаясь спасти детей, тогда как его мечты поглотило пламя.

Килиан, получив страшное известие, едва не потеряла ребенка. Но судьба, устав преследовать семью, смилостивилась над тобой. Через три дня, незадолго до родов, Джавахал со своими сообщниками ворвался в дом и увел твою мать, хвастливо заявив, что трагедия Джитерс Гейт – его рук дело.

Лейтенант Пик сумел выжить при пожаре и последовал за похитителями в недра станции, превратившейся к тому моменту в место пустынное и проклятое. Никто не осмеливался приближаться к нему после катастрофы. Джавахал оставил в доме записку, поклявшись убить твою мать и ребенка, которого она должна была родить. Однако случилось то, чего даже он не мог предвидеть. На свет появился не один ребенок, а двое. Близнецы. Мальчик и девочка. Это были вы…

Ариами Бозе закончила историю, рассказав, как Пику удалось спасти детей, как он принес близнецов к ней и как она решила разлучить их и спрятать от убийцы… Ни Бен, ни Шири больше ее не слушали. Йен молча наблюдал за побелевшими лицами лучшего друга и Шири. Они едва дышали и словно обратились в статуи, слушая откровения старой женщины. Йен тяжело вздохнул, сожалея, что именно ему выпал жребий присутствовать на этом странном семейном собрании. Он чувствовал себя крайне неуютно в роли постороннего свидетеля личной драмы своих друзей.

Услышанное ошеломило Йена, однако он справился со своим смятением, и мысли его сосредоточились на Бене. Он догадывался, что повесть Ариами, наверное, причинила другу сильную боль, и проклинал про себя ту резкость, с которой женщина, измученная страхом и усталостью, обрушила на них свои откровения. Причем события, о которых она говорила, могли иметь более серьезные последствия, чем казалось на первый взгляд. В тот момент Йен постарался выбросить из головы рассказ Бена о поезде, охваченном огнем. Части головоломки множились с пугающей скоростью.

Бен много раз заявлял, будто они, члены общества «Чоубар», люди без прошлого. И теперь Йен опасался, что встреча Бена со своим прошлым в полумраке этого большого дома безвозвратно разобьет ему сердце. Они с детства жили бок о бок, и Йен научился читать его мысли и знал, как лучше всего, без слов и лишних вопросов, поддержать друга во время периодов затяжной и необъяснимой меланхолии. Насколько он знал своего друга, защитный панцирь, которым Бен обычно прикрывался – высокомерный вид человека, которому все нипочем, – пробит насквозь сокрушительным ударом, но о своей ране Бен не станет говорить никогда.

Йен мягко положил руку на плечо товарищу, но тот словно и не заметил дружеского жеста.

Всего несколько часов назад Бен и Шири проявляли взаимный интерес и чувствовали симпатию, теперь же они не могли посмотреть друг другу в глаза. Новый расклад в игре как будто вызвал у них смущение и непонятную застенчивость, так что они боялись сделать самый незначительный жест.

Ариами с тревогой посмотрела на Йена. В зале царила мертвая тишина. Взглядом пожилая женщина словно просила прощения, чувствуя вину, что стала вестницей дурных новостей. Йен легонько кивнул, давая понять, что им лучше выйти из комнаты. Женщина заколебалась, и тогда Йен предложил ей руку. Пожилая дама приняла его помощь и последовала с ним в соседнюю комнату, оставив Бена и Шири наедине. Йен задержался на пороге и обернулся, посмотрев на друга.

– Мы подождем на улице, – пробормотал он.

Бен кивнул, не поднимая головы.

Члены общества «Чоубар» томились на жаре во внутреннем дворике. Наконец они заметили Йена, появившегося в дверях дома под руку с пожилой дамой. Они обменялись парой фраз, Ариами слабо кивнула и ретировалась под сень старого навеса из резного камня, спрятавшись от солнца. Йен с непроницаемым и угрюмым выражением лица, истолкованным друзьями как плохое предзнаменование, подошел к компании и воспользовался местечком в тени, которое ребята, потеснившись, освободили. Все взгляды устремились на него. Ариами, глубоко подавленная, наблюдала за детьми с расстояния в несколько метров.

– И что? – спросила Изобель, озвучивая вопрос, возникший у каждого члена общества.

– Не знаю, с чего начинать, – ответил Йен.

– Начни с худшего, – предложил Сет.

– Все очень плохо, – признался Йен.

Все молча уставились на него. Йен посмотрел на друзей и криво улыбнулся.

– Тебя слушают десять ушей, – поторопила его Изобель.

Йен честно пересказал повествование Ариами, не пропустив ни единой подробности. Эпилог истории он посвятил исключительно Бену и Шири, которые до сих пор оставались вдвоем в зале, и упомянул о страшной угрозе, нависшей над их головами.

Когда Йен закончил, члены собрания давно забыли об удушающей жаре, будто в наказание посланной с небес.

– Как отнесся к этому Бен? – спросил Рошан.

Йен пожал плечами и нахмурился.

– Полагаю, не очень хорошо, – высказал он предположение. – Поставь себя на его место.

– И что нам теперь делать? – спросил Сирах.

– А что мы можем сделать? – удивился Йен.

– Многое, – отрезала Изобель. – Что угодно, но только не загорать на солнышке, пока убийца охотится за Беном. И за Шири в придачу.

– Есть возражения? – спросил Сет.

Ребята единодушно ответили: «нет».

– Итак, полковник, – заговорил Йен, обращаясь непосредственно к Изобель. – Каковы будут приказания?

– Во-первых, необходимо разузнать все, что можно, о трагедии на Джитерс Гейт и об инженере, – начала Изобель.

– Я могу это сделать, – вызвался Сет. – В библиотеке Индийского музея должны храниться газетные статьи того времени. Возможно, есть книги.

– Сет прав, – согласился Сирах. – Пожар на Джитерс Гейт наверняка получил широкий резонанс в те дни. Многие люди помнят его. Существуют документы по тому делу. Бог знает где, но они существуют.

– Следовательно, их нужно найти, – твердо сказала Изобель. – Они могут стать отправной точкой.

– Я помогу, – пообещал Майкл.

Изобель кивнула.

– Мы должны узнать все об инженере, его жизни, а также о сказочном доме, который находится где-то неподалеку, – продолжала Изобель. – Может, проследив его жизненный путь, мы нападем на след убийцы.

– Мы поищем дом, – предложил Сирах, указывая на себя и Рошана.

– Если он еще стоит, мы его найдем, – поддержал Рошан.

– Ладно, только не вздумайте в него забраться, – предупредила Изобель.

– Не волнуйся, – успокоил ее Рошан, показав пустые руки.

– А я? Что мне сделать? – спросил Йен, который не мог придумать себе занятия по своим способностям так же легко, как это сделали другие ребята.

– А ты останешься с Беном и Шири, – распорядилась Изобель. – Нетрудно догадаться, что Бену начнут приходить в голову дикие идеи каждые десять минут. Будь рядом и следи, чтобы он не наделал глупостей. Им с Шири не стоит бродить по улицам.

Йен кивнул, понимая, что его задача самая трудная из всех, порученных Изобель.

– Встречаемся во Дворце полуночи на закате, – подвела итог Изобель. – Вопросы есть?

Мальчики переглянулись и покачали головой.

– Хорошо. Вперед, – скомандовала Изобель.

Сет, Майкл, Рошан и Сирах отбыли без проволочек, намереваясь непременно выполнить свои задания. Изобель молча стояла с Йеном и смотрела, как они удаляются, окруженные дрожащим маревом, поднимавшимся от пыльных улиц, раскаленных солнцем.

– Изобель, а что собираешься предпринять ты? – спросил Йен.

Изобель повернулась к нему с загадочной улыбкой.

– Есть у меня одна идея, – сказала она.

– Меня пугают твои идеи не меньше землетрясений, – отозвался Йен. – Что ты задумала?

– Не беспокойся, Йен, – промурлыкала Изобель.

– Когда ты так говоришь, я начинаю беспокоиться вдвойне, – ответил Йен.

– Возможно, я не успею в дворец к закату, – предупредила Изобель. – Если я не вернусь, поступай по своему усмотрению. Ты всегда знаешь, что надо делать, Йен.

Мальчик вздохнул, испытывая нарастающее беспокойство. Ему не нравились таинственность подруги и странный блеск ее глаз.

– Изобель, посмотри на меня, – велел он. Девочка послушалась. – Что бы ты ни придумала, выброси это из головы.

– Я буду осторожна, Йен, – пообещала она, улыбаясь.

Но Йену было не до улыбок.

– Не делай ничего, чего не стал бы делать я, – взмолился он.

Изобель рассмеялась.

– Я сделаю только одну вещь, на которую ты не осмелился бы никогда, – пробормотала она.

Йен растерянно посмотрел на нее, не понимая, что она хочет сказать. Все с тем же загадочным блеском в глазах Изобель шагнула к Йену и ласково поцеловала его в губы, едва к ним прикоснувшись.

– Береги себя, Йен, – прошептала она ему на ухо. – И не питай напрасных иллюзий.

Изобель поцеловала его в первый раз, и, глядя, как она уходит, пробираясь сквозь заросли кустарника, Йен не мог отделаться от внезапного и необъяснимого страха, что этот поцелуй, возможно, окажется и последним.

Прошел почти целый час, прежде чем Бен и Шири показались из дома с каменными лицами, но необыкновенно спокойные. Ариами все это время просидела в одиночестве под навесом, игнорируя попытки Йена завязать беседу. Шири приблизилась к бабушке и села рядом с ней. Бен направился прямиком к Йену.

– Где все? – спросил он.

– Мы решили, что имеет смысл разузнать что-нибудь об этом типе, Джавахале, – объяснил Йен.

– А ты остался за няньку? – пошутил Бен, хотя его наигранно веселый тон не мог обмануть друга.

– Что-то вроде. Ты в порядке? – поинтересовался Йен, кивнув в сторону Шири.

Бен наклонил голову.

– Сбит с толку, пожалуй, – ответил он наконец. – Ненавижу сюрпризы.

– Изобель сказала, что вам с Шири лучше тут не болтаться. И я думаю, что она права.

– Изобель всегда права, если только не ругается со мной, – сказал Бен. – Но и я не считаю, что тут мы в безопасности. Хотя дом пустовал больше пятнадцати лет, он все еще является семейной собственностью. Хотя в приюте Св. Патрика тоже неспокойно, как мы поняли.

– Думаю, нам лучше отправиться во дворец и там подождать остальных, – предложил Йен.

– Таков план Изобель? – усмехнулся Бен.

– Догадайся.

– А сама она куда пошла?

– Не захотела говорить.

– Одна из ее идей? – встревоженно уточнил Бен.

Йен подтвердил, и Бен обреченно вздохнул.

– Да поможет нам Бог, – сказал он, хлопнув друга по плечу. – Пойду поговорю с дамами.

Повернув голову, Йен посмотрел на Ариами Бозе и Шири. Пожилая женщина, похоже, горячо спорила с внучкой. Бен с Йеном переглянулись.

– Подозреваю, что старуха не отказалась от планов выехать завтра в Бомбей, – прокомментировал Бен.

– Поедешь с ними?

– Я вообще не собираюсь уезжать из этого города. Особенно теперь.

Друзья понаблюдали пару минут за развитием дискуссии, наконец Бен направился к бабушке с внучкой.

– Подожди здесь, – тихо попросил он.

Ариами Бозе вновь скрылась в доме, оставив Бена с Шири вдвоем на пороге. Лицо Шири полыхало от ярости, и Бен решил дать ей возможность заговорить первой. Когда девочка обрела дар речи, голос ее дрожал от гнева и отчаяния. Она судорожно сцепила руки.

– Она говорит, что мы уезжаем завтра, и это не обсуждается, – пожаловалась Шири. – По ее мнению, тебе тоже нужно ехать с нами, но она не может тебя заставить.

– Наверное, она считает, что так будет лучше для тебя.

– А ты так не думаешь?

– Я бы солгал, если бы ответил «нет», – признался Бен.

– Я всю жизнь убегаю. Из города в город. На поездах, кораблях, повозках. У меня не было ни настоящего дома, ни друзей, ничего, что я вспоминала бы как свое, – сказала Шири. – Я устала, Бен. Я больше не могу бежать; тем более от того, кого даже не знаю.

Брат и сестра молча посмотрели друг на друга.

– Она старая женщина, Бен. Она боится, поскольку жизнь ее на исходе, и она не чувствует в себе сил защищать нас впредь, – добавила девочка. – Она желает нам добра, но бегство больше не поможет. К чему нам садиться на поезд до Бомбея? Чтобы сойти на какой-нибудь станции под другим именем? Чтобы выпрашивать ночлег в первом попавшемся селении, понимая, что на следующий день придется снова пуститься в бегство?

– Ты говорила это Ариами? – спросил Бен.

– Она не слушает. Но на сей раз я не намерена скрываться. Тут мой дом, город отца, и здесь я останусь. Если тот человек придет за мной, я разобью ему лицо. Если мне суждено умереть от его руки, пусть он убьет меня. Но если мне суждено остаться в живых, я не хочу провести свои дни в бесконечном бегстве и благодарить богов за то, что вижу солнце. Ты поможешь мне, Бен?

– Конечно, – ответил мальчик.

Шири обняла его и вытерла глаза концом своего белого покрывала.

– Знаешь, Бен, – промолвила она, – вчера ночью в том старом заброшенном доме, вашем Дворце полуночи, когда я рассказывала твоим друзьям свою историю, то думала, что у меня никогда не было детства, как у других ребят. Я выросла среди стариков, среди страха и лжи. Меня окружали только бродяги и путешественники. Я помню, как придумывала невидимых друзей и часами разговаривала с ними в залах ожидания на вокзалах и в повозках. Взрослые смотрели на меня и улыбались. По их мнению, девочка, которая разговаривает сама с собой, – умилительное зрелище. Но ведь это не так, Бен. Нет ничего хорошего в одиночестве, ни в детстве, ни в старости. Много лет я задавалась вопросом, как живут другие дети, снятся ли им те же кошмары, что и мне, и чувствуют ли они себя такими же несчастными, как я. Кто утверждает, что детство – самая счастливая пора жизни, или лжец, или дурак.

Бен с улыбкой поглядел на сестру.

– Или и то и другое, – пошутил он. – Обычно одно сопутствует другому.

Шири засмеялась.

– Прости, – сказала она. – Я болтаю без умолку, да?

– Ничего страшного, – утешил ее Бен. – Мне нравится слушать тебя. Полагаю, у нас гораздо больше общего, чем ты думаешь.

– Мы брат и сестра, – нервно хихикнула Шири. – Разве этого мало? Близнецы! Подумать только!

– Ну, как обычно говорят, друзей мы можем выбрать. Семья идет в нагрузку, – снова пошутил Бен.

– Тогда я бы предпочла, чтобы ты был моим другом, – ответила Шири.

К ребятам подошел Йен и с облегчением убедился, что оба вроде бы в хорошем настроении. Они даже позволяли себе шутить, что, с учетом всех обстоятельств, было роскошью.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Йен, эта девушка хочет со мной дружить.

– Я бы не советовал, – поддержал шутку Йен. – Я дружу с ним много лет, и посмотри, к чему это привело. Вы уже приняли решение?

Бен кивнул.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Йен.

Бен снова кивнул, и Шири тоже закивала, соглашаясь с братом.

– И что же вы решили? – с горечью спросила у них за спиной Ариами Бозе.

Троица развернулась: неподвижный силуэт старой женщины вырисовывался в тени дома у двери. Повисло напряженное молчание.

– Мы не поедем завтра никуда на поезде, – спокойно сообщила Шири. – Ни Бен, ни я.

Женщина обожгла их взглядом.

– Слова безмозглых молокососов заставили тебя забыть все, чему я тебя много лет учила? – упрекнула девочку Ариами.

– Нет, бабушка. Это мое собственное решение. И ничто на свете не убедит меня изменить его.

– Ты сделаешь так, как я скажу, – отрезала Ариами, хотя в каждом ее слове звучало предчувствие поражения.

– Госпожа… – вежливо начал Йен.

– Замолчи, мальчик, – ледяным тоном остановила его Ариами.

Йен подавил желание достойно ответить и потупился.

– Бабушка, я не сяду на этот поезд, – повторила Шири. – И ты это понимаешь.

Ариами, полускрытая тенью, безмолвно смотрела на внучку.

– Утром я жду вас на станции Хоура, – наконец произнесла старуха.

Шири вздохнула, и Бен заметил, что ее щеки снова запылали. Бен сжал ее руку, как бы убеждая не спорить. Ариами повернулась к ним спиной, и ее шаги постепенно стихли в глубине дома.

– Я не могу так уйти, – пробормотала Шири.

Бен согласно кивнул и выпустил руку сестры. Девочка бросилась за Ариами и нашла ее в зале – та сидела в кресле при свечах. Женщина не повернула головы и не шелохнулась, игнорируя присутствие внучки. Шири подбежала к ней и нежно обняла.

– Будь что будет, бабушка, – сказала она. – Я люблю тебя.

Ариами хранила молчание. Потом она услышала, как Шири возвращается во двор, и из глаз у нее полились слезы. На улице Бен с Йеном дожидались Шири и встретили ее с самым веселым выражением на лицах, которое им удалось изобразить.

– Куда мы теперь пойдем? – спросила Шири. Глаза девочки были полны слез, а руки дрожали.

– В лучшее место в Калькутте, – объявил Бен. – Во Дворец полуночи.

* * *

Дневной свет начал угасать, когда Изобель увидела впереди смутные очертания фантастической угловатой конструкции. Старый вокзал Джитерс Гейт поднимался из тумана, стелившегося над рекой, словно призрак погибшего храма, обглоданного огнем. Девочка затаила дыхание и замерла, созерцая внушавшее трепет зрелище: стальное кружево сотен опорных балок, арочные перекрытия и множество больших и малых куполов образовывали бесконечный лабиринт из стекла и металла. Полуразрушенный и давно заброшенный мост тянулся через реку, заканчиваясь на противоположном берегу у портика вокзала. Перекрытие портика обвалилось, и он напоминал черную пасть дракона, застывшего в ожидании добычи; бесконечные ряды длинных острых клыков терялись в темноте глотки.

Изобель зашагала по мосту, перекинутому к вокзалу Джитерс Гейт, стараясь не наступать на рельсы, чертившие путь в тупик, к мрачному обугленному мавзолею. Доски настила ветхого моста сгнили и почернели, в щелях между ними пробивались ростки сорняков. Проржавевший остов моста жалобно стонал у нее под ногами. Изобель обратила внимание на таблички, запрещавшие подниматься на мост и предупреждавшие об опасности обрушения. Поезда давно уже не ездили по нему через реку. Оценив его запущенное состояние, Изобель подумала, что его явно не пытались чинить и вряд ли по нему кто-то ходил пешком.

По мере того как восточный берег Калькутты оставался все дальше за спиной, а впереди на фоне алого заката вырастал вокзал Джитерс Гейт – головокружительная фантасмагория из стали и теней, – Изобель начала склоняться к мысли, что план идти сюда был, возможно, не таким удачным, как ей показалось вначале. Одно дело изображать бесшабашную и бесстрашную авантюристку, которой нипочем любые превратности судьбы, и совсем другое – полностью вживаться в роль в драматическом сценарии, не зная ни строчки из третьего акта.

Лица девочки коснулось влажное дыхание с запахом угля и пепла, клубами вырывавшееся из туннелей, скрытых в недрах станции. Едкий вязкий смрад почему-то вызывал у Изобель ассоциацию со старой фабрикой, затянутой пеленой ядовитого газа и толстым слоем грязи и ржавчины. Изобель пристально посмотрела на далекие огоньки, загоравшиеся на мачтах баркасов, бороздивших воды Хугли. Преодолевая последний отрезок пути, оставшийся до входа на станцию, она воображала себя под охраной безвестных моряков. Изобель достигла края моста и остановилась между рельсов, убегавших в темноту. Высоко над головой застыли витиеватые буквы, попорченные огнем. Они складывались в название станции и напоминали надпись над входом в могильный склеп: «Джитерс Гейт».

Изобель сделала глубокий вдох, набираясь решимости. Ей предстояло войти в сгоревшее здание, и не было на свете ничего другого, что ей так хотелось бы сделать.

Сет и Майкл умильно улыбались как примерные ученики под пристальным взором мистера Де Розио, старшего библиотекаря основного фонда Индийского музея, и покорно выслушивали его безжалостный разнос.

– В жизни не слышал более нелепой просьбы, – заключил Де Розио. – Во всяком случае, с тех пор как ты последний раз заглядывал сюда, Сет.

– Послушайте, мистер Де Розио, – нашелся мальчик, – мы знаем, что архив работает только по утрам, и то, о чем мы с другом просим, может показаться немного необычным…

– Ничего необычного, если это исходит от вас, молодой человек, – перебил Де Розио.

Сет сдержал улыбку. Нарочито язвительные колкости мистера Де Розио служили безошибочным признаком того, что он заинтересован и готов уступить. Никто и никогда не называл его именем, данным ему при крещении. Возможным исключением являлись его мать и жена (если только в Индии нашлась женщина, достаточно храбрая, чтобы выйти замуж за подобный экземпляр, эталон избыточного веса, который удалось создать роду человеческому). Обладая внешностью и повадками цербера-библиофила, Де Розио имел свою ахиллесову пяту – любопытство. Также его отличала склонность к сплетням, в чем он достиг академических высот, низводя кумушек с базара до уровня простых любительниц.

Сет и Майкл украдкой переглянулись и решили бросить жирную наживку.

– Мистер Де Розио, – начал Сет проникновенно, – не следовало бы мне этого говорить, но я вынужден положиться на вашу деликатность, известную всем. Наше дело связано с серией преступлений, и мы серьезно опасаемся, что могут произойти новые, если мы не положим этому конец, выявив все обстоятельства.

Маленькие глазки библиотекаря в один миг стали как плошки.

– Вы уверены, что мистер Томас Картер в курсе событий? – строго спросил он.

– Он сам нас прислал, – ответил Сет.

Де Розио снова испытывающе поглядел на него, подстерегая предательское вороватое выражение, которое выдало бы коварство и тайный умысел мальчика.

– А твой друг? – проронил он. – Почему он ничего не говорит?

– Он застенчивый, сэр, – пояснил Сет.

Майкл чуть заметно кивнул, словно подтверждая данную ему характеристику. Де Розио недоверчиво кашлянул.

– Итак, ты утверждаешь, что в деле сохранились следы давнего преступления? – уточнил он с хорошо разыгранным равнодушием.

– Убийств, сэр, – подтвердил Сет. – Нескольких убийств.

Де Розио сверился с часами и, поразмыслив немного и переведя взгляд с мальчиков на циферблат, пожал плечами.

– Ладно, – сдался он. – Но это в последний раз. Как зовут человека, которым вы интересуетесь?

– Лахаважд Чандра Чаттерджи, сэр, – поспешно ответил Сет.

– Инженер? – переспросил Де Розио. – Разве он не погиб при пожаре в Джитерс Гейт?

– Да, сэр, – подтвердил Сет. – Но с ним был человек, который не умер. Очень опасный. Тот, кто устроил пожар. Он рыщет по городу и готовится совершить новые преступления…

Де Розио усмехнулся.

– Звучит многообещающе, – пробормотал он.

Внезапно в душе библиотекаря зародилось нехорошее подозрение. Де Розио навис над мальчиками всей своей массой и погрозил им пальцем.

– А не выдумки ли это твоего приятеля? – грозно спросил он. – Как там его зовут?

– Бен вообще ничего об этом не знает, мистер Де Розио, – поспешил успокоить его Сет. – Мы его в глаза не видели уже несколько месяцев.

– Уже лучше, – смягчился де Розио. – Идемте со мной.

Изобель боязливо вошла в разрушенное здание вокзала и дала глазам время привыкнуть к темноте, которая заволакивала пространство. В десятках метров над головой девочки вздымался центральный купол, сделанный из длинных железных арок и стекла. Большая часть витражей расплавилась в огне или просто взорвалась мелкими осколками, осыпав станцию дождем раскаленных фрагментов. Вечерний свет проникал сквозь разломы в почерневшем металле и разбитые стекла, пережившие трагедию. Перроны, описывая плавную дугу под громадным куполом, терялись в темноте. Их поверхность загромождали обгоревшие скамейки и балки, рухнувшие с потолка.

Большая башня с часами, некогда гордо возвышавшаяся на центральном перроне как маяк в устье порта, ныне стояла, напоминая унылого молчаливого часового. Изобель прошла под циферблатом и обратила внимание, что стрелки загнулись к полу, точно пластилиновые; длинные языки, похожие на потеки расплавленного шоколада, увековечили роковой час, когда станция превратилась в огненный ад.

Казалось, тут ничего не изменилось с тех пор, не считая налета многолетней грязи и следов непогоды, ибо в сезон муссонов дожди заливали руины сквозь отдушины и повреждения в куполе.

Изобель остановилась в центре, чтобы окинуть взором все помещение, и у нее возникло чувство, будто она находится в огромном затонувшем храме, безграничном и заколдованном.

Новый порыв горячего влажного ветра пронесся по станции, растрепал Изобель волосы и погнал комки грязи по платформам. Девочку пробрала дрожь, и она стала настороженно всматриваться в черные зевы туннелей, уходивших в толщу земли от противоположного края платформы. Она пожалела, что с ней нет друзей, особенно теперь, когда события принимали неважный оборот, до боли напоминая истории, которые с воодушевлением выдумывал Бен для посиделок во Дворце полуночи. Изобель нащупала в сумочке и достала рисунок Майкла, где он изобразил всех членов общества «Чоубар» у пруда, в котором отражались их лица. Она улыбнулась, глядя на свой портрет работы Майкла, и задалась вопросом, неужели он на самом деле видит ее такой. Ей очень не хватало ребят.

И вдруг слух девочки уловил странный звук – он доносился издалека и тонул в свисте ветра, гулявшего по туннелям. Эхо голосов напоминало гвалт разволновавшейся толпы на берегу, когда она чуть не утонула в Хугли в тот день, когда Бен учил ее плавать. Но на сей раз Изобель понимала, что голоса, как будто приближаясь из глубин тоннелей, не были гомоном праздных прохожих. Она слышала голоса детей, сотни голосов. И они выли от ужаса.

Де Розио задумчиво погладил каскад валиков, из которых состоял его пышный тройной подбородок, и вновь перелистал кипу документов, газетных вырезок и бумаг, собранных им в разное время для пополнения всеядных фондов библиотеки Индийского музея. Сет и Майкл наблюдали за ним с надеждой и нетерпением.

– Итак, – начал библиотекарь, – дело намного сложнее, чем казалось на первый взгляд. Об этом Лахаважде Чандре Чаттерджи имеется довольно много информации по разным тематическим рубрикам. Большинство документов, которые я видел, дублируют друг друга и не содержат ничего существенного. Но потребуется не меньше недели, чтобы привести в порядок бумаги, имеющие отношение к этому человеку.

– Что вы выяснили, сэр? – спросил Сет.

– В целом немного, если честно, – ответил Де Розио. – Господин Чандра был блестящим инженером, слегка опережавшим свое время, идеалистом, одержимым желанием оставить стране наследство, которое возместило бы беднякам все лишения, в которых он винил британское господство. Не слишком оригинально, откровенно говоря. Иными словами, он обладал всеми необходимыми качествами, чтобы превратиться в настоящего неудачника. Тем не менее он вроде бы избежал козней завистников, заговоров и интриг, которые положили бы конец его карьере. Ему удалось убедить правительство профинансировать проект, являвшийся его золотой мечтой: строительство сети железных дорог, соединяющей столичные города страны с провинцией.

Чандра считал, что таким образом будет подорвана торговая и политическая монополия, которая восходит к эпохе лорда Клайва и компании и включает также речное и морское судоходство. Он надеялся, что в результате население Индии постепенно восстановит контроль над богатствами своей страны. Впрочем, не нужно быть инженером, чтобы понять неосуществимость этой мечты.

– Есть что-нибудь о человеке по имени Джавахал? – спросил Сет. – Он был другом детства инженера. Он несколько раз привлекался к суду. Громкие дела, я полагаю.

– Вероятно, материалы где-то есть, сынок. Но необходимо разобрать гору документов. Почему бы вам не прийти сюда недельки через две? К тому моменту я наведу порядок в этом бардаке.

– Мы не можем ждать две недели, сэр, – подал голос Майкл.

Де Розио с удивлением поглядел на мальчика.

– А через неделю? – уступил он.

– Сэр, речь идет о жизни и смерти, – сказал Майкл. – Жизнь двух человек в опасности.

Де Розио заметил напряженный взгляд Майкла и кивнул, слегка ошеломленный. Сет решил ковать железо, пока горячо.

– Мы вам поможем найти и рассортировать бумаги, сэр, – вызвался он.

– Вы? – изумился библиотекарь. – Не знаю… Когда?

– Прямо сейчас, – сказал Майкл.

– Вы знакомы с системой шифров, применяющейся в нашей картотеке? – поинтересовался Де Розио.

– Знаем назубок, – солгал Сет.

Солнце огромным багровым шаром скользило вниз за разбитыми витражами восточной панели Джитерс Гейт. Несколько секунд Изобель наблюдала завораживающее зрелище: лучи красного света точно сотни стрел веером пронизывали сумрак станции. Звук воющих голосов нарастал, и вскоре Изобель услышала, как он эхом отдается под большим куполом. Пол завибрировал у нее под ногами, и с потолка посыпались осколки стекла. Девочка почувствовала резкую боль в запястье и подняла руку к глазам, чтобы осмотреть место укола. По пальцам у нее текла теплая кровь. Изобель бросилась в конец платформы, закрывая лицо руками.

Укрывшись под лестницей, поднимавшейся на верхние уровни, Изобель увидела перед собой просторный зал ожидания. На полу повсюду валялись обугленные и перевернутые скамейки. Стены покрывали странные рисунки, изображавшие деформированные демонические фигуры с человеческими телами, длинными волчьими лапами и выпученными глазами. Пол теперь ходил ходуном под ногами Изобель. Порыв знойного ветра опалил ей лицо. В следующий миг девочка протерла глаза, не в силах поверить тому, что видит.

Светящийся локомотив, объятый пламенем, выскочил из глубины туннеля и начал яростно изрыгать кольца огня. Огненные снаряды вылетали со скоростью пушечного ядра и взрывались, расходясь концентрическими кругами раскаленного газа. Изобель упала на пол. Огненный поезд пролетел станцию с оглушительным металлическим грохотом, сквозь который прорывался вопль сотен детей, горевших в костре пожара. Изобель лежала, зажмурившись и оцепенев от страха, пока не затих гул поезда.

Девочка подняла голову и оглянулась по сторонам. Вокзал был пуст и заполнен облаком пара, которое медленно клубилось, поднимаясь вверх и окрашиваясь в ярко-красный цвет последних лучей заходящего солнца. Перед Изобель на небольшом расстоянии разливалась лужа какой-то темной вязкой жидкости, блестевшей в зареве заката. На миг ей показалось, что на тягучей поверхности она видит отражение печального лучезарного лика женщины, окруженной ореолом света и звавшей ее. Изобель протянула руку и макнула палец в густую жидкость. Кровь. Девочка отдернула руку и вытерла пальцы об одежду. Бесплотное видение исчезло. Задыхаясь, Изобель отползла к стене и села, прислонившись к ней, чтобы перевести дух.

Через минуту она встала и обвела взглядом станцию. Вечерний свет стремительно тускнел, предвещая скорое наступление ночной темноты. В тот момент Изобель отчетливо осознавала лишь одно: когда опустится ночь, она должна оказаться как можно дальше от вокзала Джитерс Гейт. Она поспешно устремилась к выходу и только тогда заметила призрачную фигуру, которая направлялась к ней сквозь дымку, стелившуюся по платформе. Человек поднял руку, и девочка увидела, как загорелись его пальцы, освещая дорогу. Изобель поняла, что ей не удастся выйти так же легко, как она вошла.

Сквозь обвалившуюся черепичную крышу Дворца полуночи виднелось ночное небо, усеянное звездами, – безбрежное море маленьких белых свечек. Вечер унес с собой часть палящего зноя, от которого с рассвета изнывал город. Но ветерок, стыдливо овевавший улицы «черного города», был всего лишь едва заметным дуновением, теплым и насыщенным ночной сыростью – испарениями реки Хугли.

Дожидаясь возвращения остальных членов общества «Чоубар», Йен, Бен и Шири уныло коротали минуты среди руин старого особняка. Каждый был погружен в собственные мысли.

Бен предпочел свое излюбленное укромное местечко, вскарабкавшись на голую балку, горизонтально пересекавшую фронтон дворца. Он частенько забирался на этот насест и, устроившись ровно посередине и свесив ноги, смотрел на огни города и силуэты дворцов и кладбищ, обрамлявших извилистые берега реки Хугли, пересекавшей Калькутту. Он мог сидеть наверху часами безмолвно, даже не удосуживаясь обратить взор вниз. Члены общества «Чоубар» с уважением относились к странной привычке, одной из многих в его диковинной коллекции причуд, которыми он разнообразил свое поведение. Ребята также научились мириться с затяжными периодами меланхолии, каждый раз неизбежно наступавшими после того, как он спускался с небес на землю.

Сидя во дворике Дворца полуночи, Йен украдкой покосился на друга. Он решил дать Бену напоследок насладиться пиршеством духа. Между тем сам он вернулся к занятию, которое придумал для себя с Шири: весь последний час он пытался втолковать девочке азы шахмат. Для этого они воспользовались доской, хранившейся членами общества «Чоубар» в штаб-квартире. Фигуры ребята приберегали для ежегодных чемпионатов, которые проводились в сентябре. Их неизменно выигрывала Изобель, гордившаяся своим почти оскорбительным превосходством.

– Существует две теории о стратегии игры в шахматы, – объяснял Йен. – На самом деле их тысячи, но основных всего две. Согласно первой, ключевые фигуры на доске занимают второй ряд – король, конь, ладья, ферзь и так далее. Эта теория отводит пешкам роль фигур для размена в развитии тактики игры. Вторая теория, наоборот, утверждает, что пешки могут и должны находиться на острие атаки и что умный стратег должен использовать их для наступления, если желает победить. Откровенно говоря, по мне, обе теории не работают, но Изобель – ярая сторонница второй.

Упомянув подругу, Йен вновь ощутил тревогу, гадая, где она может пропадать. Шири заметила выражение рассеянности на его лице и спасла его от печальных мыслей, задав новый вопрос по поводу игры.

– А в чем разница между тактикой и стратегией? – спросила она. – Это чисто техническая проблема?

Йен задумался над вопросом Шири, и у него закралось подозрение, что ответа он не знает.

– Разница в терминах, она чисто теоретическая, – раздался с высоты уверенный голос Бена. – Тактика – это совокупность маленьких шагов, которые ты предпринимаешь, чтобы дойти до какого-то места. Стратегия – шаги, которые ты делаешь, когда идти некуда.

Шири подняла голову и улыбнулась Бену.

– Ты играешь в шахматы, Бен? – поинтересовалась она.

Бен не отозвался.

– Бен с сожалением относится к шахматам, – пояснил Йен. – По его мнению, шахматы – это второй способ самого бесполезного использования человеческого разума.

– А первый? – весело уточнила Шири.

– Философия, – провозгласил Бен со своей дозорной вышки.

– Бен dixit[15], – резюмировал Йен. – Почему бы тебе не слезть? Сейчас все вот-вот подойдут.

– Я подожду, – ответил Бен, возвращаясь к себе на небеса.

Он спустился вниз только через полчаса, когда Йен углубился в объяснения, как ходит конь, а у входа в дворик Дворца полуночи появились Рошан и Сирах. Вскоре прибыли и Сет с Майклом. Компания уселась вокруг небольшого костерка. Йен разжег его, пустив в дело остатки запаса сухих дров, который ребята держали в закрытой и защищенной от дождя нише в задней части дворца. От пламени костра на лица ребят ложились медные блики. Бен передал по кругу бутылку с водой, хоть и не очень свежей, но по крайней мере не зараженной болезнетворными бактериями.

– Разве мы не подождем Изобель? – спросил Сирах, явно обеспокоенный отсутствием предмета своей безответной любви.

– Возможно, она не придет, – сообщил Йен.

Друзья оторопело уставились на него. Йен коротко пересказал состоявшуюся днем беседу с Изобель. Когда он говорил, лица друзей все больше мрачнели. Закончив, Йен отметил, что подруга настаивала, чтобы они обобщили результаты поисков, наметили, что делать в первую очередь, и распределили обязанности независимо от того, придет она или нет.

– Хорошо, – согласился Сирах взволнованно. – Я расскажу, что мы выяснили, и тотчас побегу искать Изобель. Только этой упрямице могло прийти в голову отправиться на экскурсию ночью, одной, не сказав куда. Как ты мог отпустить ее, Йен?

Рошан поспешил на помощь Йену.

– С Изобель не спорят, – напомнил он, положив руку на плечо Сираху. – Ее слушаются. Расскажи про ребус, а потом мы вместе отправимся за ней.

– Ребус? – не поняла Шири.

Рошан кивнул.

– Мы нашли дом, Шири, – пояснил Сирах. – Вернее, мы знаем, где он.

Лицо Шири вмиг просияло, а сердце учащенно забилось. Мальчики подсели поближе к огню, и Сирах извлек листок бумаги. На нем характерным почерком самого тщедушного члена общества «Чоубар» были написаны строки каких-то стихов.

– Это что? – спросил Сет.

– Поэма, – ответил Сирах.

– Читай, – велел Рошан.

«1. Город, который я люблю, – большой и темный дом лишений, очаг проклятых душ, кому никто не откроет двери и сердце.

2. Город, который я люблю, влачит жизнь на закате, в сумерках, позабыв о величии.

3. Город, который я люблю, поражен болезнью, в тени проклятия оскудели души, и пущены с молотка состояния.

4. Город, который я люблю, не любит никого и не ведает покоя, – стены башни, которая возносит в мучительную неопределенность нашей судьбы, и путы проклятия, написанного кровью.

5. Город, который я люблю, – большого хоровода карусель обмана и бесчестья.

6. Город, который я люблю, – базара образ и зеркало моей скорби…»

Ребята словно онемели после того, как Сирах прочитал поэму. На миг лишь потрескивание дров в пламени и далекий голос города разбавляли шелест ветра.

– Я знаю стихи, – пробормотала Шири. – Они взяты из одной книги моего отца. Ими завершается моя любимая история, притча о слезах Шивы.

– Точно, – подтвердил Сирах. – Мы до вечера просидели в Бенгальском промышленном институте. Фантастическое здание, чуть ли не руины, где накопились этажи архивов, а комнаты погребены под слоем пыли и мусора. Там были крысы, и я уверен, что если бы мы пришли ночью, то увидели бы, что еще скрывается…

– Ближе к делу, Сирах, – прервал его Бен. – Пожалуйста.

– Хорошо, – согласился Сирах, оставив до лучших времен свой азарт охотника за привидениями. – Вкратце после нескольких часов поиска – о чем я не стану распространяться, учитывая обстановку, – мы наткнулись на связку документов, принадлежавших твоему отцу. Они хранились в институте с 1916 года, со дня катастрофы на Джитерс Гейт. Среди документов лежала рукопись его книги; и хотя нам не разрешили ее взять, мы получили возможность изучить текст. И нам повезло.

– Не вижу в чем, – заспорил Бен.

– Тогда ты и будешь смотреть первым. Рядом с поэмой кто-то – наверное, отец Шири – нарисовал от руки дом, – ответил Сирах с загадочной улыбкой, протягивая Бену листок бумаги с текстом.

Бен перечитал стихи и пожал плечами.

– Кроме слов ничего не вижу, – сказал он наконец.

– Теряешь способности, Бен. Жаль, что тут нет Изобель, она бы сообразила, – пошутил Сирах. – Читай снова. Внимательно.

Бен послушно перечитал стихи и нахмурился.

– Сдаюсь. Стихотворный размер отсутствует. Просто проза, по прихоти автора разделенная на строфы.

– Верно подмечено, – обрадовался Сирах. – Но чем обусловлена прихоть? Иными словами, почему он разделил строфы именно так, хотя мог сделать это как угодно?

– Чтобы разделить слова? – предположила Шири.

– Или соединить их, – пробормотал Бен себе под нос.

– Возьми первое слово каждой второй строчки строфы и составь предложение.

Бен опять обратился к стихам, потом посмотрел на друзей.

– Читай только первое слово, – подсказал Сирах.

– «Дом в тени башни большого базара», – прочитал Бен.

– Только на севере Калькутты можно насчитать не меньше шести базаров, – скептически высказался Йен.

– И сколько из них могут похвастаться башней, которая отбрасывает такую длинную тень, что она достигает окрестных домов? – задал вопрос Сирах.

– Я не знаю, – растерялся Йен.

– А я знаю, – заявил Сирах. – Два: Шиам-базар и Мачуа-базар, на севере «черного города».

– Даже если и так, – возразил Бен, – тень, которая в течение дня падает от башни, описывает окружность как минимум в 180 градусов, смещаясь каждую минуту. Дом может стоять в любом месте на севере Калькутты. С тем же успехом он мог бы находиться в любой точке Индии.

– Минутку, – вмешалась Шири. – В поэме упоминается закат. Дословно: «Город, который я люблю, влачит жизнь на закате».

– Вы проверили? – спросил Бен.

– Естественно, – ответил Рошан. – Сирах отправился на Мачуа-базар, а я пошел на Шиам-базар, и успел за несколько минут до захода солнца.

– И что? – поторопили ребята хором, сгорая от нетерпения.

– Тень от башни на Мачуа-базаре упирается в старую заброшенную лавку, – сказал Сирах.

– Рошан? – спросил Йен.

Рошан улыбнулся, взял обгоревший прут из костра и нарисовал на пепле силуэт башни.

– Как стрелка часов, тень от башни на Шиам-базаре, указывает на ворота длинной металлической ограды, за которой открывается сад с пальмами и кустарниками. Над верхушками пальм я разглядел башенку дома.

– Невероятно! – вскричала Шири.

Но Бена насторожило выражение беспокойства, проступившее на лице Рошана.

– В чем дело, Рошан? – спросил Бен.

Рошан медленно покачал головой и пожал плечами.

– Я не знаю, – ответил он. – Этот дом мне не понравился.

– Ты что-то увидел? – уточнил Сет.

Рошан отрицательно мотнул головой. Йен с Беном молча переглянулись.

– Никому не приходило в голову, что это может оказаться хитрой ловушкой? – поинтересовался Рошан.

Йен с Беном снова переглянулись и кивнули. Обоих терзала одна и та же мысль.

– Мы рискнем, – решил Бен, постаравшись придать голосу побольше уверенности, которой он вовсе не испытывал.

Ариами Бозе зажгла спичку и поднесла к концу белой свечи, стоявшей перед ней. Дрожащий язычок пламени неравномерно освещал очертания темного зала, пока трясущиеся руки женщины тянулись к фитилю. Свеча медленно загорелась, и вокруг нее возник золотистый ореол света. Старая дама задула спичку, деревянная палочка погасла, испустив прозрачный голубоватый дымок, уплывший в темноту. Легкий сквозняк коснулся волос на затылке, и Ариами обернулась. Порыв ветра, ледяного и пропитанного острым едким запахом, пошевелил края ее покрывала и погасил свечу. Женщину вновь обступила темнота, и она услышала, как в дверь дома дважды коротко постучали. Ариами сжала кулаки. Очертания дверного проема обозначились в сумраке – сквозь щель между косяком и дверью просачивался красноватый свет. Стук повторился, на сей раз громче. Старая женщина почувствовала, что лоб ее покрывается холодным потом.

– Шири? – тихо окликнула она.

Звук ее голоса слабым эхом отправился блуждать во мраке дома. Ответа не последовало, а мгновение спустя в дверь опять с силой ударили два раза.

Ариами принялась вслепую шарить на полке над очагом: последние дотлевавшие в топке угли испускали еще толику света, помогая ей в поисках. Ариами уронила на пол часть предметов, стоявших на полке, и наконец пальцы ее наткнулись на длинные металлические ножны кинжала, который она там хранила. Женщина вытащила оружие – отблески углей позлатили изогнутый клинок. Из-под двери с улицы пробился узкий луч света. Ариами глубоко вздохнула и стала потихоньку приближаться к выходу. У двери она остановилась и прислушалась к шороху листьев кустарника в саду, трепетавших на ветру.

– Шири? – прошептала она снова, но ответа так и не получила.

Стиснув изо всех сил рукоять кинжала, она осторожно положила ладонь на круглую дверную ручку и повернула ее. Раздался скрежет заржавевших частей механизма замка, пробужденного после долгих лет летаргии. Дверь медленно отворилась, и голубоватый свет ночи веером лег на пол. На пороге никого не было. Покачивались ветви кустарников, и мириады мелких сухих листьев убаюкивающе шелестели. Ариами опасливо выглянула и посмотрела, что делается слева и справа от двери. Но двор был пуст. И тут она неожиданно на что-то наткнулась и, опустив глаза, обнаружила небольшую корзинку у себя под ногами. Ариами поглядела на корзинку, прикрытую темным куском ткани, который все же позволял различить внутри какое-то свечение. Она встала на колени рядом с корзинкой и потихоньку сняла покрывало.

В корзине лежали две восковые фигурки – два голеньких младенца. На макушках у них торчали горящие фитили, и куклы таяли и оплывали, как свечи в храме. Содрогнувшись всем телом, Ариами оттолкнула корзинку, сбросив ее вниз с деревянной покосившейся лестницы. Она встала и уже собиралась вернуться в дом, как вдруг увидела, что из глубины длинного коридора, ведущего в заднюю часть жилища, к ней приближаются горящие следы невидимых ног. Женщина выронила кинжал и с силой захлопнула дверь.

Ариами поспешно спустилась по ступеням, не осмеливаясь повернуться к двери спиной, и споткнулась о корзинку, брошенную минуту назад. Упав на землю, она, открыв рот, наблюдала, как из-под двери выскользнул язык пламени и рассохшееся дерево вспыхнуло, словно лист бумаги. Ариами отползла на несколько метров в кусты и с трудом поднялась. Пожилая женщина в бессилии наблюдала, как пламя, вырвавшееся из окон, охватило здание, сжав его в смертельных объятиях.

Ариами выбежала на улицу и пошла вперед, не оглядываясь, пока не удалилась на сотню метров от того места, где стоял ее дом. Пылающий костер поднялся высоко, выбрасывая в небо угли, искры и тлеющий пепел. Жители квартала с испугом выглядывали в окна и выходили на улицу, потрясенные грандиозным зрелищем пожара, набравшим силу в считанные секунды. Ариами услышала, как с оглушительным грохотом обвалилась крыша, проиграв битву с пламенем. Пунцовое зарево ярко освещало лица столпившихся вокруг соседей, которые с недоумением переглядывались, не понимая толком, что произошло.

Ариами Бозе оплакала горькими слезами дом, где она провела юность, где произвела на свет дочь, и простилась с ним навсегда, затерявшись в сутолоке на улицах Калькутты.

* * *

Установить точно, где находится дом, оказалось несложно, руководствуясь криптограммой, которую расшифровал Сирах. Взяв на вооружение эти данные и сопоставив их с результатами полевой разведки, произведенной Рошаном, ребята определили, что дом инженера Чандры Чаттерджи находился на тихой улице, соединяющей Джатиндра Мохан-авеню и Ачарья Прафулла-роуд. Эта улочка пролегала примерно в одной миле к северу от Дворца полуночи.

Удостоверившись, что плоды его исследований получили должную оценку товарищей, Сирах выразил настойчивое желание немедленно отправиться на поиски Изобель. Попытки успокоить его и уговоры подождать благополучного возвращения девочки не возымели эффекта. Рошан, верный своему обещанию, вызвался сопровождать друга. Ребята ушли, договорившись встретиться с остальными в доме инженера Чандры Чаттерджи, как только разыщут Изобель.

– А вам что удалось узнать? – спросил Йен, обращаясь к Сету и Майклу.

– Я был бы рад предъявить столь же ошеломляющий результат, как Сирах, однако суть в том, что у нас осталась куча открытых вопросов, – ответил Сет.

Далее мальчик описал их визит к мистеру Де Розио, которого они оставили за раскопками архива в музее, пообещав вернуться через два часа и помочь.

– К настоящему моменту мы всего лишь успели подтвердить историю, которую бабушка Шири – простите, ваша бабушка – рассказала. По крайней мере частично.

– В биографии инженера много белых пятен, и их нелегко заполнить, – сказал Майкл.

– Именно, – подхватил Сет. – Более того, я думаю, что самое интересное совсем не то, что мы нашли, а как раз то, чего не нашли.

– А точнее? – попросил объяснений Бен.

– Понимаешь, – продолжал Сет, грея руки над костром, – подкрепленная документами история жизни инженера Чандры начинается с момента его поступления на службу в Промышленный институт. Есть документы, подтверждающие, что он отверг ряд предложений британского правительства работать на военные нужды. В частности, возводить военные мосты и проложить железную дорогу, соединяющую Бомбей и Дели для перемещения войск.

– Ариами упоминала, что он был резко настроен против англичан, – заметил Бен. – Он винил их за многие бедствия, опустошившие страну.

– Так и есть, – согласился Сет. – Но любопытно, что, несмотря на открытую неприязнь к ним, в том числе и выраженную публично, Чандра Чаттерджи участвовал в загадочном проекте английского военного командования в 1914 и 1915 годах, то есть в период, непосредственно предшествовавший его гибели при пожаре в Джитерс Гейт. Причем эти разработки держались в строжайшем секрете, получив оригинальное название: «Огненная птица».

Шири вскинула брови и придвинулась к Сету.

– Что такое «Огненная птица»? – спросила она в замешательстве.

– Трудно сказать, – ответил Сет. – Мистер Де Розио считает, что речь идет, вероятно, о каком-то эксперименте военных. Часть деловой корреспонденции, сохранившейся в бумагах инженера, подписана полковником сэром Артуром Ллевелином. По словам Де Розио, полковник имел сомнительную честь командовать войсками, подавлявшими мирные выступления с требованием независимости с 1905 по 1915 год.

– Имел честь? – вставил Бен.

– И это самое странное, – заявил Сет. – Сэр Артур Ллевелин, официальный палач Его Величества, стал жертвой трагедии на Джитерс Гейт. И что он там делал, никому неизвестно.

Ребята в недоумении переглянулись.

– Давайте попробуем разобраться, – предложил Бен. – Итак, у нас есть блестящий инженер, который последовательно отказывается от щедрых предложений британского правительства работать на строительстве государственных объектов, будучи ярым противником колониального господства. Тут все ясно. Но неожиданно появляется некий полковник и привлекает его к операции, которая со всех точек зрения должна была вызвать у инженера глубокое отвращение: к участию в эксперименте по созданию оружия массового уничтожения. И он соглашается. Картинка не складывается. Если только…

– Если только у этого Ллевелина не нашлось убедительных аргументов, перевесивших все остальное, – закончил Йен.

Шири протестующе вскинула руки.

– Невозможно. Мой отец ни под каким видом не стал бы участвовать в военном проекте. Ни на службе у британцев, ни на службе у бенгальцев. Отец ненавидел военных, он считал их бандой наемников коррумпированных правительств. Он никогда не употребил бы свой талант на создание орудия убийства собственного народа.

Сет молча посмотрел на девочку и заговорил, тщательно подбирая слова.

– Однако, Шири, документы свидетельствуют, что он все же участвовал в эксперименте.

– Должно существовать другое объяснение, – ответила Шири. – Отец изобретал, строил и писал книги, но не был убийцей невинных душ.

– Не впадая в идеализм, уверен, что есть другое объяснение, – подчеркнул Бен. – И мы попытаемся его найти. Вернемся к теме убедительных аргументов Ллевелина. Что он мог сделать, чтобы заставить инженера сотрудничать?

– Возможно, сила его убеждения состояла не в том, что он мог сделать, – промолвил Сет, – а в том, что не стал бы делать.

– Не понимаю, – сказал Йен.

– Есть у меня теория, – начал Сет. – В биографии инженера мы не нашли никаких документальных упоминаний о Джавахале, близком друге детства. Исключением является одно письмо полковника Ллевелина, датированное 1911 годом. В постскриптуме наш друг полковник лаконично пишет, что, если Чандра откажется от участия в проекте, он, Ллевелин, будет вынужден сделать аналогичное предложение его старому другу Джавахалу. И вот что я думаю. Инженеру удалось скрыть свою юношескую дружбу с Джавахалом, получившим пожизненный срок. Чандра спокойно делал карьеру, и никто не подозревал, что когда-то он укрывал преступника от правосудия. Предположим, что Ллевелин встретился с Джавахалом в тюрьме и тот поведал всю подноготную их отношений с инженером. И это дало прекрасный повод для шантажа, чтобы вынудить Чандру сотрудничать.

– А как проверить, виделся ли когда-нибудь полковник с Джавахалом? – спросил Йен.

– Это лишь предположение, но довольно правдоподобное, – не смутился Сет. – Сэр Артур Ллевелин, полковник британской армии, решил заручиться помощью одаренного инженера. Тот отказался. Ллевелин собрал о нем сведения и обнаружил, что тот выступал свидетелем на громком процессе. Полковник отправился навестить Джавахала, и тот рассказал все, что требовалось. Запросто.

– Поверить не могу, – сказала Шири.

– Иногда в правду поверить труднее всего. Вспомни рассказ Ариами, – прокомментировал Бен. – Но не будем принимать поспешных решений. Де Розио продолжает работать по теме?

– В данную минуту продолжает, – ответил Сет. – Бумаг столько, что нужна армия библиотечных крыс, чтобы извлечь зерно истины.

– Вы неплохо поработали, – похвалил Йен.

– Другого мы и не ожидали, – заверил Бен. – Возвращайтесь к библиотекарю и следите за ним в оба. Чего-то мы в этом деле не учитываем.

– А вы что предпримете? – спросил Майкл, заранее зная ответ.

– Пойдем в дом инженера, – ответил Бен. – Возможно, мы найдем там то, что ищем.

– Или то, что совсем не ищете… – предостерег Майкл.

Бен улыбнулся.

– Я же сказал, что мы рискнем.

Незадолго до полуночи Шири, Йен и Бен вплотную подошли к решетке, окружавшей дом инженера Чандры Чаттерджи. На востоке тонкая башня Шиам-базара вырисовывалась на фоне лунного диска угловатым силуэтом и отбрасывала тень, прочертившую черную стрелу к обширному саду. Пальмы и разросшийся кустарник скрывали зачарованный дом.

Бен подтянулся на прутьях ограды и обследовал угрожающие острые концы пик, венчавших решетку.

– Придется прыгать, – заключил он. – И это будет нелегко.

– Не обязательно, – возразила Шири, стоявшая рядом. – Прежде чем построить дом, отец описал его до миллиметра в своей книге. А я перечитывала ее много раз и запомнила каждый уголок. Если то, что отец написал, – правда, в чем я не сомневаюсь, то за кустарником есть небольшое озеро, а дальше возвышается дом.

– А что ты скажешь насчет этой решетки? – полюбопытствовал Бен. – Об острых пиках наверху он тоже говорил? Не хотелось бы до утра заниматься штопкой.

– Нет необходимости штурмовать забор. Есть другой способ попасть в дом, – сказала Шири.

– И чего мы тогда ждем? – в один голос спросили Бен с Йеном.

Шири повела их по узкому переулочку, больше походившему на щель между оградой дома и стеной соседнего здания в арабском стиле. Девочка остановилась около круглого отверстия, по виду служившего водостоком или водопроводным коллектором. Из отверстия тянуло едким запахом кислятины.

– Лезть туда? – недоверчиво спросил Бен.

– А чего ты ожидал? – возмутилась Шири. – Персидских ковров?

Бен заглянул в канализационную трубу и принюхался.

– Божественно, – заключил он, повернувшись к Шири. – Ты первая.

Огненная птица

Туннель заканчивался под аркадой небольшого деревянного моста, перекинутого через озеро, которое расстилалось черным бархатом перед домом инженера Чандры Чаттерджи. Узкий глинистый берег мягко поддавался под ногами. По его кромке Шири довела своих спутников до конца озера и остановилась, впервые воочию увидев дом, о котором мечтала всю жизнь. В ту ночь он предстал перед ее восхищенным взором под звездным небосводом, по которому скользили легкие облака, убегавшие в бесконечность. Йен с Беном молча встали рядом с девочкой.

Это было двухэтажное здание, обрамленное двумя башнями. Постройка сочетала в себе черты разных стилей зодчества, начиная от сдержанных эдвардианских линий до экстравагантных форм рыцарской архитектуры и элементов декора, заимствованных у сказочного замка, затерянного в горах Баварии. Несмотря на эклектику, дом производил впечатление спокойной элегантности, бросавшей вызов критическому взгляду наблюдателя. От него исходило пленительное очарование, и когда проходила первая оторопь, возникало ощущение, что для достижения гармонии как раз и требовалось создать подобный ансамбль разнообразных стилей и форм. Окруженное дикими зарослями, прятавшими его от посторонних взоров в сердце «черного города», жилище инженера напоминало дворец и гордо возвышалось на берегу озера, словно черный лебедь, смотревший на свое отражение в обсидиановой поверхности водоема.

– Твой отец описывал его именно таким? – спросил Йен.

Шири, потрясенная до глубины души, кивнула и направилась к подножию лестницы, поднимавшейся к парадному входу. Бен с Йеном следили за ней, недоумевая, как она собирается проникнуть в неприступную крепость. Шири, напротив, чувствовала себя совершенно свободно в этом зачарованном царстве, как будто жила тут с детства. Непринужденность, с какой она обходила препятствия, скрытые ночной темнотой, внушила мальчикам странное чувство, будто они стали непрошеными гостями, случайными свидетелями встречи Шири с мечтой, которая согревала ей душу в долгие годы странствий. Глядя, как она поднимается по ступеням, Бен с Йеном поняли, что безлюдное место, подернутое дымкой нереальности, всегда было единственным настоящим домом для девочки.

– Вы там собираетесь всю ночь стоять? – крикнула Шири с верхней площадки лестницы.

– Нам интересно, как ты собираешься войти, – скептически заметил Бен, и Йен, разделявший его сомнения, согласно кивнул.

– У меня есть ключ, – сказала Шири.

– Ключ? – переспросил Бен. – И где он?

– Тут, – ответила девочка, показав пальцем на свою голову. – Замки в этом доме нельзя открыть обычными ключами. Существует шифр.

Бен с Йеном присоединились к ней, весьма заинтригованные. Приблизившись, друзья увидели, что посередине входной двери в ряд по вертикальной оси были расположены четыре диска разных диаметров, от большого до маленького, уменьшавшихся снизу вверх. По окружности колесиков, как цифры на циферблате часов, виднелись знаки, выгравированные на металле.

– Что означают эти символы? – спросил Йен, пытаясь рассмотреть их в темноте.

Бен достал спичку из коробка, который всегда носил с собой на всякий случай, зажег ее и поднес огонек к зубчатым дискам кодового замка. Металл блеснул в пламени спички.

– Алфавиты! – воскликнул Бен. – На каждый диск нанесен алфавит. Греческий, латинский, арабский и санскрит.

– Прекрасно, – уныло вздохнул Йен. – Мы такие задачки как орешки щелкаем…

– Не отчаивайтесь, – перебила Шири. – Ключ очень простой. Нужно всего лишь составить слово из четырех букв разных алфавитов.

Бен пристально посмотрел на сестру.

– И какое же будет слово?

– Dido, или Дидона в латинском написании, – ответила девочка.

– Дидона? – удивился Йен. – Что это такое?

– Имя богини из финикийской мифологии, – объяснил Бен.

Шири кивнула, брат с сестрой переглянулись, и между ними словно проскочила искра взаимопонимания. Йену оставалось только позавидовать им.

– Я по-прежнему не понимаю, какое отношение финикийцы имеют к Калькутте, – выразил свое недоумение Йен.

– Царица Карфагена Дидона бросилась в погребальный костер, чтобы умилостивить богов[16], – пояснила Шири. – Такова очищающая сила огня… У египтян тоже существовало предание о птице Феникс.

– Миф об огненной птице, – добавил Бен.

– Ведь так назывался военный проект, о котором говорил Сет? – вспомнил Йен.

Бен подтвердил.

– От этой истории меня уже дрожь пробирает, – заявил Йен. – Вы же не намерены всерьез туда войти? И что нам теперь делать?

Бен с Шири переглянулись. Вид у них был решительный.

– Ничего особенного, – ответил Бен. – Мы сейчас откроем дверь.

Вокруг тучного библиотекаря мистера Де Розио громоздились сотни документов. Его веки постепенно обретали удельный вес мрамора. Мириады слов и цифр, выуженные из архивов инженера Чандры Чаттерджи, пришли в волнение, пустившись в причудливую пляску, нашептывая колыбельную, навевавшую неодолимый сон.

– Мальчики, думаю, следует отложить поиски до завтра, до утра, – заговорил мистер де Розио.

Сет, давно уже со страхом ожидавший услышать нечто подобное, тотчас вынырнул из океана папок, вооружившись сакраментальной улыбкой.

– Отложить сейчас, мистер Де Розио? Исключено. Мы не можем бросить дело на полпути, – вежливо возразил он.

– Сынок, еще чуть-чуть, и я упаду на стол, – ответил Де Розио. – А Шива в своей бесконечной милости одарил меня массой, которая – как следует из результатов последнего взвешивания, произведенного в феврале сего года – колеблется между 250 и 260 либрами[17]. Знаешь, сколько это?

Сет жизнерадостно улыбнулся.

– Килограммов сто двадцать, – сосчитал он.

– Именно, – подтвердил Де Розио. – Ты пытался когда-нибудь сдвинуть с места взрослого человека весом в сто двадцать килограммов, сынок?

Сет задумался.

– Не могу утверждать наверняка, однако…

– Минутку! – воскликнул невидимый Майкл, затерявшийся где-то в комнате, забитой папками, ящиками и связками бумаг. – Я кое-что нашел!

– Жаль, что не подушку, – с досадой пробурчал Де Розио, неохотно поднимая свои внушительные телеса.

Майкл появился из-за пыльных стеллажей. В руках он держал коробку, наполненную сложенными бумагами. На документах красовались оттиски печатей, безжалостно обесцвеченные временем. Сет поднял брови и поинтересовался, что ценного в этой находке.

– Думаю, тут отчеты суда по делу о серии убийств, – поделился своими соображениями Майкл. – Они лежали под кипой повесток с вызовом в суд на имя инженера Чандры Чаттерджи.

– Суда над Джавахалом? – вскинулся Сет, явно обрадованный.

– Дайте посмотреть, – потребовал Де Розио.

Майкл поставил коробку на письменный стол библиотекаря. Взметнулось облако желтоватой пыли, которая заполнила золотой конус света от электрической настольной лампы. Библиотекарь осторожно перебирал документы толстыми пальцами, в то время как его крошечные глазки изучали их содержание. Сет не сводил взгляда с Де Розио. С замиранием сердца он ждал от него пояснений или признаков просветления на лице. Внимание Де Розио привлек лист бумаги с несколькими печатями. Библиотекарь поднес его к лампе.

– Так-так, – пробормотал он себе под нос.

– Что там, сэр? – взмолился Сет. – Что вы нашли?

Де Розио поднял голову и расплылся в широкой довольной улыбке.

– Я держу документ, подписанный полковником сэром Артуром Ллевелином. В этом постановлении, ссылаясь на необходимость соблюдения государственных интересов и военной тайны, он приказывает Высокому суду города Калькутты прекратить судебные слушания дела № 089861/А по обвинению гражданина Лахаважда Чандры Чаттерджи, инженера, в преднамеренном соучастии, утаивании и/или сокрытии улик в расследовании убийства. Полковник также предписывает передать следственные материалы верховному военному суду армии Его Величества, аннулировав все предварительные постановления, а также приобщенные к делу доказательства, представленные защитой и министерством финансов. Дата: 14 сентября 1911 года.

Майкл и Сет ошеломленно смотрели на мистера Де Розио, утратив дар речи.

– Итак, дети, – заключил библиотекарь, – кто из вас умеет варить кофе? Возможно, ночь будет долгой…

Кодовый замок из четырех дисков с алфавитами издал едва слышный щелчок. Через несколько секунд две створки массивной железной двери медленно разошлись. Из дома, стоявшего много лет запертым, пахнуло затхлым воздухом. Даже в темноте было заметно, как побледнел Йен.

– Открылась, – прошептал он с дрожью.

– Как всегда, верно подмечено, – резюмировал Бен.

– Сейчас не до шуток, – отозвался Йен. – Мы не знаем, что внутри.

Бен вытащил коробок спичек и потряс им.

– Это лишь вопрос времени, – заявил он. – Кто пойдет первым?

Йен упрямо улыбнулся в ответ.

– Предоставляю тебе эту честь, – сказал он.

– Я пойду первой, – объявила Шири и шагнула в дом, не дожидаясь ответа друзей.

Бен торопливо зажег еще одну спичку и последовал за сестрой. Йен с тоской посмотрел на небо, словно видел его в последний раз, глубоко вздохнул и вошел в обитель инженера. Мгновение спустя дверь закрылась у них за спиной так же мягко и бесшумно, как и отворилась.

Дети сбились в тесную кучку, и Бен высоко поднял горящую спичку. Их взорам открылось великолепное зрелище, превосходившее самые смелые грезы. Никто из ребят не ожидал увидеть ничего подобного.

Они находились в зале с монолитными византийскими колоннами, увенчанном вогнутым куполом, украшенным монументальной росписью. Масштабная фреска включала сотни персонажей из индийской мифологии, представляя собой бесконечную галерею образов. Фигуры располагались концентрическими кругами вокруг центра композиции – рельефного изображения богини Кали.

Стенами зала служили стеллажи с книгами, которые описывали две полуокружности высотой более трех метров. Пол был выложен мозаикой из глянцевой черной смальты с вкраплениями горного хрусталя, создавая иллюзию, будто небо опрокинулось на землю со всеми звездами и созвездиями. Йен, заинтересовавшись узором, различил характерные фигуры, образованные небесными телами, – Банким рассказывал о них на уроках астрономии.

– Жаль, что этого не видит Сет… – прошептал Бен.

В конце зала, за пределами звездного ковра – отражения Вселенной – на второй этаж спиралью поднималась винтовая лестница.

Бен не заметил, как спичка догорела и обожгла ему пальцы. Ребята снова остались в полной темноте. Но очертания созвездий продолжали светиться, словно у них под ногами расстилалось настоящее небо.

– Невероятно, – пробормотал Йен.

– Подожди, ты еще не был наверху, – ответила ему Шири. Голос ее раздавался в нескольких метрах от того места, где стоял Йен.

Бен снова зажег спичку, и друзья обнаружили, что девочка ждет их уже около лестницы. Не тратя слов даром, Бен с Йеном направились к ней.

Винтовая лестница занимала ствол башни с латерной, напоминавшей образцы зодчества, которые ребята видели на гравюрах с изображением французских замков на берегах Луары. Подняв голову, мальчики ощутили себя внутри гигантского калейдоскопа, увенчанного витражом-розеткой: проникая сквозь разноцветные стекла, поток лунного света рассыпался снопами синих, алых, желтых, зеленых и янтарных мерцающих нитей.

Поднявшись на второй этаж, ребята увидели, что свет, лившийся из латерны, скользил по стенам зала, создавая причудливые, плавно двигавшиеся формы и фигуры. Казалось, перед ними развертывался экран, где показывают примитивное призрачное кино.

– Вы только посмотрите, – промолвил Бен, указывая на подиум, верхний край которого на метр возвышался над полом. Вся платформа занимала примерно сорок квадратных метров.

Приблизившись к подиуму, ребята обнаружили на нем нечто вроде гигантского макета Калькутты, выполненного с большим вниманием к каждой детали и с высокой степенью реализма. При взгляде на макет с близкого расстояния возникало обманчивое ощущение полета над настоящим городом. Были хорошо видны русло реки Хугли, Майдан, Форт-Уильям, «белый город», храм Кали на юге Калькутты, «черный город» и базары. Молодые люди как зачарованные разглядывали удивительную миниатюру, захваченные красотой волшебного зрелища.

– А вот и дом, – Бен ткнул пальцем в макет.

Йен и Шири подошли посмотреть, куда показывал Бен, и увидели, что действительно в сердце «черного города» стояла точная копия дома, в котором они находились. Разноцветные лучи, падавшие сквозь витраж латерны, заливали улицы миниатюрного города, создавая видимость естественного освещения и открывая взору потайные уголки Калькутты.

– А что там, за домом? – спросила Шири.

– Похоже на железнодорожную линию, – сказал Йен.

– Так и есть, – подтвердил Бен. Он проследил направление ветки и уперся взглядом в угловатое, величавое здание Джитерс Гейт, располагавшееся за железным мостом через реку Хугли.

– Дорога ведет к сгоревшему вокзалу, – сказал Бен. – Это тупик.

– На мосту стоит поезд, – заметила Шири.

Бен обошел макет, чтобы с близкого расстояния разглядеть копию железной дороги. И ему стало нехорошо. Он узнал поезд. Он видел его прошлой ночью, но принял за кошмар.

Шири молча подошла к брату, и Бен заметил, что глаза ее полны слез.

– Это дом нашего отца, Бен, – прошептала Шири. – Отец построил его для нас, чтобы он был нашим.

Бен обнял Шири и прижал к себе. Йен, наблюдавший за ними с противоположного конца зала, отвел взгляд. Бен погладил Шири по щеке и поцеловал в лоб.

– Отныне и впредь дом всегда будет нашим, – сказал он.

В этот миг на игрушечном поезде, застывшем на мосту, зажглись фары, и его колеса начали медленно вращаться на рельсах.

Мистер де Розио, погрузившись в молчание, направил все свои аналитические способности и хитрость старого лиса-документалиста на изучение судебных документов, которые полковник Ллевелин стремился предать забвению. Между тем Сет и Майкл с таким же усердием разбирали довольно необычную папку, набитую планами и многочисленными собственноручными заметками Чандры. Сет раскопал ее на дне коробки, содержавшей личные вещи инженера. Судя по всему, после исчезновения владельца, никто из родственников или официальных лиц не предъявил на них права. Учитывая заслуги инженера перед обществом, его имуществу суждено было потонуть в бездонном море архивов музея, ибо его библиотека являлась собственностью консорциума, куда входили различные академические и исследовательские институты Калькутты. В том числе и Промышленный институт, одним из самых выдающихся и знаменитых работников которого был Чандра Чаттерджи. Папка – обычный скоросшиватель – содержала материалы, отвечавшие заголовку на обложке, написанному от руки синими чернилами: «Огненная птица».

Сет и Майкл умолчали о находке, чтобы не отвлекать тучного библиотекаря от работы, требовавшей от него полной сосредоточенности. Ибо никто, кроме мистера Де Розио, с его огромным опытом и чутьем архивиста, не смог бы довести дело до конца. С такими мыслями мальчики ретировались в дальний уголок комнаты и принялись вникать в содержание бумаг.

– Эти рисунки превосходны, – пробормотал Майкл, восхищаясь эскизами инженера, изображавшими различные механизмы. Их назначение оставалось для Майкла непостижимой загадкой.

– Мы тут по делу, – с укоризной заметил Сет. – Что там с этой «Огненной птицей»?

– Я не силен в точных науках, – начал Майкл, – но режьте меня, если это не чертежи мощной зажигательной машины.

Сет глядел на планы и наброски, совершенно не понимая, что они означают. Майкл предвосхитил его вопросы:

– Вот тут – резервуар с маслом или любым другим видом горючего вещества, – показал Майкл на фрагмент чертежа. – Он соединен с системой подачи топлива. Иными словами, это всего лишь насос для подкачки вроде водяной помпы. Насос подает топливо, поддерживая горение огненного кольца – своего рода газовой горелки.

– Но пламя вряд ли превысит несколько сантиметров, – возразил Сет. – Не вижу, откуда возьмется боевая мощь.

– Взгляни на трубопровод.

Сет уставился на то, что показывал ему друг: трубу, похожую на оружейный ствол.

– Пламя загорается по окружности выходного отверстия ствола.

– И что?

– А теперь посмотри, что с противоположного конца, – сказал Майкл. – Цистерна. Цистерна с кислородом.

– Элементарная химия, – пробормотал Сет, начиная понимать.

– Представь, что будет, если кислород под давлением пустить по трубке и прогнать сквозь огненное кольцо, – подсказал Майкл.

– Огнеметная пушка, – сказал Сет.

– Какую тайну скрывал Чандра, если согласился построить подобную игрушку для мясника Ллевелина? Дать ему такую машину – все равно, что подарить вагон пороха императору Нерону…

– Вот это мы и должны выяснить, – тихо ответил Сет. – Причем срочно.

Шири, Йен и Бен, онемев, наблюдали за движением поезда по улицам макета. Наконец крошечный локомотив замер около миниатюрной копии дома инженера. Фары медленно погасли. Друзья, не шелохнувшись, ожидали продолжения.

– Каким бесом этот поезд двигается? – не выдержал Бен. – Он должен получать откуда-то энергию. Шири, в доме есть электрогенератор?

– Нет, насколько я знаю, – ответила девочка.

– Должен быть, – уверенно сказал Йен. – Давайте поищем.

Бен помотал головой.

– Меня не это беспокоит, – пояснил он. – Даже если генератор существует, я не представляю, как он мог начать работать сам по себе. Тем более после многолетнего простоя.

– Может, макет приводит в действие какое-то другое устройство, – неуверенно предположила Шири.

– Может, в доме есть кто-то еще? – выдал альтернативный вариант Бен.

Йен мысленно проклял свое невезение.

– Я так и знал… – пробормотал он уныло.

– Погодите! – воскликнул Бен.

Йен вопросительно посмотрел на друга – тот показывал на макет. Поезд снова тронулся и пустился в обратный путь.

– Он возвращается на станцию, – заметила Шири.

Бен подкрался к дальнему краю макета и остановился около отрезка железной дороги, к которому подкатывал поезд.

– Что ты задумал? – встревожился Йен.

Друг не ответил, осторожно протянув руку к полотну навстречу приближавшемуся поезду. Когда тот проезжал мимо, Бен схватил локомотив и снял его с рельсов, отцепив от вагонов. Обезглавленный состав начал постепенно терять скорость и остановился на путях. Бен переместился к свету, струившемуся из латерны, и внимательно осмотрел локомотив. Его крошечные колеса крутились все медленнее и медленнее.

– У кого-то очень своеобразное чувство юмора, – изрек Бен.

– А что такое? – спросила Шири.

– В кабине машиниста три свинцовые фигурки. Они поразительно похожи на нас. Настолько, что случайное совпадение исключается.

Шири подошла к Бену, взяла локомотивчик в ладони. От пляшущих огней на ее лицо легла радуга. На губах ее появилась спокойная улыбка смирения.

– Он знает, что мы здесь, – сказала девочка. – Нет смысла прятаться дальше.

– Кто знает? – озадаченно спросил Йен.

– Джавахал, – ответил Бен. – Он ждет. Я только не знаю, чего он ждет.

Железный мост через Хугли казался зыбким и призрачным, его очертания расплывались в тумане, поднимавшемся от реки. Сирах и Рошан остановились у моста, обессиленно привалившись к какой-то стене. Они обегали весь город в бесплодных поисках Изобель. Вершины башен Джитерс Гейт выступали в тумане, напоминая гребень спящего дракона, окруженного облаком собственного дыхания.

– До рассвета осталось всего ничего, – сказал Рошан. – Нужно возвращаться. Может, Изобель нас уже давно дожидается.

– Вряд ли, – не согласился Сирах.

Усталость сквозила в его голосе после ночного марафона, но впервые за много лет Рошан не услышал от него ни одной жалобы на астму.

– Мы искали повсюду, – ответил Рошан. – Больше мы ничего не можем сделать. Хотя бы пойдем позовем на помощь.

– Кое-где мы еще не были…

Рошан посмотрел на окутанную туманом зловещую громаду Джитерс Гейт и тяжело вздохнул.

– Изобель не сумасшедшая, чтобы сунуться туда, – сказал он. – И я тоже.

– Тогда я пойду один, – сказал Сирах, снова поднимаясь на ноги.

Рошан слышал, как тот задыхается, и с тоской зажмурился.

– Сядь, – велел он, услышав шаги Сираха, направлявшиеся в сторону моста.

Когда Рошан снова открыл глаза, тощая фигура Сираха уже нырнула в туман.

– Проклятие, – пробормотал он про себя, вставая, чтобы поспешить за другом.

Сирах остановился в конце моста, глядя на портик Джитерс Гейт, лежавший перед ним. Его нагнал Рошан, и друзья вдвоем стали осматривать местность. Из туннелей станции тянуло холодом, и смрад горелого дерева и грязи усиливался. Ребята попытались различить что-нибудь в колодце мрака, клубившегося за порогом зала под центральным куполом. Слышалось отдаленное эхо капели, барабанившей по упавшим табло.

– Похоже на преддверие преисподней, – сказал Рошан. – Пошли отсюда, пока возможно.

– Это все фантазии, – сказал Сирах. – На самом деле ничего страшного, просто заброшенный вокзал. Тут никого нет. Мы одни.

– А если тут никого, с какой радости мы должны туда идти? – возмутился Рошан.

– Если не хочешь, можешь не ходить, – ответил Сирах без тени упрека.

– Ага, – рассердился Рошан, – и ты отправишься один, да? Забыто. Идем.

Мальчики вошли на станцию, идя по рельсам, которые пересекали мост и далее тянулись вдоль края главной платформы. Под куполом было темнее, чем на улице, и они едва различали контуры предметов, находившихся за пределами сероватых водянистых пятен просветов. Рошан и Сирах шли медленно, и эхо их шагов сливалось в монотонную литанию, которую заглушал шум ветра, ревущего где-то в недрах туннелей, словно разъяренный океан.

– Лучше нам подняться на платформу, – заметил Рошан.

– Тут много лет не ходят поезда. Зачем?

– Это имеет значение для меня, ясно? – ответил Рошан. Он не мог избавиться от мысли, что из зева туннеля по рельсам им навстречу вылетит поезд и они неминуемо попадут под колеса. Эта картина неотвязно стояла у него перед глазами.

Сирах пробормотал что-то неразборчивое, но, судя по тону, согласился. Но в ту секунду, когда он приготовился вскарабкаться на перрон, из глубины туннеля по воздуху выплыло нечто и направилось к ним.

– Что это? – с тревогой прошептал Рошан.

– Похоже на клочок бумаги, – высказал предположение Сирах. – Сквозняк гоняет мусор, только и всего.

Белый лист подкатился по полу к мальчикам и улегся у ног Рошана. Тот наклонился и поднял его. Сирах вздрогнул, увидев, как исказилось лицо друга.

– А теперь что? – нервно спросил он, чувствуя, что страх Рошана оказался заразительным.

Рошан молча протянул ему листок. Сирах узнал его мгновенно: это был рисунок Майкла, где тот изобразил всю компанию у пруда. Групповой портрет, который присвоила Изобель. Сирах вернул лист бумаги другу. Впервые с момента начала их поисковой экспедиции он подумал о том, что Изобель, возможно, действительно грозит серьезная опасность.

– Изобель? – прокричал он, повернувшись лицом к туннелю.

Эхо его голоса потерялось в недрах подземного лабиринта. У Сираха кровь застыла в жилах. Он попытался сосредоточиться, чтобы не потерять контроль над дыханием, что с каждым мгновением становилось труднее. Он дождался, пока стихнут отголоски его крика, и, преодолевая панику, снова крикнул:

– Изобель?

Где-то раздался тяжелый металлический гул. Рошан подскочил на месте, озираясь по сторонам. Из туннеля в лицо ребятам ударил ветер, заставив их отступить на несколько шагов.

– Там что-то есть, – пробормотал Сирах, указывая в туннель с непостижимым для его друга спокойствием.

Рошан напряженно всмотрелся в черную дыру и тоже увидел: издалека к ним приближались фары поезда. Он почувствовал, как завибрировали рельсы под ногами, и, ошеломленный, повернулся к Сираху. Тот странно улыбнулся.

– Я не смогу бежать так же быстро, как ты, Рошан, – сказал он невозмутимо. – И мы оба это знаем. Не жди меня, беги за помощью.

– Что за ерунду ты несешь? – воскликнул Рошан, прекрасно понимая, что имел в виду друг.

Свет фар поезда рассек сумрак под куполом, как вспышка молнии – грозовое небо.

– Беги, – приказал Сирах. – Немедленно.

Рошан утонул в глазах друга. Шум поезда приближался с каждой секундой. Сирах ободряюще кивнул. Рошан собрал все силы и полетел стрелой к кромке платформы, выискивая место, где можно запрыгнуть на перрон, убравшись с пути следования поезда. Мальчик бежал во всю мочь, не оглядываясь назад, ибо не сомневался, что стоит ему обернуться, и он увидит перед носом стальную морду локомотива. Пятнадцать метров, отделявшие его от перрона, превратились в пятьсот. От страха ему казалось, что путь перед ним удлиняется с головокружительной скоростью. Выскочив на платформу, Рошан проехал по слою мусора и обломков, и в тот же миг поезд с грохотом пронесся мимо – всего в нескольких сантиметрах от того места, где он упал. Он услышал оглушительный крик детей и почувствовал на коже опаляющее дыхание огня. Целых десять секунд он ждал, что вокзал вот-вот обрушится на него.

А потом внезапно наступила тишина. Рошан вскочил и в первый раз после прыжка осмелился открыть глаза. Вокзал снова был пуст. Поезд растворился бесследно, не считая двух тонких огненных линий, затухавших вдоль рельсов. Рошан похолодел и бросился назад туда, где он в последний раз видел Сираха. Проклиная себя за трусость, мальчик разрыдался от злости, убедившись, что остался на вокзале один.

Посветлевшее небо вдали указывало ему путь к свободе.

Первые лучи рассвета робко просачивались сквозь закрытые ставни в библиотеке Индийского музея. Сет и Майкл в изнеможении дремали, уронив головы на стол. Мистер Де Розио тяжело вздохнул, протирая глаза, и отодвинул стул от письменного стола. Много часов подряд он занимался старательством и в поисках золота просеял тонны документов старого предварительного следствия. Пустой желудок громко заявлял о своих правах, не говоря о том, что давно надо объявить мораторий на употребление кофе, в противном случае библиотекарь опасался, что не сможет держаться с подобающим достоинством.

– Я сдаюсь, спящие красавцы, – прогремел он.

Сет и Майкл, вздрогнув, подняли головы и обнаружили, что солнце пробудилось раньше, чем они.

– Что вам удалось раскопать, сэр? – спросил Сет, подавляя зевоту.

В животе у него урчало, а голова была набита мякиной.

– Шутишь, сынок? – отозвался библиотекарь. – Подозреваю, что вы меня разыграли.

– Как это, сэр? – удивился Майкл.

Де Розио широко зевнул, продемонстрировав испорченные зубы. Потом издал звук, навеявший мальчикам мысли о гиппопотаме, резвящемся в реке.

– Очень просто, – объяснил он. – Вы пришли с байками об убийствах и преступлениях, да еще с кучей нелепиц о каком-то Джавахале.

– Но это правда. Мы получили информацию из первых рук.

Де Розио язвительно усмехнулся.

– Тогда провели вас, в лучшем случае, – ответил он. – В этой куче бумаг я не нашел ни единого упоминания о вашем друге Джавахале. Ни слова. Ноль.

Сет почувствовал, что сердце у него ухнуло вниз и выскользнуло на пол через штанину брюк.

– Но это невозможно, сэр. Джавахал был приговорен и оказался за решеткой. Много лет спустя он бежал из тюрьмы. Может, нам следует отталкиваться от этого. От бегства. Упоминание о нем должно где-то сохраниться…

Де Розио окинул Сета скептическим взглядом поросячьих проницательных глазок. Выражение его лица недвусмысленно давало понять, что второй попытки не будет.

– На вашем месте, ребята, – посоветовал он, – я вернулся бы туда, где услышал историю, и на сей раз выяснил бы всю подноготную. Что касается того самого Джавахала, который, по словам вашего таинственного осведомителя, сидел в тюрьме, то, на мой взгляд, он слишком скользок, чтобы вы или я могли его ухватить.

Де Розио пригляделся к мальчикам. Оба были белее мрамора. Тучный эрудит с сочувствием им улыбнулся.

– Мои соболезнования, – пробормотал он. – Вы взяли ложный след…

Вскоре Сет и Майкл встречали рассвет, сидя на ступенях Индийского музея. Мостовые, орошенные мелким дождиком, влажно блестели в лучах солнца, поднимавшегося из дымки на востоке, и казалось, будто улицы покрыты тонким слоем жидкого золота. Сет посмотрел на товарища и вынул монетку.

– Орел – к Ариами иду я, а ты отправляешься в тюрьму, – сказал он. – Решка – наоборот.

Майкл кивнул с полузакрытыми глазами. Сет подбросил монетку, и медный кружок, описав сверкающую траекторию, вновь приземлился на ладонь мальчика. Майкл наклонился, чтобы узнать результат.

– Кланяйся Ариами… – напутствовал его Сет.

В доме инженера Чандры дневной свет вытеснил ночь, которая длилась вечность и будто не хотела кончаться. Йен впервые в жизни благословил солнце Калькутты, когда его лучи рассеяли мрак, окружавший друзей на протяжении многих часов.

Днем дом утратил зловещий вид. Бен с Шири тоже обрадовались наступлению утра, явно вздохнув с облегчением. Выглядели они откровенно усталыми. Им стоило немалого труда вспомнить, когда они спали в последний раз, хоть это и было не так уж давно. Ребят одолевала сонливость, они чувствовали внутреннее опустошение, ибо события развивались слишком стремительно. Чувства притупились от усталости, и в таком состоянии они смогли беспристрастно оценить ситуацию, о чем в темноте даже не думали.

– Итак, – сказал Бен, – дом хорош хотя бы тем, что тут, похоже, безопасно. Если бы наш друг Джавахал мог сюда проникнуть, он бы это уже сделал. У отца были свои причуды, однако дом он защитить сумел. Предлагаю немного поспать. Принимая во внимание все обстоятельства, лично я предпочитаю выспаться при свете и бодрствовать с наступлением сумерек.

– Полностью поддерживаю, – отозвался Йен. – Где бы нам лечь?

– В башнях есть несколько комнат, – пояснила Шири. – Мы можем выбрать.

– Полагаю, нам лучше воспользоваться соседними комнатами, – заметил Бен.

– Согласен, – сказал Йен. – И было бы не лишним немного поесть.

– С этим придется подождать, – ответил Бен. – Попозже мы сходим за продуктами.

– Как вы можете хотеть есть? – возмутилась Шири.

Йен с Беном пожали плечами.

– Физиология, – заявил Бен. – Спроси Йена. Он врач.

– Как мне однажды объяснила учительница, преподававшая литературу в школе в Бомбее, – сказала Шири, – главное различие между мужчиной и женщиной в том, что у мужчин на первом месте всегда желудок, а не сердце. У женщин же – наоборот.

Бен обдумал теорию и немедленно перешел в контрнаступление.

– Цитирую дословно нашего любимого женоненавистника, мистера Томаса Картера, холостяка по убеждению и по призванию: «Истинное различие в том, что у мужчин желудок намного больше мозга и сердца, тогда как у женщин сердце такое маленькое, что всегда выскакивает у них изо рта».

Йен в полном изумлении наблюдал за развитием дискуссии со ссылками на выдающихся авторитетов.

– Дешевая философия, – не осталась в долгу Шири.

– Дорогая Шири, дешевизна является единственным достоинством философии, – возразил Бен.

Йен поднял руку, объявив перемирие.

– Спокойной ночи вам обоим, – сказал он и направился прямиком в башню.

Через десять минут все трое спали глубоким непробудным сном. Усталость оказалась сильнее страха.

От парадной лестницы Индийского музея Сет спустился по Чоуринги-роуд на полмили к югу и на Парк-стрит свернул на восток. Он держал путь к кварталу Бишнупур, где вблизи шотландского погоста находились руины старой тюрьмы Керзон-Форт. Шотландское кладбище, пребывавшее не в лучшем состоянии, было заложено там, где в древности заканчивался город. В ту эпоху высокий уровень смертности и быстрота, с какой тела разлагались, вынуждали выносить захоронения за пределы Калькутты из соображений безопасности общественного здоровья. По иронии судьбы шотландцы, десятилетиями заправлявшие всей торговой деятельностью Калькутты, обнаружили, что не могут позволить себе хоронить усопших рядом с могилами своих соседей-англичан. Им пришлось открывать собственное кладбище. Богачи в Калькутте не желали делиться с теми, кто беднее, даже после смерти.

Сет приблизился к руинам тюрьмы Керзон-Форт и понял, почему их до сих пор не отправили под снос, что являлось распространенной практикой в Калькутте. Остов здания, казалось, висел на ниточке, готовый в любой момент обвалиться на прохожих при малейшей попытке нарушить его равновесие. Пожар разрушил тюрьму как карточный домик, проделав дыры в стенах и беспощадно уничтожив балки с опорными столбами. Сквозь оконные проемы виднелись обугленные потолки, напоминавшие больные десны старого животного.

Сет подошел к воротам здания и спросил себя, как, интересно, он собирался что-то выяснять в этой куче жженых деревяшек и кирпичей. Не вызывало сомнений, что от прошлого в развалинах не сохранилось никаких следов, кроме металлических решеток и камер, превратившихся под занавес в настоящие душегубки.

– Пришел в гости, мальчик? – прошелестел за спиной Сета дрожащий голос.

Сет, вздрогнув, повернулся. К нему обращался древний старик, одетый в лохмотья. Его руки и ноги покрывали обширные гнойные язвы. Темные глаза смотрели тревожно сквозь маску грязи на лице, поросшем редкой бородой, – седые космы явно подравнивали ножом.

– Это тюрьма Керзон-Форт, господин? – спросил Сет.

Глаза нищего расширились, когда он услышал небывалое обращение из уст мальчика, и беззубая улыбка расцвела на пересохших губах.

– То, что от нее осталось, – ответил он. – Ищешь работу, сынок?

– Ищу сведения, – ответил Сет, стараясь отвечать старику такой же доброжелательной, вежливой улыбкой.

– Мир принадлежит невеждам, никто ничего не хочет знать, кроме тебя. И что тебя интересует, мальчик?

– Вам знакомо это место? – спросил Сет.

– Я тут живу, – отвечал нищий. – Когда-то оно было моей тюрьмой, а теперь стало домом. Судьба была милостива ко мне.

– Вы были заключенным в Керзон-Форт? – уточнил Сет, не в силах скрыть изумление.

– Некогда я совершил много серьезных ошибок… И должен был заплатить за них, – пространно ответил нищий.

– До каких пор вы сидели в этой тюрьме, господин? – спросил Сет.

– До конца.

– И вы находились в здании в ночь пожара?

Нищий распахнул лохмотья, прикрывавшие тело, и мальчик с ужасом увидел длинный багровый шрам от большого ожога, обезобразивший грудь и тянувшийся до шеи.

– Тогда вы, может, сумеете мне помочь, – сказал Сет. – Моим друзьям угрожает опасность. Вы не помните заключенного по имени Джавахал?

Нищий закрыл глаза и медленно покачал головой.

– Никто из нас не называл здесь своих настоящих имен, сынок, – пояснил старик. – Имя, как и свободу, мы оставляли за порогом тюрьмы и верили, что если его не коснется мерзость этого места, то мы получим его обратно незапятнанным и не обремененным прошлым, когда выйдем. Конечно, этого не случалось…

– Человек, которого я имею в виду, сел в тюрьму за убийство, – добавил Сет. – Он был молод. Именно он устроил пожар, уничтоживший тюрьму, и сбежал.

– Кто устроил пожар? – недоверчиво воскликнул нищий. – Пожар начался в котлах. Взорвался один из масляных клапанов. Я находился не в камере, выполнял трудовую повинность. Это меня и спасло.

– Тот человек подготовил пожар, – не сдавался Сет. – А теперь хочет убить моих друзей.

Нищий с сомнением покачал головой, но потом кивнул.

– Возможно, сынок, но, в общем, какая разница? – уступил он. – В любом случае я бы не беспокоился о твоих друзьях. Этому человеку, Джавахалу, вряд ли уже удастся им навредить.

Сет нахмурился.

– Почему вы так говорите? – спросил он в замешательстве.

Нищий расхохотался.

– Сынок, в то время – в ночь пожара – я не дорос еще до твоих лет. Я был самым младшим в тюрьме, – ответил он. – Тому человеку так или иначе перевалило бы уже за сотню.

Сет потер виски, совершенно растерявшись.

– Минутку, – сказал он, – разве тюрьма сгорела не в 1916 году?

– В 1916-м? – снова засмеялся старик. – Сынок, ты с луны свалился? Керзон-Форт сгорела на рассвете 26 апреля 1857 года. Ровно семьдесят пять лет назад.

Сет с открытым ртом уставился на старика, который наблюдал за выражением его лица с любопытством и долей сочувствия, ибо парень явно испытал потрясение.

– Как тебя звать, сынок? – спросил старик.

– Сет, господин, – ответил расстроенный мальчик.

– Жаль, что не смог тебе помочь, Сет.

– Вы помогли, – ответил он. – Я могу что-нибудь сделать для вас, господин?

Глаза нищего заблестели на солнце, и на губах появилась горькая улыбка.

– Ты можешь повернуть время вспять, Сет? – спросил нищий, разглядывая свои ладони.

Сет печально покачал головой.

– Тогда ты ничего не можешь сделать для меня. Иди теперь к своим друзьям, Сет. Но не забывай меня.

– Не забуду, господин.

Нищий улыбнулся в последний раз и, взмахнув на прощание рукой, повернулся и нырнул в развалины сгоревшей тюрьмы. Сет дождался, пока он скроется под сенью руин, и отправился своей дорогой под горячим утренним солнцем. Горизонт затянула пелена черных клубящихся туч, медленно расплывавшихся по небу, словно пятна крови в прозрачном озере.

Майкл замер в начале улицы, которая вела к дому Ариами Бозе, и ошеломленно смотрел на дымившиеся останки жилища пожилой дамы. Обитатели квартала молча стояли во дворе сгоревшего дома и наблюдали за полицейскими, которые разгребали обломки и опрашивали соседей. Майкл подбежал к пожарищу и протолкался сквозь плотное кольцо зевак и местных жителей, подавленных происшествием. Его остановил полицейский.

– Извини, парень. Туда нельзя, – резко сказал он.

Майк заглянул полицейскому через плечо и увидел, как двое его коллег поднимают упавшую балку. Дерево до сих пор тлело и сыпало во все стороны искрами.

– А женщина, жившая в доме? – спросил Майкл.

Полицейский посмотрел на него недоверчиво и раздраженно.

– Ты ее знал?

– Это бабушка моих друзей, – ответил Майкл. – Где она? Погибла?

Несколько мгновений полицейский молча глядел на него с каменным выражением лица и наконец покачал головой.

– О ней ничего не известно, – сказал он. – Один сосед говорит, что видел, как кто-то пробежал по улице сразу после того, как запылала крыша. А теперь уходи. Я тебе и так сказал больше, чем следовало.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил Майкл, отступая и смешиваясь с людьми, теснившимися у пепелища в ожидании возможных мрачных открытий.

Выбравшись из толпы зевак, Майкл окинул взглядом соседние дома в поисках подсказки, куда могла скрыться пожилая женщина, хранившая тайну, которую они с Сетом почти раскрыли. Оба конца улицы терялись в неразберихе домов, рынков и дворцов «черного города». Ариами Бозе могла спрятаться где угодно.

Мальчик поразмыслил несколько мгновений, рассмотрев разные варианты, и в результате решил попытать счастья на востоке. Он направился к берегам Хугли, где тысячи паломников окунались в священные воды дельты Ганга в надежде смыть грехи. В большинстве случаев вместо очищения они получали простуду и другие болезни.

Не оглядываясь на разрушенный пожаром дом, Майкл зашагал навстречу солнцу. Он лавировал в потоке людей, наводнявшем улицы, на которых раздавались крики торговцев, шум потасовок и молитвенные напевы. Это звучал голос Калькутты. Из узкого переулка метрах в двадцати за спиной у мальчика появилась фигура в темном плаще и последовала за ним.

Яркий дневной свет разбудил Йена. Он открыл глаза с твердым убеждением, что вечная его спутница – бессонница – расщедрилась и подарила ему всего несколько часов передышки – не больше, отдавая дань усталости, которая одолевала его после недавних приключений. По расположению солнечных лучей, заливавших комнату в западной башне дома инженера Чандры, Йен определил, что светило, должно быть, уже достигло наибольшей высоты над горизонтом. Волчий голод, напавший на него на рассвете, вновь с яростью защелкал зубами. Как обычно шутил Бен, перефразируя слова учителя Тагора[18], чей замок находился неподалеку, когда говорит желудок, мудрый слушает.

Йен на цыпочках вышел из комнаты и убедился, что Шири с Беном по-прежнему, ему на зависть, безмятежно покоятся в объятиях Морфея. Йен подозревал, что после пробуждения даже Шири набросится на любую еду, на которую упадет взгляд. Что касается Бена, то Йен в этом просто не сомневался. Он подозревал, что в эти самые минуты друг, наверное, видит во сне поднос, уставленный изысканными кушаньями, включая роскошный десерт, от которого сходили с ума лакомки-бенгальцы, приготовленный из смеси сока лайма и горячего молока.

Йен понимал, что сон и так отнесся к нему с бо́льшим милосердием, чем он мог рассчитывать. Поэтому мальчик решил рискнуть и выйти в город за продуктами, чтобы утолить свой голод и накормить Бена и Шири. Он решил, что, если повезет, он вернется раньше, чем друзья успеют зевнуть.

Йен миновал зал с макетом Калькутты и направился к винтовой лестнице. Он с удовлетворением отметил, что в дневном свете дом уже не казался таким опасным, как ночью. На первом этаже царил невозмутимый покой, и Йен подумал, что стены дома на удивление хорошо защищают его внутреннее пространство от внешней температуры. Было нетрудно представить удушливую жару на улице, которая по идее должна была навязывать свои правила игры, невзирая на толщину стен. Но дом инженера, казалось, находился в стране вечной весны. Йен совершил космическое путешествие по созвездиям, бесшумно ступая по мозаичному полу, и открыл входную дверь, уповая на то, что не забудет шифр чудного замка, охранявшего святилище Чандры Чаттерджи.

Солнце омывало обжигающими лучами заросший сад и берега озера. Прошлой ночью озеро напоминало полированную поверхность черного дерева, теперь же его гладь сверкала и переливалась как драгоценный камень, мерцая бликами на фасаде дома. Йен зашагал к началу тайного туннеля под деревянным мостом. На миг он позволил себе поддаться иллюзии, будто в такой прекрасный, сияющий день смертельная опасность, казавшаяся ночью неотвратимой, растаяла так же стремительно, как ледяная фигура в пустыне.

Наслаждаясь внезапно снизошедшим на него ощущением покоя, Йен забрался в трубу и, прежде чем зловонный воздух туннеля заполнил его легкие, вынырнул на свет через дыру, выходившую на улицу. Оказавшись на воле, Йен мысленно подбросил монетку и решил отправиться на промысел в западном направлении.

Он пошел прочь от дома по пустынной улице, напевая себе под нос. Разумеется, ему бы и в голову не пришло, что четыре концентрических круга, запиравших входную дверь, вдруг начнут сами по себе поворачиваться. Диски прокручивались бесконечно медленно, когда же они замерли, вновь образовав неподвижную вертикаль, кодовым словом было уже не Dido, а имя другой богини, более близкой и знакомой: Кали.

Во сне Бену почудился шум, и он пробудился. В комнате, где мальчик лег отдыхать, стояла кромешная тьма. Растерянный и оглушенный, как и всякий человек, внезапно разбуженный после долгого глубокого сна, Бен прежде всего почувствовал оторопь, вообразив, будто уже наступил вечер, и, следовательно, они проспали больше двенадцати часов. Спустя мгновение, когда вновь раздался сухой треск, который он слышал сквозь сон, мальчик понял, что дневной свет не проникает в комнату вовсе не потому, что настала ночь. В доме что-то происходило. Ставни с грохотом закрывались, причем закрывались герметично, точно ворота шлюза. Бен вскочил с постели и бросился к двери, чтобы собрать друзей.

– Бен! – услышал он крик Шири.

Он кинулся к двери ее комнаты и распахнул створку. Сестра неподвижно стояла у порога и дрожала. Бен обнял ее и вывел из комнаты, с ужасом наблюдая, как окна дома захлопываются одно за другим, смыкаясь подобно каменным векам.

– Бен, – прорыдала Шири, – что-то вошло в комнату, пока я спала, и дотронулось до меня.

Бена пробрала дрожь. Они дошли до середины зала с макетом города. В одно мгновение их окружила полная темнота. Бен сжал сестру в объятиях и шепотом попросил сохранять тишину. Напрягая зрение, он пытался уловить во мраке малейшие признаки движения. Его глаза не различили никаких подозрительных теней в сумраке, но оба услышали странный гул, заполонивший дом. Казалось, будто сотни маленьких тварей бегают по перекрытиям, под полом и в стенах.

– Что это, Бен? – прошептала Шири.

Брат пытался найти объяснение, но новое происшествие лишило его дара речи. Постепенно начали загораться огни макета, и брат с сестрой стали свидетелями рождения ночной Калькутты у них на глазах. Бен с трудом проглотил комок в горле и почувствовал, как Шири крепко прижалась к нему. В середине макета игрушечный поезд зажег фары, и его колеса медленно закрутились.

– Уходим отсюда, – пробормотал Бен и вслепую повел сестру в сторону лестницы, ведущей на первый этаж. – Быстро.

Но, не успев сделать и нескольких шагов к спасительной лестнице, Бен и Шири увидели, как огненный шар прожег дыру в двери комнаты, где раньше спала девочка. Дверь вспыхнула в одно мгновение, как листок бумаги, на которую упал раскаленный уголек. Ноги Бена буквально приросли к полу: он увидел пылающие следы на полу, направляющиеся к ним от порога комнаты.

– Беги вниз! – крикнул он, толкнув сестру к ступеням лестницы. – Немедленно!

Шири в панике бросилась вниз. Бен замер на пути полыхающих следов, приближавшихся к нему с огромной скоростью. Порыв горячего ветра, пропахшего жженым керосином, ударил в лицо в тот момент, когда пылающий след отпечатался совсем рядом со ступнями Бена. В темноте вспыхнули два красных глаза, светящихся как раскаленное железо, и правую руку Бена стиснула огненная лапа. От этого пожатия рукав рубашки истлел в мгновение ока, и Бен почувствовал, как нестерпимо жжет кожу.

– Еще не пришло время нашей встречи, – произнес глухой металлический голос. – С дороги.

Бен не успел отреагировать. Схватившая мальчика железная рука с силой отбросила его в сторону, сбив с ног. Бен упал набок и ощупал обожженную руку. И в тот момент мальчик увидел светившийся призрак, словно раскаленный добела, который спускался по винтовой лестнице, разрушая ее на своем пути.

Крик ужаса Шири, донесшийся с первого этажа, придал Бену сил, и он сумел встать на ноги. Подбежав к лестнице, ныне представлявшей собой металлический остов, объятый пламенем, мальчик убедился, что ступеней больше не существует. И Бен прыгнул в лестничную шахту. Всем телом он ударился о мозаичный пол на первом этаже, и руку, поврежденную огнем, пронзила острая боль.

– Бен! – закричала Шири. – Пожалуйста!

Мальчик приподнялся: сестру, опутанную сетью из прозрачных языков пламени (в плену огня она напоминала куколку адской бабочки), волокли по полу, усеянному сверкающими созвездиями. Бен вскочил и побежал за ней по следу похитителя, который вел в заднюю часть дома. На бегу мальчику пришлось уворачиваться от увесистых ударов сотен книг, хранившихся в круглой библиотеке: объятые пламенем тома срывались с полок и рассыпались дождем горящих страниц. Одним из ударов его снова сбило с ног, Бен упал ничком, ударившись головой.

Угасающим взором он увидел, как огненный гость остановился и обернулся к нему. Шири визжала от бесконечного страха, но ее крики уже не были слышны. Из последних сил Бен пополз по полу, усыпанному углями, пытаясь побороть желание сдаться, позволив себе соскользнуть в беспамятство. Страшная хищная улыбка нарисовалась над ним. И хотя перед глазами у Бена все плыло, так что мир для него превратился в абстрактную акварельную картину, он узнал этого человека. Именно его Бен видел в кабине машиниста призрачного поезда, пронесшегося в ночи. Джавахал.

– Приходи, когда будешь готов, – прошептал ему дух огня. – Ты уже понял, где меня найти…

Мгновение спустя Джавахал снова схватил Шири и вместе с ней прошел сквозь заднюю дверь дома, будто она была не плотнее дымовой завесы. Прежде чем окончательно потерять сознание, Бен услышал замирающий вдалеке шум поезда.

– Он приходит в себя, – произнес голос, находившийся за сотни километров.

Бен сделал попытку расшифровать расплывающиеся пятна напротив его лица и вскоре начал узнавать кое-какие знакомые черты. Несколько рук осторожно уложили его на спину и подсунули под голову мягкий приятный предмет. Мальчик заморгал. На него с тревогой смотрели глаза Йена, покрасневшие и полные отчаяния. С Йеном были Сет и Рошан.

– Бен, ты нас слышишь? – спросил Сет. Он выглядел так, словно не спал неделю.

Внезапно стала возвращаться память, и Бен резко дернулся, желая подняться. Ребята втроем вновь заставили его лечь.

– Где Шири? – с трудом выговорил он.

Йен, Сет и Рошан мрачно переглянулись.

– Ее здесь нет, – ответил наконец Йен.

Бену показалось, что на него обрушились небеса, и он закрыл глаза.

– Что тут произошло? – немного спокойнее спросил он после паузы.

– Я проснулся раньше вас, – объяснил Йен. – И пошел за едой. По дороге я встретил Сета, идущего к дому. Вернувшись, мы увидели, что все окна закрыты ставнями и изнутри валит дым. Мы прибежали сюда и нашли тебя без сознания. Шири уже не было.

– Ее забрал Джавахал.

Йен с Сетом украдкой переглянулись.

– Что такое? Что вы узнали?

Сет вскинул руки к своей густой шевелюре и откинул волосы со лба. Его выдавали глаза.

– Сомневаюсь, что этот Джавахал вообще существует, Бен, – объявил могучий бенгалец. – Думаю, Ариами нам солгала.

– О чем ты? – удивился Бен. – С какой стати ей лгать?

Сет коротко рассказал о поисках в архиве Индийского музея под началом мистера Де Розио. Он заметил, что в материалах судебного разбирательства не нашлось ни одного упоминания о Джавахале. Его имя фигурировало только в частном письме полковника Ллевелина инженеру. По невыясненным причинам полковник стремился замять дело. Бен слушал друга с недоверием.

– Это ничего не доказывает. Джавахалу вынесли приговор, и он отправился в тюрьму. Он бежал шестнадцать лет назад, и с тех пор ведется отсчет его преступлений.

Сет вздохнул и покачал головой.

– Я ходил в Керзон-Форт, Бен, – грустно сказал он. – Шестнадцать лет назад не было ни побега, ни пожара. Тюрьма сгорела в 1857 году. Джавахал не мог очутиться за решеткой или бежать из тюрьмы, которая перестала существовать за много лет до суда. Суда, который нигде не упомянут. Картинка не складывается.

Бен смотрел на него вне себя от изумления.

– Она солгала, Бен, – сказал Сет. – Твоя бабушка нам солгала.

– Где она сейчас?

– Майкл ищет ее, – ответил Йен. – Он приведет ее сюда, как только найдет.

– А где остальные? – снова спросил Бен.

Рошан нерешительно покосился на Йена. Тот удрученно кивнул.

– Расскажи ему, – попросил он.

Майкл остановился, глядя на закатный туман над западным берегом Хугли. Десятки людей, прикрытых белыми поношенными одеждами, окунались в воды реки, и хор их голосов тонул в журчании потока. С шумом рассекая воздух, хлопали крыльями голуби, взмывая ввысь среди бесцветных куполов и дворцовых джунглей, окаймлявших сверкающую поверхность Хугли. Открывавшаяся панорама напоминала Венецию во мгле.

– Это ты меня искал? – спросила старуха, сидевшая в нескольких метрах от мальчика. Лицо женщины было спрятано под покрывалом.

Майкл присмотрелся к ней, и старуха приподняла платок. Глубокие и печальные глаза Ариами Бозе, казалось, потускнели в свете заката.

– У нас больше нет времени, госпожа, – сказал Майкл. – Уже нет.

Ариами наклонила голову и неторопливо встала. Майкл предложил ей руку, и под покровом сгущавшихся сумерек они направились к дому инженера Чандры Чаттерджи.

Ребята молча расселись вокруг Ариами Бозе. Все пятеро терпеливо дожидались, когда женщина устроится поудобнее и сочтет, что пора отдавать долг, которым она обременила себя, утаив от них истину. Никто не осмеливался заговорить первым. Горячее желание узнать правду, томившее душу, преобразовалось в тот момент в отстраненное спокойствие обреченных. Дети подозревали, что тайна, которую старая дама столь ревностно хранила, исполнена трагизма и повлечет роковые последствия.

Ариами с глубокой грустью посмотрела на лица ребят, и едва заметная горькая улыбка коснулась ее губ. Слабо вздохнув, она потупилась, уставившись на ладони своих рук, маленьких и дрожащих, и наконец начала говорить. В голосе ее не осталось ни следа властности и решительности, которые были привычными для всех, кто знал ее. В конце пути страх одолел присущую ей твердость духа, лишив мужества и силы. Мальчики поняли, что перед ними всего лишь слабая и смертельно испуганная старая женщина. Девочка, прожившая слишком долго.

– Для начала позвольте сказать, что если я лгала в жизни, а мне приходилось это делать множество раз, то только для того, чтобы кого-то защитить. И на сей раз я солгала вам, имея на то веские причины. Я считала, будто таким способом сумею защитить тебя, Бен, и твою сестру Шири от того, что принесло бы вам больше вреда, чем подлые замыслы сумасшедшего преступника. Едва ли кто-то представляет, как тяжело и больно мне было нести этот груз в одиночестве, начиная со дня вашего рождения. То, что я скажу сейчас, – правда, во всяком случае, насколько мне известно. Слушайте меня внимательно. Можете не сомневаться в правдивости моих слов, хотя страшнее и труднее всего поверить в чистую и неприукрашенную истину…

Кажется, будто годы прошли с того дня, как я поведала вам историю своей дочери Килиан. Я вам рассказывала о ней, о ее дивном сиянии и о том, как среди многих поклонников она выбрала в мужья человека простого происхождения, но исключительно одаренного, молодого многообещающего инженера. Однако с детства он тащил на своих плечах тяжкую ношу, тайну, которая в результате стоила жизни ему и многим другим. И хотя вам это, возможно, покажется необычным, но мне хотелось бы теперь начать рассказ с конца, а не сначала, освещая те открытия, которые вы сделали в ходе вашего весьма плодотворного расследования.

Чандра Чаттерджи всегда был мечтателем, человеком, грезившим о лучшем и более справедливом будущем своего народа, на его глазах умиравшего в нищете на улицах этого города. Тогда как за стенами роскошных домов те, кого он считал захватчиками и узурпаторами природного наследства нашей земли, жили в достатке и богатели. Они купались в изобилии за счет бедствий миллионов душ, осужденных на нищету в грандиозном сиротском приюте без крова, каковым стала вся страна.

Чандра страстно желал создать инструмент для достижения прогресса и богатства и подарить его нации, которая, как он верил, однажды избавится от угнетения колонизаторов. Этот инструмент означал открытие новых путей сообщения между городами, возникновение новых анклавов и появление дороги в будущее для народа Индии. Он всегда был одержим изобретением из стали и огня – железной дорогой. Для Чандры рельсы символизировали артерии, по которым новая кровь прогресса распространится по территории страны. И для них он задумал создать сердце – источник энергии и силы для сети железных дорог – вокзал Джитерс Гейт, осуществив свой главный проект.

Но грань между сладким сном и кошмаром тоньше булавки, и очень скоро тени прошлого вернулись и потребовали дани. Высокий чин британской армии, полковник Артур Ллевелин, сделал головокружительную карьеру, которая строилась на его «подвигах» – убийствах невинных, стариков и детей, безоружных мужчин и перепуганных женщин в городах и селениях по всему Бенгальскому полуострову. Везде, откуда приходили вести о мире и объединении во имя новой Индии, следом появлялись его ружья и штыки. Человек с большим талантом и будущим, как с гордостью характеризовало его начальство. Убийца под королевским знаменем и с силой британской армии в руках. Один из многих.

Ллевелин не замедлил обратить внимание на талант Чандры и без особых проблем взял его в свои клещи, блокируя все начинания. Не прошло и нескольких недель, как в Калькутте и в провинции перед ним захлопнулись все двери. Кроме, разумеется, двери полковника Ллевелина. Полковник хотел, чтобы Чандра занимался проектами для армии, строил мосты, железнодорожные линии… Твой отец отверг все эти предложения, предпочитая существовать на мизерные гонорары за рукописи, которые издатели в Бомбее соглашались выплачивать ему как подачку. Постепенно хватка Ллевелина ослабла, и Чандра вновь начал работать над своим главным проектом.

Прошли годы, и Ллевелин снова взялся за старое. Его карьера была под угрозой, и ему срочно требовалось совершить что-то эффектное, устроить новую кровавую бойню, чтобы возродить интерес к своей персоне у высокопоставленных лиц в Лондоне и восстановить репутацию Бенгальского тигра. Он нашел простое решение: надавить на Чандру, на сей раз воспользовавшись иными методами.

Очень долго полковник следил за инженером, копался в его прошлом, и в конце концов его агенты ухватили конец ниточки, которая привела их к преступлениям Джавахала. Ллевелин позволил скандалу разгореться, дело чуть не дошло до публичного судебного разбирательства. И в тот момент, когда ваш отец полностью увяз со своим проектом вокзала Джитерс Гейт, вмешался полковник. Он скрыл все улики, но пригрозил инженеру обнародовать правду, если тот не создаст для него новое оружие – смертоносный инструмент подавления, способный покончить со всеми препятствиями, которые пацифисты и сторонники независимости во множестве ставили на пути Ллевелина. Инженеру пришлось сдаться. Так родилась «Огненная птица». Мощности этой машины хватило бы, чтобы за несколько секунд превратить город или поселение в море огня.

Чандра параллельно работал над проектами железной дороги и «Огненной птицы», постоянно испытывая давление со стороны Ллевелина. Тщеславие полковника, как и недоверие, которое он стал внушать начальству, грозили обернуться для него большими неприятностями. Тот, кого некогда считали спокойным, уравновешенным человеком, честно выполнявшим свой долг, ныне проявлял себя как больной, сумасшедший, чья жажда признания день ото дня сокращала его шансы уцелеть.

Чандра понял, что падение Ллевелина под бременем собственных грехов неизбежно. Это был лишь вопрос времени. И Чандра затеял с ним игру, дав понять полковнику, что передаст ему машину раньше, чем планировалось. Но такое обещание только усилило возбуждение Ллевелина, развеяв остатки его здравого смысла.

В 1915-м, за год до официального открытия Джитерс Гейт и новой железнодорожной ветки, проложенной от станции, Ллевелин приказал стрелять в безоружных людей безо всякого повода. Вспыхнул скандал, отголоски которого докатились даже до Палаты общин, и полковника изгнали из армии. Его звезда погасла.

Отставка окончательно свела с ума полковника. Он собрал верных себе офицеров, кого также лишили званий и кому грозило увольнение из армии. С компанией таких же шутов он организовал нечто вроде тайного военного общества. Все щеголяли в старых мундирах и наградах, являя собой гротескные фигуры. Они собирались в старой резиденции Ллевелина и тешили себя самообманом, будто представляют секретное элитное подразделение и недалек тот день, когда они лишат должности тех военачальников, кто подписывал приказ об их увольнении. Следует сказать, что Ллевелин так до самого конца и не признал, что его разжаловали и на него завели дело. Он и его сообщники утверждали, будто вышли в отставку, чтобы основать новый военный орден.

Очень скоро твоему отцу и его беременной жене стали угрожать смертью, если он не передаст заговорщикам «Огненную птицу». Учитывая, что речь шла уже о тайной операции, Чандре приходилось действовать с величайшей осторожностью. Если бы он попросил помощи у военных, его прошлое так или иначе бы открылось. Ему ничего не оставалось, кроме как договариваться с Ллевелином и его сообщниками.

В такой тяжелой ситуации за два дня до официального открытия вокзала – а не после, как я вам говорила, – Килиан родила близнецов. Мальчика и девочку. Твою сестру Шири и тебя, Бен.

На вечер после торжественного открытия станции был запланирован символический рейс. Первый поезд, пущенный по маршруту Калькутта – Бомбей, должен был доставить триста шестьдесят детей-сирот на новое место жительства в приюты Бомбея. Чандра предложил Ллевелину следующий план. Он намеревался взять «Огненную птицу» в поезд. На уровне Бишнупура, в пятидесяти километрах от станции, инженер собирался обеспечить техническую остановку. Воспользовавшись стоянкой, военные имели возможность выгрузить оружие, получив его в свое полное распоряжение. Ллевелин вроде бы согласился. Втайне Чандра предполагал вывести машину из строя и отделаться от Ллевелина и его сообщников раньше, чем поезд издаст прощальный гудок. Однако Ллевелин не поверил инженеру и приказал своим подручным опередить его.

Твой отец вызвал военных на станцию – настоящий лабиринт, где ориентировался он один. Притворившись, что хочет показать им «Огненную птицу», Чандра завел заговорщиков в туннели. Ллевелин, подозревая, что может произойти нечто подобное, принял собственные меры предосторожности. Перед свиданием с инженером он похитил вашу мать, а вместе с ней и вас. Когда Чандра приготовился уничтожить шантажистов, Ллевелин предупредил, что жена инженера с детьми в его руках. Он пригрозил убить всех, если инженер не передаст им «Огненную птицу». Чандре пришлось сдаться. Но Ллевелину этого показалось мало. Он велел приковать Чандру к локомотиву, чтобы того разметало на куски, когда поезд тронется. И там же, на глазах вашего отца, он хладнокровно перерезал горло Килиан. Потом он оставил ее медленно истекать кровью, повесив тело на веревке под главным куполом станции. Сделав это, он пообещал бросить вас в туннеле на съедение крысам.

Распрощавшись с Чандрой, привязанным к локомотиву, он велел сообщникам разжигать котлы, чтобы увезти «Огненную птицу». Сам он собирался спрятать вас в глубине туннеля, чтобы никто не нашел. Но события стали развиваться не так, как он планировал. Он перехитрил сам себя, ибо глупо со стороны Ллевелина было рассчитывать, что Чандра Чаттерджи просто передаст в руки безжалостного убийцы оружие огромной разрушительной силы вроде «Огненной птицы». Чандра предусмотрел все мелочи и снабдил «Огненную птицу» секретным часовым устройством, о котором знал только он. Устройство приводило в действие механизм самоуничтожения, то есть оружие обращало всю разрушительную мощь на себя через несколько секунд после того, как кто-то, кроме создателя, приводил его в действие.

Итак, Ллевелин с сообщниками сел в поезд. Завладев смертоносным оружием, главарь решил на прощание и авансом, в счет будущего возмездия, которое он готовил городу, стереть с лица земли станцию и позволить огню погубить творение Чандры и жизни всех, кто пришел на торжественную церемонию открытия чуда. Таким образом, запустив «Огненную птицу», Ллевелин подписал смертный приговор всем, кто находился в поезде, себе в том числе. Через пять минут на станции разверзся ад и поглотил тела и души невиновных и виноватых без разбора.

Вы ищете ответы и спрашиваете, почему я солгала, что Джавахал сидел в тюрьме, и почему его имя никогда не упоминалось. То, что я скажу, очень важно. Но прежде чем продолжить, я хочу, чтобы вы поняли меня правильно – Чандра был великим человеком. Человеком, который любил жену и любил бы детей, если бы у него не отняли такую возможность. А теперь я расскажу вам все до конца…

Когда в детстве твой отец болел лихорадкой, он не лежал в хижине на берегу реки, где за ним якобы ухаживал мальчик, как я вам рассказывала раньше. Твой отец воспитывался в заведении, которое и поныне существует на юге Калькутты и называется Грант-Хаус. Вы слишком молоды, чтобы знать об этом месте, но в свое время оно было печально известно. В Грант-Хаус ваш отец попал лет в шесть, после того как стал свидетелем ужасной трагедии. Мать ребенка, женщина нездоровая, жила, продавая за гроши свое тело. Она сожгла себя в присутствии сына, совершив жертвоприношение богине Кали. Грант-Хаус был лечебницей, которую вы назвали бы сумасшедшим домом.

Много лет он провел пленником в стенах этого заведения. У него было не больше родных и друзей, чем у всех, кто живет в бреду и в страдании. Людей, которые воображают себя демонами, богами и ангелами и забывают свое имя на следующий день. Когда ему, как и вам, пришла пора покинуть дом, где он вырос, Чандра оставил за плечами детство, исполненное ужасов, горя и беспросветной нужды, которую не встретишь нигде в городе Калькутте.

Нет необходимости говорить, что не существовало в его жизни никакого друга с преступными наклонностями. Тенью, что омрачала жизнь твоего отца, был призрак черного человека, проникшего в его сознание. Все преступления он совершил собственными руками, из-за чего угрызения совести неотступно преследовали его и печать позора лежала на нем как проклятие.

Только доброта и лучезарное сияние Килиан излечили его и подарили возможность вновь стать хозяином своей судьбы. Рядом с ней он написал книги, известные вам, и создал все то, что принесло ему бессмертие. Он сумел избавиться от призрака своего двойника. Но человеческая жадность и тщеславие не дали ему шанса. Жизнь, которая могла бы стать счастливой и процветающей, вновь утонула во мраке. На сей раз навсегда.

В тот вечер, когда Лахаважд Чандра Чаттерджи увидел, как убивают любимую жену, страшные годы детства словно вернулись и вонзили в него клыки как хищник в добычу, снова низвергнув его в собственную преисподнюю. Он выстроил жизнь вокруг храма, который безжалостно разрушили у него на глазах. И, охваченный огнем, он умирал с сознанием, что сам виноват в трагедии и заслуживает кары.

И поэтому, как только Ллевелин применил «Огненную птицу» и пламя затопило туннели и станцию, тень черного человека в душе Чандры поклялась вернуться из мертвых. Вернуться ангелом огня. Ангелом-разрушителем, пришедшим отомстить. Ангелом, воплощавшим темную сторону личности Чандры. Вас преследует не убийца. И даже не человек. Это призрак. Дух. Или, если угодно, демон.

Вашему отцу всегда нравились головоломки. Вы рассказывали о рисунке, на котором ваш друг Майкл изобразил всех вас. Портрет, где лица отражаются в озере. И ваши изображения перевернуты в воде. Похоже, провидение водило рукой Майкла. Если вы напишете имя, которое мать дала сыну при рождении «Лахаважд», то в озере появится зеркальное изображение: «Джавахал».

С того дня неприкаянный дух Джавахала живет, слившись воедино с адской машиной, которую он сам создал. В смертный час она дала ему вечную жизнь духа тьмы. Он и «Огненная птица» – суть одно целое. Вот его проклятие – неразрывная связь духа гнева и разрушительной машины. Душа огня, заключенная в котлах горящего поезда. И теперь эта душа ищет новую обитель.

Вот почему он ищет вас. В день, когда вы достигнете совершеннолетия, дух Джавахала захочет взять кого-то из детей, чтобы продолжать жить, поселившись в его теле. И таким образом ему станет подвластен мир живых. Лишь один из вас может спастись. Второй, чья душа не станет приютом для Джавахала, должен умереть, чтобы жил он. Шестнадцать лет назад он поклялся найти вас и завладеть вами. А он всегда держал слово. И при жизни, и после. Вы должны понимать, что, пока я веду рассказ о делах прошлых, Джавахал уже выбрал того из вас, кто приютит его проклятую душу. И только он знает кого.

Судьба подарила вам шанс, когда шестнадцать лет назад лейтенант Пик пробрался в лабиринт туннелей Джитерс Гейт. Он увидел безжизненное тело Килиан, висевшее в воздухе над собственной пролитой кровью. Лейтенант услышал ваш плач и, превозмогая свое горе, разыскал вас и вырвал из рук духа вашего отца. Но он не мог уйти слишком далеко. Его путь лежал к моему дому, он отдал вас мне и снова обратился в бегство.

Если однажды ты будешь рассказывать эту историю своей сестре Шири, хорошо запомни и не забывай никогда, что дух мести, восставший из огня пожара Джитерс Гейт и прикончивший лейтенанта Пика, пытавшегося спасти вас обоих, был не твой отец. Инженер Чандра Чаттерджи погиб в пламени вместе с невинными душами детей. Тот, кто вернулся из преисподней, чтобы уничтожить самого себя, плод супружества и свое творение, – всего лишь привидение. Призрак, одержимый злобой, ненавистью и страхом, что люди посеяли в его сердце. Такова вся правда, и никто и ничто не в силах ее изменить.

Если существует Бог или сотни богов, да простят они мне зло, которое я, возможно, причинила, рассказав все, как есть.

Что мне сказать? Какими словами я могу описать печаль, которую прочитал в тот майский вечер в глазах моего лучшего друга Бена? Попытки ворошить прошлое обернулись для нас жестоким уроком. Оказалось, что жизнь, как и книгу, лучше не листать назад. Нельзя выбрать свою судьбу, если не важно, в какую сторону идти по дороге. Мне захотелось сесть на корабль, который должен был увезти меня далеко от Калькутты и уходящий в плавание на следующий день. Я чувствовал малодушный страх, боль за своего друга и горький привкус правды.

Рассказ Ариами мы выслушали молча, никто не осмелился задать ни одного вопроса, хотя сотни их теснились в наших головах. Мы осознали, что линии наших судеб сошлись наконец в одном месте, и с наступлением ночи во мраке Джитерс Гейт нас ожидает неизбежное свидание.

Мы вышли под открытое небо. День догорал, и последние его светлые лучи алой лентой окаймляли темно-синие облака Бенгалии. Легкая изморось окропляла наши лица, пока мы по одному выбирались на тупиковый железнодорожный путь. Он начинался на заднем дворе дома Лахаважда Чандры Чаттерджи и тянулся до большой станции на противоположном берегу реки Хугли, пересекая западную часть «черного города».

Я помню, что перед тем, как подняться на железный мост над Хугли, упиравшийся прямо в драконий зев Джитерс Гейт, Бен со слезами на глазах заставил нас пообещать, что мы никогда, ни при каких обстоятельствах не проговоримся о том, что услышали нынешним вечером. Он поклялся, что, если Шири узнает от кого-то из нас правду об отце и о том, что с детства она жила, питаясь волшебными иллюзиями, он убьет предателя собственными руками. Мы все согласились хранить тайну.

Для завершения истории не хватает одной части – войны…

Имя полуночи

Калькутта, 29 мая 1932 года

Темнота, пришедшая с бурей, сгустилась задолго до наступления полуночи, медленно разворачивая над Калькуттой широкое свинцовое покрывало. Электричество, скопившееся в ее недрах, прорывалось ослепительными вспышками, и в их зареве грозовое небо становилось багровым, словно пропитанное кровью полотенце. В раскатах грома приближавшейся грозы, казалось, на небе появился гигантский паук из света, который плел свою паутину над городом. Тем временем сильный ветер, подувший с севера, смел туманную завесу над Хугли, обнажив в ночи остов заброшенного железного моста.

Очертания Джитерс Гейт выступали среди стремительно проносившихся клочьев тумана. В шпиль на главном куполе станции ударила молния, и, разветвившись, обвила сверкающим плющом сплетение арок и стальных балок до самого основания.

Пятеро ребят остановились у подножия моста. Только Бен и Рошан осмелились сделать несколько шагов в направлении станции. Рельсы указывали прямую дорогу, окаймленную двумя серебристыми линиями, исчезавшими в черном зеве вокзала. Луна спряталась за плотными облаками, и на город как будто лег бархатный отсвет далекой синей свечи.

Бен предусмотрительно оглядел мост, выискивая разломы и трещины, сквозь которые они могли легко провалиться в воды ночной реки, но увидеть ничего не удалось, кроме натянутых струн рельсов, которые поблескивали среди сорняков и обломков. С противоположного берега реки ветер доносил приглушенный шум. Бен покосился на Рошана, который как завороженный смотрел на темные клыки вокзала. Приблизившись к рельсам, Рошан наклонился, не сводя глаз с Джитерс Гейт. Мальчик приложил ладонь к поверхности одного из рельсов и резко отдернул руку, словно его ударило током.

– Они вибрируют, – испуганно сказал он. – Как будто едет поезд.

Бен подошел к другу и тоже потрогал металлическую стрелу. Рошан наблюдал за ним с тревогой.

– Рельсы вибрируют потому, что река бьется о стойки моста, – успокоил Бен друга. – Нет никакого поезда.

Сет и Майкл присоединились к ним. Йен присел на корточки, чтобы завязать шнурки на ботинках двойным узлом, – ритуал, который он соблюдал в ситуациях, когда нервы его сплетались в стальной клубок.

Вскинув голову, Йен застенчиво улыбнулся, не выдавая свой страх. Хотя Бен не сомневался, что Йен боится, как и все остальные, и он сам в том числе.

– Сегодня ночью я бы завязал тройной узел, – пошутил Сет.

Бен улыбнулся, и действующие члены общества «Чоубар» обменялись красноречивыми выжидательными взглядами. Спустя миг вся компания последовала примеру Йена и принялась укреплять узлы на шнурках, заговаривая талисман, который верно служил их другу в критические минуты.

Наконец, соблюдая осторожность, ребята гуськом (с Беном во главе и Рошаном в арьергарде) ступили на мост. Бен, по совету Сета, старался шагать как можно ближе к рельсу, где настил моста сохранился лучше всего. Днем не составляло труда обходить прогнившие деревяшки и вовремя замечать участки, не выдержавшие напора времени и повисшие, образуя своеобразный трамплин для прыжков в реку. Но в полночь, под небом, затянутым грозовыми тучами, этот путь был подобен путешествию по темному лесу, полному ловушек, когда необходимо тщательно выверять каждый шаг и ощупывать дорогу.

Мальчики прошли не больше пятидесяти метров – четверть пути, – когда Бен внезапно замер и поднял руку, давая знак остановиться. Его спутники смотрели вперед, ничего не понимая. Мгновение они молча стояли не двигаясь и чувствуя, как балки моста плавно раскачиваются и пружинят под напором реки, с грохотом катившей волны у них под ногами.

– Что случилось? – спросил Рошан в конце шеренги. – Почему стоим?

Бен указал на Джитерс Гейт, и все увидели две лавины огня, которые неслись на них по рельсам на огромной скорости.

– В сторону! – крикнул Бен.

Ребята бросились на землю, и две огненные стены распороли воздух рядом с ними, как будто кто-то пустил в ход два газовых резака. Движение огненной лавины создавало эффект сильной тяги, поток воздуха засасывал и тащил за собой куски обшивки моста и разбрасывал тлеющие угли по всей его поверхности.

– Все целы? – спросил Йен, поднимаясь. От его одежды шел пар, местами она дымилась.

Друзья беззвучно кивнули.

– Давайте воспользуемся моментом и перейдем мост, пока не погасло пламя, – предложил Бен.

– Бен, похоже, под мостом что-то происходит, – сказал Майкл.

Остальные ребята поперхнулись. Странный звук шел снизу, словно кто-то стучал по металлическому листу. Бен тотчас представил, как стальные лапы царапают железную плиту.

– Тем более не стоит тут торчать и дожидаться неприятностей, – заявил мальчик. – Быстрее.

Члены общества «Чоубар» ускорили шаг и последовали за Беном, растянувшись неровной цепочкой. Они дошли до конца моста, ни на секунду не задерживаясь, даже чтобы оглянуться.

Очутившись вновь на твердой земле в нескольких метрах от главного входа станции, Бен повернулся и просигналил друзьям, чтобы они отошли подальше от металлических опор моста.

– Что это было? – спросил Йен у него за спиной.

Бен пожал плечами.

– Смотрите! – закричал Сет. – В середине моста!

Все устремили взгляды в указанном направлении. Рельсы приобрели красноватый оттенок, испуская яркое свечение, и слегка задымились. Через несколько секунд они стали выгибаться. Вся конструкция оплывала, крупные потеки расплавленного металла падали в реку, взрываясь в момент соприкосновения с холодной водой.

Ребята в оцепенении наблюдали за феерическим зрелищем: стальная конструкция длиной в двести метров плавилась у них на глазах, как брусок масла на раскаленной сковородке. Янтарное свечение жидкого металла проникало в толщу воды и ложилось крупными бликами на лица пятерых друзей. Наконец раскаленный добела металл потускнел, и оба конца моста согнулись над рекой, подобно ветвям стальной плакучей ивы, застыв над водой, словно любуясь собственным отражением.

Яростное шипение раскаленного металла в холодных волнах постепенно стихло. И тогда мальчики услышали, как надрывается за спиной старая сирена Джитерс Гейт, впервые за шестнадцать лет огласившая ревом ночь Калькутты. Без лишних слов ребята повернулись и пересекли границу фантастической сцены, где должна была состояться решающая партия игры, в которой они намеревались принять участие.

Изобель открыла глаза, услышав тревожный вой сирены, прокатившийся по туннелям, как предупреждение о воздушном налете. Руки и ноги девочки были крепко привязаны к длинным проржавевшим металлическим штангам. Было темно, лишь несколько слабых лучей пробивались сквозь вентиляционную решетку у нее над головой. Эхо сирены потихоньку замолкло…

Вдруг Изобель услышала шаркающий звук, приближавшийся к отверстию люка. Она посмотрела на освещенную решетку и заметила, что прямоугольник света потемнел. Люк открылся. Изобель зажмурилась и затаила дыхание. Оковы на ее руках и ногах с лязгом упали, и девочка почувствовала, как рука с длинными пальцами ухватила ее за шиворот и одним махом вытащила через отверстие люка. Изобель не смогла сдержать крик ужаса. Ее похититель бросил ее на пол туннеля как тряпичную куклу.

Она открыла глаза и увидела высокий черный силуэт, фигуру без лица, неподвижно застывшую перед ней.

– Кое-кто пришел за тобой, – пробормотал невидимка. – Не будем заставлять их ждать.

На миг на невидимом лице полыхнули огнем глаза – спички, загоревшиеся в темноте. Неизвестный схватил Изобель за руку и потащил по туннелю. После мучительного путешествия, показавшегося Изобель очень долгим, она различила призрачные очертания поезда, притаившегося в сумерках. Она позволила дотащить себя до последнего вагона и не сопротивлялась, когда ее с силой втолкнули внутрь, захлопнув за ней дверь.

Изобель упала ничком на обугленный пол вагона. Живот пронзила резкая боль – она на что-то напоролась, получив глубокую рану длиной в несколько сантиметров. Девочка застонала. Ее обуял животный страх, когда она почувствовала прикосновение чужих рук: кто-то схватил ее и попытался перевернуть. Она закричала, и перед ней возникло чумазое, измученное лицо, как ей показалось, мальчика, испуганного еще больше.

– Это я, Изобель, – прошептал Сирах. – Не бойся.

Впервые в жизни Изобель не постеснялась открыто заплакать перед Сирахом, обнимая хилое костлявое тело своего друга.

Мальчики остановились у башни часов с оплавленными стрелками, возвышавшейся на центральном перроне Джитерс Гейт. Вокруг простиралось безграничное царство теней и преломленного света, проходившего сквозь крышу из стекла и стали и позволяющего увидеть то, что еще осталось от самой великолепной станции в мире. Это было воплощение мечты, храм из металла, воздвигнутый богу железной дороги.

Обозревая бескрайнее пространство с того места, где они стояли, ребята с легкостью представляли, каким прекрасным вокзал Джитерс Гейт был до трагедии: величественный сияющий купол опирался на невидимые арки, казалось, спускавшиеся с неба и перекрывавшие многочисленные ряды перронов, изогнутых дугой. Расположение платформ повторяло расходящиеся круги на воде, возникающие, если, например, бросить в пруд монетку. Повсюду стояли большие табло с расписанием движения поездов и великолепные павильоны из кованого металла с викторианскими рельефами. Роскошные лестницы были заключены в тубы из стекла и металла, которые поднимались на верхние уровни, образуя коридоры, парящие в воздухе. От прежнего великолепия осталось лишь жалкое подобие – закопченный и неполный образ. Вокзал будущего стал преддверием преисподней, которую сулили черные туннели.

Йен заинтересовался стрелками часов, искореженными пламенем. Мальчик попытался представить масштабы пожара. К нему присоединился Сет: оба избегали комментариев.

– Нам необходимо разделиться на группы по двое, чтобы начать поиск. Территория огромная, – заметил Бен.

– Не думаю, что это хорошая мысль, – ответил Сет. Он все еще был под впечатлением от крушения моста.

– Даже если мы разделимся, всего нас пятеро, – напомнил Йен. – Кто пойдет один?

– Я, – ответил Бен.

Все посмотрели на него со смешанным чувством облегчения и тревоги.

– Мне по-прежнему не нравится эта идея, – упорствовал Сет.

– Бен прав, – вмешался Майкл. – Судя по тому, что мы видели до сих пор, не имеет решительно никакого значения, пятеро нас или пятьдесят.

– Как мало слов, и как много в них всегда мужества, – добавил ремарку Рошан.

– Майкл, вы с Рошаном можете обыскать верхние уровни, – предложил Бен. – А Йен и Сет займутся нижним.

Никому и в голову не пришло спорить из-за распределения ролей. Оба задания казались малопривлекательными.

– А ты? Куда отправишься ты? – спросил Йен, предчувствуя ответ.

– В туннели.

– С одним условием, – высказался Сет, пытаясь призвать друга к здравому смыслу.

Бен кивнул.

– Без героизма и глупостей, – пояснил Сет. – Первый, кто увидит что-то необычное, останавливается, отмечает место и возвращается за остальными.

– Звучит разумно, – согласился Йен.

Майкл и Рошан охотно поддержали предложение.

– Бен? – потребовал ответа Йен.

– Хорошо, – пробормотал мальчик.

– Не слышим, – не отставал Сет.

– Обещаю, – сказал Бен. – Встречаемся на этом же месте через тридцать минут.

– Да услышат тебя небеса, – покачал головой Сет.

Последние часы запомнились Шири как одно мгновение. При этом разум ее бездействовал, словно оказавшись под воздействием сильного наркотика, который затуманил и притупил чувства, столкнув ее в бездонную пропасть. Она смутно вспоминала свои тщетные попытки освободиться от жесткой хватки огненного похитителя, тащившего ее по бесконечному лабиринту коридоров, где было темнее, чем ночью. Также в памяти у нее возникала сцена – расплывчатый, не имеющий логической связи с другими событиями, эпизод. Шири видела лицо Бена, пытавшегося ползти по полу в комнате, очертания которой казались смутно знакомыми. Но девочка не знала, сколько с тех пор прошло времени. Может, час, а может, неделя или месяц.

Почувствовав свое тело и синяки, полученные в борьбе, Шири поняла, что очнулась несколько секунд назад и окружавшая ее обстановка – ужасная явь, а не часть кошмара. Она находилась в длинном и высоком помещении, с рядами окон вдоль двух боковых стен, сквозь которые пробивался тусклый далекий свет, позволяя разглядеть остатки интерьера того, что напоминало узкий салон или ресторан. Покореженные каркасы небольших хрустальных люстр свешивались с потолка, словно ветки засохших кустарников. Осколки зеркала поблескивали в темноте за стойкой, по-видимому, отделявшей от салона шикарный бар. Но его роскошная отделка пала жертвой безжалостного огня.

Шири попробовала сесть. Обнаружив, что цепь, сковывавшая руки за спиной, обмотана вокруг тонкой трубы, девочка вдруг сообразила, что она в вагоне поезда, стоящего где-то в подземных галереях Джитерс Гейт. Это угрожающее открытие подействовало на нее как холодный душ, тотчас развеяв сонливость, туманившую сознание, и вывело из ступора.

Шири внимательно изучила обстановку вокруг себя, пытаясь среди темной массы сгоревших вещей и опрокинутых столов найти какое-нибудь орудие, чтобы освободиться от оков. Но в опустошенном пожаром вагоне не было ничего, кроме непригодных, чудом сохранившихся обугленных обломков убранства. Шири попыталась разорвать путы, но добилась лишь того, что цепь теснее обвилась вокруг запястий.

Метрах в двух впереди темная масса, которую она сначала приняла за груду обломков, неожиданно повернулась с проворством большой кошки, долго сохранявшей неподвижность. На невидимом лице черной тени зажглась сияющая улыбка. У девочки замерло сердце. Силуэт приблизился, остановившись в нескольких сантиметрах от ее лица. Глаза Джавахала вспыхивали, словно угли на ветру. Шири почувствовала едкий запах жженого бензина.

– Добро пожаловать в мой дом, вернее в то, что от него осталось, Шири, – непринужденно начал беседу Джавахал. – Тебя ведь так зовут, да?

Шири кивнула, оцепенев от ужаса, который внушал ей этот тип.

– Тебе нечего бояться меня, – сказал Джавахал.

Девочка проглотила слезы, невольно навернувшиеся на глаза. Она не собиралась легко сдаваться. Она зажмурилась и часто задышала.

– Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой, – приказал Джавахал тоном, от которого кровь стыла в жилах.

Шири медленно открыла глаза и со страхом обнаружила, что Джавахал тянет к ее лицу руку. Длинные пальцы, обтянутые черной перчаткой, погладили ее по щеке и с нежностью отвели пряди волос, падавшие на лоб. На миг глаза ее похитителя потускнели.

– Ты так похожа на нее, – прошептал Джавахал.

Внезапно рука резко отпрянула назад, словно испуганное животное, и Джавахал выпрямился. Шири почувствовала, как путы, связывавшие ее, ослабли и руки освободились.

– Вставай и следуй за мной, – велел он.

Шири безропотно послушалась, позволив ему идти первым. Как только темный силуэт удалился на несколько метров, лавируя среди обломков, Шири припустила в обратном направлении. Она бежала так быстро, как только позволяли ей онемевшие мышцы. Девочка стремительно проскочила салон и бросилась к двери, разделявшей вагоны состава; в то же время эта дверь давала возможность перейти в другой вагон по маленькой открытой платформе. Шири вцепилась в металлическую почерневшую ручку и налегла на нее. Ручка подалась, словно глина для лепки, и Шири с замиранием сердца увидела, как она превращается в длинные тонкие пальцы, хищно обхватившие ее запястье. Дверь деформировалась и обрела форму сверкающей статуи с лицом Джавахала. Ноги девочки подогнулись, и она упала перед ним на колени, а Джавахал поднял ее в воздух.

– Не пытайся убежать от меня, Шири. Очень скоро мы с тобой станем одним целым. Я не враг тебе. Я твое будущее. Стань моим союзником, иначе с тобой произойдет вот что…

Джавахал поднял с пола разбитый бокал, обхватил его пальцами и сжал. Стекло расплавилось в его ладони и заструилось между пальцами, стекая вниз. На полу, среди головешек, образовалось огненное зеркало. Джавахал выпустил Шири, и девочка упала рядом с дымившимся стеклом.

– А теперь делай, что тебе говорят.

Сет присел рядом с глянцевым пятном, расплывавшимся на полу. Происходило это в центральном зале вокзала. Сет потрогал поверхность пятна кончиками пальцев. Жидкость была теплой и густой, напоминая разлитое масло.

– Йен, посмотри, – позвал Сет.

Йен подошел и встал на колени рядом с другом. Сет показал ему пальцы, испачканные липкой субстанцией. Йен обмакнул в лужу руку и растер вещество между большим и указательным пальцами, изучая консистенцию, потом понюхал его.

– Кровь, – объявил будущий врач.

Сет резко побледнел и поспешно вытер руку о штанину брюк.

– Изобель? – спросил Сет, отшатнувшись от лужи и сдерживая подступившую к горлу тошноту.

– Не знаю, – ответил Йен растерянно. – Кровь свежая, во всяком случае, так кажется.

Мальчик встал и осмотрел пол вокруг лужи.

– Никаких пятен. И следов тоже нет, – пробормотал он.

Сет смотрел на него, не понимая, к чему относится последнее замечание.

– Человек, потерявший такое количество крови, не мог бы уйти далеко, не оставив следов, даже если его тащили, – пояснил Йен. – Непонятно.

Сет обдумал вывод друга и обошел лужу крови, убедившись, что тот прав: на несколько метров вокруг не было ни одной отметины или следа, уводившего от этого места. Внезапно в глазах Йена появилась неуверенность, и Сет поймал на лету мысль, мелькнувшую в мозгу товарища. Осторожно оба подняли голову, устремив взор к куполу, парившему в темноте.

Они вгляделись в сумрак, заполнивший пространство под сводом главного зала. Взгляд их задержался на громоздкой хрустальной люстре в центре. С одного из рожков на белой веревке свисало тело, окутанное светлым мерцающим покрывалом. Оно медленно раскачивалось в пустоте. У ребят перехватило горло.

– Она мертва? – несмело спросил Сет.

Йен не сводил глаз с жуткой находки. Он пожал плечами.

– Разве мы не должны сообщить остальным? – нервно спросил Сет.

– Как только мы узнаем, кто это, – ответил Йен. – Если на полу – ее кровь, а, похоже, так оно и есть, возможно, она еще жива. Давай снимем ее.

Сет закатил глаза. Он ожидал чего-то подобного с тех пор, как они пересекли мост. И то, что предчувствие начинало сбываться, лишь усиливало тошноту, подкатывающую к горлу. Мальчик глубоко вздохнул и предпочел больше не думать на эту тему.

– Хорошо, – покладисто согласился Сет. – Но как?

Йен обозрел верхнюю часть зала и заметил, что на высоте пятнадцати метров помещение по периметру опоясывала металлическая платформа. От этой площадки к хрустальной люстре вел переход – узкий трап, вероятно, проложенный для того, чтобы конструкцию могли помыть.

– Поднимемся по мостику и отвяжем тело, – предложил Йен.

– Нужно, чтобы кто-то из нас остался и позаботился о нем, – возразил Сет. – И думаю, что внизу должен сидеть ты.

Йен пристально посмотрел на товарища.

– Ты уверен, что хочешь подняться один?

– Умираю от желания… – отозвался Сет. – Жди тут. Никуда не уходи.

Йен кивнул. Он наблюдал за другом, пока тот шел к лестнице, которая вела на верхний уровень Джитерс Гейт. Как только темнота поглотила Сета, а его шаги зазвучали на лестнице, Йен стал озираться, настороженно вглядываясь в окружавший его сумрак.

Ветер из туннелей свистел в ушах и гнал по перронам мелкий мусор. Йен снова задрал голову и попытался опознать тело, медленно вращавшееся под куполом, но тщетно. Он не осмеливался даже помыслить о том, что это может оказаться кто-то из друзей – Изобель, Сирах или Шири. Вдруг на поверхности лужи крови на миг появилось отражение – и тотчас исчезло. Когда Йен опустил глаза, он уже ничего не увидел.

Поезд-призрак, притаившийся в туннеле, представлял собой фантастический коридор; Джавахал волок Шири по всей его длине до головного вагона, прицепленного непосредственно к локомотиву. Яркое оранжевое свечение пробивалось из-под раздвижной двери вагона, откуда доносился грохочущий гул котла. Шири почувствовала, как резко подскочила окружающая температура. Ей показалось, что все поры кожи раскрылись, соприкоснувшись с обжигающим знойным воздухом, исходившим из закрытого помещения.

– Что там? – с тревогой спросила Шири.

Пальцы Джавахала клещами сомкнулись на ее запястье и с силой дернули.

– Огненная машина, – ответил Джавахал, вталкивая девочку в вагон. – Это мой дом и тюрьма. Но вскоре все изменится благодаря тебе, Шири. После стольких лет мы наконец снова вместе. Разве не об этом ты всегда мечтала?

Шири закрыла лицо руками, защищаясь от внезапно пахнувшего на нее колючего жара, и сквозь пальцы оглядела вагон. Перед ней урчала, угрожая в любую минуту взорваться, гигантская машина, состоявшая из больших металлических котлов, связанных затейливой системой труб и клапанов. Из швов и многочисленных соединений чудовищного агрегата били гейзеры пара и газа, приобретая насыщенный медный цвет, которым отливали стены вагона. На стальном щите, где был смонтирован комплект регуляторов давления газа и манометров, Шири заметила выбитую на металле эмблему: орел, величественно взмывающий ввысь среди языков пламени. Под изображением птицы Шири разглядела надпись, сложенную из букв неизвестного алфавита.

– «Огненная птица», – произнес Джавахал над ухом. – Мое второе я.

– Эту машину построил мой отец… – тихо сказала Шири. – Вы не имеете никакого права ее использовать. Вы всего лишь вор и убийца.

Джавахал задумчиво посмотрел на нее и облизнул губы.

– Что за мир мы создали, где даже невежественные не знают счастья? – воскликнул он. – Проснись, Шири.

Девочка повернулась и с презрением посмотрела на Джавахала.

– Вы убили его… – сказала она, пронзив его взглядом, исполненным ненависти.

Губы Джавахала скривились в молчаливой гримасе. Мгновение спустя Шири поняла, что он хохочет. Не переставая смеяться, он легонько толкнул ее к раскаленной стене вагона и погрозил пальцем:

– Стой тут и не двигайся, – приказал он.

Шири наблюдала за Джавахалом. Он подошел к вибрировавшей «Огненной птице» и приложил ладони к огнедышащим металлическим котлам. Его руки прилипли к поверхности, и девочка почувствовала запах обожженной кожи, которому сопутствовал леденящий кровь звук, с каким огонь поглощает плоть. Джавахал приоткрыл рот, и облака пара, наполнявшие вагон, как будто втянулись в его утробу. Наконец он повернулся и усмехнулся в лицо оцепеневшей от ужаса девочке.

– Игра с огнем тебя пугает? Тогда мы сыграем в другую. Нельзя разочаровывать твоих друзей.

Не дожидаясь ответа, Джавахал отступил от котлов и направился в конец вагона. Вернулся он с большой тростниковой корзиной в руках и приблизился к Шири со зловещей улыбкой на губах.

– Знаешь, какое животное больше всего похоже на человека? – ласково спросил он.

Шири покачала головой.

– Вижу, образование, которое дала тебе бабушка, еще хуже, чем можно было ожидать. Отца не заменишь…

Джавахал открыл крышку и сунул руку в корзину. Его глаза заискрились злорадством. Когда он извлек руку, в его кулаке извивалась блестящая змея. Аспид.

– Вот эта тварь напоминает человека. Она ползает и меняет кожу из выгоды. Крадет и поедает существа других видов в их собственных гнездах, но не способна противостоять им в честной борьбе. Ей свойственно также использовать любую возможность, чтобы укусить, и укус ее смертелен. Яда у нее хватает всего на один раз, и пройдут часы, пока запас восстановится. Зато тот, кого она заклеймила, обречен на медленную и верную смерть. Пока яд растекается по венам, сердце жертвы бьется все медленнее, пока совсем не остановится. Кроме того, эта тварь в своем ничтожестве питает некоторую склонность к поэзии, как и человек. Правда, в отличие от человека, змеи не кусают себе подобных. Какой просчет, верно? Возможно, именно поэтому они в результате служат развлечением, которым уличные факиры угощают любопытных. Пока еще они не достигли уровня царя мироздания.

Джавахал поднес рептилию к лицу Шири. Девочка вжалась в стену. Заметив ужас в ее глазах, Джавахал довольно улыбнулся.

– Мы всегда боимся тех, кто похож на нас. Но не волнуйся, – успокоил он пленницу, – она не для тебя.

Джавахал взял небольшой ящичек красного дерева и положил в нее змею. Шири вздохнула с облегчением, когда рептилия исчезла из поля ее зрения.

– Что вы собираетесь с ней делать?

– Как я уже сказал, змея понадобится для того, чтобы довести до конца небольшую игру, – пояснил Джавахал. – Сегодня ночью у нас гости, и мы должны позаботиться, чтобы они не заскучали.

– Какие гости? – спросила девочка, молясь про себя, чтобы он не подтвердил ее наихудшие опасения.

– Бесполезный вопрос, дорогая Шири. Прибереги вопросы для тех случаев, которые действительно вызывают сомнения. Например, увидят ли наши друзья рассвет? Или, допустим, сколько пройдет времени, прежде чем поцелуй нашего маленького друга остановит молодое крепкое сердце, преисполненное здоровья в шестнадцатилетнем организме? Риторика нас учит, что подобного рода вопросы имеют смысл и структуру. Если ты не умеешь выражать свои мысли, Шири, значит, ты не умеешь думать. А если ты не умеешь думать, ты безнадежна.

– Эти слова принадлежат моему отцу, – уличила его Шири. – Он их написал.

– Тогда, выходит, мы оба читаем одни и те же книги. Разве это не повод для вечной дружбы, дорогая Шири?

Девочка молча выслушала Джавахала, не спуская глаз с ларчика из красного дерева, где нашел приют аспид. Шири живо представляла, как чешуйчатое тело змеи извивается в недрах шкатулки. Джавахал поднял брови.

– Ладно, – подвел он итог, – сейчас ты должна меня извинить, я отлучусь ненадолго, чтобы закончить приготовления к встрече наших гостей. Наберись терпения и подожди меня. Не прогадаешь.

В следующее мгновение Джавахал снова схватил Шири и потащил к крошечной каморке, куда вела узкая дверь, пробитая в одной из стен туннеля. В свое время комнатушка служила для хранения башмаков, костылей и прочих приспособлений для перевода путей. Джавахал затолкал пленницу в тесное помещение и поставил у ее ног шкатулку. Шири с мольбой посмотрела на него, но Джавахал закрыл за ней дверь, оставив в полнейшей темноте.

– Выпустите меня отсюда, пожалуйста, – взмолилась она.

– Я выпущу тебя очень скоро, Шири, – прошелестел голос Джавахала за дверью. – И тогда нас уже ничто не разлучит.

– Что вы хотите сделать со мной?

– Я собираюсь жить в тебе, Шири. В твоем мозгу, в твоей душе и в твоем теле, – сказал Джавахал. – Прежде чем рассветет, твои уста станут моими и глаза увидят то, что вижу я. Завтра ты обретешь бессмертие, Шири. Можно ли желать большего?

Девочка заплакала в темноте.

– Зачем вы это делаете? – с отчаянием спросила она.

Джавахал помолчал несколько мгновений.

– Затем, что я люблю тебя, Шири. А ты, наверное, слышала, как говорят, что мы всегда убиваем самых любимых.

* * *

Наконец после бесконечно тянувшегося ожидания Сет появился в начале платформы, опоясывавшей верхний ярус зала. Йен с облегчением вздохнул.

– Куда ты пропал? – крикнул он.

Возглас Йена оттолкнулся от стен и повторился, создавая странную иллюзию, будто он ведет диалог с эхом. Слабая надежда остаться незамеченными в течение оговоренного получаса стремительно испарялась.

– Не так-то просто сюда добраться, – крикнул в ответ Сет. – Тут жуткий лабиринт коридоров и темных переходов, хуже только в Египетских пирамидах. Счастье, что я не заблудился.

Йен кивнул и указал Сету направление к трапу, проложенному к центру хрустальной люстры. Сет прошел по платформе и остановился у подножия мостков.

– Что-то не так? – спросил Йен, с тревогой глядя на своего товарища, замершего в десяти метрах над ним.

Сет покачал головой и продолжил путь по узкому мостику. В двух метрах от тела, висевшего на веревке, он снова остановился. Мальчик медленно приблизился к краю и наклонился, чтобы осмотреть тело. Йен увидел, как исказилось лицо друга.

– Сет? В чем дело, Сет?

Все, что случилось дальше, происходило с головокружительной скоростью и заняло всего пять секунд. Йен не успел даже шелохнуться: ему не оставалось ничего иного, кроме как наблюдать со стороны ужасную сцену, разыгравшуюся у него на глазах, запоминая малейшую подробность. Сет встал на колени, чтобы развязать веревку, державшую тело. Но едва он схватился за шнур, как тот змеей обвился вокруг ног мальчика. Безжизненное тело, которое больше ничто не удерживало, стало падать в пустоту. Веревка резко дернулась, рывком подняв Сета в воздух, и, как тряпичную куклу, поволокла его тело вверх, во мрак купола. Сет безуспешно вырывался из петли, опутавшей его ногу, и звал на помощь. Он взмыл с ужасающей скоростью и пропал из виду.

Тем временем тело, падавшее с высоты, приземлилось в лужу крови. Йену стало понятно, что под окутывавшим его сверкающим покрывалом сохранились лишь останки скелета. Кости рассыпались от столкновения с полом и обратились в прах. Покрывало опустилось на темное пятно и впитало кровь. Йен вздрогнул и приблизился. Осмотрев ткань, он узнал покрывало, которое видел на плечах таинственной лучезарной дамы, которая, как ему казалось, навещала спящего Бена. Он много раз наблюдал за призрачной гостьей, мучаясь бессонницей в спальне приюте Св. Патрика.

Йен вновь поднял голову в поисках друга, но непроницаемая темнота поглотила Сета. Он исчез бесследно, не считая затихающего эха криков, метавшихся под величественными сводами купола.

– Ты слышал? – спросил Рошан. Он остановился и прислушался к отчаянным воплям, доносившимся как будто из недр гигантского сооружения.

Майкл кивнул. Отголоски криков стихли, и вскоре единственным спутником ребят вновь стал лишь неровный перестук дождя, барабанившего по вершине купола у них над головой. Они находились на самом верху, поднявшись на последний уровень Джитерс Гейт. С высоты перед ними развернулась фантастическая панорама огромной станции. Платформы и пути казались очень далекими. И вся конструкция – изысканное сплетение диагональных арок и система уровней, расположенных один над другим, – просматривалась с верхней точки намного отчетливее.

Майкл задержался у кромки металлической балюстрады, висевшей в пространстве над вертикалью башенных часов, мимо которых они прошли, когда проникли на станцию. Как художник он был способен оценить завораживающий зрительный эффект, созданный сотнями криволинейных ребер, расходившихся из геометрического центра купола; они скользили вниз плавными бесконечными дугами и, казалось, никогда не коснутся пола. Очутившись на смотровой площадке под куполом, наблюдатель испытывал чувство, будто здание устремляется ввысь, пронзая облака подобно легендарной Вавилонской башне, и подпирает небесный свод как византийская колонна. Рошан присоединился к другу и бросил короткий взгляд на захватывающую дух панораму, будто заворожившую Майкла.

– Голова закружится. Идем дальше.

Майкл протестующе взмахнул рукой.

– Нет, подожди. Взгляни туда.

Рошан перегнулся через перила балюстрады и тотчас отпрянул.

– Я упаду, если посмотрю еще раз.

На губах Майкла появилась интригующая улыбка. Рошан вопросительно уставился на друга, недоумевая, что необычного тот заметил.

– Ты не понимаешь, Рошан? – спросил Майкл.

Рошан покачал головой.

– Объясни.

– Здание, – уточнил Майкл. – Обрати внимание на изгиб дуг, которые берут начало в верхней точке купола, и тебе все станет ясно.

Рошан попробовал последовать указаниям Майкла, но не сделал никаких интересных выводов из своих наблюдений.

– Что ты хочешь мне сказать?

– Все очень просто. Вокзал, вся конструкция Джитерс Гейт, представляет собой не что иное, как гигантскую сферу. И мы видим только ее часть, выступающую над поверхностью земли. Башня часов расположена на вертикали, пересекающей центр купола, вроде радиуса окружности.

Рошан без энтузиазма выслушал рассуждения Майкла.

– Хорошо. Это проклятый мяч, – согласился он. – И что?

– Ты представляешь, насколько технически сложно возвести подобное сооружение? – спросил Майкл.

Рошан снова покачал головой.

– Догадываюсь, что довольно сложно, – сказал он.

– Невероятно, – поправил Майкл, употребив наречие, которое приберегал для выражения превосходной степени. – Зачем кому-то понадобилось строить такое здание?

– Не уверен, что мне хочется знать ответ, – отозвался Рошан. – Спускаемся на следующий уровень. Тут ничего нет.

Майкл с отсутствующим видом кивнул и последовал за Рошаном к лестнице.

Нижний подуровень, протянувшийся под смотровой площадкой, где ребята только что побывали, в высоту не превышал полутора метров. Очевидно, его постоянно заливало водой, сочившейся сквозь перекрытия во время дождей, которые шли в Калькутте с начала мая. Пол, покрытый слоем протухшей застоявшейся жижи в несколько сантиметров глубиной, был затянут илом с вкраплениями обломков – десятилетняя сырость превратила их в труху. Топь издавала тошнотворные зловонные испарения. Майкл и Рошан, согнувшись в три погибели, чтобы втиснуться в узкий проход, с трудом продвигались вперед, утопая по щиколотку в вонючей жиже.

– Тут хуже, чем в катакомбах, – пожаловался Рошан. – Какого беса этот уровень сделали таким чудовищно низким? Уже много столетий нормальный человеческий рост превышает полтора метра.

– Возможно, это была запретная зона, – предположил Майкл. – Вдруг тут устроена система противовесов для компенсации тяжести купола. Постарайся не споткнуться. В лучшем случае ты полетишь вниз.

– Это шутка?

– Да, – честно признался Майкл.

– За шесть лет я в третий раз слышу, как ты шутишь, – заметил Рошан. – И сегодня твоя шутка была самой неудачной.

Майкл не потрудился ответить и продолжал медленно брести по своеобразному болоту, разлившемуся на большой высоте. От смрада гнилой воды его замутило, и он стал подумывать, чтобы вернуться и спуститься на уровень ниже. Майкл сомневался, что в непролазной трясине кто-то или что-то прячется.

– Майкл? – раздался голос Рошана в нескольких метрах позади.

Мальчик оглянулся и различил силуэт Рошана, скрючившегося около наклонного отрезка толстой металлической балки.

– Майкл, – повторил Рошан растерянно, – может так быть, что эта балка движется, или мне чудится?

Майкл решил, что друг надышался ядовитых испарений, и твердо решил покинуть подуровень. И вдруг в дальнем конце этажа загрохотало. Мальчики вздрогнули и переглянулись. Грохот раздался снова, и на сей раз сопровождался движением. Ребята увидели, как нечто, скрытое поверхностью болота, приближается к ним с космической скоростью, поднимая тучу грязи и фонтаны мутных брызг, летевших в низкий потолок. Мальчики не мешкая ни секунды со всех ног бросились к выходу. Они бежали так быстро, как могли, пригибаясь и увязая в тридцатисантиметровом слое жидкого ила.

Ребята успели преодолеть всего несколько метров, когда неизвестный объект под водой проскочил мимо на большой скорости, описал круг и вновь устремился на них прямым курсом. Рошан с Майклом разделились и рванули в противоположных направлениях, пытаясь сбить со следа неведомого, но упорного охотника. Тварь, прятавшаяся в болотной жиже, распалась на две половины, и каждая стремительно бросилась в погоню за одним из мальчиков.

Майкл выбился из сил и, задыхаясь, на миг оглянулся посмотреть, не гонится ли еще кто-то за ним. Ноги его запнулись о ступеньку, утонувшую в грязи. Он рухнул в топь, и его тело захлестнуло зловонной водой. Когда он вынырнул и открыл глаза, которые немилосердно щипало, перед ним медленно вырастала колонна грязи, напоминая скульптуру из горячего шоколада, лившегося из невидимого кувшина. Майкл забарахтался в иле, порываясь встать, но руки его снова разъехались, и он плашмя растянулся в болоте.

Скульптура из грязи вытянула обезьяньи руки с длинными пальцами с когтями, похожими на стальные рыболовные крючки. Майкл с ужасом наблюдал за рождением зловещего голема. Из туловища выросла голова и разверзлась пасть с большими клыками, острыми, как охотничьи ножи. Статуя мгновенно затвердела, и сухая глина подернулась дымкой испарений. Майкл поднялся. Он услышал, как фигура из грязи хрустнула, и сотни трещин паутиной опутали тело. Те, что прорезали лицо, постепенно расширились, и за ними появились пылающие глаза Джавахала. Сухая глина осыпалась, как мозаика, состоящая из бесконечного числа кусочков. Джавахал схватил Майкла за горло и притянул его к себе.

– Это ты художник? – спросил он, без труда поднимая Майкла в воздух.

Мальчик кивнул.

– Превосходно, – заявил Джавахал. – Тебе повезло, сынок. Сегодня ты увидишь столько необычного, что тебе хватит сюжетов для твоих картин до конца дней. Если, конечно, ты выживешь, чтобы их нарисовать.

Рошан мчался к выходу, чувствуя пульсирование адреналина в венах, по которым как будто струился ручеек горящего бензина. До спасительной двери оставалось не больше двух метров. Он прыгнул и упал ничком на чистую сухую поверхность, где не было грязи, заполнявшей технический проход. Поднявшись на ноги, он, повинуясь первому порыву, хотел было бежать дальше, бежать во весь дух, пока сердце не разорвется. В нем еще не угас инстинкт, приобретенный до поступления в приют Св. Патрика в те годы, когда он вел жизнь уличного воришки в дебрях Калькутты.

Однако Рошан остался на месте. Он потерял из виду Майкла, когда они разбежались в разные стороны в середине галереи, и теперь не слышал даже криков друга, спасающегося бегством. Рошан пренебрег здравым смыслом и предостережениями, которые нашептывал ему внутренний голос, и вновь приблизился к входу подуровня. На этаже не было ни Майкла, ни твари, погнавшейся за ними. Решив, что неведомое существо последовало за Майклом и благодаря этому он остался цел и невредим, Рошан почувствовал нечто вроде удара железным кулаком под дых. Он сунул голову в дверной проем и снова попробовал отыскать взглядом друга.

– Майкл! – крикнул он во всю силу легких.

Его возглас канул в пустоту.

Рошан подавленно вздохнул, раздумывая, как теперь поступить: отправиться на поиски остальных членов команды, оставив Майкла в этом месте, или поспешить ему на выручку и снова войти в затопленную галерею. Ни один из вариантов не сулил успеха, но некто уже принял решение за него. Две длинные глиняные руки вынырнули из двери на уровне пола – два снаряда, нацеленные на ноги парня. Лапы сомкнулись на его лодыжках. Рошан попытался освободиться от хватки, но руки с силой дернули его, опрокинули на спину и уволокли обратно в низкую галерею с такой же легкостью, с какой ребенок тянет за собой тряпичную куклу.

Из пяти человек, договорившихся встретиться под часами через тридцать минут, на свидание явился один Йен. Станция показалась ему пустынной, как никогда. Его очень беспокоила судьба Сета и остальных ребят. Оказавшись в одиночестве в огромном призрачном зале, Йен без труда мог допустить, что только он сам ухитрился ускользнуть от лап кровожадного хозяина.

Йен нервно озирался по сторонам, приглядываясь к теням на безлюдной станции, и решал про себя, что делать дальше: стоять на месте и ждать или идти за помощью посреди ночи. Дождевая вода, просачиваясь сквозь трещины в куполе, собиралась в тонкие струйки и стекала вниз, падая с головокружительной высоты. Йену пришлось призывать себя к спокойствию, чтобы отделаться от мысли, что капли, которые разбивались о рельсы, были кровью Сета, повисшего в темноте.

В тысячный раз он поднял глаза к куполу в тщетной надежде обнаружить следы, указывающие на местонахождение друга. Стрелки часов застыли в скорбной улыбке, и капли дождя медленно катились по циферблату, прокладывая блестящие дорожки между выпуклыми цифрами. Йен вздохнул – нервы начинали сдавать. Мальчик уже почти собрался сам идти в подземный лабиринт по следам Бена, если друзья немедленно не дадут о себе знать. Идея не казалась ему особенно хорошей, но в колоде вариантов катастрофически не хватало тузов. И в этот момент он услышал, как постукивает нечто, приближавшееся к горловине одного из туннелей. Мальчик с облегчением вздохнул, убедившись, что на вокзале он все же не один.

Йен подошел к краю платформы и всмотрелся в расплывчатые очертания предмета, выезжавшего из-под свода туннеля. По затылку у него пробежал неприятный холодок. Дрезина катилась медленно, двигаясь по инерции. На самоходной тележке угадывался стул, на котором неподвижно сидел человек. Его голову закрывал темный капюшон. Йен проглотил комок в горле. Дрезина проехала мимо, едва вращая колесами и в конце концов остановилась. Йен словно прирос к полу, не в силах отвести взгляд от застывшей фигуры. В его душе родилось страшное подозрение, и неожиданно для себя Йен услышал собственный дрожащий голос:

– Сет? – чуть не плача позвал он.

Человек, сидевший на стуле, не шевельнулся. Йен подошел к краю дрезины и спрыгнул на площадку. Мучительно медленно он преодолел расстояние, отделявшее его от молчаливого пассажира.

– Сет? – прошептал он снова, остановившись в нескольких сантиметрах от стула.

Из-под капюшона раздался странный звук, словно кто-то застучал зубами. Желудок у Йена съежился до размеров крикетного мяча. Приглушенный звук повторился опять. Йен схватился за капюшон и мысленно сосчитал до трех. Потом закрыл глаза и сдернул его.

Открыв глаза снова, он увидел перед собой физиономию с улыбкой фигляра и вытаращенными глазами. Капюшон выпал у Йена из рук. На стуле сидела кукла с лицом белым как снятое молоко и с большими черными ромбами, нарисованными вокруг глаз. Нижняя вершина ромбов стремилась вниз, сбегая по щекам слезою дегтя.

Кукла лязгнула зубами. Глядя на гротескную фигуру балаганного арлекина, Йен попытался истолковать тайный смысл подобной эксцентрической выходки. Он опасливо протянул руку к кукольному лицу, желая понять, как работает механизм, который приводит арлекина в движение.

С кошачьим проворством правая рука куклы опустилась на запястье Йена. Не успел он и глазом моргнуть, как его левая рука оказалась в кольце наручников. Вторая их часть была прикована к лапке куклы. Мальчик дернулся изо всех сил, но арлекин словно прирос к дрезине и только клацал зубами. Йен отчаянно вырывался, но когда понял, что самостоятельно ему не освободиться от пут, дрезина уже тронулась с места. На сей раз она возвращалась в черный зев туннеля.

Бен остановился на пересечении двух туннелей и попытался определить, не могло ли так случиться, что он уже однажды побывал в этой точке. Подобное ощущение не покидало его, доставляя немало беспокойства, с тех пор как он углубился в подземные коридоры Джитерс Гейт. Бен достал спички, которые берег как истинный спартанец, и зажег одну, мягко чиркнув фосфорной головкой о стену. Окружавшие его сумерки окрасились теплым светом пламени. Бен осмотрел перекресток туннелей, расчерченный рельсами, и широкий вентиляционный ход, пересекавший его перпендикулярно.

Порыв ветра принес облако пыли и погасил спичку. Бен возвратился в мир теней без края и ориентиров, где, казалось, не имело значения, как долго и в какую сторону шел человек – он все равно никуда не приходил. Бен подозревал, что сбился с пути. У него возникло неприятное ощущение, что если он продолжит путешествие в глубь запутанного подземного мира, то потребуются часы или даже дни, чтобы выбраться. Здравый смысл подсказывал ему повернуть назад, взяв курс на центральный зал станции. Сколько бы он ни пытался мысленно воспроизвести образ лабиринта туннелей (со всеми хитросплетениями, запутанной системой вентиляции и сообщения между смежными галереями), ему не удавалось избавиться от чувства, будто это подземное царство вращается вокруг своей оси. Как бы старательно он ни выбирал направление в темноте, любая дорога приводила его к исходному пункту.

Твердо решив не дать себе заблудиться в паутине подземных ходов, Бен пустился в обратный путь и ускорил шаг. Он точно не знал, сколько прошло времени и укладывается ли он в те полчаса, что ребята назначили до встречи под вокзальными часами. Путешествуя по бесконечным коридорам Джитерс Гейт, он почти поверил, что существует какой-нибудь закон физики, который гласит, что в отсутствие света время бежит быстрее.

Бену стало казаться, что он прошагал уже много миль в темноте, когда прозрачное свечение, исходившее из просторного помещения под куполом Джитерс Гейт, очертило контуры выхода из туннеля. Бен вздохнул с облегчением и устремился к свету, пребывая в уверенности, что благополучно спасся из кошмарного лабиринта после долгих странствий.

Но хорошее настроение продержалось недолго. Как только туннель остался позади и Бен ступил в узкую рельсовую колею, тянувшуюся между двумя соседними перронами, оптимизм моментально улетучился, и его вновь охватила тревога. Станция выглядела совершенно безлюдной, и в поле зрения не было никого из оставшихся членов общества «Чоубар».

Бен запрыгнул на перрон и пробежал метров пятьдесят до часовой башни. Лишь эхо собственных шагов и грозовые раскаты нарушали его одиночество. Бен обогнул башню и остановился у подножия большого циферблата с искореженными стрелками. Часы не требовались, чтобы понять, что время назначенной встречи давно прошло. Бен прислонился к почерневшим кирпичам, из которых была сложена стена башни. Следовало признать, что его идея разделиться на группы, дабы повысить эффективность поисков, не принесла ожидаемого результата. Разница между нынешним моментом и минутой, когда он переступил порог Джитерс Гейт, заключалась в том, что теперь он совсем один. Он потерял не только Шири, но и всех остальных друзей.

Гром грянул с особой яростью, словно небо раскололось надвое с одного удара. Бен решил начать поиски друзей. И его не волновало, сколько понадобится времени, чтобы найти и вызволить их – неделя или месяц. При существующем раскладе он не видел иного выхода. Бен направился к центральному перрону в сторону дальнего крыла Джитерс Гейт, где прежде находились служебные помещения, кассы, залы ожидания и небольшая империя сувенирных лавок, кафе и ресторанов, превратившихся в головешки всего через несколько минут после начала активной жизни. И только тогда мальчик заметил сияющее покрывало, белым пятном выделявшееся на полу в одном из залов ожидания. Память подсказала Бену, что, когда он в последний раз видел это место, блестящей атласной ткани там не было. Он рванулся вперед и от волнения не заметил, что в темноте его дожидалась неподвижная фигура.

Бен опустился на колени около покрывала и несмело протянул к нему руку. Ткань была пропитана темной и теплой жидкостью. Она показалась ему смутно знакомой на ощупь и вызвала инстинктивное отторжение. Под покрывалом угадывались формы, которые Бен принял за осколки какого-то предмета. Он достал заветный коробок спичек, собираясь зажечь огонь и при свете изучить находку. Но тотчас выяснилось, что у него осталась лишь одна спичка. Смирившись с неизбежным, он решил приберечь ее на всякий случай. Напрягая зрение, Бен попытался разглядеть в потемках как можно больше подробностей. Он надеялся нащупать след, который пролил бы свет на судьбу друзей.

– Серьезное испытание – смотреть на собственную пролитую кровь, не так ли, Бен? – произнес Джавахал у него за спиной. – Кровь твоей матери, равно как и я, не нашла покоя.

У Бена предательски задрожали руки, он медленно повернулся. Джавахал восседал на краю металлической скамейки, словно царь теней на троне, воздвигнутом среди обломков катастрофы и разорения.

– Ты не хочешь спросить меня, где твои друзья, Бен? – поинтересовался Джавахал. – Может, ты боишься получить неутешительный ответ?

– А вы ответите, если я спрошу? – откликнулся Бен, застывший без движения около окровавленного покрывала.

– Возможно, – улыбнулся Джавахал.

Бен старался не смотреть в гипнотизирующие глаза Джавахала. Но труднее всего ему было отделаться от нелепой мысли, которую ему как будто кто-то навязчиво вдалбливал в голову, внушая, что роковая тень, с которой он разговаривал в декорациях, словно позаимствованных в преисподней, есть его отец или то, что от него осталось.

– Одолевают сомнения, Бен? – с участием спросил Джавахал. Казалось, он наслаждался сценой.

– Вы не мой отец. Он никогда не причинил бы зла Шири, – с жаром выпалил Бен.

– Кто тебе сказал, что я собираюсь причинить ей зло?

Бен вскинул брови. Джавахал протянул руку, обтянутую перчаткой, и погрузил ее в лужу крови, растекавшуюся у ног, потом поднял ее и провел по лицу пальцами, обагренными кровью.

– Когда-то очень давно, Бен, – начал Джавахал, – женщина, чья кровь пролилась на этом самом месте, была моей женой и матерью моих детей, одного из которых назвали как тебя. Странно думать, что воспоминания порой имеют свойство превращаться в кошмары. Я до сих пор тоскую по ней. Ты удивлен? Кто, по-твоему, твой отец? Человек, существующий в моих воспоминаниях, или лишенная жизни тень, которую ты видишь перед собой? Отчего ты думаешь, что между ними есть какая-то разница?

– Разница очевидна, – возразил Бен. – Мой отец был хорошим человеком. А вы всего лишь убийца.

Джавахал опустил голову и слегка кивнул. Бен повернулся к нему спиной.

– Наше время истекает, – сказал Джавахал. – Пора нам встретиться с судьбой. Каждому со своей. Мы теперь все взрослые, верно? Ты знаешь, что означает зрелость, Бен? Позволь отцу объяснить. Взросление есть не более чем процесс осознания, что все, во что ты верил в юности, – обман. И наоборот, все, что мы отвергаем в юные годы, оказывается истиной. Когда ты собираешься повзрослеть, сын мой?

– Ваша философия меня совершенно не занимает, – с отвращением сказал Бен.

– Придет время, и ты вспомнишь мои слова, сынок.

Бен обернулся и с ненавистью посмотрел на Джавахала.

– Чего вы хотите? – резко спросил он.

– Я хочу исполнить свой обет. Обет, который не дает погаснуть моему пламени.

– И что же это? – полюбопытствовал Бен. – Совершить преступление? Это станет вашим последним подвигом?

Джавахал возвел глаза к небу, выражая всем видом смирение.

– Различие между подвигом и преступлением обычно зависит от точки зрения, Бен. Я же всего лишь дал обет найти новое пристанище для своей души. И такое пристанище дадите мне вы, мои дети.

Бен стиснул зубы, чувствуя, как приливает к вискам вскипевшая кровь.

– Вы не мой отец, – сказал он, взяв себя в руки. – И мне стыдно, что когда-то вы им были.

Джавахал снисходительно улыбнулся.

– В жизни ты не властен выбирать, во-первых, врагов, а во-вторых, родственников, Бен. Иногда грань между одними и другими настолько тонка, что ее трудно заметить. Но со временем ты поймешь, что твои карты могли оказаться намного хуже. Жизнь, сын мой, похожа на первую партию в шахматы. Как только ты начинаешь разбираться, как ходят фигуры, ты уже проиграл.

Бен внезапно бросился на Джавахала со всей прорвавшейся яростью. Джавахал сидел на краю лавки, не шелохнувшись, и когда мальчик проскочил сквозь него, он растворился в воздухе, словно фигура из дыма. Бен рухнул на пол, и один из ржавых болтов, что торчали под лавкой, распорол ему лоб.

– Ты очень скоро поймешь, – произнес Джавахал позади него, – что прежде, чем нападать на врага, нужно узнать, как он мыслит.

Бен вытер кровь, заливавшую лицо, и повернулся на голос, высматривая в сумерках его обладателя. Силуэт Джавахала отчетливо вырисовывался на противоположном конце той же скамейки. В течение нескольких секунд мальчиком владела растерянность. Он не понимал до конца, что произошло: действительно ли он прошел сквозь привидение или же стал жертвой оптического обмана.

– Ничто не является тем, чем кажется, – сказал Джавахал. – Ты должен был усвоить это в туннелях. Когда я строил станцию, то приготовил кое-какие сюрпризы, о которых знаю только я. Тебе нравится математика, Бен? Математика – это религия людей умных, потому у нее так мало последователей. Жаль, что ни ты, ни твои одаренные друзья никогда не выйдете отсюда, поскольку вы могли бы открыть миру некоторые тайны этого сооружения. При некотором везении взамен вы получите насмешки, зависть и презрение людей недалеких, считающих себя мудрецами.

– Ненависть вас ослепляет. Она ослепила вас давно.

– Единственное, что сделала со мной ненависть, – это открыла мне глаза, – возразил Джавахал. Но теперь намного важнее, чтобы открылись твои. Хоть ты и считаешь меня примитивным убийцей, ты убедишься, что у тебя есть шанс спастись самому и спасти своих друзей. Шанс, которого не было у меня. – Джавахал выпрямился во весь рост и направился к Бену. Мальчик проглотил ком в горле и приготовился обратиться в бегство. Джавахал остановился в двух метрах от него, спокойно скрестил руки и слегка поклонился.

– Наша беседа доставила мне удовольствие, Бен, – любезно сказал он. – А теперь приготовься и попробуй меня найти.

Прежде чем Бен успел вымолвить слово или пошевельнуться, фигура Джавахала превратилась в вихрь пламени, который на головокружительной скорости пронесся под куполом станции, описав огненную дугу. Через несколько секунд пылающая стрела исчезла в туннеле, оставив после себя шлейф светящихся искр, гаснувших в темноте, и указав мальчику его дальнейший путь.

Бен в последний раз взглянул на окровавленное покрывало и вновь углубился в подземный лабиринт. Он не сомневался, что теперь, куда бы он ни направился, галереи сойдутся в нужной точке.

Очертания поезда выступили из темноты. Бен скользнул взглядом вдоль бесконечного состава, израненного огнем. На миг ему почудилось, что перед ним распростерся труп гигантской механической змеи, порождение дьявольской фантазии Джавахала. Стоило ему приблизиться, как он узнал объятый пламенем поезд, который на его глазах прошел сквозь стену приюта несколько ночей назад. В его чреве метались неприкаянные души сотен детей, стремившиеся вырваться из вечного ада. Ныне поезд застыл, не подавая признаков жизни, темный и неподвижный. Ничто не указывало на то, что в вагонах могут находиться друзья Бена.

Но в глубине души мальчик верил, что они там. Он миновал локомотив и медленно пошел вдоль состава.

На полпути он остановился и, оглянувшись через плечо, увидел, что головные вагоны уже растворились в темноте. Бен собирался продолжить путь, как вдруг в окне ближайшего вагона краем глаза заметил бледное безжизненное лицо.

Бен резко повернул голову, и сердце у него оборвалось. Ребенок не старше семи лет наблюдал за ним, пристально глядя черными глубокими очами. Бен сглотнул и шагнул к нему. Ребенок открыл рот, из губ у него вырвалось пламя. Лицо занялось, как сухой лист бумаги, и сгорело на глазах у Бена. Затылок мальчика словно обдало холодом. Он пошел дальше, стараясь не слушать леденящий кровь приглушенный хор голосов, доносившийся из глубин поезда.

Поравнявшись наконец с последним вагоном состава, Бен подошел к двери и дернул ручку. Сотни свечей горели в вагоне. Бен вошел, и лица Изобель, Йена, Сета, Майкла, Сираха и Рошана просияли надеждой. Бен вздохнул с облегчением.

– Теперь все в сборе. Наверное, можно начинать игру, – произнес знакомый голос у него над ухом.

Бен медленно повернулся. Руки Джавахала обвивали его сестру Шири. Дверь вагона тяжело захлопнулась, и Джавахал отпустил Шири. Девочка подбежала к Бену и обняла его.

– С тобой все в порядке? – спросил Бен.

– Разумеется, с ней все в порядке, – возмутился Джавахал.

– Все чувствуют себя хорошо? – обратился Бен к членам общества «Чоубар», проигнорировав Джавахала. Связанные ребята сидели на полу.

– Великолепно, – подтвердил Йен.

Друзья обменялись взглядами, сказавшими больше, чем тысяча слов. Бен кивнул.

– Если кто-то и разукрашен царапинами, то лишь из-за собственной неуклюжести, – внес ясность Джавахал.

Бен развернулся всем корпусом к Джавахалу, отодвинув Шири в сторону.

– Говорите, что вам надо.

Джавахал прикинулся удивленным.

– Нервничаешь, Бен? Или спешишь закончить? Я ждал этого момента шестнадцать лет, так что могу подождать еще минуту. Тем более мы с Шири наслаждаемся нашими новыми отношениями.

Опасность, что Джавахал откроет Шири свою подлинную личность, нависла словно дамоклов меч. Джавахал словно прочел его мысли и явно позабавился.

– Не слушай его, Бен, – вмешалась Шири. – Он убил нашего отца. Что бы он ни говорил, в чем бы ни убеждал, его слова стоят столько же, сколько и грязь, которой заросла эта дыра.

– Жестоко так говорить о своем друге, – спокойно заметил Джавахал.

– Я скорее умру, чем назову вас другом…

– Наша дружба – всего лишь вопрос времени, Шири, – пробормотал Джавахал.

Безмятежная улыбка Джавахала испарилась в одно мгновение. Он взмахнул рукой, и Шири снесло в дальний конец вагона, будто в нее врезался невидимый таран.

– Отдохни пока. Очень скоро мы воссоединимся навсегда…

Шири ударилась о металлическую стену и сползла на пол, потеряв сознание. Бен бросился к ней, но железная рука Джавахала удержала его.

– А ты останешься здесь, – сказал Джавахал и, обратив ледяной взгляд на остальных ребят, добавил: – Первому, кто скажет хоть слово, огонь запечатает рот.

– Отпустите меня, – прохрипел Бен. Он чувствовал, что еще немного, и пальцы, сдавившие шею, сломают ему позвонки.

Джавахал тотчас разжал хватку, и Бен рухнул на пол.

– Вставай и слушай, – велел Джавахал. – Насколько я понял, вы являетесь членами своего рода братства и поклялись помогать друг другу и защищать до самой смерти. Это правда?

– Правда, – подал голос Сирах с пола.

Невидимый кулак с силой обрушился на него, опрокинув навзничь, словно сломанную игрушку.

– Я спрашиваю не тебя, мальчик, – сказал Джавахал. – Бен, ты собираешься отвечать, или мы произведем опыт с астмой твоего друга?

– Оставьте его в покое. Все правда, – подтвердил Бен.

– Хорошо. Тогда позволь тебя поздравить. Ты достиг сказочного успеха, пригласив своих друзей сюда. Первоклассная защита.

– Вы сказали, что дадите нам шанс, – напомнил Бен.

– Я помню, что говорил. Во сколько ты оцениваешь жизнь каждого из друзей, Бен?

Мальчик побелел.

– Ты не понял вопрос или хочешь, чтобы я получил ответ иным способом?

– Я ценю ее как свою.

Джавахал слабо улыбнулся.

– Мне трудно в это поверить, – заявил он.

– Меня не интересует, во что вы верите или не верите.

– Давай посмотрим, насколько твои красивые слова соответствуют действительности, Бен, – предложил Джавахал. – Условия договора таковы. Вас семеро, не считая Шири. Она вне игры. На каждого из семерых приходится по запертой шкатулке. Что в них – загадка.

Джавахал указал на ряд деревянных шкатулок, раскрашенных в разные цвета. Они выстроились рядышком, напоминая вереницу маленьких почтовых ящиков.

– В каждой шкатулке есть отверстие, позволяющее поместить внутрь руку, однако вытащить ее быстро не получится. Это вроде ловушки для любопытных. Представь, что в каждой из шкатулок жизнь одного из твоих друзей, Бен. В сущности, так оно и есть, ибо в шкатулках лежат деревянные дощечки с вашими именами. Ты можешь просунуть руку в ящик и вынуть дощечку. За каждую шкатулку, из которой ты достанешь именную табличку, я отпущу одного из вас. Естественно, есть определенный риск. В одной шкатулке вместо жизни заключена смерть.

– Что вы имеете в виду? – спросил Бен.

– Тебе приходилось видеть аспида, Бен? Небольшую тварь с мгновенной реакцией. Ты знаешь что-нибудь о змеях?

– Я знаю, что такое аспид, – отозвался Бен, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.

– Тогда обойдемся без лишних подробностей. Тебе достаточно знать, что в одной из шкатулок спрятана змея.

– Бен, не делай этого, – вмешался Йен.

Джавахал одарил его злобным взглядом.

– Бен. Я жду. Сомневаюсь, что во всей Калькутте найдется человек, кто сделал бы тебе более щедрое предложение. Семь жизней, и лишь одна возможность ошибиться.

– Откуда мне знать, что вы не лжете? – сказал Бен.

Джавахал поднял вверх длинный указательный палец и, медленно качая головой, помахал им перед носом Бена.

– Я не лгу. Это единственное, чего я никогда не делал, Бен. И тебе это известно. А теперь решайся. Если же у тебя не хватает мужества, чтобы принять условия игры и доказать, что друзья тебе действительно так дороги, как ты утверждаешь, признайся честно. И мы передадим ход тому, кто окажется храбрее.

Бен выдержал пристальный взгляд Джавахала и наконец кивнул.

– Бен, нет, – повторил Йен.

– Скажи своему другу, чтобы он замолчал, Бен, – проронил Джавахал. – Или с ним побеседую я.

Бен взглянул на Йена с мольбой.

– Не усложняй все, Йен.

– Йен прав, Бен, – выступила Изобель. – Если он хочет нас убить, пусть убивает. Не позволяй себя обманывать.

Бен поднял руку, призывая к молчанию, и обратился к Джавахалу.

– Вы даете слово?

Джавахал долго смотрел на него, а потом кивнул.

– Не будем больше терять время, – подвел итог Бен, шагнув к ряду шкатулок.

Мальчик напряженно смотрел на семь деревянных ящичков, раскрашенных в разные цвета, и пытался представить, в какой из них Джавахал мог поместить змею. Понять чужой образ мыслей – все равно что собирать головоломку, не имея представления, какая картинка должна получиться. Аспид мог скрываться в одной из шкатулок с краю или в середине, в шкатулках ярких цветов или, наоборот, в той, что сверкала черным лаком. Гадать не было смысла. Бен с горечью признал, что у него не появилось никаких свежих идей по поводу решения, которое требовалось принять немедленно.

– Первый шаг самый трудный, – шепнул Джавахал. – Выбирай не раздумывая.

Бен попробовал найти ответ в непроницаемых глазах, но увидел в них лишь отражение собственного лица, испуганного и бледного. Он мысленно сосчитал до трех, зажмурился и резко сунул руку в один из ящичков. Следующие две секунды показались вечностью, пока Бен ждал, что почувствует прикосновение шершавого чешуйчатого тела и смертельный укус зубов аспида. Но ничего подобного не произошло. После паузы, заполненной мучительным ожиданием, пальцы его нащупали деревянную дощечку, и Джавахал ободряюще ему улыбнулся.

– Хороший выбор. Черный. Цвет будущего.

Бен вытащил табличку и прочел написанное на ней имя: Сирах. Он вопросительно взглянул на Джавахала, и тот кивнул. Отчетливо лязгнули наручники, сковывавшие тщедушного парнишку.

– Сирах, уходи из поезда и со станции.

Сирах потер нывшие запястья и удрученно посмотрел на товарищей.

– Я не собираюсь никуда идти, – сказал он.

– Сирах, делай, что тебе говорит Бен, – велел Йен, стараясь выдержать приказной тон.

Сирах замотал головой. Изобель мягко ему улыбнулась.

– Сирах, уходи отсюда, – попросила девочка. – Ради меня.

Мальчик растерялся.

– У нас далеко не вся ночь впереди, – заметил Джавахал. – Ты уходишь или остаешься. Только глупцы не ценят удачу. И сегодня ты исчерпал запас везения до конца жизни.

– Сирах! Убирайся отсюда, – решительно приказал Бен. – Помоги мне хоть немного.

Сирах с отчаянием посмотрел на друга, но выражение лица Бена, суровое и непреклонное, не изменилось ни на йоту. Сирах сдался и, понуро кивнув, направился к двери вагона.

– Не останавливайся, пока не дойдешь до реки, – напутствовал его Джавахал, – или пожалеешь.

– Он не остановится, – ответил за него Бен.

– Я буду вас ждать, – жалобно пообещал Сирах, стоявший уже на подножке вагона.

– До скорого, Сирах, – откликнулся Бен. – Уходи наконец.

В туннеле зазвучали удалявшиеся шаги мальчика. Джавахал вскинул брови, давая понять, что игра продолжается.

– Я выполнил свое обещание, Бен. Теперь твоя очередь. Шкатулок стало меньше. Легче выбирать. Решай быстрее, и еще один твой друг обретет спасение.

Бен задержал взгляд на шкатулке, соседней с той, которую он выбрал в первый раз. Она ничем не отличалась от других. Он медленно потянулся к ней, и рука замерла в сантиметре от люка.

– Уверен, Бен? – спросил Джавахал.

Мальчик метнул в него сердитый взгляд.

– Подумай как следует. Твой первый выбор оказался превосходным. Не ошибись теперь.

Бен презрительно улыбнулся и, глядя в глаза Джавахалу, втиснул руку в избранную шкатулку. Зрачки Джавахала сузились, как у голодного кота. Бен вынул табличку и прочитал имя.

– Сет, – объявил он. – Выходи.

Наручники Сета мгновенно раскрылись, и мальчик встал. Он был взволнован.

– Мне это не нравится, Бен, – сказал он.

– А мне нравится еще меньше, – ответил Бен. – Выходи из поезда и проследи, чтобы Сирах не заблудился.

Сет с тяжелым сердцем согласился. Он осознавал, что необходимо следовать указаниям Бена, в ином случае жизнь остальных ребят будет в опасности. Сет взглядом попрощался с друзьями и зашагал к двери. Очутившись у порога, он обернулся и снова посмотрел на членов общества «Чоубар».

– Мы выберемся отсюда, ясно?

Ребята закивали с энтузиазмом, который находился в соответствии с законом теории вероятности.

– Что касается вас, – заявил Сет, обратившись к Джавахалу, – вы всего лишь кучка дерьма.

Джавахал облизнул губы и слегка наклонил голову.

– Легко изображать героя, когда уходишь на своих ногах и бросаешь друзей на верную смерть, не правда ли, Сет? Если хочешь, можешь оскорбить меня снова, мальчик. Я ничего тебе не сделаю. Конечно, это поможет тебе лучше спать, когда ты будешь вспоминать о нынешней ночи, тогда как некоторые из присутствующих здесь станут пищей для червей. Ты всегда сможешь с гордостью сказать, что ты, храбрый Сет, нанес оскорбление негодяю, не так ли? Но в глубине души мы оба знаем правду. Да, Сет?

Лицо Сета вспыхнуло от гнева, и глаза закрыла пелена слепящей ненависти. Мальчик направился к Джавахалу, но Бен ринулся другу наперерез и силой удержал его.

– Пожалуйста, Сет, – прошептал Бен ему на ухо. – Уйди сейчас. Пожалуйста.

Сет в последний раз поглядел на Бена и уступил, крепко сжав ему напоследок руку. Бен подождал, пока друг спустится из вагона, и вновь обратился к Джавахалу.

– Это не входило в условия соглашения, – упрекнул он. – Я не буду продолжать, пока вы не пообещаете прекратить издевательства над моими друзьями.

– Тебе придется, независимо от твоего желания. У тебя нет выбора. Но, в качестве жеста доброй воли, я воздержусь от комментариев насчет твоих друзей. А теперь действуй дальше.

Бен обвел взором пять оставшихся ящичков и сосредоточился на крайнем справа. Без долгих размышлений он запустил туда руку и ощупал изнутри. Новая дощечка. Бен расправил плечи и услышал, как вздохнули с облегчением его друзья.

– У тебя заботливый ангел-хранитель, Бен, – обронил Джавахал.

Мальчик разобрал надпись на дощечке.

– Изобель.

– Даме повезло, – заметил Джавахал.

– Замолчите, – сквозь зубы процедил Бен. Он был сыт по горло ремарками, которыми Джавахал с наслаждением сопровождал каждый ход зловещей игры.

– Изобель, – сказал он. – Быстрее.

Девочка встала и прошла мимо друзей, потупившись и едва переставляя ноги, словно они прилипали к полу.

– И у тебя не найдется ни одного доброго слова для Майкла, Изобель? – полюбопытствовал Джавахал.

– Хватит уже, – попросил Бен. – На что вы рассчитываете?

– Выбирай следующую шкатулку, – откликнулся Джавахал. – И ты поймешь, на что я надеюсь.

Изобель покинула вагон, и Бен мысленно перебрал четыре оставшихся ящичка.

– Ты уже сделал выбор, Бен? – спросил Джавахал.

Мальчик кивнул и остановился напротив красной шкатулки.

– Красный. Цвет страсти, – проговорил Джавахал. – И огня. Вперед, Бен. Полагаю, сегодня твоя ночь.

Шири приоткрыла глаза и увидела, как Бен с вытянутой рукой приближается к красной шкатулке. По телу девочки прошла дрожь. Ее охватила паника. Девочка вскочила на ноги и вихрем устремилась к нему. Она не могла допустить, чтобы брат положил руку в красный ящик. Жизнь ребят не имела никакой ценности для Джавахала. Они служили для него джокерами в игре, чтобы подтолкнуть Бена к самоуничтожению. Джавахалу было нужно, чтобы Бен сам преподнес ему на блюдечке собственную смерть, освободив путь. И дальше проклятый дух мог беспрепятственно вселиться в нее и выйти из туннелей существом из плоти и крови. Существом юным, которое вернется в мир тех, кого Джавахал жаждал уничтожить.

Не успев даже пошевелиться, Шири поняла, что осталась лишь одна возможность, один-единственный ход, способный разорвать сеть интриги, которую Джавахал сплел вокруг них. Только она, Шири, могла изменить направление событий, совершив единственный на свете поступок, который Джавахал не предвидел.

Последовавшие мгновения запечатлелись в ее сознании отчетливо, словно коллекция тщательно прорисованных гравюр.

Шири как ветер пролетела шесть метров, разделявших ее с братом, обогнув трех последних членов общества «Чоубар», сидевших в оковах на полу. Бен медленно повернулся, и выражение растерянности и удивления быстро сменилось гримасой ужаса, когда он заметил Джавахала, надвигавшегося на них. Пальцы его правой руки полыхнули пламенем, превратившись в огненную лапу. Шири будто издалека услышала крик Бена, подхваченный эхом. Она с размаху врезалась в брата, сбила с ног, вырвав его руку из отверстия в красной шкатулке. Бен покатился по полу. Перед Шири выросла фигура Джавахала, который тянул пылающую лапу к ее лицу. Девочка посмотрела прямо в глаза убийцы и прочитала по губам готовый сорваться с них отчаянный вопль: «Нет». Время вокруг замерло будто старая карусель.

Через десятую долю секунды Шири кулаком пробила люк алой шкатулки. Шторки отверстия сомкнулись вокруг ее запястья, будто лепестки плотоядного цветка. Бен закричал у ее ног, а перед глазами мелькнул стиснутый огненный кулак Джавахала. Но Шири победоносно улыбнулась и вдруг почувствовала, что аспид наградил ее смертельным поцелуем. Жгучая вспышка яда зажгла кровь, что текла по ее венам, в точности как брызги бенгальского огня обращают в пламя ручеек бензина.

Бен обнял сестру и вытащил ее кисть из красной шкатулки. Но было слишком поздно. На тыльной стороне ладони зияли две кровоточащие ранки от укуса, ярко выделяясь на бледной коже. Шири отрешенно улыбнулась.

– Со мной все хорошо, – пробормотала девочка, но не успела она договорить, как ноги, сведенные невидимой судорогой, подкосились, и она лишилась чувств, обмякнув у него на руках.

– Шири! – вскрикнул Бен.

Мальчика замутило так, что казалось, будто все его существо выворачивало наизнанку. И силы утекали из тела необратимо, точно песок в песочных часах. Сжав сестру в объятиях, он уложил ее себе на колени и погладил по щеке.

Шири открыла глаза и слабо ему улыбнулась. Лицо девочки стало белее мела.

– Мне не больно, Бен, – всхлипнула она.

Каждое ее слово как будто било его в живот, и Бен поднял голову, чтобы увидеть Джавахала. Призрак созерцал сцену, застыв неподвижно. Его лицо казалось непроницаемым. Их глаза встретились.

– Ничего подобного я не предвидел, Бен, – промолвил Джавахал. – Это весьма усложняет ситуацию.

Бена распирало от нараставшей ненависти. Казалось, душа его раскололась надвое.

– Гнусный убийца, – прошипел он сквозь зубы.

Джавахал в последний раз посмотрел на Шири, дрожавшую на руках у Бена, и покачал головой. Он явно был погружен в свои мысли, которые витали где-то очень далеко.

– Теперь мы остались вдвоем, только ты и я, Бен, – промолвил Джавахал. – Орел или решка. Попрощайся с ней и приходи мстить.

Лицо Джавахала скрыла завеса огня, его воспламенившийся силуэт повернулся и прошел насквозь через закрытую дверь вагона, проделав в металле широкую дыру, по краям которой потекли крупные слезы расплавленной стали.

Бен услышал, как с лязгом распались оковы, державшие в плену Йена, Майкла и Рошана. Йен подбежал к близнецам и, схватив раненую руку Шири, поднес ее к губам. Он высасывал ранку и выплевывал кровь, пропитанную ядом. Майкл и Рошан встали около девочки на колени и с отчаянием поглядели на Бена. Тот молча проклинал себя, что потерял драгоценные секунды, вовремя не сообразив, что нужно предпринять, и что поспешил сделать его друг.

Бен поднял голову, провожая взглядом Джавахала. За его спиной тянулся огненный след отпечатков ног, расплавлявших металл так же легко, как прожигает лист бумаги кончик сигары. Состав тряхнуло, и он тронулся с места, медленно начиная свой бег по туннелю. Заработали двигатели локомотива, наполнив гулом галереи подземного лабиринта Джитерс Гейт. Бен повернулся к друзьям и напряженно посмотрел на Йена.

– Позаботься о ней, – требовательно сказал он.

– Нет, Бен, – взмолился Йен, угадав мысли друга. – Не ходи.

Бен обнял сестру и поцеловал ее в лоб.

– Ты вернешься попрощаться со мной, Бен? – дрожащим голосом спросила девочка.

На глаза Бена навернулись жгучие слезы.

– Я люблю тебя, Бен, – прошептала Шири.

– И я тебя люблю, – ответил он, с болью осознавая, что никогда и никому не говорил таких слов.

Поезд набрал бешеную скорость, унося пассажиров в черную глубину туннеля. Бен ринулся к двери и проскочил через свежую брешь в металлической плите вслед за Джавахалом.

Пересекая следующий вагон, он заметил, что Майкл с Рошаном бегут за ним. Быстро добравшись до платформы между вагонами, Бен остановился, выдернул костыль, фиксировавший замок сцепления двух последних вагонов, и выбросил его в пустоту. Пальцы Рошана на миг коснулись его руки, но когда Бен снова выпрямился, друзья, провожавшие его отчаянными взглядами, остались позади. А поезд тем временем на огромной скорости увозил его с Джавахалом в сердце темного царства Джитерс Гейт. Теперь они действительно остались вдвоем.

Бен рвался к локомотиву, и с каждым его шагом поезд увеличивал скорость своего сумасшедшего бега по туннелям. Из-за сильной качки стоило большого труда удержаться на ногах. Теряя равновесие, Бен продвигался вперед среди обломков по пылающим следам Джавахала, отпечатавшимся в толще металла. Бен добрался до следующей платформы и с силой вцепился в брус, служивший поручнем. В этот момент поезд накренился, описывая полукруг и выезжая на крутой спуск, казалось, уходящий к центру Земли. Поезд снова дернулся, прибавляя скорость, огненный шар оторвался и пропал в темноте. Бен подтянулся в вагон и возобновил преследование Джавахала. Из-под колес шлейфом летели брызги расплавленного металла.

Бен почувствовал, как что-то взорвалось под ногами, и вскоре заметил густые языки пламени, обвивавшие остов поезда. Под натиском огня кусками стала отваливаться обугленная деревянная обшивка, еще державшаяся на бортах вагонов. От жара полопались неровные стеклянные зубцы, которые обрамляли оконные проемы, напоминая клыки в пасти механического чудовища. Бен бросился на пол, спасаясь от шквала осколков стекла, обдавшего стены туннеля, как брызги крови при выстреле в рот.

С трудом снова встав на ноги, Бен различил вдалеке силуэт Джавахала, шедшего вперед сквозь пламя. Мальчик понял, что враг очень близко от машинного отделения. Джавахал повернулся, и Бен увидел его усмешку. Он улыбался даже среди взрывов газа, порождавших кольца голубого огня, которые проносились по поезду, провоцируя торнадо безумных фейерверков.

– Приходи отомстить, – слова прозвучали в мозгу Бена.

В памяти возникло лицо Шири, и мальчик медленно стал продвигаться к последнему вагону, который ему еще оставалось пройти. Оказавшись на внешней площадке, он ощутил дуновение свежего ветра: поезд выезжал из туннелей и на полной скорости мчался к центральному залу Джитерс Гейт.

На обратном пути Йен непрерывно разговаривал с Шири. Он знал, что если она забудется сном, одолевавшим ее, то едва ли доживет до рассвета, начинавшегося где-то далеко, за пределами подземного лабиринта. Майкл и Рошан помогали Йену поддерживать девочку, но ни один из них не мог выдавить из себя ни слова. Йен, похоронив на самом дне души терзавшее его сострадание, рассказывал нелепые истории, описывал разного рода происшествия и был готов, если потребуется, исчерпать весь свой словесный запас до последнего, чтобы не позволить девочке заснуть.

Шири слушала его и рассеянно кивала, приоткрыв затуманенные, сонные глаза. Йен держал девочку за руку и чувствовал, как пульс у нее медленно, но неумолимо замедляется.

– Где Бен? – спросила она.

Майкл встревоженно поглядел на Йена, но тот легкомысленно улыбнулся.

– Бен вне опасности, Шири, – ответил он спокойно. – Он отправился за врачом, что лично мне, учитывая все обстоятельства, кажется некрасивым. Предполагается, что я врач. Или стану им однажды. И какой же он друг после этого? Он мне совсем не доверяет. Разве так поддерживают друзей? А он при первом удобном случае мчится за доктором. Правда, врачей вроде меня не так много. С этим призванием нужно родиться. А потому интуиция мне подсказывает, что ты поправишься. Но с одним условием: не спать. Ты ведь не заснешь, правда? Сейчас тебе нельзя спать! Твоя бабушка ждет нас в двух сотнях метров отсюда, а лично я не в состоянии объяснить ей, что произошло. Если я попробую, она столкнет меня в Хугли, а мне через несколько часов садиться на корабль. Так что не вздумай заснуть и помоги разобраться с твоей бабушкой. Ладно? Скажи что-нибудь.

Дыхание Шири стало тяжелым. Краска сбежала с лица Йена, и он встряхнул девочку. Шири вновь распахнула глаза.

– Где Джавахал? – спросила она.

– Погиб, – солгал Йен.

– Как он погиб? – с трудом выговорила Шири.

Йен заколебался на мгновение.

– Упал под колеса поезда. Ничего нельзя было сделать.

Тень улыбки тронула губы Шири.

– Ты не умеешь лгать, Йен, – прошептала она. Каждое слово стоило ей титанических усилий.

Йену стало не по себе. Он больше не мог справиться со своей ролью.

– Фантазер и выдумщик у нас Бен, – сказал он. – А я всегда говорю правду. Джавахал мертв.

Шири закрыла глаза, и Йен жестами показал Майклу и Рошану, что нужно поторопиться. Не прошло и минуты, как рассеянный свет в конце туннеля осветил их лица, а чуть дальше появился силуэт часовой башни. Когда ребята поравнялись с ней, то обнаружили, что там их дожидаются Сирах, Изобель и Сет. Первые лучи рассвета окрасили пурпуром линию горизонта далеко позади металлических аркад Джитерс Гейт.

Бен остановился у входа в последний вагон и взялся за круглую рукоять, наглухо закрывавшую дверь. Металлический штурвал был раскаленным. Бен медленно поворачивал рукоять и чувствовал, как металл обжигает кожу. Из вагона вырвалось облако пара. Бен пинком открыл дверь. Джавахал неподвижно застыл в плотном облаке пара, поднимавшегося от котлов, и молча смотрел на Бена. Мальчик разглядел адскую машину, грохотавшую рядом, и узнал символ, выгравированный на металле: птица, взлетающая из языков пламени. Джавахал опирался рукой на пульсирующую стенку котла и как будто впитывал силу, бушевавшую внутри. Бен обвел взглядом сложную систему труб, клапанов и резервуаров для топлива, которые сотрясала заметная дрожь.

– В прошлой жизни я был изобретателем, сын мой, – сказал Джавахал. – Мои руки и разум умели создавать вещи. Теперь же они служат только для разрушения. Вот моя душа, Бен. Подойди и посмотри, как бьется сердце твоего отца. Я сам ее создал. Знаешь, почему я назвал машину «Огненной птицей»?

Бен посмотрел на Джавахала и ничего не ответил.

– Много тысяч лет назад существовал город, проклятый почти в той же мере, как и Калькутта, – промолвил Джавахал. – Он назывался Карфагеном. Когда римляне завоевали его, их ненависть к сильным духом финикийцам была столь велика, что им показалось мало сровнять город с землей и убить всех женщин, мужчин и детей. Они уничтожили каждый камень, обратив его в пыль. Но и это не утолило их ненависти. И потому Катон, полководец, командовавший армией, приказал солдатам засыпать солью каждую трещину в городе, чтобы ни один росток жизни не пробился на проклятой земле[19].

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил Бен. Пот струился по его телу и тотчас высыхал от невыносимого жара, исходившего от котлов.

– В том городе правила прекрасная царица Дидона. Она бросилась в огонь, принеся свое тело в жертву богам, чтобы умилостивить их и искупить грехи финикийцев. Но она вернулась к жизни и стала богиней. Такова сила огня. Эту благотворную силу испытывает на себе и Феникс, великолепная огненная птица, под крыльями которой расцветает пламя.

Джавахал погладил созданную им смертоносную машину и улыбнулся.

– Я тоже возродился из пепла и вернулся, чтобы, как Катон, засеять огнем судьбу своих отпрысков и выжечь свой род навсегда.

– Вы безумны, – резко сказал Бен. – Особенно если думаете, что можете вселиться в меня, чтобы сохранить свою жизнь.

– Кто такие безумцы? – задал риторический вопрос Джавахал. – Те, кто читают страх в сердцах себе подобных и стремятся обрести покой любой ценой? Или те, кто делают вид, будто не видят того ужаса, что творится вокруг? Мир принадлежит лишь безумцам и лицемерам, Бен. На Земле не существует других племен, кроме этих двух. И ты должен выбрать, кто тебе ближе.

Бен долго смотрел на этого человека, и впервые ему почудилось, что он видит в нем тень того, кто когда-то был его отцом.

– А какой выбор сделал ты, отец? Какой выбор сделал ты, вернувшись, чтобы сеять смерть среди немногих, кто любил тебя? Ты забыл, что исповедовал сам? Ты забыл притчу, которую написал? О слезах Шивы, которые превратились в лед, когда он, вернувшись в родные места, понял, что все продались бродячему колдуну? Может, ты и меня убьешь тоже, как прикончил всех, кто встречался тебе на пути? Наверное, тебе уже все равно. Но прежде чем сделать это, скажи мне, что ты сам не продал свою душу тому колдуну. Скажи, положив руку на огненное сердце, где ты нашел пристанище, и я последую за тобой хоть в преисподнюю.

Веки Джавахала дрогнули и тяжело опустились, и он печально кивнул. Облик его стал медленно преображаться, глаза потускнели в знойной дымке, и в них отразились горечь поражения и тоска. Это был взгляд раненого хищника, который прячется в темную пещеру умирать. Вдруг перед взором Бена – всего на несколько секунд – предстал несчастный, уязвимый человек, потерявший все. Неожиданная метаморфоза заставила мальчика содрогнуться и ужаснула больше, чем прежние призрачные явления неприкаянного духа. Ибо в лице, объятом болью и огнем, Бен больше не видел маску убийцы – лишь скорбный образ своего отца.

На миг их глаза встретились, и они посмотрели друг на друга как старые знакомые, затерявшиеся в тумане времени.

– Не знаю уже, я написал притчу или это сделал другой человек, Бен, – наконец сказал Джавахал. – Я не знаю, реальны ли мои воспоминания или они мне пригрезились. Как не знаю, сам ли я совершил свои преступления или они стали делом рук кого-то еще. Но каким бы ни был ответ, я уверен, что никогда больше не напишу историю вроде той, что ты помнишь, и не сумею понять ее смысл. У меня нет будущего, Бен. И нет жизни. Ты видишь перед собой лишь тень мертвой души. Я ничто. Человек, которым я был, твой отец, давно погиб и унес с собой все, о чем я мог бы мечтать. И если ты не хочешь подарить свою душу, чтобы я жил в ней вечно, подари мне покой. Ибо теперь только ты можешь освободить меня. Ты пришел убить того, кто уже мертв, Бен. Сдержи свое слово или стань моим спутником во мраке…

В это мгновение поезд выскочил из туннеля и помчался по центральному рельсовому пути Джитерс Гейт в венце языков пламени, поднимавшихся до небес. Локомотив выехал за пределы внушительных аркад металлического дворца и покатился по рельсам, которые выстилали путь, отчетливо различимый в лучах восходящего солнца и устремленный к горизонту.

Джавахал открыл глаза, и Бен прочитал в них страх и глубокое одиночество, державшие в тисках проклятую душу.

Поезд преодолевал последние метры до разрушенного моста. Бен нащупал карман и достал коробок с последней спичкой, которую он сохранил. Джавахал погрузил руку в газовый котел, и облако чистого кислорода окутало его каскадом белого пара. Призрак медленно таял в машине, где обитала неприкаянная душа, и газ затуманивал его образ, превращая в расплывчатый пепельный мираж. Джавахал послал Бену прощальный взгляд, и мальчику почудилось, будто глаза призрака заблестели и одинокая слеза скатилась по щеке.

– Освободи меня, Бен, – прошептал голос в его мозгу. – Сейчас или никогда.

Мальчик извлек спичку и зажег ее.

– Прощай, отец, – пробормотал он.

Лахаважд Чандра Чаттерджи склонил голову, и Бен бросил горящую спичку к его ногам.

– Прощай, Бен.

И тогда на миг, короткий, как вспышка света, Бен увидел перед собой лицо, окруженное сияющим ореолом. И пока лавина огня катилась к его отцу, глубокие глаза смотрели на Бена в последний раз. Мальчик подумал, что воображение сыграло с ним дурную шутку, – он узнал печальный взгляд Шири. А затем лучезарная принцесса навсегда ушла за огненную завесу – вскинув руку и с легкой улыбкой на губах. Бен так и не понял, кто на его глазах скрылся в пламени.

Взрыв отбросил тело Бена в конец вагона, словно невидимый поток воды, и выкинул из объятого пламенем поезда. Упав, он покатился по траве, проросшей в укрытии под рельсами моста. Состав умчался дальше, и Бен побежал за ним по дороге смерти, ибо путь над рекой обрывался. Через несколько секунд вагон, где находился его отец, взорвался во второй раз с такой силой, что железные балки, на которых держалось полотно моста, взлетели в небеса. Языки костра взметнулись ввысь, и сноп света ударил в небо, разорвав озаренный пламенем покров грозовых туч.

Поезд ринулся в пустоту, и змея из стали и огня рухнула в темные воды Хугли. Оглушительный взрыв сотряс небо над Калькуттой и заставил задрожать землю. «Огненная птица» испустила дух и унесла с собой навечно душу Лахаважда Чандры Чаттерджи, своего создателя.

Бен остановился и упал на колени между рельсами. К нему от ворот Джитерс Гейт бежали друзья. Казалось, небо заплакало, проливая на них сотни крошечных белых слезинок. Бен запрокинул лицо и кожей почувствовал, какие они холодные. Пошел снег.

* * *

В последний раз члены общества «Чоубар» собрались вместе в то майское утро 1932 года у руин станции Джитерс Гейт на берегу реки Хугли у разрушенного моста. Снегопад разбудил жителей города Калькутты, где сроду не видали белого покрова, который окутал купола старых дворцов и необъятный Майдан, выстлал ковром улицы и переулки.

Горожане выходили на улицы и поражались чуду, которого они больше никогда не увидят. Тем временем члены общества «Чоубар» отступили к мосту и оставили Шири в объятиях Бена. Прошлой ночью все выжили и стали свидетелями, как огненный поезд рухнул в пустоту и пламя взмыло до небес и рассекло грозовые тучи, словно адский меч. Ребята понимали, что, возможно, никогда не вернутся в разговорах к событиям этой ночи. А если вздумают кому-то рассказать о них, то им никто не поверит. Однако в то утро все осознавали, что были всего лишь статистами, случайными пассажирами поезда, приехавшего из прошлого. Они молча наблюдали, как Бен обнимал сестру, а с неба падал и падал снег. Вскоре день развеял сумрак бесконечной ночи.

Шири ощутила на щеках холодное прикосновение снежинок и открыла глаза. Брат поддерживал ее и нежно гладил по лицу.

– Что это, Бен?

– Снег, – ответил мальчик. – Над Калькуттой идет снег.

Лицо девочки на миг осветилось счастьем.

– Я тебе рассказывала о своей мечте? – спросила она.

– Увидеть снег в Лондоне, – отозвался Бен. – Я помню. На следующий год мы вместе туда поедем. Навестим Йена, который там будет учиться медицине. Снег будет идти каждый день. Клянусь.

– Ты помнишь притчу нашего отца, Бен? Ту, что я вам рассказывала в первый вечер во Дворце полуночи?

Бен кивнул.

– Это слезы Шивы, Бен, – с трудом выговорила Шири. – Они растают, когда взойдет солнце, и больше никогда в Калькутте не пойдет снег.

Бен осторожно приподнял сестру и улыбнулся ей. Темные глаза Шири, блестевшие как жемчуг, строго смотрели на него.

– Я умру, да?

– Нет, – ответил Бен. – Ты не умрешь еще много-много лет. У тебя очень длинная линия жизни. Видишь?

– Бен, – всхлипнула Шири, – это был единственный выход. Я не могла поступить иначе. Я сделала это ради нас.

Он крепко обнял сестру.

– Я знаю, – пробормотал он.

Девочка попыталась сесть и приблизила губы к уху Бена.

– Не дай мне умереть одной, – шепнула она.

Бен постарался, чтобы сестра не увидела его лицо, и крепко прижал ее к себе.

– Ни за что.

Они так и сидели вдвоем под снегом и молчали, пока пульс Шири медленно не угас. Постепенно тучи ушли на запад, а утреннее солнце растопило навсегда покров из белых слез, выстлавший город.

В местах, где обитают горе и бедность, с легкостью рождаются легенды о привидениях и потусторонних явлениях. Калькутта хранит в своих кладовых сотни подобных преданий. Никто не осмеливается признаться, что верит в них, однако они хранятся в памяти поколений как настоящая и единственная историческая хроника. Пожалуй, отмеченные особой мудростью жители города понимают, что подлинную историю Калькутты всегда писали на невидимых страницах, которые повествуют о величии духа и проклятиях, тайных и молчаливых.

Наверное, та же самая мудрость озарила путь Лахаважда Чандры Чаттерджи в его последние минуты. Она позволила ему понять, что он безвозвратно заблудился в лабиринте собственного проклятия. Возможно, изведав глубочайшее одиночество души, обреченной вновь и вновь переживать самые страшные моменты прошлого, он осознал истинную ценность уничтоженных им жизней, а также тех, которые он еще мог спасти. Трудно угадать, что увидел он в лице своего сына Бена за секунду до того, как позволил ему навсегда погасить пламя злобы, пылавшее в котлах «Огненной птицы». Может, в своем безумии он сумел на миг обрести здравый рассудок, все зачатки которого были у него с корнем вырваны во времена Грант-Хауса.

Ответы на эти вопросы, равно как и его тайны, погибли навсегда в чудовищном взрыве, расколовшем небо над Калькуттой на рассвете 30 мая 1932 года, как хлопья снега тают безвозвратно, поцеловав землю.

Но какой бы ни была истина, мне достаточно сказать, что вскоре после того, как огненный поезд канул в воды Хугли, озерцо свежей крови, хранившее неприкаянный дух женщины, которая подарила жизнь близнецам, испарилось бесследно. И тогда я понял, что души Лахаважда Чандры Чаттерджи и его спутницы обрели вечный покой. Я никогда больше не увижу во сне печальные глаза лучезарной принцессы, склонившейся над моим другом Беном.

Прошло много лет, и я больше не виделся со своими друзьями – с тех пор как вечером того рокового дня поднялся на борт корабля, который должен был увезти меня навстречу моей судьбе в Англии. Я помню грустные лица ребят, махавших мне на прощание с берега Хугли, пока корабль поднимал якоря. Помню, как мы клялись держать связь и никогда не забывать о тех необыкновенных событиях, свидетелями которых стали. Я не отрицаю, что в тот момент я понимал, что все обещания останутся за кормой корабля, отплывавшего под пылающим закатным небом Бенгалии.

На пристани были все, кроме Бена. Но именно за него мы переживали больше всего.

Обращаясь теперь к своим воспоминаниям о днях ранней юности, я чувствую, что каждый из моих друзей до сих пор живет в отдельном уголке моей души, который я запечатал навсегда в свой последний вечер в Калькутте. Уголок, где нам всем по-прежнему едва исполнилось шестнадцать и где дух общества «Чоубар» и Дворца полуночи существует, пока дышу я.

Относительно того, что приготовила судьба для каждого из нас, скажу, что время стерло следы многих моих друзей. До меня дошло, что Сет спустя годы стал преемником тучного мистера Де Розио на посту директора библиотеки и архива Индийского музея, сделавшись таким образом самым молодым человеком в истории этого учреждения, кто занимал названную должность.

Также я кое-что знаю об Изобель. Через несколько лет после описанных событий она вышла замуж за Майкла. Их союз длился пять лет, и после развода Изобель отправилась путешествовать по свету в составе скромной театральной труппы. Время не убило ее мечту. Не знаю, что из этого вышло. Майкл, который до сих пор живет во Флоренции, где преподает рисунок в институте, больше ее никогда не видел. А я все еще надеюсь, что однажды ее имя напечатают крупным шрифтом в газетах.

Сирах скончался в 1946 году. Последние пять лет своей жизни он провел в бомбейской тюрьме, осужденный за кражу, причем он до конца утверждал, что невиновен. Как предсказывал Джавахал, небольшая толика везения, доставшаяся ему, иссякла. Удача отвернулась от него навсегда.

Рошан стал преуспевающим и могущественным коммерсантом, хозяином львиной доли старых кварталов «черного города», где он рос бездомным попрошайкой. Он единственный, кто год за годом отдает дань традиции и посылает мне большое поздравительное письмо в день рождения. Из писем Рошана я знаю, что он женат и число внуков в семье сравнимо только с величиной его состояния.

Что касается меня, судьба была щедра ко мне и позволила пройти путь, который заканчивается небытием, спокойно и без особых лишений. Вскоре после того, как я завершил учебу, клиника доктора Уолтера Хартли в квартале Уайтчепел[20] предложила мне должность. Именно там я по-настоящему освоил специальность, о которой всегда мечтал. Она же меня до сих пор и кормит. После смерти Айрис, моей жены, я переехал в Борнмут[21] и живу в этом городе уже двадцать лет. Мой дом и врачебный кабинет расположены в небольшом уютном коттедже, из окон которого открывается вид на пологий берег бухты Пул-Бей. С тех пор как Айрис покинула меня, моими единственными спутниками являются память о ней и тайна, которую давным-давно я разделил с друзьями из общества «Чоубар».

И снова я оставил Бена напоследок. Даже теперь, когда с того дня, когда мы виделись последний раз, прошло больше пятидесяти лет, мне трудно говорить о том, кто был и всегда будет моим лучшим другом. Благодаря Рошану я узнал, что Бен вместе с Ариами Бозе поселился в доме, принадлежавшем его отцу, инженеру Чандре Чаттерджи. Дух Ариами был сломлен. Эта женщина не выдержала потрясения, вызванного смертью Шири, и безвозвратно погрузилась в меланхолию, которая, возможно, и привела ее к кончине в 1941 году. С той поры Бен жил и работал один в доме, построенном его отцом. Там он написал все свои книги. Однажды Бен бесследно исчез.

В декабре, через год после того как все, включая Рошана, сочли его мертвым, я получил небольшую бандероль. Мне принесли ее, когда я любовался берегом с небольшой пристани перед своим домом. На посылке стоял штамп почтового отделения Калькутты. Мое имя было написано почерком, который я не забуду, даже если доживу до ста лет. В посылке я обнаружил медальон в форме солнца, завернутый в несколько слоев бумаги. Это была часть украшения, которое Ариами Бозе разделила пополам, решив разлучить Бена и Шири в трагическую ночь 1916 года.

Сегодня, когда я дописывал на рассвете последние строки своих мемуаров, первый снег в этом году укутал белым покрывалом землю под моим окном. И воспоминания о Бене вернулись ко мне после стольких лет как эхо тихого шепота. Я представил, как он идет по суетливым улицам Калькутты среди множества людей, среди множества историй, неведомых, как его собственная. И впервые я осознал, что мой друг так же, как и я, уже стар и стрелки его часов вот-вот завершат свой путь. Странно чувствовать, как жизнь утекает у нас между пальцев…

Не знаю, услышу ли я еще о своем друге Бене. Но я не сомневаюсь, что где-нибудь в непостижимом «черном городе» все еще живет мальчик, с которым я простился навсегда тем утром, когда в Калькутте выпал снег. И он не дает погаснуть в душе огоньку памяти о Шири, надеясь, что придет день, когда они вновь встретятся там, где уже никто и ничто не сможет их разлучить.

Я верю, что ты найдешь ее, друг.

Сентябрьские огни

От автора

Дорогие друзья!

Случается, что читатели помнят литературное произведение намного лучше, чем его создатель. В отличие от автора, уже подзабывшего интригу и эпизоды романа (написанного порой так давно, что верится с трудом), читатели помнят и героев, и все коллизии сюжета, язык и образы, проявляя обезоруживающую доброжелательность. Меня тоже иногда подводит память, когда речь заходит о трех моих первых юношеских романах, написанных и опубликованных в девяностые годы. Это «Владыка Тумана», «Дворец полуночи» и «Сентябрьские огни». Мне всегда казалось, что три названных романа представляют собой единый приключенческий цикл. Все они имеют немало родственных черт, книги такого рода я и сам с удовольствием прочитал бы в отрочестве.

Я писал «Сентябрьские огни» в Лос-Анджелесе в 1994–1995 годах, намереваясь довести до конца замысел, который мне не удалось реализовать так, как мне хотелось бы, в романе «Владыка Тумана». Перечитывая «Сентябрьские огни» теперь, я осознаю, что композиция романа больше отвечает кинематографическим принципам, нежели литературным. Для меня он всегда будет ассоциироваться с долгими часами, проведенными в обществе героев за письменным столом, у окна, выходившего на Мелроуз-авеню. С высоты третьего этажа передо мной открывался вид на красовавшуюся на холмах надпись: «Голливуд».

Роман задумывался как история о тайнах и приключениях для читателей, молодых духом (и юных летами, если повезет), как большинство зрителей тех кинофильмов, что увлекали меня тогда. В этом отношении с тех пор ничего не изменилось.

Надеюсь, книга вам понравится, если вы молоды или желаете вернуться во времена счастливой юности. Мне хочется верить, что с вашей помощью мне будет легче оживить в памяти этот роман, как и два предыдущих. И я смогу позволить себе роскошь вновь пережить приключения «Сентябрьских огней» и тех лет, когда я тоже наслаждался юностью и мне казалось, будто слова и литературные образы имеют безграничную власть.

Приятного чтения и до встречи.

Карлос Руис Сафон.

Май 2007 года.

* * *

Дорогая Ирен,

я помню, как прилив смывал твои следы на песке. Сентябрьские огни питают мою память. Уже тогда я осознавал, что холодное дыхание зимы вскоре развеет миражи лета, которое мы провели вместе в Голубой лагуне. Ты удивилась бы, узнав, как мало перемен произошло в округе с тех пор. Башня маяка по-прежнему возвышается в густом тумане, как бессменный часовой. Дорога вдоль Английского пляжа стала едва заметной тропинкой, которая петляет и теряется в песке.

Развалины Кравенмора выступают над лесом, окутанные безмолвием и темнотой. Я теперь редко хожу на яхте в лагуну. Когда же выпадает такой случай, я все еще различаю вдали растрескавшиеся стекла западного крыла. Они сверкают в туманной дымке, точно мистические знаки. Я помню, словно это было вчера, как мы пересекали лагуну, возвращаясь в порт с наступлением вечера. И мне, околдованному воспоминаниями о тех волшебных днях, вновь чудятся мерцающие во тьме огни. Но я хорошо знаю, что там уже никого нет. Совсем никого.

Ты спросишь, что сталось с Домом-на-Мысе. Что ж, он стоит как стоял, на отшибе, созерцая безбрежный океан с вершины утеса. Прошлой зимой шторм разнес в щепки то, что еще оставалось от небольшого причала в бухте. Богатый ювелир, приехавший из какого-то безвестного города, хотел купить дом, соблазнившись его смехотворной ценой. Однако западные ветра и прибой, что атакует отвесные скалы, остудили его воодушевление. Соль сделала свое дело, источив поверхность беленого дерева. Потайная тропинка, которая вела в лагуну, ныне заросла диким кустарником и завалена буреломом, превратившись в непроходимые дебри.

Изредка, когда работа на пристани позволяет, я сажусь на велосипед и еду на мыс, чтобы полюбоваться закатом с веранды, нависающей над скалами: только я и стая чаек. Птицы как будто присвоили себе права новых жильцов, не позаботившись заглянуть в кабинет нотариуса. С веранды до сих пор можно увидеть, как луна, поднимаясь над горизонтом, протягивает серебряную гирлянду от мыса к Пещере Летучих Мышей.

Помню, однажды я говорил тебе об этой пещере. Тогда я рассказал легенду о корсиканском пирате, чей корабль будто бы утонул в гроте бурной ночью 1746 года. Признаюсь, я сочинил всю историю. Не было на самом деле ни контрабандиста, ни бесшабашного флибустьера, рискнувшего зайти в эту темную пещеру. В свое оправдание я могу сказать, что та ложь была единственной, что ты когда-либо слышала из моих уст. Клянусь. Впрочем, наверное, ты сразу все поняла.

Нынешним утром, когда я вытягивал сети, зацепившиеся за подводные рифы, меня вновь посетило видение. На секунду мне показалось, будто я вижу тебя на веранде Дома-на-Мысе. Ты стояла и молча смотрела за горизонт, как ты любишь делать. Тут чайки взмыли ввысь, и я понял, что на веранде никого нет. Вдали, над волнами тумана, возвышалась гора Сен-Мишель, плавучий остров, севший на мель в отлив.

Иногда меня одолевают сомнения. Мне кажется, будто все уехали, поселившись далеко от Голубой лагуны. И только я очутился в ловушке времени, тщетно ожидая, что багряный сентябрьский прилив вернет мне нечто более ценное, чем воспоминания. Не обращай внимания. Море проделывает такие трюки: рано или поздно оно все возвращает, особенно воспоминания.

По-моему, я отправил тебе уже сотню писем (считая и это последнее) на тот старый адрес, который мне удалось разузнать в Париже. Порой я спрашиваю себя, получила ли ты хоть одно письмо, вспоминаешь ли еще меня и рассвет на Английском пляже. Может, да, а может, жизнь увлекла тебя слишком далеко и от этих мест, и от всего, что напоминает о войне.

Тогда жизнь выглядела для нас намного проще, помнишь? Да? Нет, конечно. Я склоняюсь к мысли, что лишь я, несчастный глупец, до сих пор живу памятью о тех коротких днях 1937 года и помню каждую минуту, что ты была рядом…

1. Небо над Парижем

Париж, 1936 года

В ночь, когда умер Арман Совель, небосвод прочертила огненная комета. За ней до самого горизонта тянулся пылающий шлейф. Так утверждали очевидцы. Ирен, дочь Армана, не видела огненную комету, но много лет ее волшебное сияние озаряло сны девочки.

Занималось морозное зимнее утро. Оконные стекла в четырнадцатой палате больницы Сен-Жорж тонким слоем разукрасил иней, и получилась фантастическая акварель, изображавшая город в золотистых предрассветных сумерках.

Арман Совель угас тихо, едва вздохнув. Симона, жена Армана, и его дочь Ирен подняли головы, когда первые лучи, прорезав ночную пелену, легли светлыми полосами на пол больничной палаты. Дориан, младший сын, спал на одном из стульев. В палате царило гнетущее безмолвие. Слова не потребовались, чтобы осознать случившееся. После шести месяцев страданий черный призрак болезни, название которой было невозможно выговорить, забрал жизнь Армана. Вот и все.

Так начался ужасный год, хуже которого семейство Совель не знало ни до, ни после.

* * *

Арман Совель унес в могилу свои обаяние и заразительный смех, но бесчисленные долги не последовали за ним в последний путь. Вскоре когорта кредиторов и всякого рода публика в сюртуках и с кучей почетных званий взяла за правило наведываться в дом семейства Совель на бульваре Осман. Прохладные светские визиты с соблюдением формальной вежливости сменились завуалированными угрозами, а те, в свою очередь, секвестрами.

Для Ирен и Дориана закончилась пора престижных коллежей и дорогой одежды и настал черед почасовой работы и более скромных нарядов. Это явилось лишь началом стремительного погружения семьи Совель в пучину реальности. Но самое тяжелое бремя на пути вниз выпало на долю Симоны. Она вернулась на учительскую работу, однако ее жалованья оказалось недостаточно, чтобы противостоять лавине долгов, съедавшей скудные средства. Отовсюду дождем сыпались новые документы, подписанные Арманом, новые непогашенные векселя, и возникали новые черные бездонные дыры…

Именно в тот период у маленького Дориана зародилось подозрение, будто половину населения города Парижа составляют адвокаты и ростовщики – особый тип крыс, обитавший на поверхности. И тогда же Ирен (без ведома матери) стала подрабатывать в танцевальном зале. Она танцевала с солдатами, робевшими юношами, почти подростками, и получала гроши. Эти деньги Ирен по ночам складывала в коробку-копилку, которую Симона прятала под мойкой на кухне.

Членов семейства Совель ожидало еще одно неприятное открытие: число людей, провозглашавших себя их друзьями и благодетелями, таяло быстрее, чем иней на рассвете. Однако с наступлением лета Анри Леконт, старинный друг Армана Совеля, предоставил семье возможность поселиться в небольшой квартирке на Монпарнасе. Она находилась над магазинчиком художественных принадлежностей, которым владел месье Леконт. Разговор о плате за жилье Анри оставил до лучших времен. Он рассчитывал, что в качестве ответной любезности Дориан, обладатель пары молодых быстрых ног, поможет ему в магазине, взяв на себя обязанности посыльного. Симона не находила слов, чтобы в полной мере выразить признательность старому месье Леконту за его доброту. Но торговец и не ждал благодарности. В мире крыс судьба свела их с ангелом.

В начале зимы, незаметно ступившей на улицы города, Ирен исполнилось четырнадцать лет, хотя многие дали бы девочке все двадцать четыре. Ирен купила пирог (потратив деньги, заработанные в танцевальном зале), чтобы отпраздновать день рождения с Симоной и Дорианом как полагается. Все они скучали по отцу. Отсутствие Армана тоскливой тенью довлело над членами его семьи. Собравшись в тесной гостиной квартирки на Монпарнасе, они вместе задули свечи на именинном пироге. И каждый загадал желание, чтобы вместе с пламенем сгинул и призрак несчастья, преследовавший семью много месяцев. На сей раз их мольба не осталась без ответа. Они еще не знали об этом, но эра невзгод приближалась к концу.

Прошло несколько недель, и на горизонте семейства Совель неожиданно забрезжил луч надежды. Благодаря ремеслу месье Леконта и его обширным знакомствам у Симоны появилась перспектива получить хорошую работу в маленьком приморском городке – вдали от серой парижской хмари, вдали от печальных воспоминаний о последних днях Армана Совеля. Богатому изобретателю и производителю игрушек по имени Лазарус Жан требовалась экономка. Он хотел поручить ей заботу о роскошной усадьбе, расположенной в лесу Кравенмор.

Вдвоем с женой Александрой изобретатель жил в огромном имении, по соседству со старой фабрикой игрушек, ныне закрытой. Супруга кукольника страдала тяжелой болезнью и вот уже двадцать лет не покидала своей комнаты в недрах большого дома. Лазарус Жан предлагал экономке щедрое жалованье. Кроме того, он разрешал семье поселиться в Доме-на-Мысе. Это было скромное жилище, по строенное на вершине утеса над обрывом, и находилось оно на противоположном от усадьбы конце леса Кравенмор.

В середине июня 1937 года месье Леконт попрощался с семейством Совель на шестом перроне Аустерлицкого вокзала. Симона с двумя детьми села в вагон поезда, который должен был увезти их к побережью Нормандии.

Глядя вслед исчезающему составу, Леконт улыбался про себя. Его вдруг посетило предчувствие, будто жизнь семьи Совель – настоящая жизнь – только начинается.

2. География и анатомия

Нормандия, лето 1937 года

В первый день, только вселившись в Дом-на-Мысе, Ирен с Симоной сразу попытались привести в божеский вид новый очаг. В то время Дориан как раз открыл для себя новое увлечение: географию, а точнее, рисование карт. Вооружившись карандашами и альбомом, подаренным Анри Леконтом на прощание, младший сын Симоны Совель забрался в укромное местечко, обнаруженное среди утесов. Это была ровная площадка над скалистой кручей, откуда открывался потрясающий вид.

Центральную часть просторной бухты занимал городок с небольшой рыбачьей пристанью. На восток широким полотном без конца и края раскинулся белый песчаный берег – жемчужная пустыня у моря, – известный как Английский пляж. А дальше когтистой лапой выдавалась в акваторию коса мыса. Новый дом семейства Совель был построен на его оконечности, отделявшей Голубую лагуну от широкого залива, который местные жители называли Черной лагуной из-за темного цвета воды и значительной глубины.

В открытом море, примерно в полумиле от береговой черты, Дориан увидел островок со старым маяком, опоясанный бусами пробковых бакенов, – они то зарывались в волны, то вновь всплывали на поверхность. На острове возвышалась башня маяка, темная и загадочная, ее силуэт расплывался в тумане. Обратив взгляд назад, на землю, Дориан разглядел на веранде Дома-на-Мысе свою сестру Ирен с матерью.

Новое жилище являлось двухэтажным строением из светлого дерева. Оно угнездилось на вершине утеса, террасой нависавшего над пропастью. За домом начинался густой лес, а над кронами деревьев виднелся Кравенмор – величественная резиденция Лазаруса Жана.

Кравенмор напоминал замок или кафедральное сооружение, плод причудливого, буйного воображения. Высокая крыша была перегружена арками, аркбутанами, башенками и куполами, создававшими замысловатую композицию. В плане здание представляло собой крест с несколькими пристроенными флигелями. Дориан внимательно рассмотрел жутковатые очертания обители Лазаруса Жана. Армия горгулий и ангелов, вырезанная в камне, охраняла фриз фасада, точно сонм призраков, в оцепенении дожидавшихся наступления ночи. Закрывая альбом и собираясь возвращаться в Дом-на-Мысе, Дориан недоумевал, каким нужно быть человеком, чтобы поселиться в таком нелепом дворце. Мальчик надеялся вскоре узнать ответ на свой вопрос: семейство в полном составе получило приглашение отужинать вечером в Кравенморе – жест любезности со стороны Лазаруса Жана, их нового благодетеля.

Комната, где поселилась Ирен, была обращена на северо-запад. Из окна виднелись островок маяка и море. Солнце щедро разукрасило поверхность воды мазками света, сверкавшими, как озерца расплавленного серебра. После трехмесячного заключения в тесной каморке в Париже отдельная комната, выделенная в ее полное распоряжение, показалась девочке почти вызывающей роскошью. Возможность закрыть дверь и наслаждаться уединением дарила опьяняющее чувство свободы.

Наблюдая, как закат окрашивает волны в медный цвет, Ирен ломала голову, что надеть для первого званого ужина с Лазарусом Жаном. От обширного некогда гардероба осталось меньше половины. Когда девочка думала о приеме в особняке Кравенмор, то приходила в отчаяние: имевшаяся одежда казалась ей нищенскими лохмотьями. Примерив два туалета, которые с грехом пополам еще годились для такого торжественного случая, Ирен столкнулась с совершенно неожиданной для себя проблемой.

С тех пор как девочке исполнилось тринадцать лет, тело ее упорно стремилось к переменам: оно неуклонно увеличивалось в объеме в одних местах и уменьшалось в других. Теперь, когда Ирен приближалась к порогу пятнадцатилетия, отражение в зеркале яснее ясного продемонстрировало результаты причудливой работы природы. Для новой фигуры с плавными изгибами и округлостями не подходил прямой крой детских поношенных платьев.

Незадолго до наступления темноты, когда на поверхность вод Голубой лагуны легла гирлянда пурпурных бликов, Симона негромко постучала к дочери в комнату.

– Войдите.

Мать закрыла за спиной дверь и быстро произвела рекогносцировку. Все вещи Ирен были разложены на кровати. Девочка в простой белой рубашке смотрела из окна на далекие сигнальные огни судов в проливе. Симона оглядела стройную фигурку дочери и улыбнулась про себя.

– Время идет, а мы его не замечаем, да?

– На меня ничего не налезает. Извини, – ответила Ирен. – Я пыталась.

Симона подошла к окну и присела рядом с дочерью. Огни города в центральной части бухты раскрашивали воду акварелью. Несколько мгновений мать и дочь завороженно наблюдали, как солнце садилось над Голубой лагуной. Симона с улыбкой потрепала девочку по щеке.

– Думаю, это место нас полюбит. Как ты считаешь? – спросила она.

– А мы? Полюбим ли мы его?

– Лазаруса?

Ирен кивнула.

– У нас чудесная семья. Он будет от нас в восторге, – пообещала Симона.

– Ты уверена?

– Не стоит скромничать, детка.

Ирен указала на свой гардероб.

– Выбери одно из моих платьев, – улыбнулась Симона. – По-моему, тебе они пойдут больше, чем мне.

Ирен слегка зарделась.

– Явное преувеличение, – укоризненно сказала она матери.

– Время покажет.

Увидев сестру у подножия лестницы в наряде Симоны, Дориан одарил ее взглядом, достойным первого приза. Ирен сердито сверкнула на Дориана своими зелеными глазами и угрожающе подняла палец, посылая предупреждение.

– Ни слова.

Дориан, онемев, кивнул. Он был не в силах оторвать взор от незнакомки с лицом сестрицы Ирен и говорившей ее голосом. Симона, заметив его смятение, подавила улыбку. Через мгновение с подобающей серьезностью она положила руку на плечо мальчика и присела перед ним, чтобы поправить иссиня-черную шевелюру, доставшуюся в наследство от отца.

– Ты живешь в женском царстве, сынок. Привыкай.

Дориан снова кивнул, испытывая смешанное чувство робости и восторга. Когда настенные часы пробили восемь вечера, семейство было готово к торжественному выходу в свет. Все трое щеголяли в лучших одеждах и умирали от страха.

С моря дул слабый ветерок, играя ветвями деревьев в чаще леса, окружавшей Кравенмор. Бестелесный шелест листьев сопровождался эхом шагов Симоны с детьми. Они шли по тропинке, которая пересекала лес и казалась настоящим туннелем, прорубленным в темных глухих дебрях. Бледный лик луны тщетно пытался заглянуть сквозь плотный полог тени, окутывавший лес. Щебет невидимых птиц, обитавших в кронах столетних гигантов, сливался в тревожную литанию.

– Это место наводит на меня страх, – призналась Ирен.

– Глупости, – поспешно прервала ее мать. – Обыкновенный лес. Идемте.

Дориан, шагавший в арьергарде, молча вглядывался в лесные сумерки. Темнота создавала странные силуэты и будоражила воображение – мальчик различал десятки демонических тварей, притаившихся в засаде.

– При свете дня ты увидишь только бурелом и деревья, – заметила Симона Совель, развеяв мимолетные чары, во власти которых Дориан начал находить удовольствие.

После недолгой ночной прогулки, показавшейся Ирен бесконечной, перед ними вырос массивный угловатый силуэт поселка. Кравенмор напоминал окутанный туманной дымкой замок из какой-нибудь легенды. В широких окнах резиденции Лазаруса Жана горели золотистые огни. На фоне неба вырисовывалась шеренга горгулий. Поодаль виднелась игрушечная фабрика, занимавшая большую пристройку к дому.

Оставив за спиной лесной чертог, Симона и дети остановились, пораженные ошеломляющими размерами имения кукольника. В этот момент из кустов вылетела птица, похожая на ворона. Энергично работая крыльями, она описала замысловатую траекторию над садом Кравенмора. Птица покружила над одним из каменных фонтанов и решила сесть у ног Дориана. Сложив крылья, ворон завалился набок. Сначала тельце его равномерно подрагивало, покачиваясь, а потом замерло. Мальчик опустился на колени и медленно потянулся к птице.

– Осторожно, – предупредила брата Ирен.

Дориан, пропустив мимо ушей ее совет, погладил крыло ворона. Птица не подавала признаков жизни. Мальчик взял ее в ладони и расправил перышки. Вдруг нахмурившись, Дориан повернулся к Ирен и Симоне. На его лице отразилась растерянность.

– Она деревянная, – пробормотал он. – Это машинка.

Все трое молча переглянулись. Симона вздохнула и попросила:

– Давайте произведем хорошее впечатление. Договорились?

Дети согласно кивнули. Дориан положил деревянного ворона обратно на землю. Симона Совель слабо улыбнулась. Дождавшись жеста ободрения с ее стороны, семейство гуськом стало подниматься по изогнутой беломраморной лестнице, упиравшейся в бронзовый портал, за которым скрывался тайный мир Лазаруса Жана.

Двери Кравенмора отворились перед гостями раньше, чем они успели воспользоваться оригинальным молоточком из кованой бронзы в форме головы херувима. Из дома потоком хлынуло яркое золотистое сияние. В дверном проеме, заполненном светом, появился темный силуэт. Неподвижная фигура ожила, внезапно наклонив голову, при этом послышался негромкий механический треск. Лицо попало в полосу света. На гостей смотрели бессмысленные глаза – простые стеклянные шарики, вставленные в глазницы маски, лишенной всякого выражения. От застывшей улыбки греческого персонажа пробирала дрожь.

Дориан проглотил комок в горле. Ирен с матерью, особы более впечатлительные, попятились. Фигура простерла к ним руку и снова замерла.

– Надеюсь, Кристиан вас не напугал? Это старое и примитивное создание.

Семейство дружно повернулось на голос, раздавшийся от подножия лестницы. Перед ними стоял человек приятной наружности, с достоинством встретивший пору зрелости. В его улыбке таилась немалая доля лукавства. Голубые глаза искрились под шапкой густых волос, посеребренных сединой и тщательно причесанных. Незнакомец был безукоризненно одет. В руках он держал украшенную росписью трость из черного дерева. Приблизившись к гостям, он учтиво поклонился.

– Меня зовут Лазарус Жан, и я, наверное, должен принести вам извинения, – сказал он.

Голос звучал доброжелательно и внушал доверие, обладал удивительно мягким, проникновенным тембром. Большие голубые глаза внимательно рассмотрели каждого из членов семейства и наконец остановились на лице Симоны.

– Я совершал обычную свою вечернюю прогулку по лесу и задержался. Мадам Совель, если не ошибаюсь…

– Приятно познакомиться, месье…

– Пожалуйста, называйте меня Лазарус.

Симона кивнула.

– Моя дочь Ирен. А это Дориан, наш младший.

Лазарус Жан старательно пожал руки детям. Его прикосновение было уверенным и теплым, а улыбка – заразительной.

– Прекрасно. Что касается Кристиана, вам совершенно незачем его бояться. Я держу беднягу как воспоминание о своих первых шагах. Он туп и далеко не красавец, я знаю.

– Так это машина? – восторженно выпалил Дориан.

Укоризненный взгляд Симоны опоздал. Лазарус ответил мальчику улыбкой.

– Можно и так сказать. Технически Кристиан является тем, что мы называем роботами.

– Вы сами его сделали, месье?

– Дориан, – одернула сына мать.

Лазарус снова улыбнулся. Любопытство мальчика его нисколько не покоробило.

– Да. Его и многих других. В этом и заключается, вернее, заключалась, моя работа. Однако полагаю, ужин нас заждался. Что, если мы обсудим тему за столом? Так и познакомимся как следует.

Почувствовав изумительный аромат жаркого, гости словно пригубили чудодейственный эликсир. Даже камень не остался бы равнодушным.

Робот в качестве привратника, равно как и оригинальный внешний облик Кравенмора, не подготовили членов семейства Совель к тому потрясающему впечатлению, какое производил интерьер особняка Лазаруса. Как только гости переступили порог дома, они очутились в сказочном мире, намного превосходившем все, что они втроем могли нафантазировать.

Роскошная лестница спиралью взмывала в бесконечность. Подняв голову, они увидели пролет, который вел в центральную башню Кравенмора, увенчанную волшебным фонарем (или латерной), наполнявшим пространство дома рассеянным радужным светом. В призрачном мерцании взору открывалась нескончаемая галерея механических существ. Гостям улыбались большие настенные часы с подвижными глазами и гротескной гримасой. Балерина в прозрачной вуалетке вертелась вокруг своей оси в центре овального зала. Каждый предмет, каждая деталь являлись частью созданной Лазарусом Жаном вселенной.

Круглые дверные ручки выглядели как смеющиеся рожицы, которые подмигивали, когда их поворачивали. Окутанный туманной дымкой огромный филин в великолепном оперении таращил стеклянные глаза и медленно взмахивал крыльями. Десятки, а может, и сотни игрушек и миниатюрных поделок занимали целиком пространство стен и заполняли витрины, где было представлено все многообразие известных жизненных форм. Маленький игривый механический щенок вилял хвостом и облаивал шнырявшего мимо металлического мышонка. С невидимого потолка спускались каруселью феи, драконы и звезды: они водили хоровод в воздухе, вокруг замка, парившего среди ватных облаков под аккомпанемент далекой мелодии музыкальной шкатулки…

Куда бы ни падал взор, восхищенным зрителям открывались новые чудеса и новые искусные изделия, намного превосходившие все устройства, виденные прежде. Лазарус весело наблюдал за гостями, которые застыли на месте, завороженные необыкновенным зрелищем.

– Это… это волшебно! – воскликнула Ирен, не в силах поверить своим глазам.

– Ну, это только вестибюль. Но я счастлив, что вам понравилось, – с поклоном промолвил Лазарус и провел гостей в парадную столовую Кравенмора.

Дориан, утратив дар речи, смотрел вокруг себя округлившимися как плошки глазами. Симона с Ирен, потрясенные ничуть не меньше, изо всех сил старались не впасть в экстатическое состояние, к которому исподволь подводила атмосфера дома.

Зал, где накрыли к ужину, соответствовал высокому стандарту, заявленному прихожей, и не обманул ожиданий. Начиная от бокалов, приборов и сервиза вплоть до роскошных ковров, устилавших пол, все вещи несли на себе печать личности Лазаруса Жана. В доме вряд ли нашлась бы хоть одна мелочь, принадлежавшая реальному миру, серому и до отвращения нормальному. Предметы теряли с ним связь с того момента, как становились частью этой обители. От внимания Ирен не ускользнул огромный портрет над камином – пасти дракона, откуда вырывались языки пламени. На портрете была изображена дама ослепительной красоты в белом платье. Выразительность ее взгляда стирала грань между реальностью и мастерством художника. На несколько мгновений Ирен забыла обо всем, утонув во взоре необыкновенных, колдовских глаз.

– Александра, моя жена… Когда еще пребывала в добром здравии. Счастливое время… – раздался у них за спиной голос Лазаруса, исполненный грусти и смирения.

Ужин прошел очень мило, при свечах. Лазарус Жан показал себя радушным хозяином. Шутками и забавными историями ему очень скоро удалось полностью завоевать расположение Дориана и Ирен. За трапезой он пояснил, что превосходные блюда, которые они пробовали, приготовила девочка Ханна, ровесница Ирен, работавшая у него кухаркой и горничной. Натянутость, возникшая в первые мгновения знакомства, быстро исчезла. Все увлеклись непринужденной беседой, нить которой игрушечник свивал умело и незаметно.

Когда дошла очередь до второй перемены (жаркого из индюшки – коронного блюда Ханы), гости уже чувствовали себя совершенно свободно, словно находились в обществе старого друга семейства. Возникшая между детьми и Лазарусом симпатия явно оказалась взаимной, и это успокаивало Симону. Сама она тоже не осталась равнодушной к обаянию кукольника.

Развлекая гостей занятным разговором, Лазарус между делом обрисовал в общих чертах заведенный в доме порядок, не забыв обозначить круг обязанностей, выполнение которых подразумевала новая должность Симоны. По вечерам в пятницу Ханна обычно брала выходной и проводила свободное время со своими родными, людьми совсем простыми. Впрочем, Лазарус уверял, что у новоселов еще будет возможность познакомиться с девушкой, как только она снова приступит к работе. С супругами Жан в Кравенморе жила только Ханна. Лазарус не сомневался, что расторопная горничная поможет устроиться семейству Совель на новом месте и ответит на все вопросы по хозяйству.

На сладкое был подан малиновый пирог, так и просившийся в рот. За десертом Лазарус пояснил, чего он ожидал от Симоны и ее детей и как им следовало себя вести. Хотя кукольник удалился от дел, он продолжал периодически работать в игрушечной мастерской, которая размещалась в крыле, примыкавшем к главному корпусу Кравенмора. Заходить на фабрику, равно как и в комнаты на верхних этажах, возбранялось. Совели не должны были там появляться ни под каким видом. Особенно в западной части дома, где находились покои жены кукольника.

Больше двадцати лет Александра Жан страдала неизвестным и неизлечимым недугом, приковавшим ее к постели. Жена Лазаруса жила в уединении в комнате на третьем этаже в западном крыле дома. К ней в спальню заходил только муж. Он заботился о больной и обеспечивал уход, необходимый в ее бедственном состоянии. Фабрикант рассказал, как его супруга, в то время совсем молодая, красивая и полная жизни женщина, заразилась загадочной болезнью, когда они вместе путешествовали по Центральной Европе.

Разрушительный вирус, оказавшийся неизлечимым, постепенно завладел ее телом. Вскоре она не могла ходить и была не в состоянии удержать в руках даже самый легкий предмет. За шесть месяцев болезнь превратила ее в инвалида, печальную тень красавицы, с которой Лазарус вступил в брак за несколько лет до несчастья. Недуг поразил и разум женщины. Память несчастной начала угасать. Она с трудом узнавала собственного мужа. Потом она перестала разговаривать, и ее глаза превратились в бездонные колодцы. В тот год Александре Жан исполнилось двадцать шесть лет. С тех пор она больше никогда не покидала стен Кравенмора.

Семейство Совель выслушало печальную повесть Лазаруса, сохраняя уважительное молчание. Целых двадцать лет человек в одиночестве противостоял несчастью. Тягостные воспоминания явно повергли кукольника в уныние. Не желая демонстрировать свои чувства, он попытался разрядить обстановку, свернув разговор к изумительному пирогу Ханны. Но от Ирен не ускользнула трагическая обреченность в его взоре.

Девочка живо представила себе горестный путь Лазаруса Жана. Его жизнь превратилась в бесконечное бегство от реальности. Лишившись того, что он любил всем сердцем, Лазарус нашел убежище в мире безграничной фантазии и создал сотни существ и предметов, заполняя окружавшую его пустоту.

После рассказа кукольника Ирен поняла, что ее отношение к сказочному царству, процветавшему в стенах Кравенмора, изменилось. Оно больше не казалось ей эффектным и головокружительным полетом гения, его творца. Девочка познала на собственном опыте, какую пустоту влечет за собой потеря близкого человека. И потому Кравенмор представлялся ей теперь темным отражением лабиринта одиночества, где Лазарус плутал последние двадцать лет. Каждый обитатель зачарованного мира, каждое диковинное творение было безмолвно пролитой слезой глубоко несчастного человека.

К концу ужина Симоне Совель стало совершенно ясно, чем ей предстояло заниматься в доме. Ей предлагали выполнять все то, что обычно делает экономка. Эта работа имела очень мало общего с основной профессией мадам Совель, ранее служившей учительницей. Но женщина была готова добросовестно ее выполнять, чтобы обеспечить благополучное будущее детям. Предполагалось, что она возьмет на себя все хлопоты, связанные с содержанием собственности Лазаруса Жана в надлежащем виде. В обязанности Симоны входило следить за работой Ханны и временной прислуги, вести дела с поставщиками и городскими лавочниками, поддерживать переписку, отвечать за пополнение припасов в доме и, главное, гарантировать, что никто и ничто не потревожит кукольника в его добровольном отшельничестве. Ей также поручалось приобретение книг для библиотеки Лазаруса. Именно поэтому, как прозрачно намекнул хозяин, ее прежний учительский статус сыграл решающую роль, когда он выбрал мадам Совель среди прочих кандидаток, более опытных в сфере услуг. Лазарус выделял этот пункт как один из самых важных в перечне поставленных перед Симоной задач.

За свои труды Симона могла рассчитывать на весьма щедрое вознаграждение и получала право жить с детьми в Доме-на-Мысе. Лазарус обещал взять на себя расходы по обучению Ирен и Дориана в новом учебном году после окончания лета. Он также выражал готовность заплатить за университетский курс, если дети проявят соответствующие способности и пожелают учиться. Ирен и Дориан, со своей стороны, могли помогать матери, выполняя ее поручения по дому, но лишь в том случае, если твердо усвоят золотое правило: не нарушать границ, определенных владельцем.

После тягостных месяцев прозябания в долгах и нищете предложение Лазаруса показалось Симоне Совель благословением небес. Голубая лагуна выглядела райским уголком – идеальным местом, чтобы начать с детьми новую жизнь. Работа оказалась более чем достойной, и Лазарус проявил себя как человек великодушный и добрый. Фортуна должна была улыбнуться им рано или поздно. Звезды расположились так, что это случилось тут, в далеком краю. Впервые за долгое время Симона рискнула бы с благодарностью принять знамения судьбы. Более того, если ее не обманывало чутье (что происходило крайне редко), Симона предвидела, что с ней и детьми у патрона наладятся теплые, искренние отношения. Было очевидно, что общество и присутствие семейства Совель в Кравенморе способны растопить лед ужасного одиночества, сплошной стеной окружавшего хозяина.

Ужин завершился чашкой кофе и обещанием Лазаруса как-нибудь посвятить Дориана, полностью покоренного и очарованного, в тайну создания роботов. Глаза мальчугана мечтательно заблестели в предвкушении этого момента. В мерцании свечей взгляды Лазаруса и Симоны на миг скрестились. Симона уловила в глазах кукольника тень многолетнего одиночества и следы печали, хорошо ей знакомой. Дрейфующие корабли, встретившиеся в ночи. Кукольник отвернулся и молча поднялся, давая понять, что вечер окончен.

Провожая гостей к парадным дверям, он время от времени задерживал шаг, чтобы дать пояснения по поводу той или иной диковины, а они в изобилии попадались на пути. Дориан с Ирен ловили каждое слово кукольника, открыв рот. В Кравенморе таилось несметное множество чудес, так что сюрпризов хватило бы лет на сто. Не дойдя до вестибюля нескольких шагов, Лазарус остановился около необычного механизма, напоминавшего сложный оптический прибор, собранный из линз и зеркал. Кукольник загадочно посмотрел на Дориана и, не говоря ни слова, поместил руку в зеркальный туннель. Рука стала медленно исчезать, пока не пропала совсем. Лазарус улыбнулся.

– Не стоит верить всему, что видишь. Образ реальности, который нам преподносят глаза, – это только иллюзия, оптический трюк, – промолвил он. – Свет – искусный обманщик. Дай руку.

Дориан выполнил просьбу Лазаруса, послушно разрешив кукольнику направить свою руку в зеркальный туннель. Отражение конечности растворилось на глазах мальчика. Дориан вопросительно посмотрел на Лазаруса.

– Ты знаком с законами оптики и преломления света? – поинтересовался хозяин.

Дориан покачал головой, недоумевая, куда подевалась его правая рука.

– Магия является продолжением физики, не более. Как у тебя обстоят дела с математическими науками?

– Так себе, не считая тригонометрии…

Лазарус усмехнулся:

– С этого и начнем. Фантазию можно описать цифрами, Дориан. Всего лишь небольшой фокус.

Мальчик кивнул, толком не понимая, о чем ведет речь Лазарус. Наконец хозяин кивнул на дверь и проводил гостей до порога. Именно тогда почти случайно Дориан заметил явление невероятное и необъяснимое, если, конечно, зрение его не подвело. Процессия проходила мимо мерцающего фонаря, и на стены легли тени, которые отбрасывали их фигуры. Все, кроме одной. Тень Лазаруса на стене не отражалась, словно он был призраком.

Дориан обернулся и обнаружил, что Лазарус внимательно следит за ним. У мальчика перехватило горло. Кукольник с насмешливой гримасой добродушно ущипнул его за щеку.

– Не верь тому, что видишь…

Дориан двинулся вслед за матерью и сестрой к выходу.

– Спасибо за все и спокойной ночи, – сказала напоследок Симона.

– Вы доставили мне большое удовольствие. Я говорю это не из вежливости, – искренне ответил Лазарус. Он одарил всех теплой улыбкой и поднял руку, прощаясь.

* * *

Возвращаясь в Дом-на-Мысе, семейство Совель очутилось в лесу незадолго до полуночи.

Дориан притих, он все еще находился под сильным впечатлением от посещения резиденции Лазаруса Жана, дышавшей тайной. Ирен шагала, отрешившись от мира и погрузившись в собственные мысли. Симона, в свою очередь, испытывала глубокое облегчение и благодарила Бога за посланный ее семье дар.

Силуэт Кравенмора почти пропал из виду, когда Симона повернулась, чтобы в последний раз посмотреть на замок. В доме горело единственное окно, находившееся на третьем этаже западного крыла. Сквозь шторы угадывались контуры фигуры, застывшей прямо и неподвижно. В этот самый миг свет погас, и широкий оконный проем заволокло темнотой.

У себя в спальне Ирен сняла платье, позаимствованное у матери, и аккуратно сложила его на стуле. Из соседней комнаты доносились голоса Симоны и Дориана. Девочка выключила лампу и вытянулась на постели. Голубые тени плясали на белом гладком потолке, словно хоровод призраков танцевал в алмазной короне северного сияния. Тишину ласкал шелест волн, накатывавших на скалистый берег. Ирен за крыла глаза и попыталась заснуть, но тщетно.

Девочке с трудом верилось, что отныне она больше никогда не увидит свою прежнюю квартиру в Париже и ей не придется опять идти в танцевальный зал, чтобы заработать скудные гроши, которые робкие солдатики вынимали из тощих кошельков. Она понимала, что тени большого города не дотянутся в такую даль, но памяти нипочем расстояния. Ирен снова встала и подошла к окну.

Во мгле возвышалась башня маяка. Ирен уставилась на островок, окутанный белым искрящимся туманом. Где-то там, во мгле, как будто промелькнула вспышка, похожая на солнечный зайчик, брызнувший с зеркала. Через несколько секунд огонек загорелся снова и тотчас угас, на сей раз безвозвратно. Ирен нахмурилась, заметив мать, стоявшую внизу, на веранде. Симона куталась в толстый шерстяной свитер и молча смотрела на море. Ирен не требовалось разглядывать в темноте выражение ее лица, чтобы понять, что мама плачет и что обеих настигла бессонница. В первую ночь, проведенную в Доме-на-Мысе, когда перед ними открылся путь к горизонту, сулившему счастье, было особенно горько, что отца с ними больше нет.

3. Голубая лагуна

Ирен в жизни не видела столь ослепительного рассвета, как утром 22 июня 1937 года. Море сверкало, как бриллиантовый плащ под светозарным небосводом. Девочка выросла в городе и потому представить не могла, что небо бывает таким прозрачным. Островок, где возвышался маяк, теперь виднелся совершенно отчетливо, равно как и цепочка мелких рифов, торчавших из воды посреди лагуны, словно гребень морского дракона. Чуть дальше, за Английским пляжем, вдоль деревенской набережной выстроились по линеечке дома. Отражаясь в воде, они создавали акварельную картину, которая колыхалась на волнах у цепочки буйков, начинавшейся от рыбацкого причала. Жмурясь от яркого солнца, Ирен увидела рай, каким его изображал Клод Моне, любимый художник отца.

Ирен распахнула окно настежь, впустив в комнату морской ветер, пропитанный запахом соли. Чайки, гнездившиеся на уступах крутого обрыва, с любопытством покосились на нее. Новые соседи. Неподалеку от стаи птиц Ирен заметила Дориана. Брат уже расположился в укромном местечке, которое облюбовал себе среди скал, и с увлечением составлял каталог миражей или букашек… в общем, занимался тем, что он делал обычно во время своих персональных экскурсий.

Ирен размышляла, во что нарядиться, чтобы выйти на улицу. Девочке хотелось в полной мере насладиться дивным утром, казалось, выскользнувшим из прекрасного сновидения. Как вдруг на первом этаже раздался незнакомый звонкий голос. Гостья тараторила без умолку. Ирен напрягла слух и через две секунды расслышала мягкий спокойный тембр матери. Симона разговаривала с кем-то, вернее, едва успевала вставить односложные междометия в коротенькие паузы, которые иногда проскальзывали в речи собеседницы.

Одеваясь, Ирен пыталась представить по голосу, как выглядит гостья. Ирен с детства любила это занятие. Ирен закрывала глаза, прислушивалась к голосу незнакомого человека и мысленно рисовала его портрет, стараясь угадать, какого он роста и комплекции, какие у него черты лица и характер…

На сей раз в воображении возникла такая картина: молодая девушка маленького роста, эмоциональная и подвижная, брюнетка, возможно, с темными глазами. С готовым эскизом в голове Ирен решила спуститься вниз с двойной целью: утолить утренний голод сытным завтраком и, что гораздо важнее, утолить любопытство относительно владелицы звонкого голоса.

Едва ступив на первый этаж, она убедилась, что допустила всего одну ошибку: волосы девушки имели соломенный цвет. Все остальное соответствовало оригиналу в точности. Так состоялось знакомство Ирен с энергичной и словоохотливой Ханной – на слух.

После восхитительного ужина, приготовленного накануне Ханной для первой встречи семейства Совель с Лазарусом Жаном, Симона тоже постаралась не ударить в грязь лицом. Ханна поглощала пищу еще быстрее, чем говорила. Она обрушила на слушательниц лавину разнообразных историй, побасенок и сплетен о городке и его обитателях, причем выстреливала их с пулеметной скоростью. В результате у Ирен с Симоной появилось чувство, будто они знали девушку всю жизнь, хотя наслаждались ее обществом не больше пяти минут.

Отправляя в рот гренок за гренком, Ханна отдельным экстренным выпуском вкратце поведала свою биографию. В ноябре ей исполнится шестнадцать, родители живут в собственном доме в городке. Отец – рыбак, а мать – булочница. С ними жил ее двоюродный брат Исмаэль, потерявший родителей много лет назад и помогавший дяде, то есть отцу Ханны, рыбачить на шхуне. Ханна больше не ходила в школу потому, что мымра Жанни Бро, директриса местного публичного коллежа, считала ее беспросветной тупицей. Тем не менее Исмаэль учил ее читать, и с каждым днем Ханна все тверже заучивала таблицу умножения. Она обожала желтый цвет и собирала коллекцию раковин, которые искала на Английском пляже. В свободное время она больше всего на свете любила слушать спектакли по радио и ходить на танцы, которые устраивали на главной площади летом, когда в город приезжали разные оркестры. Она не пользовалась духами, но ей нравилась губная помада…

Болтовню Ханны слушать было, с одной стороны, занятно, с другой – она быстро начинала утомлять. Уничтожив свой завтрак и все, что не доела Ирен, Ханна умолкла на мгновение. Тишина, возникшая в доме, показалась сверхъестественной. Но продлилась она, конечно, недолго.

– Что, если мы пойдем погуляем вдвоем и я покажу тебе город? – спросила Ханна, внезапно воодушевившись идеей провести экскурсию по Голубой лагуне.

Ирен переглянулась с матерью.

– С удовольствием, – помедлив, ответила девочка.

На лице Ханны засияла улыбка от уха до уха.

– Не волнуйтесь, мадам Совель. Я верну ее вам целой и невредимой.

Итак, Ирен и ее новая подруга выскочили за дверь и помчались к Английскому пляжу. И в Дом-на-Мысе постепенно вернулся покой. Симона взяла чашку кофе и вышла на веранду, наслаждаясь прелестью тихого безмятежного утра. Дориан помахал ей рукой со скал.

Симона помахала ему в ответ. Странный мальчик. Всегда один. Казалось, он вовсе не нуждался в друзьях или не умел их заводить. Всегда погружен в свои мысли и тетради, и одному Богу известно, о чем он думал. Допивая кофе, Симона провожала взглядом дочь с Ханной – девочки бодро шагали к городу. Ханна продолжала болтать без устали. Каждому свое.

Приобщение семейства Совель к тайнам и тонкостям жизни маленького прибрежного городка заняло большую часть июля – первого месяца, который они провели в Голубой лагуне. Замешательство и культурный шок длились около недели. На этом начальном этапе члены семейства обнаружили, что, за исключением метрической системы, жизненный уклад городка – обычаи, нормы и прочие бытовые особенности – не имел ничего общего с парижским. Прежде всего возникала тема отношений со временем. Без особого риска ошибиться можно было утверждать, что на тысячу парижан приходилось не менее тысячи штук часов, тиранов, управлявших жизнью с армейской дотошностью. В Голубой лагуне режим дня зависел от солнца, иного варианта не существовало. Как не существовало автомобилей, кроме машин доктора Жиро, жандармерии и Лазаруса. Не существовало… Список контрастов не имел конца. Но основное различие коренилось не в количественных показателях, а в сложившихся устоях.

Париж являлся обителью незнакомцев, городом, где люди жили годами, так и не узнав имени соседа по лестничной площадке. В Голубой лагуне, напротив, стоило чихнуть или поцарапать кончик носа, как событие получало широкое освещение в массах и отклики общественности. Это было место, где любая хворь становится новостью и где новости оказывались намного заразнее хвори. Местная газета не выпускалась, да и необходимости в ней никто не испытывал.

Просветительская миссия легла на плечи Ханны. И она поведала столичным приезжим о заведенных в общине порядках, ее истории и чудесах. Головокружительная скорость, с какой девушка выстреливала слова, позволила впихнуть в короткий курс лекций достаточно информации и красочных сплетен, чтобы написать по памяти и наизусть толстую энциклопедию. Так новички узнали, что Лорен Саван, приходской священник, выступал организатором чемпионатов ныряльщиков и состязаний по бегу на марафонскую дистанцию. Священник не только частенько рассуждал в проповедях о вреде лени и недостатке физических упражнений, но и проехал на велосипеде больше миль, чем проплыл по морю Марко Поло. Также Совели узнали, что городской совет собирался по вторникам и четвергам в час дня, дабы обсудить неотложные дела. Во время заседаний Эрнест Дижон, потенциально вечный мэр, чей возраст приближался к мафусаилову, развлекался, игриво пощипывая подушки своего кресла. Старик не сомневался, что посягает на мощные бедра Антуанетты Фабре, казначея мэрии и злющей старой девы.

Ханна выдавала до полудюжины историй подобного калибра в минуту. Осведомленности девушки немало способствовало то обстоятельство, что Элизабет, ее мать, работала в булочной, которая в Голубой лагуне выполняла функции информационного агентства, службы шпионажа и консультативного кабинета для влюбленных.

Семейство Совель быстро уразумело, что экономика городка тяготела к весьма оригинальной разновидности парижского капитализма. Ясное дело, пекарня продавала батоны хлеба, однако в подсобном помещении уже начиналась информационная зона. Сапожник месье Сафон чинил ремни, молнии и подметки, но его любимым занятием и крючком для клиентов служили его второе призвание астролога и составление гороскопов…

Описанная выше схема повторялась снова и снова. На первый взгляд жизнь городка казалась спокойной и простой. В то же время узелков и хитросплетений в ней было ничуть не меньше, чем в валансьенских кружевах. Фокус состоял в том, чтобы проникнуться своеобразным ритмом бытия поселения и внимательно прислушиваться к мнению его коренных обитателей. Под их чутким руководством все новички должны были пройти положенные церемониалы посвящения, прежде чем получить статус полноправных граждан Голубой лагуны.

Поэтому Симона, появляясь в городке, чтобы за брать почту и посылки для Лазаруса, взяла за правило заходить в пекарню и узнавать обо всех событиях – прошлых, нынешних и грядущих. Дамы Голубой лагуны приняли ее благосклонно и немедленно засыпали вопросами о загадочном патроне, хозяине Кравенмора. Лазарус вел уединенную жизнь, и его редко видели в Голубой лагуне. Помимо стремления к отшельничеству, что настораживало, он каждую неделю получал по почте кипы книг. В результате Лазарус стал объектом пристального внимания сограждан, давая пищу для невероятных домыслов.

– Только подумайте, дорогая Симона, – доверительно сказала как-то раз Паскаль Лелуш, супруга аптекаря, – мужчина один… ну, почти один… в большом доме, со всеми этими книгами…

Симона не позволяла себе попадаться на столь простые уловки и обычно кивала с улыбкой, сталкиваясь с проявлениями чрезмерного любопытства. Как однажды сказал ее покойный муж, не стоит терять время, пытаясь изменить мир; достаточно позаботиться, чтобы мир не смог изменить нас самих.

Мадам Совель научилась с уважением относиться к экстравагантным требованиям Лазаруса. Касались они главным образом его корреспонденции. Личную почту надлежало распечатывать на следующий день после доставки и тотчас составлять ответ. Деловые и официальные письма следовало вскрывать сразу по получении, но отвечать на них полагалось через неделю, не раньше. И наконец, конверты, присланные из Берлина и подписанные каким-то Даниэлем Хоффманом, она должна была вручать патрону лично и ни в коем случае не открывать сама. Очевидно, их содержание оставалось за пределами ее компетенции, решила Симона. Ей понравилось жить в этом глухом местечке. Она радовалась, что дети вырастут вдали от Парижа, поскольку находила здешнюю атмосферу здоровой и благотворной. И ей было глубоко наплевать, когда распечатывать письма.

Дориан тоже сделал важное для себя открытие: оказалось, что его нешуточное увлечение картографией оставляло достаточно времени, чтобы водить дружбу с местными мальчиками. Никого вроде бы не интересовало, давно его семья переселилась в город или недавно и хороший он пловец или нет. Кстати, вначале он плавал неважно, но новые приятели не поленились научить его держаться на плаву. От них же Дориан узнал, что игра в петанк[22] являлась занятием для личностей пенсионного возраста, а бегать за девчонками было уделом самоуверенных пятнадцатилетних пацанов, сжигаемых гормональной лихорадкой, которая плохо влияла на кожу и здравый смысл. В его же возрасте мальчикам полагалось кататься на велосипедах, фантазировать и присматриваться к миру в надежде, что мир начнет отвечать взаимностью. Воскресные вечера всецело посвящались кино. И там Дориан встретил новую тайную любовь, на фоне которой картография блекла, как наука об истлевших пергаминах: Грета Гарбо. Божественное создание. Одно упоминание о ней за столом лишало Дориана аппетита, хотя, если разобраться, актриса ведь была не первой молодости – подумать только, целых тридцать лет!

Пока Дориан терзался сомнениями, не служит ли его преклонение перед женщиной, достигшей порога старости, признаком извращения, Ирен отражала натиск Ханны, атаковавшей ее с фронта. На повестке дня остро стояло обсуждение списка кавалеров (без всяких обязательств) и выбор подходящей компании. Ханна считала, что поскольку Ирен прожила в городе больше пятнадцати дней, она была обязана срочно с кем-нибудь завести интрижку или пофлиртовать, иначе парни сочтут ее странной и недотрогой. Впрочем, сама же Ханна первая признавала очевидное: если по части бицепсов претенденты соответствовали самым высоким стандартам, то при распределении мозгов паек, полученный ими от небесной канцелярии, был скуден и имел сугубо практическое назначение. Впрочем, охотников приударить за Ирен хватало, что вызывало здоровую зависть подруги.

– Дочь моя, если бы я пользовалась таким успехом, я была бы теперь, как Мата Хари, – частенько повторяла Ханна.

Ирен, покосившись на компанию ребят, которая двигалась им навстречу, застенчиво улыбнулась.

– Мне что-то не хочется… Они выглядят глуповато…

– Глуповато? – взорвалась Ханна, возмущенная такой бездарной потерей прекрасных возможностей. – Если хочешь узнать что-нибудь интересное, сходи в кино или почитай книгу.

– Я подумаю, – засмеялась Ирен.

Ханна потрясла головой.

– Ты закончишь, как мой кузен Исмаэль, – мрачно предрекла она.

Ее двоюродному брату Исмаэлю исполнилось шестнадцать лет. По рассказам Ханны, он воспитывался в их семье после смерти родителей. Исмаэль работал матросом на шхуне дяди, но, похоже, больше всего на свете юноша любил две вещи: одиночество и свой парусник. Яхту, построенную собственными руками, он нарек именем, которое Ханне оказалось не под силу запомнить.

– Что-то по-гречески, кажется. Уфф!

– А где он теперь? – спросила Ирен.

– В море. Лето – хорошее время для рыбаков, кто рискует ходить в открытом море. Папа с братом на «Эстель». До августа они не вернутся, – объяснила Ханна.

– Наверное, им очень грустно. Столько времени проводить в плавании, в разлуке с родными…

Ханна пожала плечами:

– Приходится зарабатывать на жизнь…

– Тебе не очень нравится работать в Кравенморе, да? – осторожно спросила Ирен.

Подруга посмотрела на нее с некоторой долей изумления.

– Конечно, это не мое дело, – торопливо добавила Ирен.

– Меня не обижает вопрос, – улыбнулась Ханна. – Мне и в самом деле там не слишком нравится, совсем нет.

– Из-за Лазаруса?

– Нет. Лазарус – милый человек, и он был очень добр к нам. Когда папа попал под гребной винт, много лет назад, именно Лазарус заплатил за операцию. Если бы не он…

– Тогда в чем дело?

– Не знаю. Само место. Машины… Дом полон всяких машин, которые не спускают с тебя глаз.

– Это всего лишь игрушки.

– Попробуй поспать там хоть одну ночь. Закроешь глаза, и тут тебе тик-так, тик-так…

Девочки переглянулись.

– Тик-так, тик-так? – переспросила Ирен.

Ханна с иронией усмехнулась:

– Может, я и трусиха, но ты явно намерена остаться старой девой.

– Обожаю старых дев, – парировала Ирен.

Так потихоньку, почти незаметно, дни проходили за днями, и не успели Совели оглянуться, как в двери постучался август. Вместе с ним наступил черед летних ливней, а также скоротечных бурь, длившихся не больше двух часов. Симона была поглощена новыми заботами. Ирен привыкла к постоянному присутствию в своей жизни Ханны. Излишне говорить, что Дориан учился нырять и рисовал в воображении карты тайной географии Греты Гарбо.

Однажды Ирен с Ханной решили прогуляться по Английскому пляжу. Это был один из тех августовских дней, когда после ночного дождя на небе теснились замки из кучевых облаков, величаво проплывавшие над синей сверкающей гладью моря. Минуло полтора месяца с тех пор, как семейство Совель переехало в Голубую лагуну. И казалось, будто неожиданностям уже не осталось места. Однако сюрпризы только начинались.

В ярких лучах полуденного солнца отчетливо виднелись следы, цепочкой тянувшиеся вдоль линии прибоя, будто их отчеканили на белой пластине песка. Вдалеке в порту, словно миражи, над водой то появлялись, то исчезали корабельные мачты.

Тонкий, как пыль, песок стелился бескрайней пеленой. Посреди необъятной пустыни, на остове старой лодки, утонувшем в песке, сидели Ирен и Ханна. Их окружала стайка маленьких синих птичек, которые гнездились где-то в белоснежных дюнах.

– Почему это место называют Английским пляжем? – спросила Ирен, обозревая безлюдное пространство, пролегавшее между городком и мысом.

– В хижине на пляже много лет жил старый художник, англичанин. У бедняги было больше долгов, чем кисточек. В обмен на одежду и еду он дарил местным жителям свои картины. Три года назад он умер. Его похоронили здесь, на берегу, где он провел всю жизнь, – объяснила Ханна.

– Будь моя воля, я тоже хотела бы, чтобы меня похоронили в таком прекрасном месте.

– Веселые мысли, нечего сказать, – шутливо заметила Ханна с оттенком укоризны в голосе.

– Но я не тороплюсь, – добавила Ирен. Взгляд ее задержался на маленькой яхте, которая рассекала волны в сотне метров от береговой кромки.

– Уфф… – пробормотала подруга. – А вот и он, одинокий морской волк. И дня не смог вытерпеть без своей лодки.

– Кто?

– Отец с кузеном вчера сошли на берег со шхуны, – ответила Ханна. – Отец все еще спит, а братец… Он неисправим.

Ирен снова обратилась к морю, с новым интересом посмотрев на яхту, скользившую по водам лагуны.

– Мой кузен Исмаэль. Он полжизни проводит в лодке, во всяком случае, когда не работает с отцом на пристани. Но он хороший парень. Видишь медальон?

Ханна показала подружке красивый медальон на золотой цепочке, который висел у нее на шее: солнечный диск, погружавшийся в море.

– Это Исмаэль подарил…

– Прелестная вещица, – одобрила Ирен, внимательно изучив украшение.

Ханна вскочила на ноги, издав пронзительный клич и вспугнув синих птичек, которые стремглав умчались в дальний конец пляжа. Худощавая фигура за штурвалом помахала в ответ рукой, и суденышко развернулось носом к пляжу.

– Главное, не задавай ему вопросов о яхте, – предостерегла Ханна. – А если он сам заведет о ней речь, не спрашивай, как он ее сделал. Он может часами разглагольствовать на эту тему.

– Семейная черта…

Ханна метнула на подругу гневный взгляд.

– Пожалуй, я брошу тебя тут, на пляже, на съедение ракам.

– Извини.

– Ладно уж. Но если я тебе кажусь болтливой, ты еще не знаешь моей крестной. На ее фоне все члены нашего семейства немы как рыбы.

– С удовольствием познакомлюсь с ней.

– О да, – откликнулась Ханна, не сдержав лукавой улыбки.

Яхта Исмаэля легко и чисто преодолела линию прибоя, и киль лодки вошел в песок, точно нож в масло. Юноша поспешил отдать фалы и ловко, в считанные секунды спустил парус до основания мачты. Сказывалась сноровка. Спрыгнув на берег, Исмаэль невольно смерил Ирен с ног до головы любопытным взглядом, причем его выразительность ничуть не уступала навигационным навыкам юноши. Ханна закатила глаза, издевательски высунув кончик языка, и поспешила провести церемонию представления, на свой лад, конечно.

– Исмаэль, это моя подруга Ирен, – мило прощебетала она, – но есть ее не обязательно.

Парень толкнул локтем кузину и протянул руку Ирен:

– Привет…

Непринужденный жест сопровождался смущенной искренней улыбкой. Ирен тоже подала ему руку.

– Спокойно, он не идиот. Таким способом кузен сообщает, что счастлив познакомиться и все прочее, – прокомментировала Ханна.

– Сестра говорит так много, что иногда мне кажется, что ей когда-нибудь не хватит словаря, – отшутился Исмаэль. – Полагаю, она тебя уже предупредила, чтобы ты не спрашивала меня о яхте…

– Нет, конечно, – осторожно сказала Ирен.

– О да. Ханна считает, что ни о чем другом я не умею разговаривать.

– Сети и снасти ничуть не лучше, но когда дело касается яхты, тушите свет.

Ирен, забавляясь, слушала их пикировку, обоим доставлявшую удовольствие. Шпильки ребят были беззлобными, во всяком случае, остроты в них содержалось ровно столько, сколько нужно, чтобы приправить щепоткой перца повседневную рутину.

– Насколько я понял, вы поселились в Доме-на-Мысе, – промолвил Исмаэль.

Ирен обратила все внимание на юношу и наконец рассмотрела его как следует. Выглядел он на свои шестнадцать лет. Кожа и волосы свидетельствовали о том, что Исмаэль очень много времени проводил в море. Телосложение выдавало, что в порту он занимался тяжелой физической работой, а его руки и плечи покрывала сетка мелких шрамов, несвойственных парижским юнцам. Правую ногу рассекал более грубый и длинный рубец, начинавшийся чуть выше колена и спускавшийся к щиколотке. Ирен стало любопытно, как он получил это боевое ранение. Наконец Ирен встретилась с юношей взглядом. Она подумала, что глаза у него особенные. Большие и светлые, они действительно выделяли его в массе сверстников. Казалось, за внимательным, вдумчивым взглядом, подернутым печалью, скрывается целый мир, сложный и таинственный. Ирен встречала похожие глаза у безымянных солдат, с которыми всего на три минуты ее сводили ритмы третьесортного оркестра. В глубине солдатских глаз прятались страх, грусть или горечь.

– Дорогая, ты заснула? – вернула ее на землю Ханна.

– Думала о том, что я опаздываю. Мама будет волноваться.

– Твоя мама наверняка счастлива, что ее на пару часов оставили в покое, но дело твое, – сказала Ханна.

– Могу подбросить тебя на яхте, если хочешь, – предложил Исмаэль. – Около Дома-на-Мысе среди скал есть небольшой причал.

Ирен посмотрела на Ханну с немым вопросом.

– Если откажешься, то разобьешь ему сердце. Кузен не стал бы приглашать на свою яхту даже Грету Гарбо.

– А ты не поедешь? – смутилась Ирен.

– Ни за какие деньги я не сяду в эту посудину. Кроме того, у меня выходной и сегодня вечером танцы на площади. А на твоем месте я бы подумала. Лучшие кадры находятся на суше. Это тебе говорит дочь рыбака. Господи, что это я. Давай, вперед. А ты, моряк, постарайся доставить мою подругу в порт в целости и сохранности. Понятно?

Как выяснилось, яхта называлась «Кеанеос», по крайней мере так гласила надпись на борту. Она направилась в море, расправляя на ветру белые паруса и разворачиваясь носом в сторону мыса.

Маневрируя, Исмаэль застенчиво улыбался девочке. Он сел у штурвала лишь тогда, когда суденышко ровно легло на курс по течению. Ирен вцепилась обеими руками в скамейку. Она чувствовала кожей освежающую влагу брызг, которыми осыпал их бриз. Паруса туго наполнились ветром, с силой толкавшим яхту вперед, и Ханна превратилась в крошечную фигурку, махавшую им вслед с берега. Скорость, с какой яхта неслась по воде, и музыка волн, ударявших в борта, пробуждали в душе желание смеяться без всякой причины.

– В первый раз? – спросил Исмаэль. – На яхте, я имею в виду.

Ирен кивнула.

– Ни на что не похоже, правда?

Девочка снова кивнула, улыбаясь, не в силах отвести взгляд от длинного шрама на ноге Исмаэля.

– Угорь, – пояснил юноша. – Это долгая история.

Ирен запрокинула голову и посмотрела вдаль на силуэт Кравенмора, видневшийся над густыми кронами деревьев.

– Что означает название твоей яхты?

– Это по-гречески. Keaneos. Циан, – загадочно ответил Исмаэль.

Ирен нахмурилась, не понимая, и он продолжил:

– Греки употребляли это слово для обозначения ярко-синего или сине-зеленого цвета, цвета морской волны. Упоминая о море, Гомер сравнивает его цвет с темным вином. Это его слово – keaneos.

– Я гляжу, что ты можешь поговорить и о других вещах, кроме сетей и лодки.

– Стараюсь.

– Кто тебя учил?

– Судовождению? Я сам.

– Нет, я о греках…

– Мой отец обожал историю. У меня сохранились кое-какие его книги…

Ирен промолчала.

– Ханна наверняка тебе рассказала, что мои родители погибли.

Ирен ограничилась кивком. Островок с маяком поднимался из волн всего в паре сотен метров от яхты. Ирен завороженно смотрела на него.

– Маяк бездействует уже много лет. Теперь используется тот, что стоит в порту Голубой лагуны, – сообщил юноша.

– И никто больше не приплывает на остров? – задала вопрос Ирен.

Исмаэль покачал головой.

– Совсем?

– Тебе нравятся истории о привидениях? – спросил он вместо ответа.

– Смотря какие…

– Местные жители верят, будто остров заколдован или что-то вроде того. Говорят, давным-давно около маяка утонула женщина. Некоторые с тех пор у берегов острова видят огни. В конце концов в каждом городе есть свои предания, и наш не хуже других.

– Огни?

– Сентябрьские огни, – пояснил Исмаэль. В тот момент они уже миновали островок, оставив его за правым бортом. – Согласно легенде, если можно так выразиться, это случилось в конце лета. Однажды ночью, в разгар городского карнавала, на причале появилась женщина в маскарадном костюме. Многие видели, как она села в ялик и поплыла в открытое море. Одни утверждали, что она спешила на тайное свидание с возлюбленным на островном маяке. Другие подозревали, будто она бежала от правосудия, совершив тяжкое преступление… Понимаешь, любая из версий выглядела правдоподобно, поскольку на самом деле никто не знал, кто она. Ее лицо скрывалось под маской. И вот, когда дама пересекала лагуну, внезапно разразилась ужасная буря. Ветер погнал лодку на скалы, и суденышко разнесло в щепки. Таинственная женщина без лица утонула, во всяком случае, тела ее не нашли. Через несколько дней прилив вынес на берег разбитую маску. Говорят, что с тех пор по вечерам на исходе лета на острове загораются огни…

– Дух той женщины…

– Ну да… Пытается завершить неоконченное плавание и все же добраться до острова… Таково предание.

– И это правда?

– Как и все истории о привидениях. Ты либо в них веришь, либо нет.

– А ты веришь? – не унималась Ирен.

– Я верю только своим глазам.

– Практичный моряк.

– Вроде того.

Ирен обернулась и с трепетом посмотрела на остров. Волны с силой бились о скалы. Треснувшие стекла в башне маяка преломляли свет, разлагая его на все краски спектра. Возникала фантастическая радуга, исчезавшая в пелене брызг, обдававших волнорез.

– Ты бывал там когда-нибудь? – спросила Ирен.

– На островке?

Исмаэль вытравил шкот. С поворотом руля яхта накренилась на левый борт и, встав поперек течения, приходившего из пролива, нацелилась на мыс.

– Наверное, тебе хочется сплавать туда, – высказал предположение Исмаэль, – на островок.

– А можно?

– Сделать можно все. Вопрос в том, хватит ли на это смелости, – отозвался Исмаэль с вызывающей улыбкой.

Ирен выдержала его взгляд.

– Когда?

– В ближайшую субботу. На моей яхте.

– Вдвоем?

– Вдвоем. Но если ты боишься…

– Я не боюсь, – перебила Ирен.

– Тогда в субботу. Я подхвачу тебя в полдень на причале.

Ирен посмотрела на берег. Дом-на-Мысе возвышался на крутом обрыве. На веранде стоял Дориан и наблюдал за яхтой с нескрываемым любопытством.

– Мой брат Дориан. Может, поднимешься и познакомишься с моей мамой?

– Меня не стоит знакомить с семьей, я не гожусь для этого.

– Значит, в другой раз.

Яхта скользнула в небольшую естественную бухточку, приютившуюся среди утесов у подножия обрыва, где стоял Дом-на-Мысе. С ловкостью, обретенной в результате длительной практики, юноша убрал парус и, положившись на сильное течение, позволил ему подвести судно к причалу. Взяв конец троса, Исмаэль спрыгнул на берег, чтобы пришвартовать яхту. Закрепив ее как следует, он протянул руку Ирен.

– Ведь Гомер был слепым. Как он мог узнать, какого цвета море? – спросила девочка.

Исмаэль ухватил ее за локти, сильным резким движением поднял в воздух и перенес на причал.

– Еще одна причина, чтобы доверять только своим глазам, – ответил юноша. Он все еще держал Ирен за руку.

Ирен вспомнились слова Лазаруса, сказанные им в первый вечер в Кравенморе.

– Иногда глаза подводят, – возразила она.

– Только не меня.

– Спасибо за прогулку.

Исмаэль кивнул, неохотно выпустив руку девочки.

– Увидимся в субботу.

– До субботы.

Исмаэль снова запрыгнул на палубу, отвязал трос и позволил течению отнести яхту от причала. Тем временем сам он вновь поднял паруса. Ветер помчал яхту к устью бухточки. Не прошло и нескольких секунд, как «Кеанеос» вышла в воды лагуны, подпрыгивая на волнах.

Ирен стояла на пристани и смотрела, как исчезает на просторах залива белый парус. В какой-то момент она поймала себя на том, что все еще улыбается, а руки подозрительно покрылись мурашками. И тогда ей стало понятно, что предстоящая неделя окажется очень и очень долгой.

4. Тени и тайны

В календаре Голубой лагуны существовало только два времени года: лето и остальные месяцы. Летом обитатели города утраивали рабочие часы. Они снабжали всем необходимым окрестные прибрежные курорты, где находились водолечебницы и туристы и куда съезжались жители больших городов в поисках пляжей, солнца и сельской скуки. Булочники, кустари, портные, плотники, каменщики и представители прочих профессий всецело зависели от трех месяцев в году, когда солнце щедро заливало побережье Нормандии. В течение тринадцати или четырнадцати недель местное население превращалось в трудолюбивых муравьев, чтобы получить возможность остаток года тихо и спокойно жить, как скромные цикады. Самые напряженные дни выдавались как раз в начале августа. В первой половине месяца спрос на разного рода продукцию взлетал от нуля до небес.

Одним из немногих, кто выбивался из общего графика, был Кристиан Юпер. Он, подобно другим владельцам рыболовецких судов, разделял судьбу муравья двенадцать месяцев в году. Мрачные мысли на эту тему регулярно посещали потомственного рыбака каждое лето в одно и то же время, а именно в те дни, когда он видел, как поднимали паруса все соседи в округе. Тогда он начинал сомневаться, что выбрал правильный путь в жизни. Он спрашивал себя, не разумнее ли было, нарушив традиции семи поколений, обзавестись гостиницей, стать торговцем или освоить любую другую профессию. Может, тогда его дочери Ханне не пришлось бы всю неделю от звонка до звонка прислуживать в Кравенморе. Может, тогда свидания с женой длились бы дольше тридцати минут в день – пятнадцати утром и пятнадцати вечером.

Исмаэль поглядывал на дядю, пока они вместе занимались ремонтом водяной помпы на шхуне. Задумчивое выражение лица выдавало рыбака с головой.

– Ты мог бы открыть мастерскую корабельного снаряжения, – заметил Исмаэль.

Дядя только крякнул в ответ.

– Или продать шхуну и вложить деньги в магазин месье Дидье. Он уже шесть лет тебя уговаривает, – продолжал юноша.

Дядя прервал работу и уставился на племянника. Тринадцать лет он был Исмаэлю вместо отца. И за эти годы ничуть не изменилось главное, то, что больше всего нравилось Юперу в мальчике и одновременно пугало: поразительное и неистребимое сходство Исмаэля с покойным родителем, включая стремление высказывать свое мнение, когда его никто не спрашивал.

– Возможно, все это следует сделать тебе, – отозвался Кристиан. – Мне скоро стукнет пятьдесят. В таком возрасте люди не меняют своих занятий.

– Тогда почему ты жалуешься?

– А кто не жалуется?

Исмаэль пожал плечами. Оба вновь сосредоточились на водяном насосе.

– Ну и ладно. Больше ни слова тебе не скажу, – пробормотал Исмаэль.

– Мы не можем себе позволить такой роскоши. Подкрути-ка натяжное устройство.

– Оно безнадежно. Нужно менять насос. Однажды он нас угробит.

Юпер изобразил сладчайшую улыбку, обычно предназначавшуюся служащим таможни, портовым властям и прочей разномастной чиновничьей братии.

– Помпа принадлежала моему отцу. А до него – деду. А еще раньше…

– О чем я и говорю, – перебил Исмаэль. – От нее было бы больше толка в музее, чем здесь.

– Аминь.

– Я прав. И ты это знаешь.

Исмаэль умел выводить дядю из себя и делал это с удовольствием. С бо́льшим удовольствием он, пожалуй, только ходил на своей яхте.

– Я не собираюсь спорить дальше. Точка. Конец. Хватит.

На случай если остались неясности, Юпер наглядно подтвердил свои слова, энергично повернув гаечный ключ.

Внезапно в кишках насоса раздался подозрительный скрежет. Юпер широко улыбнулся юноше. Через две секунды крышка шкива натяжного устройства, которую они только что приладили, сорвалась с места и, описав параболу, просвистела у них над головой. За крышкой по той же траектории отправилась на высокой скорости деталь, напоминавшая поршень, затем полный комплект гаек и неопознанные железяки. Дядя с племянником следили за полетом металлолома, пока он не приземлился довольно неделикатно – на палубу соседнего судна, барку Жерара Пико, бывшего боксера с торсом быка и мозгами планктона. Пико обозрел обломки и с недоумением уставился на небо. Юпер с Исмаэлем переглянулись.

– Сомневаюсь, что мы заметим разницу, – вы сказался Исмаэль.

– Когда мне понадобится твое мнение…

– Ты спросишь. Договорились. Кстати, ты не возражаешь, если в субботу я возьму выходной? Я собирался кое-что отремонтировать на яхте.

– Твой ремонт, случайно, не белокурый с зелеными глазами и ростом метр семьдесят? – поинтересовался Юпер и посмотрел на племянника с хитрой улыбкой.

– Новости разносятся быстро, – пробормотал Исмаэль.

– Когда речь идет о твоей кузине, они летят на крыльях, дорогой племянничек. Как зовут даму?

– Ирен.

– Понятно.

– Нечего и понимать.

– Посмотрим.

– Она симпатичная, вот и все.

– «Симпатичная, вот и все», – повторил Юпер, передразнивая равнодушный тон племянника.

– Забудь. Это была плохая идея. Я поработаю в субботу, – оборвал его Исмаэль.

– Тем более что нужно почистить трюм. Там давно завалялась протухшая рыба, и воняет она адски.

– Прекрасно.

Юпер расхохотался:

– Такой же упрямец, как и твой отец. Нравится тебе девушка или нет?

– Еще чего.

– Нечего мне грубить, Ромео. Я втрое тебя старше. Так нравится или нет?

Юноша пожал плечами. Его щеки наливались розовым цветом, как спелые персики. Наконец он пробормотал что-то нечленораздельное.

– Переведи, – потребовал дядя.

– Я сказал – да. Наверное. Я ее почти не знаю.

– Сойдет. Это намного больше, чем я мог сказать о твоей тетке, когда увидел ее в первый раз. А Бог свидетель, что она святая.

– Когда была девушкой?

– Лучше не начинай, а то проведешь субботу в трюме, – пригрозил Юпер.

Исмаэль кивнул и принялся собирать инструменты. Дядя вытирал испачканные машинным маслом руки, искоса поглядывая на племянника. В последний раз тот проявил интерес к девушке довольно давно. Ее звали Лаура, и она была дочерью коммивояжера из Бордо. С тех пор прошло почти два года. Насколько можно было судить, не пытаясь проникнуть в его сокровенные мысли, единственной любовью племянника были море и, пожалуй, одиночество. Наверное, это какая-то особенная девушка.

– До пятницы я вычищу трюм, – объявил Исмаэль.

Вечером, когда дядя с племянником сошли на пристань, собравшись идти домой, их сосед Пико все еще изучал загадочные обломки, решая вопрос, что они означают. Неужто тем летом пошли гаечные дожди? А может, небо посылало ему какой-то знак?

С наступлением августа у членов семейства Совель появилось стойкое ощущение, будто они прожили в Голубой лагуне не меньше года. Те, кто еще не был знаком с новоселами лично, знали всю их подноготную благодаря ораторскому искусству Ханны и Элизабет Юпер, ее матери. Имело место удивительное явление на грани сверхъестественной пронырливости и волшебства: новости достигали пекарни, где работала женщина, раньше, чем они успевали произойти. Ни радио, ни газеты не могли соперничать с заведением Элизабет Юпер. Горячие, с пылу с жару круассаны и новости предлагались от рассвета до заката. Таким образом, к пятнице о внезапно вспыхнувшей любви между Исмаэлем Юпером и приезжей Ирен Совель не знали только рыбы и сами «влюбленные». Не имело значения, что уже было и что еще будет. Коротенькое плавание на яхте от Английского пляжа до Дома-на-Мысе прочно заняло свое место в анналах лета 1937 года.

В действительности же первые недели августа в Голубой лагуне пролетели как одно мгновение. Симона наконец составила себе полное представление о Кравенморе. Список неотложных дел по хозяйству не имел конца. Одних только переговоров с местными поставщиками, проверки счетов, сведения баланса и переписки Лазаруса хватило бы на целые сутки, не считая времени, необходимого, чтобы спать и дышать. Дориан, оседлав велосипед, который Лазарус соблаговолил преподнести ему в качестве подарка на новоселье, превратился в почтового голубя Симоны. Не прошло и нескольких дней, как мальчик досконально изучил каждый камень и рытвину на дороге, огибавшей Английский пляж.

Симона начинала рабочий день, отсылая корреспонденцию, которую следовало отправить. Также она педантично рассортировывала полученные письма – в строгом соответствии с указаниями Лазаруса. На четвертушке листа она составила для себя памятку, позволявшую быстро и безболезненно уточнить тот или иной пункт чудаческих требований патрона. Симона хорошо помнила свою оплошность на третий день пребывания в Кравенморе. Тогда она случайно чуть не вскрыла одно из писем из Берлина от Даниэля Хоффмана. Выручила ее в последнюю секунду память.

Послания от Хоффмана приходили раз в девять дней с математической точностью. Пергаментные конверты всегда были запечатаны сургучом с оттиском герба в форме латинской буквы D. Очень быстро Симона привыкла выбирать их из общей массы почты и перестала задумываться о специфических условиях. В начале августа, однако, произошло некое событие, вновь возбудившее ее любопытство относительно загадочной корреспонденции герра Хоффмана.

Однажды утром Симона явилась в кабинет Лазаруса, чтобы оставить на письменном столе пачку счетов и расходных ордеров, которые прислали по почте. Она предпочитала заносить хозяину бумаги спозаранок, раньше чем кукольник спускался в кабинет. Зато потом ей не приходилось его беспокоить, мешая работать. Покойный Арман имел привычку начинать день с ревизии счетов. Пока болезнь его не подкосила.

Итак, утром Симона вошла, как обычно, в кабинет и почувствовала в воздухе запах табака. Это означало, что Лазарус засиделся прошлой ночью допоздна. Симона положила документы на стол и вдруг заметила, что в топке камина, среди остывших углей, дымится какой-то предмет. Заинтригованная, женщина приблизилась к камину и поворошила угли кочергой. Приглядевшись, она решила будто в топке лежит кипа бумаги, с которой пламя не сумело расправиться. В последний момент, уже собравшись покинуть кабинет, Симона отчетливо различила на связке бумаг в куче пепла сургучный герб. Письма! Лазарус уничтожал письма Даниэля Хоффмана, отправляя их в огонь. Симона твердо сказала себе, что мотивы действий патрона ее совершенно не касаются, какими бы они ни были. Женщина положила кочергу и вышла из комнаты, дав себе зарок больше никогда не совать нос в личные дела Лазаруса.

Ханну разбудил дождь, барабанивший в окна. Стояла полночь. Комната купалась в голубоватых сумерках, и зарницы грозы, гремевшей где-то далеко над морем, рисовали призрачные тени. На стене механически тикали ходики – экземпляр из серии говорящих часов Лазаруса. Глаза на улыбавшейся физиономии циферблата неустанно двигались слева-направо. Ханна тяжело вздохнула. Она терпеть не могла ночевать в Кравенморе.

В дневном свете дом Лазаруса Жана казался девочке музеем диковин и чудес. Но с наступлением ночи сотни механических существ, маски и роботы превращались в некую потустороннюю фауну, которая всегда бодрствовала, пристально наблюдая в темноте за происходящим, не переставая улыбаться и таращить стеклянные глаза.

Лазарус занимал одну из комнат в западном крыле, примыкавшую к покоям его жены. Часть дома, разделявшая хозяйскую половину и спальню Ханны, была населена исключительно игрушками, десятками творений рук гениального инженера. Целые роты и дивизионы игрушек размещались в каждой комнате, в каждом коридоре. В ночной тишине Ханна слышала, как работали их механические внутренности. Порой, когда ее настигала бессонница, девочка часами лежала в постели, представляя застывшие в темноте фигурки с блестящими пуговицами глаз.

Ханна снова смежила веки, и тут до нее донесся посторонний звук: монотонный стук, заглушаемый шумом дождя. Ханна встала и прошла через комнату к окну. Затянутый пеленой дождя, перед ней простирался лес башен, арок и ломаных крыш. Хищные морды горгулий исторгали в пустоту реки темной воды. Ханна ненавидела это место…

Мерный стук снова достиг ее ушей, и Ханна взглянула на окна, вереницей тянувшиеся вдоль фасада западного крыла. Похоже, ветер открыл одну из рам на третьем этаже. Занавески полоскались под дождем, и створки равномерно хлопали. Девочка прокляла судьбу. От одной мысли, что придется выходить из комнаты и через весь дом идти в западное крыло, у нее стыла кровь в жилах.

Прежде чем страх превозмог чувство долга, она надела халат и тапочки. Было темно, поэтому Ханна взяла канделябр и зажгла свечи. Пляшущие языки пламени создавали зыбкий золотисто-медный ореол. Ханна взялась за холодную ручку двери и сглотнула. В отдалении продолжало хлопать окно в нежилой и темной комнате, дожидаясь ее вмешательства.

Девочка закрыла дверь за собой и очутилась в бесконечно длинном коридоре, терявшемся в сумерках. Ханна подняла над головой канделябр и пустилась в путь. Вдоль стен галереи с обеих сторон виднелись будто парившие в воздухе неподвижные фигурки кукол Лазаруса. Ханна не смотрела по сторонам, сосредоточив взгляд впереди, и ускорила шаг. На третьем этаже хранилось довольно много старых роботов из коллекции Лазаруса, которые двигались неуклюже и порой имели черты лица гротескные или даже зловещие. Почти все они пребывали в заточении в стеклянных витринах. Периодически они оживали без предупреждения, повинуясь действию внутреннего механизма, спонтанно пробуждавшего их от летаргии.

Ханна прошла мимо мадам Сару, предсказательницы. Кукла тасовала пожелтевшими руками колоду карт Таро, выбирала одну и показывала зрителю. Девочка не смогла удержаться, как ни старалась, и посмотрела на фантом цыганки. Выточенная из дерева статуэтка ожила: глаза гадалки распахнулись, и она показала Ханне карту. Девочка поперхнулась. На карте красовалось изображение красного дьявола с факелом[23].

В нескольких метрах от цыганки покачивался из стороны в сторону торс человека в маскарадном костюме. Снова и снова автомат срывал с него маски, демонстрируя разные личины. Ханна отвела от него взгляд и поспешила дальше. Она сотни раз ходила по коридору днем. И внушала себе теперь, что это всего лишь механические куклы и не стоит обращать на них внимание. И тем более ничего не бояться.

Утешая себя подобными мыслями, Ханна свернула в проход, который вел в западное крыло. С одной стороны галереи почетное место занимал миниатюрный оркестр Маэстро Фиретти. За монетку музыканты оркестра начинали играть забавную вариацию «Турецкого марша» Моцарта.

Ханна остановилась у последней по коридору двери огромного массивного полотна из резного дуба. На дверях Кравенмора не было ни одного одинакового рельефа – все они представляли разные сценки из знаменитых сказок. Сочинения братьев Гримм обрели бессмертие в изделиях резчиков по дереву. Впрочем, Ханне резные рельефы казались ужасными. В доме нашлось бы немало комнат, куда не ступала ее нога. В эту комнату Ханна тоже никогда не заходила и не пошла бы ни за что, если бы необходимость не вынуждала ее.

Окно хлопало за тяжелой дубовой дверью. Холодное дыхание ночи просачивалось сквозь дверные щели, овевая кожу. Ханна в последний раз оглянулась назад, бросив тоскливый взгляд вдоль коридора. Лица оркестрантов были обращены в темноту. Отчетливо слышались журчание воды и шум дождя – словно тысячи паучков бегали по крыше Кравенмора. Девочка глубоко вздохнула и, повернув круглую ручку, несмело вошла в комнату.

На нее налетел порыв студеного ветра, захлопнув за спиной дверь и погасив свечи. Легкие кисейные занавески пропитались водой и унылым саваном колыхались на сквозняке. Ханна сделала несколько шагов и поторопилась закрыть окно, задвинув щеколду, которую сорвал ветер. Девочка пошарила в кармане халата и достала дрожащими пальцами коробок спичек, чтобы снова зажечь свечи. В их неровном мерцании тени вокруг обретали жизнь. За ажурной вязью теней тусклый свет позволил рассмотреть помещение, больше всего походившее, по мнению Ханны, на комнату ребенка. Рядом с письменным столом находилась кроватка, под ней ровненько, как по линейке, стояли ботиночки. На стуле была сложена детская одежда и лежали книги. На спинке кровати висело миниатюрное распятие.

Ханна немного походила по комнате. Нечто странное, неправильное таилось в этих вещах и мебели, хотя ей не удавалось уловить, что именно вызывало недоумение. Она снова обвела взглядом помещение. В Кравенморе нет и не было детей. Зачем тогда приготовили детскую?

Внезапно Ханну осенило. Она поняла, что ее насторожило с самого начала. Ни порядок, ни чрезмерная опрятность. Это представлялось настолько простым, настолько естественным, что даже в голову не приходило задуматься о подобном пустяке. Комната предназначалась для ребенка. Но кое-чего не хватало… Игрушек. В комнате не было ни одной игрушки.

Ханна подняла повыше канделябр и обнаружила на стене целую галерею газетных вырезок и каких-то картинок. Она поставила подсвечник на детский письменный стол и шагнула к панно, чтобы рассмотреть его поближе. Стену занимал коллаж из старых фотографий, газетных и журнальных вырезок. На одном из портретов привлекало внимание бледное лицо женщины с резкими грубыми чертами лица и черными тревожными глазами. Это же лицо появлялось и на других снимках. На одном из них дама держала на руках ребенка. Ханна с интересом изучила ее портрет.

Затем взгляд девочки скользнул дальше по стене и остановился на подборке старых газетных статей, заголовки которых, казалось, не имели никакой связи между собой. Газеты сообщали о страшном пожаре на одной из фабрик Парижа. А также об исчезновении некоего господина по имени Хоффман во время катастрофы. Навязчивый дух трагедии будто пропитал всю коллекцию вырезок. Размещенные ровными рядами, бумажные прямоугольники походили на мемориальные доски на стене кладбища воспоминаний и отголосков прошлого. В центре композиции, в окружении десятков других поблекших, выцветших страниц, находился титульный лист газеты, датированной 1890-м годом. На нем была представлена большая фотография маленького мальчика с глазами, полными страха, – глазами за травленного животного.

Снимок потряс Ханну до глубины души. Взгляд ребенка как будто говорил о том, что в свои шесть-семь лет малыш изведал такую бездну ужаса, которая ей и не снилась. Ханна почувствовала холод, леденящий холод, исходивший из глубин ее существа. Она попыталась разобрать полустертый текст, сопровождавший портрет. «Найден восьмилетний мальчик, просидевший семь дней в запертом темном подвале в полном одиночестве», – сообщала подпись под фотографией. Ханна снова всмотрелась в лицо малыша. Его черты показались смутно знакомыми или, возможно, выражение глаз…

Именно в этот момент Ханне почудилось, будто она услышала голос – невнятный шепот за спиной. Она обернулась, но в комнате по-прежнему никого не было. У девочки вырвался вздох облегчения. Дымный свет, исходивший от пламени свечей, улавливал в воздухе мириады мельчайших частиц пыли, распространяясь по комнате клубами красноватого тумана. Ханна подошла к окну и пальцами протерла себе глазок на запотевшем стекле. Лес окутывала пелена тумана. В кабинете Лазаруса в конце западного крыла горела лампа. В теплом золотистом сиянии, пробивавшемся сквозь занавески, угадывался силуэт хозяина. Тонкий луч света проник сквозь протертый на стекле глазок, и прозрачная нить протянулась по комнате.

Голос зазвучал снова, на сей раз ближе и отчетливее. Он звал Ханну по имени. Девочка повернулась, тревожно вглядываясь в сумрак, растекавшийся по углам комнаты. И тут она впервые приметила тускло поблескивавший хрустальный флакон. Черный, как обсидиан, флакон покоился в крошечной нише в стене, испуская радужные блики.

Девочка настороженно приблизилась к нише и принялась разглядывать флакон. На первый взгляд он походил на склянку духов, но ей еще не доводилось видеть ни такой красивой бутылочки, ни хрусталя, ограненного столь искусно. Над пробкой, имевшей форму приз мы, поднималась радуга. Ханна почувствовала непреодолимое желание взять в руки эту драгоценность и погладить изумительно тонкие грани хрусталя.

С величайшей осторожностью она обняла флакон ладонями. Сосуд весил больше, чем она ожидала, и хрусталь оказался на ощупь таким холодным, что рукам даже стало больно. Девочка поднесла бутылочку к глазам, попытавшись рассмотреть, что находится внутри. Но все, что она увидела, – это непроницаемая чернота. Однако когда Ханна подняла флакон повыше и взглянула на стекло на просвет, ей почудилось какое-то движение, будто внутри перетекала густая жидкость. Может, духи…

Дрожащими пальцами она схватила граненую хрустальную пробку. Во флаконе явно что-то плескалось. Ханна поколебалась мгновение. Но совершенная форма предмета сулила неземной аромат. Девочка с трудом повернула пробку. Темнота в недрах сосуда вновь за трепетала, но Ханна больше не обращала на это внимания. Наконец пробка подалась ее усилиям.

Неописуемый вой – свист газа, вырвавшегося под давлением, – наполнил комнату. Не прошло и секунды, как черная масса, истекавшая из горлышка бутылочки, расплылась в воздухе подобно пятну чернил в озере. Ханна ощутила дрожь в руках и услышала шепчущий, будто обволакивающий голос. Вновь взглянув на флакон, она убедилась, что стекло стало совершенно прозрачным, и, что бы в сосуде ни находилось прежде, оно вырвалось на свободу благодаря ей. Девочка аккуратно вернула флакон на место. В комнате потянуло холодом, возник сквозняк, погасивший свечи одну за другой. По мере того как темнота завоевывала пространство комнаты, чуждое присутствие в сумерках становилось все очевиднее. Непроницаемый силуэт вырастал на стене, раскрашивая ее черным.

Тень.

Ханна медленно попятилась к двери. Трясущиеся руки нащупали прохладный металл ручки за спиной. Ханна тихонько отворила дверь, напряженно вглядываясь в темноту, и приготовилась бежать со всех ног. Нечто приближалось к ней, она это чувствовала.

Девочка дернула ручку, чтобы закрыть дверь, но цепочка, висевшая на шее, зацепилась за резьбу на филенке. Одновременно позади послышался леденящий кровь низкий звук, словно зашипела огромная змея. Ханна зарыдала от страха. Цепочка лопнула, и девочка услышала, как медальон со звоном покатился по полу, нырнув в темноту. Освободившись, Ханна повернулась лицом к затененному коридору. В конце невероятно длинного туннеля, простиравшегося перед ней, девочка заметила открытую дверь, которая вела на лестницу соседнего крыла. Снова раздалось глухое шипение, на сей раз оно прозвучало ближе. Ханна помчалась к выходу на лестницу. И тотчас из темноты донесся шорох, который она идентифицировала как звук повернувшейся дверной ручки. Ужас исторг вопль из ее груди, и девочка бросилась бежать по лестнице.

Спуск на первый этаж длился вечность. Ханна прыгала через три ступеньки, задыхаясь и пытаясь не споткнуться. Когда она добралась до двери, выходившей в сад позади Кравенмора, колени и лодыжки были избиты до синяков, но боли она почти не чувствовала. Адреналин стремительно растекался по венам, побуждая бежать без передышки. Дверь, которой никто никогда не пользовался, была заперта. Ханна ударила в стекло локтем и сумела открыть ее с улицы. Она глубоко порезала руку, но ощутила рану, только нырнув в темноту сада.

Ханна побежала во весь дух к опушке леса. Свежий ночной воздух трепал мокрую от холодного пота одежду, прилипавшую к телу. Прежде чем ступить на тропинку, пересекавшую чащу, Ханна обернулась посмотреть на дом, со страхом ожидая увидеть в темноте сада своего преследователя. Но призрак не гнался за ней. Девочка глубоко вздохнула. Холодный воздух обжег горло, и в легкие будто вонзился раскаленный гвоздь. Ханна уже собралась двигаться дальше, когда заметила силуэт, распластавшийся на фасаде Кравенмора. На черном полотне из мрака вылепилось объемное лицо, и Тень стала спускаться, точно огромный паук, лавируя между горгульями.

Ханна припустилась бежать по лабиринту темноты, пролегавшему по лесу. Луна улыбалась в просветах между кронами деревьев, окрашивая ночную дымку в бледно-голубые тона. Ветер дирижировал хором шелестящих голосов сотен тысяч листьев. Деревья окаменелыми призраками вставали на пути и угрожающе тянули к ней ветви, похожие на жадные лапы. Девочка бежала изо всех сил на просвет, маячивший в конце заколдованного туннеля, к брезжившему выходу, который казался тем дальше, чем упорнее она стремилась к нему.

Возникший в чаще гул наполнил лес. Продираясь сквозь заросли, Тень сносила все на своем пути, подобно смертоносному тарану пробивалась к девочке. Крик застревал в горле. Ветви, сучки и колючки исцарапали в кровь руки, плечи и лицо Ханны. Усталость стучала в грудь, как деревянная кувалда, затуманивая разум. Внутренний голос коварно уговаривал сдаться на милость изнеможения, лечь и подо ждать… Но Ханна знала, что нужно бежать. Она должна выбраться из этого места. Еще несколько метров, и она окажется на дороге, которая ведет в город. Там она могла найти машину, кого-нибудь, кто подвезет ее и поможет. Стоит пересечь кромку леса, и она будет спасена.

Далекий свет фар машины, ехавшей вдоль Английского пляжа, мазнул темноту чащи. Ханна собралась с силами и закричала, призывая на помощь. У нее за спиной из зарослей вырвался ураган и взметнулся вверх, к верхушкам деревьев. Ханна запрокинула голову и посмотрела на густую крону, застилавшую луну. Тень медленно расправляла крылья. Девочка в последний раз вскрикнула. Пролившись дождем дегтя, тень рухнула на Ханну с высоты. Девочка закрыла глаза и представила лицо матери, улыбчивой и разговорчивой.

Мгновение спустя она почувствовала, как холодное дыхание Тени коснулось лица.

5. Крепость, окутанная туманом

В условленное время яхта Исмаэля выскользнула из дымки, кисейным пологом стелившейся над поверхностью лагуны. Ирен с матерью спокойно сидели на веранде и с наслаждением пили утренний кофе с молоком. Мать и дочь посмотрели друг на друга.

– Нет необходимости напоминать тебе… – начала Симона.

– Нет необходимости, – перебила Ирен.

– Когда мы с тобой в последний раз говорили о мальчиках? – спросила мать.

– Когда мне исполнилось семь лет и наш сосед Клод уговорил меня отдать ему юбку в обмен на штаны.

– Маленький паршивец.

– Ему было всего пять, мама.

– Если они таковы в пять, то представь, какими они становятся в пятнадцать.

– Шестнадцать.

Симона вздохнула. Шестнадцать лет, подумать только. Дочь собиралась уплыть со старым морским волком.

– Тогда мы ведем речь о взрослом человеке.

– Он всего на год с хвостиком старше меня. Когда ты перестанешь меня опекать?

– Ты желторотый птенец.

Ирен снисходительно улыбнулась матери. Надсмотрщика из Симоны не получилось бы.

– Успокойся, мама. Я знаю, что делаю.

– Это меня и пугает.

Яхта проскочила тесное устье бухточки. Исмаэль отсалютовал, приветствуя дам с палубы. Симона смотрела на юношу, настороженно вскинув брови.

– Почему бы ему не подняться сюда? Ты бы нас познакомила.

– Мама…

Симона сдалась. В конце концов она и не надеялась, что подобная уловка сработает.

– Ты хочешь от меня что-нибудь услышать? – спросила Симона, явно капитулируя.

Ирен поцеловала мать в щеку.

– Пожелай мне хорошо провести день.

Не дожидаясь ответа, Ирен побежала к пристани. Симона наблюдала, как дочь ухватилась за руку незнакомца (на ее придирчивый взгляд, на мальчика он совсем не походил) и прыгнула на борт яхты. Когда Ирен повернулась и помахала матери, Симона выдавила улыбку и махнула в ответ. Она следила, как яхта удалялась по направлению к лагуне, залитая яркими умиротворяющими лучами солнца. На перилах веранды сидела чайка – возможно, тоже мать, переживавшая трудный момент, – и смотрела на женщину со смирением во взоре.

– Несправедливо, – обратилась Симона к чайке. – Когда дети рождаются, никто не предупреждает, что потом они начинают делать то, что когда-то давно делал ты сам.

Птицу нисколько не тронули ее сетования, и она последовала примеру Ирен: расправила крылья и улетела. Симона посмеялась над своей наивностью и решила, что пора отправляться в Кравенмор. «Работа лечит все», – подумала она.

Яхта легко скользила по волнам. Берег незаметно превратился в тонкую светлую линию, отделявшую землю от неба. Восточный ветер наполнял паруса «Кеанеос», и нос яхты рассекал хрустальную, сверкавшую изумрудными бликами поверхность воды, сквозь которую просвечивало дно. Весь опыт морских путешествий сводился у Ирен к короткому плаванию от Английского пляжа к мысу, совершенному несколько дней назад. И теперь девочка с замиранием сердца созерцала завораживавшую красоту лагуны, которая открылась с новой точки зрения. Дом-на-Мысе уменьшился до размеров белой точки среди скал, а разноцветные фасады городских домов мерцали в лучах, отражавшихся от поверхности моря. Вдали спешили к горизонту последние тучи, догоняя грозовой фронт. Ирен смежила веки и прислушалась к голосу моря. Когда она снова открыла глаза, картина осталась прежней. Окружавшая девочку красота была настоящей.

После того как яхта легла на курс, у Исмаэля не осталось других дел, кроме как разглядывать Ирен, совершенно околдованную великолепием морского простора. С научной дотошностью Исмаэль начал изучение с белых, не тронутых загаром лодыжек. Неторопливо и добросовестно он проложил маршрут дальше, вплоть до первой остановки, задержавшись взглядом на верхней части бедер, которую с необычайной дерзостью обвивала тонкая ткань юбки. Тогда юноша продолжил путешествие, в полной мере оценив удачную топографию стройного девичьего тела. Исследование заняло бесконечно много времени. Неожиданно встретившись глазами с Ирен, Исмаэль сообразил, что подробный осмотр не остался для нее не замеченным.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– О ветре, – солгал он как ни в чем не бывало. – Ветер меняется, смещается в южном направлении. Такое происходит, когда идет шторм. Я подумал, что тебе понравится, если мы сначала сплаваем за мыс. Зрелище потрясающее.

– Зрелище чего? – невинно спросила Ирен.

Теперь сомнений не оставалось. Исмаэль понял, что девушка над ним подшучивает. Не обращая внимания на ее шпильку, он повел яхту к крайней точке течения, которое огибало рифы в миле от мыса. Как только судно миновало порог, перед ними открылось безграничное пространство широкого пустынного и дикого пляжа. Он простирался до границы голубоватой дымки, курившейся вокруг горы Сен-Мишель – крепости, окутанной туманной пеленой.

– Это Черная лагуна, – пояснил Исмаэль. – Она получила такое название потому, что глубина здесь намного больше, чем в Голубой лагуне. Там белое песчаное дно и всего метров семь-восемь ниже уровня воды. Эллинг.

Морская терминология была пустым звуком для Ирен, но первозданная красота этого места вызывала у нее благоговейное чувство, и от восторга по коже бежали мурашки. Ее внимание привлекла глубокая каверна в скале, похожая на отверстую пасть хищника, пытавшегося выпить море.

– За рифами небольшая овальная бухта. Течение туда не доходит, и с морем бухточка соединяется узкой расселиной. С противоположного ее края находится Пещера Летучих Мышей. Видишь, туннель, уходящий в толщу утеса? Говорят, в 1746 году буря прибила к этим скалам пиратский галеон. Останки корабля и пиратов и по сей день лежат там на дне.

Ирен недоверчиво посмотрела на спутника. Исмаэль, наверное, был неплохим капитаном, но по части вранья недалеко ушел от юнги.

– Истинная правда, – настаивал Исмаэль. – Иногда я ныряю в гроте. Пещера углубляется в скалы и тянется до бесконечности.

– Покажешь? – спросила Ирен, притворившись, будто поверила нелепой истории о пиратах-призраках.

Исмаэль слегка покраснел. Ее слова сулили продолжение приключения. И содержали намек на обязательство. Одним словом, он услышал сигнал опасности.

– Там полно летучих мышей. Отсюда и название, – предупредил юноша, не в силах придумать более убедительного возражения.

– Обожаю летучих мышей. Лапочки с крыльями, – откликнулась она, как и прежде, посмеиваясь над ним.

– В любое время, когда захочешь, – сказал Исмаэль, без боя сдавая позиции.

Ирен радостно улыбнулась ему. Ее улыбка повергла его в смятение. На несколько мгновений он забыл, какой дует ветер, и был готов согласиться, что киль – это какие-то сладости. Хуже всего, что девушка догадывалась о его состоянии. Пора менять курс. Крутанув штурвал и маневрируя парусом, Исмаэль резко развернул яхту, сильно накренив ее, так что волна лизнула кожу Ирен. Холодный язык моря. Девочка вскрикнула, хохоча. Исмаэль тоже улыбнулся. Юноша пока плохо разобрался, что такого особенного увидел в ней, но твердо знал одно: от нее было невозможно отвести глаз.

– Держим курс на маяк, – объявил он.

Несколько мгновений спустя «Кеанеос» оседлала течение. Невидимая рука ветра толкала яхту в спину, и она стрелой пронеслась над гребнем подводных рифов. Исмаэль почувствовал, что Ирен крепко держит его за руку. Яхта летела как на крыльях, едва касаясь воды. В кильватере за ними стелилась гирлянда белой пены. Ирен повернулась к Исмаэлю и обнаружила, что он снова смотрит на нее. На миг глаза юноши окунулись в омуты ее глаз, и девочка почувствовала нежное пожатие его руки. И границы реальности тотчас отодвинулись далеко-далеко.

Поздним утром Симона Совель переступила порог личной библиотеки Лазаруса Жана, занимавшей огромный овальный зал в сердце Кравенмора. Бесконечная книжная вселенная возносилась витой вавилонской башней к стеклянному своду с цветными витражами. Тысячи неведомых и загадочных миров сходились в этом необъятном книжном соборе. Симона замерла на миг, ошеломленная зрелищем. Ее взор как магнитом притягивала курившаяся дымка, прозрачными клубами поднимавшаяся к куполу. Только минуты через две женщина заметила, что находится в библиотеке не одна.

Человек в безупречном костюме сидел за письменным столом под конусом света, падавшим вертикально от стеклянного свода. Услышав шаги, Лазарус поднял голову. Он закрыл книгу, которую читал, – старинный фолиант, переплетенный в черную кожу, – и приветливо улыбнулся Симоне. Улыбкой теплой и дружелюбной, побуждавшей улыбнуться в ответ.

– О, мадам Совель. Добро пожаловать в мое скромное убежище, – промолвил он, вставая из-за стола.

– Я не хотела вас отвлекать…

– Напротив, я рад, что вы это сделали, – возразил Лазарус. – Я хотел поговорить с вами о заказе на книги, который я собирался отправить в фирму Артура Фрэнчера…

– Артуру Фрэнчеру, в Лондон?

Лазарус просиял.

– Вы слышали о нем?

– Муж обычно покупал у них книги, когда бывал в Англии. Берлингтон-Аркейд.

– Я чувствовал, что вы идеально подходите для работы у меня в доме. Я не мог сделать лучшего выбора, – заявил Лазарус, заставив щеки Симоны за рдеться. – Почему бы нам не обсудить подробности за чашечкой кофе? – предложил он.

Симона смущенно согласилась. Лазарус опять одарил ее улыбкой и вернул толстенный фолиант, который держал в руках, на свое место среди сотен таких же томов. Симона следила за ним, пока он ставил книгу на полку, и машинально прочитала название, написанное на корешке от руки витиеватыми буквами. Оно состояло из одного слова, незнакомого и непонятного: Doppelgänger[24].

Незадолго до полудня Ирен различила прямо по курсу неясные очертания островка с маяком. Исмаэль решил обойти его, чтобы с помощью стремительного маневра приблизиться к береговой линии вплотную и пристать в крошечной бухточке, скрывавшейся в глубине острова, скалистого и угрюмого. Ирен благодаря пояснениям Исмаэля уже немного поднаторела в искусстве навигации и элементарной физике ветра. Она послушно следовала указаниям спутника, и, действуя сообща, они преодолели силу течения и проскользнули в узкий канал с отвесными берегами, который вел к старому причалу маяка.

Остров представлял собой всего лишь пустынный утес, выступавший из воды посреди лагуны. На скалах расселилась внушительная колония чаек. Некоторые птицы с явным любопытством следили за чужаками. Но основная часть стаи взмыла в небо. По пути Ирен обратила внимание на старые деревянные постройки, прогнившие под натиском непогоды за те несколько десятков лет, что они простояли заброшенными.

Сам по себе маяк выглядел как изящная башня, увенчанная многогранным фонарем. Башня возвышалась над одноэтажным домиком, бывшим жилищем смотрителя.

– Кроме меня, чаек и пары-другой крабов, здесь много лет никто не появлялся, – сказал Исмаэль.

– Не считая призрака пиратского корабля, – пошутила Ирен.

Юноша подвел яхту к пристани и спрыгнул на берег, чтобы привязать швартовый трос, укрепленный на носу. Ирен последовала его примеру. Надежно пришвартовав «Кеанеос», Исмаэль взял корзинку с едой, которую ему собрала тетя. Мадам Юпер была свято убеждена, что невозможно ухаживать за девушкой на голодный желудок и следует удовлетворять инстинкты в порядке их приоритета.

– Смотри. Если ты любишь истории о привидениях, то это тебя заинтересует…

Исмаэль открыл дверь домика смотрителя и пропустил Ирен вперед. Девочка вошла в старое жилище, и ей показалось, будто она только что шагнула назад во времени на два десятилетия. Комната была подернута туманом, образовавшимся от многолетней сырости, но обстановка оставалась нетронутой. Мебель, десятки книг и предметов находились на своих местах, как будто призрак увел смотрителя нынче на рассвете. Ирен повернулась к Исмаэлю. Девочка вы глядела ошеломленной.

– Подожди, ты еще не видела маяк, – сказал он.

Юноша взял подругу за руку и повел ее к винтовой лестнице, которая вела на верхушку башни. После вторжения в заповедное место, затерявшееся во времени, Ирен почувствовала себя непрошеной гостьей и одновременно искательницей приключений, стоявшей на пороге открытия удивительной тайны.

– А что случилось со смотрителем маяка?

Исмаэль ответил не сразу.

– Однажды ночью он сел в лодку и покинул остров. И даже не позаботился захватить свои пожитки.

– Что заставило его так поступить?

– Об этом никогда не рассказывали, – ответил Исмаэль.

– А что думаешь ты? Почему он это сделал?

– От страха.

У Ирен перехватило дыхание. Она бросила взгляд через плечо, ожидая каждое мгновение встречи с призраком утопленницы, скользящим по винтовой лестнице бесплотной тенью с протянутыми к ней когтистыми лапами, с белым как мел лицом и черными кругами вокруг горящих глаз.

– Тут никого нет, Ирен. Только мы с тобой, – сказал Исмаэль.

Девочка неуверенно кивнула.

– Только чайки и крабы, да?

– Именно.

Лестница выходила на площадку маяка, сторожевую вышку над островом, откуда открывалась панорама Голубой лагуны. Ребята ступили на платформу. Свежий ветер и ослепительное солнце рассеяли тени миражей, навеянные обстановкой в домике смотрителя. Ирен глубоко вздохнула, покоренная волшебным зрелищем, которое можно было увидеть только с высоты башни.

– Спасибо, что привез меня сюда, – прошептала она.

Исмаэль кивнул, неловко уводя взгляд в сторону.

– Хочешь поесть? Я умираю с голоду, – заявил он.

Ребята уселись на краю платформы, свесив ноги в пространство, и отдали должное содержимому корзинки. На самом деле они не особенно проголодались, но еда занимала какое-то время руки и мысли, вытесняя остальные.

Голубая лагуна дремала вдали, нежась под лучами полуденного солнца, равнодушная к тому, что происходило на скалистом островке, лежавшем в стороне от большого мира.

Три чашки кофе и целую вечность спустя Симона все еще находилась в обществе Лазаруса, забыв о существовании времени. Обычная дружеская болтовня, с которой все начиналось, превратилась в долгую и содержательную беседу. Они обсудили книги, путешествия, говорили о значимых эпизодах из своего прошлого. Через пару часов Симоне стало казаться, будто она знала Лазаруса всю жизнь. Впервые за много месяцев она осмелилась разбередить душу и поделиться мучительными воспоминаниями о последних днях жизни Армана, ощущая благодатное чувство облегчения. Лазарус слушал ее внимательно, сохраняя почтительное молчание. Он знал, когда необходимо направить разговор в иное русло, а когда лучше позволить реке воспоминаний течь свободно.

Симоне было трудно выдержать дистанцию и продолжать относиться к Лазарусу как к патрону. Она уже воспринимала кукольника как друга, хорошего друга. По мере того как проходил день, Симона осознавала (испытывая целую гамму чувств, от уколов совести до почти девичьего смущения), что в другой ситуации, в другой жизни удивительное родство душ могло бы стать залогом более близких отношений. Тень вдовства и памяти застилала ее внутренний горизонт, словно грозовые облака, плывущие по небу вслед уходящей буре. Точно так же невидимое присутствие больной жены Лазаруса пропитало атмосферу Кравенмора. Незримые свидетели в темноте.

Нескольких часов непринужденного разговора хватило Симоне, чтобы прочитать в глазах кукольника, что его одолевают точно такие же мысли. Но также в них легко читалось и то, что союз Лазаруса с женой вечен и будущее сулит им с Симоной только перспективу дружбы. Крепкой дружбы. Словно сверхъестественная связь вдруг возникла между двумя мирами, которым было предначертано совершать одиночное плавание по волнам памяти.

Золотистый свет, предвестник заката, заполнил кабинет Лазаруса и раскинул между ними сети бликов. Лазарус и Симона молча посмотрели друг на друга.

– Могу я задать вам личный вопрос, Лазарус?

– Конечно.

– Почему вы стали делать игрушки? Мой покойный муж был инженером, и довольно одаренным. Но ваши работы свидетельствуют об огромном таланте. Я не преувеличиваю. Вы это знаете лучше меня. Так почему игрушки?

Лазарус улыбнулся и ничего не сказал.

– Отвечать не обязательно, – поспешно добавила Симона.

Кукольник встал и медленно приблизился к большому окну. Вечернее солнце позлатило его фигуру.

– Это длинная история, – начал он. – Когда я был совсем маленьким, моя семья жила в старинном парижском квартале – квартале Гобеленов. Возможно, вам он известен. Нищий район, застроенный дряхлыми темными зданиями с нездоровой атмосферой для жизни. Серая призрачная цитадель с узкими жалкими улочками. Верите ли, в те времена положение было еще хуже, чем вам могло запомниться. Мы занимали крошечную квартирку в старом доме на улице Гобелен. Часть фасада держали распорки, поскольку стена угрожала обрушиться, но ни одно из семейств, обитавших в доме, не могло позволить себе роскоши переехать в более благополучную часть квартала. Для меня до сих пор является загадкой, как мы все ухитрялись уместиться в той квартире: трое моих братьев и я, родители и дядя Люк. Однако я отклоняюсь от темы…

Я рос одиноким мальчиком. У меня никогда не было друзей. Большинство ребят в квартале интересовались вещами, наводившими на меня скуку. И наоборот, мои увлечения не пробуждали любопытства ни в ком из знакомых. Я научился читать – чудо. И моими друзьями в основном стали книги. Возможно, это встревожило бы маму, если бы у нее не хватало других неотложных забот в доме. Мама всегда считала, что нормальный здоровый ребенок должен бегать по улицам, набираясь ума-разума у окружающих.

Отец терпеливо ждал, пока мы с братьями подрастем, чтобы начать приносить в семью деньги.

Некоторым повезло еще меньше. На нашей лестнице жил мальчик, мой ровесник, по имени Жан Невиль. Жан и его мать ютились в самой маленькой квартирке на первом этаже рядом с вестибюлем. Отец мальчика давно умер от болезни, вызванной хроническим химическим отравлением. Он заработал его на керамической фабрике, где трудился всю жизнь. Обычная вещь. Я узнал эти подробности потому, что со временем остался единственным другом Жана в нашем квартале. Анна, его мать, не разрешала сыну выходить из здания и покидать внутренний дворик. Так что дом сделался его тюрьмой.

За восемь лет до событий, о которых я веду речь, в старой больнице Сен-Кристиан на Монпарнасе Анна Невиль произвела на свет близнецов, Жана и Жозефа. Жозеф родился мертвым. Следующие восемь лет Жан жил под гнетом вины, что он убил брата при рождении. Во всяком случае, он так считал. Мать об этом позаботилась. Дня не проходило, чтобы она не напоминала ребенку, что брат родился мертвым из-за него. Мол, если бы не он, то теперь у нее рос бы замечательный мальчик. Что бы Жан ни делал, ему не удавалось заслужить любовь матери.

Конечно, на людях Анна Невиль проявляла, как и положено, нежность к ребенку. Но за запертыми дверями крошечной квартирки действительность оказывалась совсем иной. Изо дня в день Анна твердила: Жан лодырь, бездельник. Его успехи в школе плачевны. Его достоинства более чем сомнительны. Его движения неуклюжи. И само его существование в общем и целом – проклятие. Вот Жозеф был бы чудесным, трудолюбивым, ласковым… Таким, каким Жану никогда не стать.

Маленький Жан очень скоро уразумел, что это он должен был умереть в мрачной больничной палате восемь лет назад. Он занимал чужое место… все игрушки, которые Анна годами берегла для будущего ребенка, сгорели в печке через неделю после возвращения из больницы. У Жана не было игрушек. Ему запрещали играть. Он их не заслуживал.

Однажды ночью ребенок проснулся от своего крика. Мать подошла к его кровати и спросила, что случилось. Перепуганный Жан признался, что ему приснилась тень, злой дух, который гнался за ним по бесконечному темному коридору. Ответ Анны нетрудно угадать. Страшный сон – это знак свыше, сказала она. Приснившаяся тень – образ мертвого брата Жана, требовавший возмездия. Жану следовало приложить все силы, чтобы исправиться и стать хорошим мальчиком, он должен слушаться мать и не подвергать сомнению никакие ее слова или поступки. В противном случае тень оживет и явится, чтобы утащить Жана в ад. С такими словами Анна схватила сына и отвела его в подвал дома, где продержала в темноте и одиночестве двенадцать часов, чтобы он как следует подумал над ее предупреждением. То заключение в подвале явилось первым.

Через год, когда малыш Жан рассказал мне обо всем, я буквально похолодел от ужаса. Мне захотелось помочь мальчику, утешить его и как-то возместить те лишения, которые он постоянно терпел. Мне пришла в голову лишь одна идея: достать из копилки собранные за несколько месяцев монетки и пойти в магазин игрушек месье Жирадо. Денег у меня оказалось совсем немного, и мне удалось купить только подержанную марионетку, картонного ангела, которым можно было управлять, дергая за ниточки. Я завернул ангела в блестящую бумагу и, дождавшись на следующий день, когда Анна уйдет за покупками, постучал к ним в квартиру. Я назвался, и Жан открыл дверь. Я вручил ему пакет, сообщил, что это подарок, и убежал.

Потом три недели я не видел Жана. Я воображал, как он наслаждается моим подарком. Я-то еще долго не мог себя ничем порадовать, истратив все сбережения. Позднее я узнал, что ангел из ткани и картона не прожил и дня. Анна нашла его и сожгла. Она спрашивала у сына, где тот взял игрушку, и Жан, не желая меня выдавать, сказал, что сделал ее своими руками.

Однажды Жана настигла еще более жестокая кара. Анна вышла из себя, затолкала сына в подвал и там заперла, пригрозив, что на сей раз тень придет за ним в темноте и утащит навсегда.

Жан Невиль просидел в подвале целую неделю. Его мать ввязалась в драку в Лез-Аллес, и полиция арестовала ее, посадив вместе с другими такими же скандалистами в общую камеру. Когда ее выпустили, она несколько дней бродяжничала.

Вернувшись, Анна обнаружила, что дом ее пуст. Дверь в подвал заклинило, и соседи помогли женщине сломать ее. В подвале не было ни души. И никаких следов Жана…

Лазарус прервал рассказ. Симона хранила молчание, терпеливо дожидаясь, когда кукольник закончит повествование.

– Больше никто и никогда не видел Жана в нашем квартале. Люди, знавшие суть дела, предполагали, что мальчик выбрался из подвала через какое-нибудь слуховое окошко и постарался убежать от матери как можно дальше. Думаю, так и произошло. Однако я не сомневаюсь, что у матери, которая много недель и месяцев безутешно оплакивала потерю ребенка, было иное мнение. Она считала, что сына за брала тень… Я уже упоминал, что являлся, наверное, единственным другом Жана Невиля. Справедливости ради следует уточнить: наоборот, это он стал моим единственным другом. Много позже я пообещал себе, что сделаю все, чтобы у каждого ребенка были игрушки. Я дал обет, что больше не повторится кошмар, отравивший детство моего друга Жана. Я до сих пор спрашиваю себя, что с ним сталось, если он все еще жив. Полагаю, подобное объяснение покажется вам немного странным…

– Нисколько, – ответила Симона. Ее лицо скрывала тень.

Женщина переместилась к свету и широко улыбнулась, встретив его печальный взгляд.

– Уже темнеет, – мягко промолвил кукольник. – Мне нужно пойти проведать жену.

Симона кивнула.

– Спасибо за приятное общество, мадам Совель, – сказал Лазарус и молча покинул комнату.

Симона посмотрела ему вслед и глубоко вздохнула. Одиночество часто заводит в дремучие дебри.

Солнце склонялось над лагуной, и стекла фонаря на маяке словно начали плавиться, роняя в море янтарные и алые капли. Ветер посвежел, а небо окрасилось нежно-голубым цветом с белыми вкраплениями облаков, которые плыли степенно, как заблудившиеся ватные «цепеллины». Ирен сидела тихо, слегка привалившись к плечу Исмаэля.

Юноша медленно и несмело обнял ее одной рукой. Ирен перевела на него взгляд. Ее губы были полуоткрыты и едва заметно вздрагивали. Исмаэль ощутил трепет в желудке и услышал странный барабанный бой в ушах. Это бешено колотилось его сердце. Стыдливо и очень медленно их губы сблизились. Ирен закрыла глаза. Исмаэлю почудилось, будто внутренний голос прошептал ему: «Теперь или никогда». Юноша предпочел выбрать «теперь» и позволил своим губам приласкать рот Ирен. Следующие десять секунд длились десять лет.

Позднее, когда оба почувствовали, что между ними больше не существует барьера и каждый взгляд и жест выражали слово на языке, понятном только им, молодые люди просто замерли и сидели молча, обнявшись на вершине башни маяка. И будь их воля, они просидели бы так до Страшного суда.

– Где ты хотел бы очутиться через десять лет? – вдруг спросила Ирен.

Исмаэлю потребовалось время на размышление – не так-то просто было ответить.

– Нелепый вопрос. Не знаю.

– А что ты хочешь делать? Пойдешь по стопам дяди, станешь владельцем шхуны?

– Сомневаюсь, что это была бы здравая мысль.

– А что тогда? – допытывалась Ирен.

– Так, глупость, наверное…

– Что – глупость?

Исмаэль погрузился в длительное молчание. Ирен терпеливо ждала.

– Радиопостановки для радио. Мне хотелось бы писать сценарии для выпусков радиоспектаклей, – наконец заявил Исмаэль.

Итак, признание сделано.

Ирен улыбнулась ему. Снова неуловимая загадочная улыбка.

– Какие именно?

Исмаэль настороженно посмотрел на нее. Он ни с кем не обсуждал эту тему и не чувствовал твердой почвы под ногами, чтобы начинать разговор. Может, лучше свернуть паруса и вернуться в порт?

– Мистические, – неуверенно ответил юноша в конце концов.

– Но я думала, что ты не веришь в мистические явления.

– Нет необходимости в них верить, чтобы о них писать, – возразил Исмаэль. – Я давно собираю вырезки из газет об одном типе, кто пишет сценарии для постановок на радио. Его зовут Орсон Уэллс. Вероятно, я мог бы попытаться работать с ним…

– Орсон Уэллс? Никогда о таком не слышала, но полагаю, что к нему непросто пробиться. У тебя уже есть сюжет?

Исмаэль неопределенно кивнул.

– Обещай, что никому не расскажешь.

Девочка торжественно подняла руку. Поведение Исмаэля казалось ей детским, но тема обсуждения заинтриговала.

– Пойдем со мной.

Исмаэль снова привел спутницу в жилище смотрителя. В комнате мальчик подошел к сундуку, притулившемуся в углу, и поднял крышку. Его глаза сверкали от возбуждения.

– Когда я в первый раз появился тут, я нырял на дно. И нашел останки лодки, на которой вроде бы утонула та женщина двадцать лет назад, – таинственным тоном заговорил он. – Помнишь, я рассказывал тебе о ней?

– Сентябрьские огни. Неизвестная дама, пропавшая в бурю… – подтвердила Ирен.

– Точно. Угадай, что я обнаружил среди обломков шлюпки?

– Что?

Исмаэль сунул руки в сундук, откуда извлек книжицу в кожаной обложке. Она хранилась в своеобразной металлической коробочке размером с портсигар.

– Вода размыла часть страниц, но все же сохранились отрывки, которые можно прочитать.

– Книга? – с интересом спросила Ирен.

– Не просто книга, – уточнил он. – Дневник. Ее дневник.

«Кеанеос» снялась с якоря и пустилась в обратный путь к Дому-на-Мысе незадолго до заката. На голубом полотне, шатром раскинувшемся над лагуной, высыпали звезды, и багровое солнце медленно соскальзывало за горизонт, напоминая диск из раскаленного докрасна металла. Ирен молча наблюдала за Исмаэлем, управлявшим яхтой. Юноша улыбнулся ей и снова сосредоточился на парусах. Он следил за направлением ветра, задувшего с запада.

До него Ирен целовалась с двумя мальчиками. С первым, братом своей подруги из коллежа, она проводила скорее эксперимент. Ей хотелось знать, что люди чувствуют, когда целуются. Оказалось, ничего особенного. Второй, Жерар, был испуган еще больше ее, и результат не оправдал ожиданий и не опроверг ранее сделанных выводов. С Исмаэлем получилось иначе. Едва их губы соприкасались, как тело пронизывало нечто вроде электрического разряда. Она ощущала его прикосновения, его запах совсем по-другому. Все в нем было другое.

– О чем ты думаешь? – На сей раз этот вопрос последовал от Исмаэля, заинтригованного задумчивым выражением ее лица.

Ирен состроила удивленную гримасу, приподняв одну бровь.

Исмаэль пожал плечами и повел яхту дальше в сторону мыса. До самой пристани кораблик сопровождала почетным эскортом стайка птиц. Над миниатюрной бухтой скользили золотистые полосы света, падавшие из окон освещенного дома. В отдалении огни города отражались в воде россыпью мерцающих звезд.

– Уже стемнело, – с беспокойством сказала Ирен. – С тобой правда ничего не случится?

Исмаэль улыбнулся.

– «Кеанеос» знает дорогу наизусть. Ничего со мной не случится.

Яхта мягко уткнулась в причал. Эхо разносило пронзительный гомон птиц, которые гнездились на утесах. Темно-синяя кайма тянулась вдоль полыхающего багровым горизонта, и луна улыбалась в облаках.

– Что ж… уже поздно, – начала Ирен.

– Да.

Девочка спрыгнула на берег.

– Я возьму дневник. Обещаю вернуть его.

Исмаэль кивнул в ответ. Ирен издала нервный смешок.

– Спокойной ночи.

Молодые люди переглянулись в темноте.

– Спокойной ночи, Ирен.

Исмаэль отдал швартовы.

– Я собирался завтра идти в лагуну. Может, ты тоже захочешь…

Она кивнула. Течение сносило яхту.

– Я подхвачу тебя здесь…

Очертания «Кеанеос» растворились в темноте. Ирен постояла на причале, глядя вслед яхте, пока ночь не поглотила ее окончательно. Потом она как на крыльях полетела домой. Мать сумерничала на веранде, дожидаясь Ирен. Не требовалось быть дипломированным специалистом по оптическому приборостроению, чтобы догадаться, что Симона видела и слышала всю сцену на причале.

– Как прошел день? – спросила мадам Совель.

Ирен поперхнулась. Мать лукаво ей улыбнулась:

– Рассказывай, не стесняйся.

Ирен села рядом с матерью на крылечко, чтобы та могла обнять ее.

– А как ты? – спросила девочка. – Как у тебя дела?

Симона вздохнула, вспомнив, как сама провела день в обществе Лазаруса. Она молча обняла дочь, улыбнувшись своим мыслям.

– Странный был вечер, Ирен. По-моему, я старею.

– Какая чепуха.

Девочка заглянула в глаза матери.

– Что-то не так, мама?

Симона слабо усмехнулась и покачала головой.

– Мне очень не хватает твоего отца, – промолвила она наконец. По ее щеке к подбородку скатилась слеза.

– Папа ушел, – сказала Ирен. – Ты должна оставить прошлое в прошлом.

– Не уверена, что я хочу это сделать.

Ирен прижалась к матери и услышала, как та за плакала в темноте.

6. Дневник Альмы Мальтис

Занимавшийся день кутался в плотный покров тумана. Заря застала Ирен за чтением дневника – сокровища, доверенного ей Исмаэлем. Несколько часов назад она открыла дневник из чистого любопытства. С каждой прочитанной страницей оно лишь возрастало, превратившись в итоге едва ли не в одержимость. Исповедь таинственной дамы, исчезнувшей в пучине вод лагуны, загипнотизировала Ирен с первой строчки, словно иероглифическое письмо, неразрешенная загадка, прогоняя сон.

…Сегодня я впервые увидела лицо Тени. Она молча следила за мной из сумрака, притаившись в засаде. Я прекрасно знаю, что было в ее глазах и какая сила дает ей жизнь: ненависть. Я ощущаю ее присутствие и понимаю, что рано или поздно наше существование в этом доме обернется кошмаром. Именно теперь я отчетливо понимаю, насколько он нуждается в помощи и что я не могу бросить его одного, что бы ни случилось…

Страница за страницей неслышный голос той женщины как будто разговаривал с Ирен шепотом, поверяя сокровенные мысли и тайны, много лет пролежавшие на дне моря в забвении. Через шесть часов после того, как девочка начала читать дневник, неизвестная дама сделалась для нее кем-то вроде незримого друга, голосом, заблудившимся в тумане. За неимением иного утешения дама выбрала Ирен, чтобы поведать ей свои секреты, воспоминания и тайну последней ночи. Той далекой сентябрьской ночи, которая привела ее к смерти в холодных водах у берегов островка с маяком.

…Это снова произошло. На сей раз моя одежда. Нынешним утром, когда я пришла в гардеробную, то обнаружила, что дверцы шкафа открыты, а все вещи – вещи, которые он дарил мне в течение нескольких лет, – превращены в лохмотья, разодраны в мелкие клочья, как будто их изрезали сотней острых ножей. Семь дней назад пропало мое обручальное кольцо. Я нашла его, смятое и поломанное, на полу. Остальные драгоценности исчезли. Зеркала в комнате были разбиты. С каждым днем она набирается сил и с большей дерзостью обозначает свое присутствие, а ее ненависть становится все ощутимее. Скоро она перестанет нападать на мои вещи и обратит удар на меня. Это лишь вопрос времени. Ибо она ненавидит меня. Она хочет, чтобы умерла я. Вдвоем нам нет места в этом мире…

Рассвет устлал море золотисто-медным ковром, когда Ирен перевернула последнюю страницу дневника. Неожиданно ей пришло в голову, что никогда еще она не узнавала столько личных подробностей о другом человеке. Прежде никто, в том числе и мама, не открывал ей все секреты души с такой искренностью, с какой разоблачал дневник помыслы женщины, по иронии судьбы совершенно ей незнакомой. Женщины, погибшей задолго до того, как Ирен появилась на свет.

…Мне не с кем поговорить, некому пожаловаться, во власти какого ужаса я живу изо дня в день. Иногда мне хочется вернуться назад, пройти по своим следам во времени. Именно в такие мгновения я особенно ясно осознаю, что мой страх и горе не могут сравниться с тем, что испытывает он. Я нужна ему, без меня свет для него померкнет навеки. Я лишь молю Бога, чтобы он дал нам силы выжить. Чтобы позволил убежать туда, где нависающая над нами Тень не сумеет причинить нам зло. Я боюсь, что каждая строчка моего дневника может стать последней.

Ирен охватила необъяснимая печаль, и на глаза навернулись слезы. Она молча оплакивала память незнакомки, чей дневник зажег светоч и в ее душе. Что касается личности дамы, его написавшей, то все сведения, которые удалось почерпнуть из дневника, сводились к подписи в верхней части первой страницы: «Альма Мальтис».

Вскоре Ирен увидела, как парус «Кеанеос» рассекает дымку, приближаясь к Дому-на-Мысе. Она схватила дневник и, едва касаясь земли, побежала на встречу с Исмаэлем.

Всего за несколько минут корабль пересек течение, разбивавшееся об утесы на оконечности мыса, и устремился на просторы Черной лагуны. Потоки утреннего света вырезали фигуры на каменистых обрывах, из которых состоит по большей части побережье Нормандии, – бастионы из скал, противостоящие натиску океана. Солнечные лучи, отражаясь в воде, порождали ослепительную фантасмагорию искрящейся пены и расплавленного серебра. Северный ветер с силой надувал паруса, и киль яхты, как кинжал, рассекал поверхность воды. Для Исмаэля все это составляло часть повседневности, а Ирен казалось сказкой из «Тысячи и одной ночи».

По мнению мореплавателя-неофита вроде Ирен, безбрежное царство воды и света сулило головокружительные приключения и соблазняло тайнами, которые сотни лет дожидались в глубинах океана, когда их откроют. Стоя на вахте у штурвала, Исмаэль непрестанно улыбался, что совершенно на него не походило. Он держал курс на лагуну. Ирен, благодарная жертва морских чар, рассказывала, какое первое впечатление на нее произвел дневник Альмы Мальтис.

– Она явно писала его для себя, – рассуждала девочка. – Странно, что она никогда никого не называет по имени. Похоже на историю о людях-невидимках.

– Это непостижимо, – подал голос Исмаэль. Юноша давно отказался от изучения дневника, признав, что он не в состоянии расшифровать смысл записей.

– Вовсе нет, – возразила Ирен. – Все становится на свои места, если понять, что тут замешана какая-то другая женщина.

Губы Исмаэля шевельнулись, словно с них уже были готовы сорваться слова, опровергающие заявление второго пилота. Однако по неведомой причине он протрубил отбой, так и не высказав свои соображения.

Вскоре попутный ветер домчал яхту до потайной бухты. Узкий канал между скалами отмечал устье естественной гавани. Глубина бухточки не превышала трех-четырех метров. Ее воды походили на сад прозрачных изумрудов, песчаное дно колыхалось под ногами, будто белая кисейная занавеска. У Ирен захватило дух от волшебной красоты, лежавшей в объятиях изогнутых луком берегов бухты. Стайка рыбок резвилась у бортов «Кеанеос» – чешуя уклеек сверкала, словно сделанная из чистого серебра.

– Невероятно, – пробормотала Ирен.

– Это лагуна, – буднично заметил Исмаэль, настроенный весьма прозаически.

Пока Ирен пребывала в эйфории от первой встречи с этим райским заповедником, юноша не терял времени даром и успел спустить паруса и бросить якорь. Яхта медленно покачивалась, точно лист на тихой глади пруда.

– Ну, ты хочешь увидеть пещеру или нет?

Вместо ответа Ирен дерзко улыбнулась и, глядя ему в лицо, принялась неторопливо снимать одежду. У Исмаэля глаза сделались большими как блюдца. О подобном представлении он даже не мечтал. Ирен, упакованную в коротенький купальный костюм (из-за его длины Симона категорически отказывалась считать этот предмет достойным своего названия), позабавило выражение лица Исмаэля. Она позволила ему полюбоваться зрелищем, вгоняя в краску – ровно столько времени, чтобы оно не успело наскучить, – и бросилась в воду, погрузившись ниже поверхности, подернутой сверкающей рябью. Исмаэль проглотил слюну. Или он вел себя как увалень, или эта девушка слишком шустра для него. Долго не размышляя, он прыгнул в море вслед за ней. Ему требовалась холодная ванна.

Исмаэль с Ирен поплыли к входу в Пещеру Летучих Мышей. Туннель углублялся в толщу земли, будто неф собора, вырубленный в скале. Из расселины исходило слабое течение, приятно омывавшее кожу под водой. Стены пещеры возносились ввысь, образуя высокий свод, увенчанный короной скальных натеков. Они парили в воздухе, напоминая окаменевшие ледяные слезы. Отражавшийся от воды свет проникал во все закоулки и щели между скалами. Песчаное дно испускало призрачное флуоресцентное сияние, выстилая ковровую дорожку в глубь пещеры.

Ирен нырнула и открыла под водой глаза. Ее окружал мир отражений, лениво колыхавшийся и населенный необыкновенными, чарующими созданиями. Мелкие рыбешки с чешуей, менявшей цвет в зависимости от угла преломления света. Наскальные растения всех цветов радуги. Микроскопические рачки бродили по подводным дюнам. Ирен с восторгом наблюдала за фауной, обитавшей в пещере, пока не стала задыхаться.

– Если продолжишь в том же духе, у тебя вырастет рыбий хвост, как у русалок, – сказал Исмаэль.

Она подмигнула ему и поцеловала в приглушенном свете, наполнявшем грот.

– Я и есть русалка, – пробормотала она, уплывая в глубину пещеры.

Исмаэль переглянулся с философски настроенным рачком, который пристально наблюдал за ним, удобно устроившись у стены, – разыгравшаяся сценка как будто представляла для него антропологический интерес. Мудрый взгляд ракообразного не оставлял ни тени сомнения: над Исмаэлем снова посмеялись.

«Целый день ее нет», – подумала Симона. С утра Ханна не появилась и не дала о себе знать. Симона недоумевала, что произошло и не столкнулась ли она в данном случае с проблемой чисто дисциплинарной. Допустим, это так. Все воскресенье мадам Совель терпеливо ждала весточки от Ханны. В конце концов она рассудила, что не мешало бы сходить к девочке домой. Небольшое недомогание, непредвиденные обстоятельства – Симону устроило бы любое оправдание. После многочасового ожидания она решила действовать и собиралась поднять телефонную трубку, чтобы позвонить Ханне, но телефон зазвонил сам, опередив женщину. Голос, прозвучавший в трубке, был Симоне не знаком. Когда же собеседник назвался, спокойствия это ей не прибавило.

– Здравствуйте, мадам Совель. Меня зовут Анри Форе. Я комиссар жандармерии Голубой лагуны, – представился он. Слова падали, как камни, причем каждый следующий оказывался тяжелее предыдущего.

На линии воцарилось напряженное молчание.

– Мадам? – подал голос полицейский.

– Я вас слушаю.

– Мне тяжело говорить…

* * *

Рабочий день почтальона и посыльного Дориана закончился. Список поручений, который выдала ему Симона, был полностью выполнен. Впереди мальчика ждал свободный вечер, и подобная перспектива казалась многообещающей и воодушевляла. Когда Дориан явился домой, Симона еще не вернулась из Кравенмора. Сестрица Ирен, наверное, прохлаждалась где-то со своим новым ухажером, которого подцепила недавно. Выпив один за другим два стакана холодного молока, мальчик почувствовал себя не очень уютно в пустом доме, где не было женщин. Он привык, что мать и сестра всегда рядом, поэтому от тишины, наполнявшей дом в их отсутствие, Дориану сделалось не по себе.

Оставалось еще несколько часов светлого времени суток, и Дориан решил воспользоваться случаем и обследовать Кравенморский лес. Как и предсказывала Симона, средь бела дня зловещие тени превратились в обычные деревья, кустарники и дикие заросли. Стараясь не забывать об этом, мальчик направился в сердце дремучего леса, который пролегал между Домом-на-Мысе и особняком Лазаруса Жана.

Дориан шел около десяти минут, не придерживаясь определенного направления. Внезапно он заметил на земле отпечатки ног. Следы вели от прибрежных утесов в лесную чащу и необъяснимо пропадали на краю поляны. Мальчик опустился на колени и потрогал отпечатки или, вернее, бесформенные вмятины, обезобразившие землю. Тот, кто оставил эти следы, весил весьма прилично. Дориан вновь обследовал конец цепочки шагов вплоть до точки, где они исчезали. Если верить следам, субъект, которому они принадлежали, остановился и просто растворился в воздухе.

Дориан запрокинул голову и посмотрел на ажурную сеть, сплетенную из света и тени, запутавшуюся в кронах деревьев. Среди ветвей пролетела одна из птиц Лазаруса. Мальчик невольно вздрогнул. Неужели в лесу нет ни одного живого существа? Чащоба казалась необитаемой, и зримо свое присутствие обнаруживали лишь механические твари. Они сновали среди теней, появляясь неведомо откуда и снова исчезая в неизвестном направлении. Дориан обвел взглядом лесные заросли и вдруг на стволе ближайшего дерева увидел глубокую зарубку. Мальчик приблизился к дереву, изучая отметину. Что-то безжалостно изувечило ствол. Аналогичные повреждения исполосовали дерево на всю высоту до самой макушки. Мальчик проглотил слюну и решил, что нужно спешно уносить ноги.

Исмаэль указал Ирен путь к небольшой плоской скале, выступавшей из воды на несколько пядей, и ребята растянулись на ровной площадке, чтобы передохнуть. Свет, проникавший извне сквозь входное отверстие, преломлялся и порождал причудливую пляску теней на сводах и стенах грота. Вода в пещере казалась теплее, чем в открытом море. Над поверхностью курилась легкая дымка испарений.

– Другого входа в пещеру нет? – спросила Ирен.

– Есть еще один, но он опасен. Единственный безопасный способ войти и выйти – заплыть с моря, из бухты.

Девушка завороженно наблюдала за игрой полутонов приглушенного света, заливавшего внутренности пещеры. Тут царила особая, обволакивающая атмосфера, обладавшая гипнотическими свойствами. На миг у Ирен возникло ощущение, будто она очутилась в большом зале дворца, вырубленном в толще скалы, в сказочном месте, какие существуют только в вымышленном мире.

– Это… волшебно, – сказала она.

Исмаэль кивнул, соглашаясь.

– Иногда я сюда приплываю и часами сижу на какой-нибудь скале, наблюдая, как свет меняет цвета под водой. Это мой личный храм…

– Подальше от мира и суеты, да?

– Ты даже вообразить не можешь, насколько далеко.

– Ты не очень жалуешь людей, верно?

– Смотря каких, – ответил он с улыбкой на губах.

– Это комплимент?

– Возможно.

Юноша отвернулся, устремив внимательный взгляд на вход в пещеру.

– Нам лучше выбираться отсюда. Прилив не за горами.

– И что?

– Во время прилива в пещеру устремляются потоки воды и заливают ее до потолка. Это смертельная ловушка. Угодив в нее, можно утонуть, как крыса.

Внезапно от чар заколдованного подземного мира повеяло угрозой. Ирен живо представила, как пещеру затопляет ледяной водой, отрезая все пути к спасению.

– Можно не торопиться, – добавил Исмаэль.

Долго не раздумывая, Ирен поплыла к выходу, ни на миг не останавливаясь, пока солнце вновь не коснулось ее теплыми лучами. Исмаэль смотрел, как она стремительно рассекает воду, и улыбался про себя. Девочке не откажешь в присутствии духа.

Обратное плавание прошло в молчании. Откровения из дневника отдавались в памяти Ирен эхом, которое не желало умолкать. Небо затянуло плотными облаками, солнце скрылось, и море приобрело свинцово-металлический оттенок. Подул холодный ветер, поэтому Ирен снова оделась. На сей раз Исмаэль почти не смотрел на нее, пока она занималась своим туалетом. Это служило верным признаком того, что юноша полностью погрузился в свои мысли, кроме него, никому не ведомые.

«Кеанеос» обогнула мыс с наступлением вечера и повернулась носом к дому семейства Совель. Тем временем островок с маяком быстро заволакивало пеленой дымки. Исмаэль подвел яхту к причалу и пришвартовался, как всегда мастерски, хотя мысли его блуждали где-то очень далеко.

Настало время прощаться. Ирен взяла юношу за руку.

– Спасибо, что показал мне пещеру, – сказала она, спрыгивая на землю.

– Ты меня вечно благодаришь, не знаю за что… Тебе спасибо, что поехала со мной.

Ирен сгорала от желания спросить, когда они встретятся снова, но инстинкт советовал промолчать. Исмаэль отвязал трос, и «Кеанеос» стало относить от пристани течением.

Остановившись на каменной лестнице, спускавшейся вниз по крутому склону, Ирен смотрела вслед удалявшейся яхте. Стая чаек сопровождала суденышко, державшее курс к портовым огням. На небе луна, кутаясь в облака, проложила над морем серебряный мост, указывая путь к городу.

Ирен взбежала вверх по каменным ступеням с сияющей улыбкой на устах, не предназначенной для посторонних глаз. Господи, как же ей нравился этот парень…

Едва переступив порог дома, Ирен поняла, что произошло какое-то несчастье. В доме все было чересчур чинно, слишком тихо и спокойно. Яркий свет в гостиной на первом этаже оттеснял голубоватые сумерки пасмурного вечера. Дориан, устроившись в одном из кресел, молча таращился на огонь в камине. Симона, повернувшись спиной к двери, стояла с чашкой холодного кофе в руке и смотрела из окна кухни на море. Слышался только шелест ветра, игравшего флюгером на крыше.

Дориан переглянулся с сестрой. Ирен подошла к матери и положила руку ей на плечо. Симона Совель обернулась. Ее глаза были полны слез.

– Что случилось, мама?

Мать обняла Ирен. Девочка сжала в ладонях руки Симоны – они оказались ледяными и дрожали.

– Ханна, – пробормотала Симона.

Последовала долгая пауза. Ветер принялся трепать ставни Дома-на-Мысе.

– Умерла, – закончила мать.

Медленно и плавно, словно карточный домик, мир обрушился вокруг Ирен.

7. Дорога теней

Шоссе, пролегавшее вдоль Английского пляжа, окрашивалось в тона заката, разматываясь до города полоской алеющего серпантина. Ирен, нажимая на педали велосипеда Дориана, оглянулась через плечо на Дом-на-Мысе. Девочке не давало покоя то, что сказала Симона, и ужас, застывший в ее глазах, когда она увидела, что дочь выскакивает из дома сломя голову на ночь глядя. Но стоило Ирен представить, как Исмаэль мчится на всех парусах, чтобы узнать о гибели Ханны, как сомнения отступали.

Симона рассказала, что в середине дня двое туристов нашли тело Ханны на границе леса. Трагическая новость искренне опечалила и повергла в скорбь тех, кто имел счастье познакомиться с разговорчивой девочкой, и всколыхнула волну толков и пересудов. Так, стало известно, что Элизабет Юпер от горя чуть не лишилась рассудка, когда ей сообщили о смерти дочери. Теперь несчастная женщина находилась под действием успокоительных лекарств, которые ей дал доктор Жиро. Но это было далеко не все.

Обрели новую жизнь слухи о старой цепи преступлений, будоражившие местное население много лет назад. Нашлись люди, усмотревшие в новом несчастье очередной эпизод зловещей саги о жестоких убийствах (к слову, так и не раскрытых), которые происходили в лесу Кравенмора в двадцатые годы.

Многие воздерживались от комментариев, предпочитая подождать, пока прояснятся подробности трагического происшествия. Однако лавина домыслов не проливала никакого света на причину смерти. Туристы, обнаружившие тело, провели в здании жандармерии массу времени, давая показания. Говорили также, что в город выехали два эксперта-криминалиста из Ла-Рошели. В остальном смерть Ханны являлась полнейшей загадкой.

Ирен спешила изо всех сил, но добралась до города лишь после того, как солнце полностью скрылось за горизонтом. Улицы были пустынными, и редкие прохожие скользили по тротуарам бесшумно, словно тени без хозяев. Девочка оставила велосипед под старым фонарем, освещавшим начало переулка, где жили дядя и тетя Исмаэля. Их дом был простым и непритязательным – обычное рыбацкое жилище на берегу лагуны. В последний раз его красили, наверное, десятки лет назад. В теплом свете двух масляных фонарей на фасаде были хорошо заметны следы работы ветра и морской соли.

Ирен приблизилась к порогу дома. Она до судорог в животе боялась постучать. Какое право она имела беспокоить людей, убитых горем? О чем она думала раньше?

Внезапно утратив решимость, Ирен застыла на месте, не осмеливаясь навязываться Юперам и не желая уходить. Ее обуревали противоречивые чувства: неуверенность, смущение и одновременно потребность увидеть Исмаэля, поддержать его в такой трудный момент. Вдруг дверь дома открылась и показалась дородная, солидная фигура доктора Жиро, местного эскулапа. Доктор вышел на улицу. Его блестящие глаза, защищенные стеклами очков, заметили притаившуюся в тени Ирен.

– Ты ведь дочка мадам Совель, да?

Девочка кивнула.

– Если ты пришла к Исмаэлю, то его нет дома, – сообщил доктор Жиро. – Узнав о смерти кузины, он прыгнул на свою яхту и уплыл.

От врача не укрылось, как побелело лицо Ирен.

– Он хороший мореход. Он вернется.

Ирен дошла до края пристани. На фоне густого тумана в открытом море вырисовывался одинокий силуэт «Кеанеос», подсвеченный луной. Усевшись на парапет, девочка смотрела вслед яхте, державшей курс на остров со старым маяком. Не существовало в тот момент силы, способной спасти Исмаэля от одиночества, к которому он сам стремился. У Ирен возникло искушение взять лодку и последовать за парнем, нарушив условную границу его тайного мира, но она понимала, что все попытки заранее обречены на неудачу.

Только теперь Ирен по-настоящему прочувствовала и осознала ужас случившегося, и глаза ее наполнились слезами. Едва «Кеанеос» окончательно скрылась в темноте, Ирен села на велосипед и поехала домой.

Возвращаясь длинной дорогой вдоль пляжа, Ирен представляла себе безрадостную картину, как Исмаэль молчаливо сидит на башне маяка наедине со своими мыслями. Много раз в ее жизни возникали ситуации, когда она сама выбирала такой же путь, замыкаясь в себе. И девочка поклялась, что не оставит Исмаэля одного и ни за что на свете не позволит ему заблудиться на унылой дороге теней.

Ужин в тот печальный вечер получился скомканным. Над Симоной и ее детьми будто довлел тягостный церемониал, состоявший из длительных пауз, недомолвок и уклончивых взглядов, в то время как они притворялись, что с аппетитом едят. Наконец все разошлись по своим комнатам. В одиннадцать часов дом словно опустел и горела всего одна лампочка – ночник Дориана.

Холодный ветер задувал в открытое окно спальни. Дориан лежал на кровати, уставившись в темноту, и слушал призрачные голоса леса. Незадолго до полуночи мальчик погасил свет и приблизился к окну. Темный океан листьев в чаще волновался от дуновения ветра. Дориан пристально вглядывался в толпу теней, водивших хоровод в дебрях леса. Мальчик кожей ощущал, что в темноте творится неладное.

За лесом виднелся зловещий силуэт Кравенмора, в северном крыле светился желтым прямоугольник последнего окна. Неожиданно над лесом вырос мерцающий золотистый нимб. В темных зарослях замелькали огни – отблески факела или фонаря. У мальчика перехватило дыхание. Сверкающие искры то загорались, то гасли, описывая по лесу круги.

Через минуту, надев толстый свитер и кожаные сапоги, Дориан на цыпочках скользнул вниз по лестнице и с бесконечной осторожностью открыл дверь на веранду. Ночь выдалась холодной, и море рокотало во мгле у подножия скал. Дориан проследил взглядом за лунной дорожкой, серебристой лентой убегавшей в глубину леса. Ощутив трепет в желудке, он вспомнил о своей теплой, безопасной комнатке и тяжело вздохнул.

Вспышки, словно блестящие булавки, прокалывали туман на опушке леса. Мальчик сделал шаг, другой – его неодолимо тянуло вперед. Не успев опомниться, он очутился в лесу. Тень окутала его со всех сторон, Дом-на-Мысе остался за спиной и казался теперь далеким, бесконечно далеким.

Ни кромешная темнота, ни вселенская тишина не помогли бы Ирен заснуть. Наконец ровно в полночь она оставила попытки задремать и зажгла маленькую лампу на прикроватной тумбочке. Дневник Альмы Мальтис покоился рядом с миниатюрным медальоном, фигуркой ангела, отчеканенной на серебре. Медальон много лет назад подарил Ирен отец. Девочка взяла в руки дневник и снова открыла его на первой странице. Изящный волнистый почерк приветствовал ее как старую знакомую. Бумага, блеклая и порыжевшая, напоминала поле ржи, колыхавшееся на ветру. Неторопливо скользя глазами по строчкам, Ирен снова отправилась в путешествие по тайным закоулкам памяти Альмы Мальтис.

Едва перевернув первую страницу, Ирен вновь оказалась во власти наваждения, навеянного рукописью, и перенеслась в иное измерение. Она не слышала ни прибоя, ни шума ветра в лесу. Она витала далеко…

…Вечером я слышала, как они жестоко ссорились в библиотеке. Он кричал на нее и умолял оставить его в покое, покинуть дом навсегда. Он сказал, что она не имеет никакого права так калечить нашу жизнь. Я вовек не забуду ее смеха и звериного воя, исполненного ярости и ненависти, который доносился сквозь стены. От грохота сотен книг, падавших с полок, сотрясался весь дом. Ее гнев с каждым днем возрастает. С того мгновения, когда я освободила эту бестию из заточения, она непрестанно набирает силу.

По ночам он стоит на часах у изножья моей постели. Я знаю, он боится, что, если оставит меня одну хоть на миг, Тень придет за мной. Очень давно он не поверял мне своих мыслей. Но мне не нужно ничего объяснять. Он не спал уже много недель. Каждая ночь превращается в мучительное и бесконечное ожидание. Он расставил тысячу свечей по дому, пытаясь привить ростки света в каждом уголке, чтобы мрак не мог послужить укрытием для Тени. За месяц он будто постарел на десять лет.

Порой мне кажется, что во всем виновата я одна. Если бы я исчезла, его проклятие рассеялось бы вместе со мной. Наверное, именно так мне и нужно поступить: уйти от него и приготовиться к неизбежному свиданию с Тенью. Только таким путем мы обретем покой. Но мне невыносима сама мысль о разлуке с ним, и это единственное, что удерживает меня от решительного шага. Без него все лишено смысла, и жизнь, и смерть…

Ирен отвлеклась от чтения дневника. Смятение Альмы Мальтис и ее блуждания в лабиринте сомнений повергали девочку в растерянность и одновременно казались тревожно близкими и понятными. Грань между чувством вины и желанием жить была тонкой, как лезвие отравленного кинжала. Ирен погасила свет. Возникший в сознании образ преследовал ее: отравленный кинжал.

Дориан углубился в лес. Он спешил вслед за огнями, отблески которых видел сквозь заросли кустарников; источник этих бликов мог находиться в любом месте дебрей. Листья, влажные от осевшего на них тумана, разворачивались веером мистических миражей. Звук собственных шагов заставлял Дориана вздрагивать, ибо выдавал его с головой, превращая в приманку для темных сил. Мальчик сделал глубокий вдох и напомнил себе о принятом решении: не уходить из леса, пока не выяснит, что именно скрывалось в чаще. Только и всего.

Дориан замедлил шаг на краю поляны, где накануне нашел глубокие следы. Теперь они были смазанными и едва различимыми. Мальчик подошел к изуродованному дереву и потрогал засечки. Он живо представил, как некая тварь стремительно карабкается по стволу, точно кот, сбежавший из ада. Ровно через две секунды за его спиной раздался хруст, предупреждая о приближении кого-то или чего-то.

Дориан спрятался в кусты. Острые шипы впивались в кожу, будто стальные иглы. Мальчик задержал дыхание и молился лишь о том, чтобы приближавшееся существо (кем бы оно ни оказалось) не услышало громкий стук его сердца так, как он сам его слышал в тот миг. Вскоре отблески мерцающих огней, ранее замеченных Дорианом издалека, стали пробиваться сквозь просветы в ветвях кустарника, превращая клубы тумана в розоватые облака.

По ту сторону зарослей кустарника раздались шаги. Мальчик зажмурился, застыв как статуя. Шаги замерли. Дориан почувствовал, что задыхается, но, учитывая обстоятельства, он охотно согласился бы не дышать все ближайшие десять лет. Наконец, когда ребенку стало казаться, будто легкие вот-вот взорвутся, чьи-то руки раздвинули ветви, служившие ему убежищем. Колени мальчика ослабели и подогнулись. Свет фонаря ослепил глаза. Потом, спустя непродолжительное время, тянувшееся для ребенка целую вечность, неизвестный положил фонарь на землю и присел перед ним на корточки. Перед Дорианом возникло смутно знакомое лицо – панический ужас мешал узнать обладателя.

– Вы только посмотрите. Можно поинтересоваться, что ты тут делаешь? – раздался спокойный, дружелюбный голос.

И тут Дориана озарило, что склонившийся к нему незнакомец – всего лишь Лазарус. И только тогда мальчик отважился начать дышать снова.

Прошло добрых четверть часа, прежде чем руки Дориана перестали трястись. Воспользовавшись моментом, Лазарус вручил ему кружку с горячим шоколадом и сел напротив. Лазарус привел мальчика в мастерскую, примыкавшую к игрушечной фабрике. Очутившись под крышей, он без спешки приготовил Дориану и себе по большой кружке шоколада.

Потом оба сидели и, шумно прихлебывая горячий напиток, переглядывались поверх чашек. В конце концов Лазарус расхохотался.

– Ты напугал меня до смерти, сынок, – заявил он.

– Если вас утешит, то ваш испуг – ничто по сравнению со страхом, который вы нагнали на меня, – признался Дориан. От желудка, где плескался горячий шоколад, по всему телу распространялось приятное ощущение тепла и покоя.

– В этом я не сомневаюсь, – усмехнулся Лазарус. – А теперь скажи все-таки, что ты делал в лесу?

– Я видел огни.

– Ты видел свет моего фонаря. И поэтому ты вышел из дома? В полночь? Надеюсь, ты не забыл, что случилось с Ханной?

Дориан сглотнул. По ощущениям он проглотил не слюну, а свинцовую пулю крупного калибра.

– Нет, месье.

– Правильно. Помни об этом. Опасно разгуливать по лесу в темноте. Мне уже давно кажется, что в лесу кто-то бродит.

– И вы тоже заметили следы?

– Какие следы?

Дориан поведал кукольнику о своей тревоге и опасениях, вызванных присутствием неведомой силы в лесу, которое он интуитивно чуял. Сначала мальчик думал, что не сумеет в точности описать, что он видел и что чувствовал. Но Лазарус внушал доверие и спокойствие, что располагало к откровенности, и речь полилась свободно. Пока Дориан делился своими наблюдениями, Лазарус слушал его очень внимательно, но не скрывал удивления и даже улыбки, когда по дробности становились особенно фантастическими.

– Тень? – лаконично спросил Лазарус.

– Вы не верите ни одному моему слову, – возмутился Дориан.

– Нет, что ты. Я тебе верю. Во всяком случае, пытаюсь. Согласись, то, о чем ты рассказываешь, вы глядит немного… необычно, – сказал Лазарус.

– Но вы тоже что-то видели. Поэтому пошли в лес. Разве нет?

Лазарус улыбнулся.

– Да. Мне тоже что-то почудилось, но я не могу описать, что видел, так подробно, как ты.

Дориан допил шоколад.

– Еще? – предложил Лазарус.

Мальчик кивнул. Ему было комфортно в обществе кукольника. А пить с ним шоколад глубокой ночью вообще было сродни интересному и захватывающему приключению.

Оглядев мастерскую, где они находились, Дориан заметил на одном из рабочих столов распростертую под покрывалом фигуру гигантских размеров.

– Вы мастерите что-то новое?

Лазарус кивнул.

– Хочешь посмотреть?

Глаза Дориана округлились. Ответа не требовалось.

– Хорошо, только имей в виду, что изделие еще не закончено… – промолвил хозяин, приближаясь к покрывалу и поднося к нему фонарь.

– Это робот? – спросил мальчик с любопытством.

– В некотором смысле да. Но на самом деле, наверное, вещь довольно своеобразная. Этот замысел не давал мне покоя много лет. В сущности, идею очень давно мне подал мальчик примерно твоего возраста.

– Ваш друг?

Лазарус печально улыбнулся.

– Готов? – спросил он.

Дориан энергично закивал. Лазарус снял ткань, закрывавшую работу… Мальчик в ужасе отступил назад.

– Это только механизм Дориан. Не нужно пугаться.

Дориан рассматривал могучую фигуру. Лазарус выковал из металла ангела, колосса почти двухметрового роста, снабдив его огромными крыльями. Стальное чеканное лицо поблескивало под капюшоном. Руки робота тоже были громадными – он мог бы снести Дориану голову одним щелчком.

Лазарус тронул какую-то пружину в основании шеи ангела, и механическое создание открыло глаза – два рубина, горевших, словно раскаленные угли. И они уставились… на Дориана.

У мальчика душа ушла в пятки.

– Выключите его, пожалуйста… – взмолился он.

Лазарус поймал исполненный ужаса взгляд ребенка и поспешно закрыл механизм тканью.

Дориан вздохнул с облегчением, когда демонический ангел скрылся из поля зрения.

– Прости, – сказал Лазарус. – Не следовало тебе показывать модель. Это всего лишь машина, Дориан. Металл. Его вид не должен тебя пугать. Он только игрушка.

Дориан покивал без всякой уверенности.

Лазарус поторопился снова налить ему в кружку дымящегося шоколада. Дориан шумно тянул густую жидкость, имевшую свойство успокаивать нервы. Кукольник внимательно наблюдал за ним. Ополовинив кружку, Дориан поглядел на Лазаруса, и они улыбнулись друг другу.

– Нелепый страх, верно? – сказал Лазарус.

Мальчик издал нервный смешок.

– Вы, наверное, считаете меня теперь трусом.

– Напротив. Мало кто отважился бы отправиться в экспедицию в лес после того, что произошло с Ханной.

– А как вы думаете, что с ней случилось?

Лазарус пожал плечами:

– Трудно сказать. Полагаю, надо подождать, пока полиция завершит расследование.

– Да, но…

– Но что?

– А если в лесу действительно что-то есть? – упрямо спросил Дориан.

– Тень?

Дориан серьезно кивнул.

– Ты когда-нибудь слышал о том, что такое Doppelgänger? – задал вопрос Лазарус.

Мальчик помотал головой. Лазарус испытующе посмотрел на него.

– Доппельгангер – немецкое слово, – пояснил он. – Его употребляют, чтобы дать определение тени человека, которая по разным причинам отделилась от хозяина[25]. Хочешь послушать занятную историю?

– Прошу вас…

Лазарус устроился поудобнее на стуле напротив мальчика и достал длинную сигару. Из кинофильмов Дориан знал, что сигары типа «торпедо» – толстые в середине и узкие на концах – называются также гаванскими. При курении они распространяли насыщенный резкий аромат и стоили целое состояние. После Греты Гарбо героем утренних сеансов был для него Граучо Маркс[26]. Простая публика довольствовалась запахом дыма второсортного табака. Лазарус осмотрел сигару со всех сторон и вернул на место, так и не закурив. Он собирался с мыслями.

– Итак, эту историю мне однажды рассказал коллега. Время действия – 1915 год. Место действия – город Берлин…

«Из всех часовщиков, живших в Берлине, не было человека, относившегося к своей работе более трепетно и столь ревностно стремившегося к совершенству, чем Герман Блеклин. Правда, навязчивое желание добиться создания самых точных механизмов позволило ему совершить ряд открытий. Например, он вывел теорию о соотношении времени со скоростью перемещения света во Вселенной. Окруженный часами, Блеклин жил в квартирке, располагавшейся в задней части его магазина на Генрихштрассе. Он был одиноким человеком, не имевшим ни семьи, ни друзей. Единственным его верным спутником оставался старый кот Салман. Кот часами сидел в мастерской рядом с хозяином, пока тот с утра до вечера занимался любимым ремеслом. С годами увлеченность Блеклина превратилась в одержимость. Неудивительно, что он надолго закрывал магазинчик для покупателей. Он сутками, не отвлекаясь на еду и сон, работал над созданием своей мечты: идеальных часов, универсального механизма для отсчета времени.

В один из неприветливых дней, когда после двухнедельной вьюги Берлин был скован морозом и засыпан снегом, к часовщику явился странный покупатель, элегантный господин по имени Андреас Корелли. Господин Корелли щеголял в роскошном ослепительно белом костюме. Его длинные шелковистые волосы обильно посеребрила седина, а глаза прятались за темными стеклами очков. Блеклин заявил ему, что магазин закрыт для посетителей. Корелли проявил настойчивость, сказав, что проделал очень длинный путь ради встречи с мастером. Гость также сообщил, что осведомлен о технических новшествах, изобретенных Блеклином, и даже подробно о них рассказал, чем чрезвычайно удивил часовщика, убежденного до тех пор, что его достижения оставались неизвестными миру.

Просьба Корелли оказалась не менее странной. Корелли попросил Блеклина изготовить для него часы, но совершенно особые. Стрелки этих часов должны были вести обратный счет времени. Объясняя мотивы столь необычного заказа, Корелли признался, что страдает смертельной болезнью, которая должна свести его в могилу в считанные месяцы. И по этой причине он желал иметь часы, которые отмеривали бы оставшиеся ему минуты и секунды жизни.

Невероятная просьба сопровождалась обещанием более чем щедрого вознаграждения. Сверх того Корелли брался обеспечить финансирование научных изысканий Блеклина до конца дней часовщика. Взамен требовалось только потратить несколько недель на создание оригинального механизма.

Нет нужды говорить, что Блеклин согласился выполнить заказ. Две недели он трудился как каторжный в своей мастерской. Часовщик полностью погрузился в работу. Вскоре Андреас Корелли снова постучал к нему в дверь. Часы были уже готовы. Корелли с улыбкой изучил изделие и, рассыпавшись в похвалах мастерству часовщика, объявил, что считает высокую плату более чем заслуженной. Блеклин, измученный усталостью, признался, что вложил всю душу в свое произведение. Корелли с пониманием кивнул. Потом он завел часы, вручил кошель с золотыми монетами Блеклину и распрощался с мастером.

Вне себя от радости, часовщик жадно пересчитывал золотые монеты, как вдруг заметил свое отражение в зеркале. Он показался себе изможденным, постаревшим и подумал, что слишком много работал. Решив, что позволит себе отдохнуть несколько дней, часовщик отправился спать.

На следующий день в окно мастерской светило яркое солнце. Блеклин, все еще чувствуя слабость, начал умываться и снова посмотрел на себя в зеркало. И его пробрала дрожь. Накануне, когда часовщик ложился в постель, его лицо, измученное и усталое, все же было молодым. Вчера Блеклин выглядел, как и полагалось, на сорок один год. Утром он увидел перед собой человека под семьдесят. Испуганный, он вышел в парк подышать воздухом. Вернувшись в лавку, он первым делом бросился к зеркалу: ему в глаза смотрел глубокий старик. Охваченный ужасом, мастер выскочил на улицу и столкнулся с соседом, который спросил, не видал ли тот часовщика Блеклина. Герман, ударившись в панику, бросился бежать.

Ночь часовщик провел в вонючем кабаке в компании мошенников и прочей шантрапы. Блеклин был готов на что угодно, только бы не оставаться в одиночестве. Он чувствовал, как с каждой минутой все больше усыхает кожа. Кости, казалось, становились ломкими. Дышать сделалось тяжело.

За полночь к мастеру подошел незнакомец и попросил разрешения подсесть к нему. Это был молодой человек лет двадцати приятной наружности. Часовщик не узнал его, но глаза юноши скрывались за знакомыми черными очками. У Блеклина оборвалось сердце. Корелли…

Андреас Корелли сел напротив мастера за столик и достал часы, собранные Блеклином несколько дней назад. Часовщик, которым владело отчаяние, пожаловался на странный недуг, который внезапно его поразил. Мастер хотел узнать, почему он стареет с каждой секундой. Корелли показал ему часы. Стрелки медленно вращались вспять. Корелли напомнил Блеклину давешние слова о том, что в часы он вложил всю душу. Именно поэтому с каждой истекшей минутой дряхлели его тело и душа.

Блеклин, обезумев от страха, взмолился о помощи. Он сказал, что пожертвует чем угодно, только бы вновь обрести молодость и душу. Корелли улыбнулся и спросил, хорошо ли тот подумал. Часовщик подтвердил, что готов отдать все.

Корелли сказал, что может вернуть часы, а с ними и душу часовщика, в обмен на малость, вещь для Блеклина совершенно бесполезную – его тень. Мастер рас терялся. Неужели цена, которую он должен заплатить, – тень, и ничего больше? Корелли подтвердил это, и Блеклин тотчас согласился на сделку.

Странный заказчик достал хрустальный флакон и, открыв пробку, поставил его на стол. Блеклин с изумлением наблюдал, как его тень обернулась газовым смерчем и в один миг исчезла во флаконе. Корелли закупорил бутылку и, распрощавшись с Блеклином, растворился в ночной темноте. Не успела захлопнуться за Корелли дверь кабака, как стрелки часов, которые остались в руках у мастера, завертелись в обратном – правильном – направлении.

Когда на рассвете Блеклин вернулся домой, его лицо вновь помолодело. Часовщик вздохнул с облегчением. Но его поджидал другой сюрприз. Пропал Салман, любимый кот. Блеклин искал любимца по всему дому, а обнаружив наконец, похолодел от ужаса. Бедное животное висело на шнуре от лампы в мастерской. Рабочий стол часовщика был разгромлен, а инструменты разбросаны по комнате. Создавалось впечатление, будто по жилищу Блеклина пронесся ураган. Все было испорчено и поломано. Но и этого оказалось мало: стены обезображивали темные кляксы и разводы. Кто-то криво исписал поверхности словом, лишенным смысла: «НИЛКЕЛБ».

Часовщик уставился на мерзкую надпись, но прошло несколько минут прежде, чем он сумел ее расшифровать. Нилкелб. Блеклин. Его собственное имя, написанное наоборот. За спиной часовщика послышался шепот. Обернувшись, Блеклин оказался лицом к лицу со своим отражением, только темным – демоническим призраком, являвшимся его точной копией.

И тогда часовщик понял: на него смотрела тень. Его собственная тень, настроенная воинственно. Блеклин попробовал ее поймать, но тень захохотала как гиена и распласталась по стене. Потом потрясенный часовщик бессильно наблюдал, как тень схватила длинный нож и удрала за дверь, слившись с сумраком.

Первое убийство на Генрихштрассе произошло в первую же ночь. Случайные очевидцы засвидетельствовали, что часовщик Блеклин хладнокровно зарезал солдата, под утро проходившего по переулку. Полиция схватила часовщика и подвергла его длительному допросу. На следующую ночь, когда Блеклин сидел под стражей в камере, было совершено еще два убийства. Среди жителей стали распространяться слухи о таинственном преступнике, появившемся в Берлине, который выходит на охоту под покровом ночи. Блеклин сделал попытку объяснить властям, что происходит, но его не стали слушать. Газеты наперебой обсуждали невероятные версии, согласно которым убийце удавалось каждый вечер ускользать из строго охраняемой тюрьмы, чтобы творить свое черное дело. Более жестоких преступлений Берлин не помнил.

Тень наводила ужас на город ровно двадцать пять дней. Конец странной истории был столь же неожиданным и необъяснимым, как и ее начало. Глубокой ночью 12 января 1916 года тень Германа Блеклина просочилась в мрачную камеру тайной полиции. Часовой, стоявший на посту у дверей темницы, поклялся, что видел своими глазами, как Блеклин боролся с тенью и в разгар стычки часовщик ударил тень ножом. На рассвете караульный, только заступивший на дежурство, обнаружил Блеклина в камере мертвым с ножевым ранением в сердце.

Через несколько дней посторонний человек по имени Андреас Корелли предложил оплатить расходы по погребению Блеклина в общей могиле городского кладбища Берлина. На похоронах присутствовали только могильщик и неизвестный в черных очках.

Дело об убийствах на Германштрассе осталось нераскрытым и пылится в полицейских архивах города Берлина…»

– Ух ты, – прошептал Дориан, когда Лазарус закончил рассказ. – И это произошло на самом деле?

Кукольник усмехнулся:

– Нет. Но я знал, что история тебе понравится.

Дориан уткнулся в свою кружку. Мальчик сообразил, что Лазарус сочинил сказку просто для того, чтобы он перестал бояться механического ангела. Хороший фокус, однако всего лишь фокус. Лазарус легонько хлопнул его по плечу.

– По-моему, уже поздновато играть в детективов, – заметил он. – Давай я провожу тебя домой.

– Обещаете, что ничего не расскажете маме? – умоляюще сказал Дориан.

– Только если ты пообещаешь, что больше не будешь бродить по ночам в лесу. Пока не выяснится, что случилось с Ханной…

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Договорились, – согласился мальчик.

Лазарус пожал ему руку, как настоящий партнер. А затем с загадочной улыбкой на устах кукольник шагнул к шкафчику и, достав с полки деревянную шкатулку, протянул ее Дориану.

– Что это? – с любопытством спросил ребенок.

– Секрет. Открой.

Дориан открыл шкатулку. Луч фонаря осветил серебряную фигурку размером с ладонь. Дориан, открыв рот, посмотрел на Лазаруса. Кукольник улыбнулся.

– Давай, я тебе покажу, как игрушка работает.

Лазарус взял фигурку и поставил ее на стол. От легкого нажатия пальцами фигурка расправила крылья, и стало понятно, кого она изображает. Ангела. Точно такого же, как Дориан видел на рабочем столе, только меньшего размера.

– Ну что, в таком масштабе он тебя не пугает?

Дориан радостно помотал головой.

– Значит, он будет твоим ангелом-хранителем. Защитит тебя от теней…

Лазарус проводил Дориана через лес к Дому-на-Мысе. По дороге он объяснял некоторые секреты и технические тонкости создания автоматических механизмов. Их сложность и хитроумие наводили на мысли о магии. Казалось, Лазарус знал обо всем на свете и мог ответить на самый изощренный и каверзный вопрос. Захватить его врасплох не представлялось возможным. Когда они вышли из леса, Дориан был совершенно очарован новым другом и гордился им.

– Не забудешь наш уговор? – тихо спросил Лазарус. – Больше никаких ночных вылазок.

Дориан покачал головой и побежал к дому. Кукольник остался ждать и не уходил до тех пор, пока Дориан не добрался до своей комнаты и не помахал рукой из окна. Лазарус помахал ему в ответ и вернулся под сумеречную сень леса.

Дориан лежал в постели и улыбался. Все его тревоги и печали будто испарились. С глубоким чувством облегчения мальчик открыл шкатулку и вытащил механического ангела, подарок Лазаруса. Игрушка была совершенной и божественно красивой. Сложность механизма несла печать тайного, пленительного знания. Дориан поставил фигурку на пол, у подножия кровати, и погасил свет. Лазарус был гением. Вот точное слово. Дориан слышал его сотни раз и всегда поражался, как мало оно подходило к тем, кого считали достойным этого имени. Наконец он встретил настоящего гения. И он к тому же был Дориану другом.

Возбуждение сменилось непреодолимой сонливостью. Дориан сдался на милость усталости, позволив воображению унести себя в страну приключений. Там он, наследник знания Лазаруса, изобрел машину, которая улавливала тени и освобождала мир от зловещего преступного синдиката.

Дориан уже крепко спал, когда фигурка на полу начала вдруг медленно расправлять крылья. Серебряный ангел наклонил голову и поднял длань. Его черные глаза – две обсидиановые капли – засверкали в темноте.

8. Инкогнито

Три дня Ирен не получала никаких вестей от Исмаэля. В городе юноша не показывался, и его яхта не возвращалась в порт. Грозовой фронт протянулся вдоль берегов Нормандии, раскинув над лагуной пепельно-серый шатер. Такая погода обещала продержаться не меньше недели.

Улицы города были все еще погружены в летаргию, когда утром Ханна отправилась в свой последний путь под мелким моросящим дождем. Маленькое кладбище располагалось на холме, который возвышался на северо-востоке Голубой лагуны. Кортеж достиг ворот кладбищенской ограды. По желанию родных на церемонию погребения остались только самые близкие покойнице люди. Остальные провожающие молча разошлись под дождем по домам, со скорбью вспоминая девочку.

Лазарус вызвался подвезти Симону с детьми к Дому-на-Мысе, в то время как собравшиеся рассеивались, как облачка тумана на рассвете. Именно тогда Ирен заметила одинокий силуэт Исмаэля на вершине скалы, которая венчала крутой обрыв, окаймлявший кладбище. Юноша полностью погрузился в созерцание свинцовых волн. Симоне хватило одного взгляда на дочь, чтобы понять, о чем та подумала. Мать кивнула, разрешая Ирен уйти. Вскоре автомобиль Лазаруса тронулся от часовни Сен-Ролан и выехал на дорогу, а Ирен стала подниматься по тропинке, которая вела к обрыву.

От горизонта доносилось эхо грозы, гремевшей вдали над морем. Зарницы пронизывали плотные тучи, заливая их красно-желтым светом и делая похожими на цистерны раскаленного металла. Девочка подошла к Исмаэлю. Он сидел на скале, устремив взор на океан, туда, где тонули в тумане островной маяк и оконечность мыса.

На обратном пути в город Исмаэль с неожиданной откровенностью рассказал Ирен, как провел последние три дня. Он начал с той минуты, как узнал о несчастье.

Он отплыл на «Кеанеос» к острову с маяком, пытаясь убежать от чувств, от которых не бывает спасения. За ночь, к рассвету, мысли его прояснились, и он увидел забрезживший в конце туннеля свет. Исмаэль понял, что должен найти виновника трагедии и заставить его заплатить за преступление. Жажда мести оказалась единственным средством, способным притупить боль.

Заявления жандармерии Исмаэля совершенно не устраивали. А повышенная секретность, с какой местные власти вели расследование, тем более вызывала подозрения. В один прекрасный миг, на заре следующего дня, Исмаэль принял решение начать собственное следствие. И добиться результата любой ценой. Пренебрегая правилами и законами. В ту же ночь Исмаэль пробрался в импровизированную криминалистическую лабораторию доктора Жиро. Вооружившись дерзостью и клещами, он сломал замок и преодолел все прочие преграды на своем пути.

Ирен слушала с изумлением, граничившим с недоверием, как Исмаэль проник в помещение морга и, дождавшись ухода доктора Жиро, в рассеянном полумраке и в парах формалина разыскал в архиве папку с материалами, касавшимися Ханны.

Откуда взялось мужество, чтобы осуществить подобный трюк, осталось неизвестным. Поскольку пара трупов, закрытых простыней, которые находились в морге, присутствия духа ему явно не прибавили. Тела принадлежали двум водолазам, накануне вечером имевшим несчастье попасть в сильное подводное течение в проливе Ла-Рошель, когда они пытались поднять груз с яхты, севшей на рифы.

Ирен, бледная, словно восковая кукла, выслушала от начала и до конца жутковатый рассказ о приключениях в морге, включая подробности столкновения Исмаэля с одним из операционных столов. Как только повествование географически переместилось на улицу, девочка вздохнула с облегчением. Исмаэль унес папку на яхту и в течение двух часов пытался продраться сквозь чащу многословия и медицинского жаргона доктора Жиро.

Ирен проглотила комок в горле.

– Как она умерла? – прошептала она.

Исмаэль пристально поглядел на подругу. Его глаза странно блестели.

– Неизвестно. Зато известно отчего. Согласно отчету, официальное заключение называет причиной смерти остановку сердца, – пояснил юноша. – Но в своем окончательном диагнозе Жиро отметил, что, с его точки зрения, Ханна увидела в лесу нечто такое, что вызвало у нее приступ паники.

Паника. Слово эхом отозвалось в сознании Ирен. Ханна умерла от страха, и то, что повергло подругу в такой ужас, все еще находилось в лесу.

– Было ведь воскресенье, да? – промолвила Ирен. – Что-то, наверное, случилось в тот день…

Исмаэль медленно кивнул. Юноша, без сомнения, уже подумал об этом.

– Или накануне ночью, – добавил Исмаэль.

Ирен посмотрела на него удивленно.

– Ханна провела ту ночь в Кравенморе. А на следующий день ее уже никто не видел. До тех пор пока тело не нашли в лесу, – сказал юноша.

– Что ты хочешь сказать?

– Я ходил в лес. Там полно следов. Сломанные ветви. Была борьба. Кто-то гнался за Ханной от самого дома.

– Из Кравенмора?

Исмаэль снова кивнул.

– Нам нужно выяснить, что произошло в день накануне ее исчезновения. Может, мы найдем объяснение, кто или что преследовало ее по лесу.

– И как мы можем это сделать? Я имею в виду, что полиция… – начала Ирен.

– Мне приходит в голову только один способ.

– Кравенмор, – пробормотала девочка.

– Точно. Сегодня ночью…

Закат пробил медные бреши в сплошной завесе туч, надвигавшихся с горизонта. По мере того как над лагуной сгущались тени, на вечернем небе отчетливее проступало светлое окошко, сквозь которое виднелся почти идеально ровный лучезарный круг – гало вокруг прибывающей луны. Серебристое лунное сияние выткало ковер отражений в комнате Ирен. Девочка на миг отвлеклась от дневника Альмы Мальтис и поглядела на бледную сферу, улыбавшуюся ей с высоты небосвода. Через двадцать четыре часа луна примет форму правильного диска. Наступит третье полнолуние лета. Карнавальная ночь в Голубой лагуне.

Правда, в ту минуту контуры луны имели для Ирен совсем другое значение. Вскоре ей предстояло отправиться на тайное свидание с Исмаэлем, назначенное на опушке леса. Идея плутать в темноте и забираться в неведомые дебри Кравенмора казалась ей теперь не очень разумной. А точнее, глупостью и безрассудством. С другой стороны, она знала, что не может подвести Исмаэля в такой ответственный момент. Именно это она почувствовала днем, когда юноша объявил, что намерен пойти в особняк Лазаруса Жана и попытаться выяснить обстоятельства смерти Ханны. Будучи не в состоянии привести в порядок разбредавшиеся мысли, девочка уткнулась в дневник Альмы Мальтис и нашла утешение на его страницах.

…Целых три дня я ничего не слышала о нем. Среди ночи он неожиданно ушел, убежденный, что должен держаться подальше от меня. Тогда Тень последует за ним. Он не пожелал сказать, куда направляется, но я подозреваю, что он нашел прибежище на островке с маяком. Он всегда скрывался в этом уединенном месте, когда искал покоя. Мне кажется, что на сей раз он вернулся туда, как испуганный ребенок, который забивается в угол, чтобы справиться со своим кошмаром. Его отсутствие, однако, заставило меня усомниться во всем, во что я до сих пор верила. В течение последних трех дней Тень не появлялась. Я просидела трое суток взаперти в спальне, окружив себя лампами, свечами и масляными светильниками. Они изгоняли тень из каждой щелочки в комнате. Я почти не спала.

Сейчас стоит глубокая ночь, я пишу в дневнике и могу видеть из своего окна островок с маяком, окруженный туманом. Среди скал мерцает огонек. Я знаю, что он там, один, в заключении, на которое сам себя обрек. Я не могу больше ни минуты оставаться тут одна. Если нам предстоит встретиться лицом к лицу с кошмаром, я предпочла бы, чтобы мы сделали это вдвоем. И если нам суждено погибнуть в схватке, я хочу, чтобы мы умерли вместе.

Для меня уже не имеет значения, проживу я днем больше или меньше в подобном безумии. Не сомневаюсь, что Тень не даст нам передышки. Второй такой недели, как была нынешняя, я не вынесу. Совесть моя чиста, и душа пребывает в согласии с собой. Страх первых дней ныне обернулся усталостью и отчаянием.

Завтра начнется карнавал, и, пока горожане будут танцевать на главной площади, я возьму в порту лодку и поплыву к нему. Последствия меня не волнуют. Я готова к худшему. Я хочу только быть рядом с ним и до последней минуты служить ему опорой.

В сердце моем все еще теплится слабая надежда, что у нас есть крошечный шанс вернуться к нормальной жизни, счастливой, спокойной. Большего мне не нужно…

В окно стукнул мелкий камешек, оторвав Ирен от чтения. Девочка закрыла дневник и выглянула на улицу. Исмаэль ждал ее на краю леса. Пока Ирен надевала теплую вязаную кофту, луна медленно скрылась за облаками.

С верхней ступени лестницы Ирен настороженно наблюдала за матерью. Симона задремала в своем любимом кресле, которое стояло у окна, обращенного к морю. Раскрытая книга покоилась у нее на коленях, и очки съехали с переносицы, как санки с горки. В углу стоял радиоприемник в деревянном корпусе, украшенном резным затейливым орнаментом в стиле art nouveau[27]. Радио как раз заиграло зловещие аккорды заставки детективного сериала. Ирен воспользовалась моментом и под шумок прокралась на цыпочках мимо Симоны на кухню, дверь которой выходила на задний двор Дома-на-Мысе. Операция заняла у нее не больше пятнадцати секунд.

Исмаэль встречал подругу за домом, экипированный широкой кожаной курткой, рабочими штанами и парой сапог, выглядевшими так, словно они прошагали до Константинополя и обратно не меньше полудюжины раз. Ночной бриз натянул с моря холодного тумана и гнал над лесом вереницу рваных облаков.

Ирен застегнула кофту на все пуговицы и молча кивнула в ответ на невысказанный вопрос Исмаэля. Не тратя время на разговоры, ребята пошли по тропинке, прорезавшей чащу. Темень леса полнилась звуками, доносившимися неведомо откуда. Шуршание листьев, трепетавших на ветру, заглушало рокот моря, разбивавшего свои волны о скалы. Ирен шла по пятам за Исмаэлем сквозь заросли кустарника. Время от времени лик луны проглядывал сквозь мглистые тучи, которые громоздились над лагуной, заливая сумеречный лес потусторонним мерцанием. На полпути Ирен схватила Исмаэля за руку и не отпускала ее, пока перед ребятами не вырос силуэт Кравенмора.

По сигналу юноши они остановились, схоронившись за стволом высохшего дерева, разбитым молнией. На миг луна пробилась сквозь бархатистую завесу туч, и фасад Кравенмора окатило волной света, прорисовывая каждый выступ и рельеф. Возникла сюрреалистическая картина: зачарованный замок, затерянный в чаще проклятого леса. Мимолетное видение угасло, утонув в озере темноты. В нижней части дома высветился золотистый прямоугольник. В проеме портала показался силуэт Лазаруса Жана. Кукольник закрыл за спиной дверь, неторопливо спустился по лестнице и направился к тропе, огибавшей рощу.

– Это Лазарус. Он гуляет каждый вечер в лесу, – пробормотала Ирен.

Исмаэль безмолвно кивнул и удержал подругу на месте. Он внимательно следил за кукольником, который шел к опушке леса, приближаясь к ним. Ирен вопросительно посмотрела на Исмаэля. Юноша испустил вздох и стал нервно озираться по сторонам. Стали слышны шаги Лазаруса. Исмаэль схватил Ирен за плечо и втолкнул в полый ствол мертвого дерева.

– Сюда. Быстро! – прошептал он.

В дупле стоял густой запах сырости и гнили. Тусклый свет проникал извне сквозь трещины и отверстия в трухлявой коре, создавая призрачную лестницу со ступенями из бледных лучей, которая поднималась к вершине по стенкам полой сердцевины. У Ирен свело живот. Метрах в двух над головой она разглядела цепочку крошечных горящих точек. Глаза. Крик рвался из горла, но Исмаэль предупредил его, молниеносно зажав ей ладонью рот. Вопль замер у нее в груди.

– Ради Бога, это всего лишь летучие мыши! Стой тихо! – шепнул он ей на ухо. Лазарус как раз обходил сухое дерево, собираясь углубиться в лес.

Исмаэль благоразумно прикрывал рот Ирен рукой, пока звук шагов владельца Кравенмора не затих в отдалении. Трепетали невидимые в темноте крылья летучих мышей. Ирен ощущала кожей движение воздуха и смрадный дух этих тварей.

– Не думал, что ты испугаешься летучих мышей, – сказал Исмаэль. – Идем.

Ребята пересекли сад Кравенмора и обогнули дом, зайдя с тыла. Следуя за Исмаэлем, Ирен на каждом шагу твердила себе, что в доме никого нет и ощущение, будто кто-то наблюдает за ней, всего лишь игра воображения.

Они достигли крыла, примыкавшего к старой игрушечной фабрике Лазаруса, и остановились у двери в пристройку, которая являлась, по-видимому, мастерской или крытым переходом. Исмаэль достал складной нож и открыл лезвие. Сталь блеснула во мраке. Юноша вставил кончик ножа в замок и осторожно прощупал внутренний механизм затвора.

– Отойди в сторону. Мне нужно больше света.

Отступив на несколько шагов, Ирен вгляделась в темноту, царившую в здании фабрики. Оно годами пребывало в запустении, стекла словно затянуло мутью, так что было невозможно догадаться, что находится за стеной.

– Давай-давай, – пробормотал Исмаэль себе под нос, продолжая возиться с замком.

Ирен наблюдала за его действиями, пытаясь за глушить внутренний голос, шептавший, что незаконно вламываться на чужую территорию, а их поход был не самой удачной затеей. Наконец механизм замка подался с едва слышным щелчком. Лицо Исмаэля просияло. Дверь отворилась на пару сантиметров.

– Только и всего, – сказал юноша, спокойно открывая дверь.

– Быстрее, – поторопила Ирен. – Лазарус скоро вернется.

Исмаэль вошел первым. Ирен глубоко вздохнула и поспешила за ним. Помещение заволакивала густая дымка пыли, попадая в пятно сизого сумеречного света, клубившегося, словно облако пара. Атмосферу пропитал запах химикатов. Исмаэль закрыл за собой дверь, и ребята очутились в стране размытых теней. Останки игрушечной фабрики Лазаруса Жана покоились в темноте, погруженные в вечный сон.

– Ничего не видно, – пожаловалась Ирен, подавляя желание бежать оттуда со всех ног.

– Нужно подождать, пока глаза привыкнут к темноте. Это вопрос нескольких секунд, – не очень уверенно сказал Исмаэль.

Обещанные секунды прошли, и ничего не изменилось. Мрак, наполнявший фабричный зал, не рассеялся. Ирен пыталась сориентироваться и понять, куда идти, как вдруг взгляд ее задержался на фигуре человека, вытянувшейся в полный рост и застывшей на месте неподалеку от них.

Ирен скрутило от страха.

– Исмаэль, тут еще кто-то есть… – воскликнула она, хватая юношу за руку.

Исмаэль вперил взгляд в темноту, и у него перехватило горло. Какая-то фигура парила в воздухе, раскинув руки и медленно покачиваясь, как маятник. Длинные волосы разметались по ее плечам. Дрожащими пальцами юноша нащупал карман куртки и вытащил коробок спичек. Фигура замерла, словно живая статуя, готовая броситься на непрошеных гостей, едва загорится огонь.

Исмаэль зажег спичку, и вспышка пламени на миг ослепила ребят. Ирен с силой цеплялась за друга.

Спустя миг от зрелища, представшего их взорам, девочка похолодела и мышцы враз ослабели. В дрожащем свете горящей спички она увидела тело Симоны, своей матери. Оно висело под потолком с широко разведенными руками.

– Господи…

Тело плавно повернулось вокруг своей оси, показавшись ребятам другим профилем. В тусклом свете металлически заблестели шестеренки и провода. Лицо было разделено на две половины, и только одна из них имела законченный вид.

– Это машина, всего лишь машина, – сказал Исмаэль, пытаясь успокоить подругу.

Ирен изучала жуткую копию матери. Куклу наделили чертами Симоны, таким же цветом глаз и волос. Были дотошно воспроизведены каждые морщинка и пятнышко на коже. И получилась застывшая маска, лишенная выражения, от взгляда на которую пробирала дрожь.

– Что тут происходит? – с ужасом спросила Ирен.

Исмаэль указал на дверь в дальнем конце мастерской, которая, как он думал, вела в дом.

– Туда, – велел юноша, уводя Ирен из комнаты, подальше от зловещей фигуры, висевшей в пространстве.

Девочка послушно пошла за ним, испуганная и оглушенная. Она все еще находилась под впечатлением от увиденного.

Через секунду пламя спички, которую держал Исмаэль, погасло, и вокруг них снова сомкнулась темнота.

Едва ребята добрались до двери в основное здание, как ковер теней, расстелившийся на полу в мастерской, развернулся у них за спиной, как цветок, и обрел объем, скользнув по стене. Тень прокралась к рабочим столам и сгустком сумрака легла на белую ткань, закрывавшую фигуру механического ангела, которого Лазарус показывал Дориану накануне ночью. Постепенно Тень просочилась под край простыни, и ее масса, будто состоявшая из плотного густого тумана, проникла сквозь швы и сочленения в металлическое тело.

Силуэт Тени полностью исчез в недрах колосса из металла. Морозное облачко окутало механическую фигуру, словно опутав ее ледяной паутиной. Глаза ангела плавно раскрылись под покрывалом, двумя пылающими рубинами прожигая темноту.

Титан медленно поднялся, расправил крылья, размеренно поставил ноги на пол. Когти при каждом шаге царапали деревянную поверхность, оставляя глубокие борозды. В волну голубоватого света, разлитого в воздухе, попала тонкая спираль дымка, который курился над погасшей спичкой, выброшенной Исмаэлем. Ангел прошел сквозь нее и потерялся в темноте, следуя за Ирен с Исмаэлем.

9. Ночные метаморфозы

Далекие отголоски негромкого, но настойчивого стука вырвали Симону из мира акварельных мерцающих полутонов и лун, сливавшихся в блестящие серебряные монеты. Стук повторился, однако Симона уже окончательно проснулась и поняла, что сон сморил ее, возобладав над желанием почитать на ночь. Складывая очки, она вновь услышала разбудивший ее звук и сообразила, что он означал. Кто-то деликатно постукивал костяшками пальцев в окно, выходившее на веранду. Симона поднялась и увидела за стеклом улыбавшегося Лазаруса. Со смущением она почувствовала, как вспыхнули щеки. Открывая дверь, женщина взглянула на себя в зеркало, висевшее в прихожей. Кошмар.

– Добрый вечер мадам Совель. Возможно, я не вовремя… – начал Лазарус.

– Ни в коем случае. Я… Представляете, я читала и вдруг заснула.

– Следовательно, вам нужно взять другую книгу, – заметил Лазарус.

– Полагаю, вы правы. Но проходите, прошу вас.

– Мне не хотелось бы причинять вам беспокойство.

– Не говорите глупостей. Проходите, пожалуйста.

Лазарус вежливо поклонился и вошел в дом. Его взгляд скользнул вокруг, оценивая обстановку.

– Дом-на-Мысе никогда не был таким уютным, – промолвил он. – Ему повезло.

– Это все заслуга Ирен. Она у нас в семье главный декоратор. Чай? Кофе?

– Чай – великолепно, но…

– Ни слова больше. Я тоже с удовольствием выпью чашечку.

На секунду их взгляды встретились. Лазарус тепло ей улыбнулся. Симона, внезапно смутившись, сосредоточилась на приготовлении двух чашек чая.

– Наверное, вы недоумеваете, какова цель моего визита, – заговорил кукольник.

«Вот уж действительно», – подумала Симона.

– Дело в том, что каждый вечер я совершаю небольшую прогулку до утесов. Она помогает мне расслабиться, – продолжал Лазарус.

Между ними повисла короткая пауза, которую нарушало тихое бульканье воды в чайнике.

– Вы слышали о ежегодном карнавале в Голубой лагуне, мадам Совель?

– В августе, в последнее летнее новолуние, – вспомнила Симона.

– Правильно. Я собирался спросить… То есть я хочу, чтобы вы поняли, что в моем предложении нет ничего двусмысленного, напротив, я не решаюсь его произнести, даже не знаю, как начать…

Лазарус запинался, напоминая разволновавшегося школьника. Симона безмятежно улыбалась.

– Я собирался спросить, не согласитесь ли вы стать моей спутницей в этом году?

Симона поперхнулась. Улыбка Лазаруса медленно увяла.

– Простите. Я не должен был спрашивать. Примите мои извинения…

– С сахаром или без? – мягко прервала его Симона.

– Что?

– Чай. С сахаром или без?

– Две ложечки.

Симона кивнула и неторопливо размешала в чашке две ложки сахара. Приготовив чай, она с улыбкой протянула чашку Лазарусу.

– Если я вас обидел…

– Нет, не обидели. Я просто не привыкла к таким приглашениям. Но я с удовольствием пойду с вами на праздник, – ответила женщина, сама обескураженная собственным решением.

Лицо Лазаруса осветилось радостной улыбкой. На миг Симона почувствовала себя на тридцать лет моложе. И чувство это было двойственным: с одной стороны, восхитительным, а с другой – смешным. Оно опасно кружило голову и было сильнее, чем привычка к скромности, сомнения или угрызения совести. Она давно забыла, как приятно осознавать, что ты нравишься кому-то.

Через десять минут разговор продолжился на веранде Дома-на-Мысе. Морской бриз раскачивал масляные фонари на стене. Лазарус, усевшись на деревянную балюстраду, смотрел на колыхавшиеся кроны деревьев в лесу и море, шелестевшее темными волнами.

Симона наблюдала за выражением лица кукольника.

– Меня радует, что вам понравилось жить в этом доме, – сказал Лазарус. – А дети привыкают потихоньку к Голубой лагуне?

– Не могу пожаловаться. Напротив. Более того, Ирен, кажется, уже встречается с местным мальчиком. Неким Исмаэлем. Вы его знаете?

– Исмаэль… Хороший парень, насколько мне известно, – отрешенно ответил Лазарус.

– Надеюсь. Однако я до сих пор жду, когда он соизволит со мной познакомиться.

– Мальчишки все такие. Поставьте себя на его место… – примирительно сказал Лазарус.

– Наверное, я веду себя как все матери. Смешно так опекать пятнадцатилетнюю девочку.

– Это вполне естественно.

– Не уверена, что она считает так же.

Лазарус усмехнулся, но ничего не сказал.

– Что вы о нем знаете? – спросила Симона.

– Об Исмаэле? Ну, в сущности… немного… – начал Лазарус. – Мне известно, что он хороший моряк. И я знаю, что его считают замкнутым юношей, не склонным заводить друзей. Дело в том, что я тоже мало выхожу в люди… Но думаю, что вам не стоит волноваться.

Голоса навязчиво проникали в окно как вьющийся и въедливый дымок непогашенного окурка. Не слышать их было невозможно. Шум моря почти не заглушал разговор Лазаруса с матерью внизу, на веранде, хотя на мгновение Дориан пожалел, что это не так. Он предпочел бы, чтобы их слова вообще не достигали его ушей. Что-то настораживало в каждой фразе, в каждой интонации. Нечто трудно уловимое, тайный подтекст, сопровождавший все сказанное.

Возможно, проблема заключалась в том, что Дориан стал свидетелем, как мать безмятежно беседует с мужчиной, не являвшимся его отцом. Хотя посторонним мужчиной и оказался Лазарус, тот, кого Дориан считал другом. А может, дело было в том, что диалог их имел особый оттенок взаимной симпатии и приязни. А может, честно сказал себе Дориан, виной всему – ревность и глупая уверенность, будто мать не должна беседовать с глазу на глаз с посторонними мужчинами. Что являлось чистым эгоизмом. Эгоизмом и несправедливостью. В конце концов Симона была не только их матерью, но и женщиной из плоти и крови. Она нуждалась в дружбе и компании других людей, а не только в обществе собственных детей. В любой приличной книге об этом писали прямо. Дориан еще раз рассмотрел теоретический аспект данного тезиса. С точки зрения теории все выглядело правильно. А вот с практикой дело обстояло намного хуже.

Не зажигая свет в своей комнате, Дориан на цыпочках приблизился к окну и украдкой выглянул на веранду. «Эгоист и к тому же шпион», – укоризненно шепнул ему внутренний голос. Удобно укрывшись за пологом темноты, Дориан видел тень матери, падавшую на деревянный настил веранды. Лазарус стоял и смотрел на море, черное и таинственное. Дориан сглотнул. Ветер шевельнул занавески, за которыми прятался мальчик, и он инстинктивно отступил назад. Мать произнесла что-то неразборчивое. Дориан, пристыженный, что тайком шпионил, решил, что все-таки дела матери его не касаются.

Мальчик собирался тихонько отойти от окна, когда краем глаза заметил какое-то движение в сумраке. Дориан резко обернулся, почувствовав, как волосы на затылке встали дыбом. Комната была погружена во мрак, лишь слегка разбавленный натеками голубоватого света, который просачивался в щелку между колыхавшимися шторами. Дориан медленно протянул руку, нащупывая на прикроватной тумбочке выключатель лампы. Дерево показалось непривычно холодным. Через пару секунд пальцы коснулись выключателя. Дориан нажал на кнопку. Металлическая спираль в стеклянной колбе лампочки на миг ярко загорелась и угасла с нежным звуком. Мимолетная вспышка ослепила Дориана. А затем темнота сгустилась еще больше, как будто он провалился в глубокий колодец с черной водой.

«Лампочка перегорела, – подумал Дориан. – Обычная вещь. Вольфрам, металл, из которого делают спираль накаливания, имеет ограниченный срок жизни». В школе ему подробно об этом рассказывали.

Успокоительные мысли мигом испарились, когда Дориан снова заметил движение в тени. А точнее, движение Тени.

Мальчика словно обдало холодом, как только он убедился, что в темноте, расстилавшейся перед ним, действительно двигалось нечто имевшее форму. Черный, матовый, непрозрачный, силуэт остановился в середине комнаты. «Она смотрит на меня», – зазвучал голос в мозгу. Тень как будто переместилась во мраке, и Дориан понял, что колыхался вовсе не пол, а тряслись его колени – дрожали от животного ужаса перед потусторонней формой черноты, которая приближалась шаг за шагом.

Дориан отступал, пока слабый свет, проникавший в окно, не окружил его тусклым ореолом. Тень задержалась на пороге сумрака. У мальчика застучали зубы, но он крепко стиснул челюсти и подавил желание за жмуриться. Внезапно в тишине зазвучал чей-то голос. Далеко не сразу Дориан сообразил, что говорил он сам, решительным тоном, без тени страха.

– Вон отсюда, – приказал Дориан теням. – Я сказал, убирайтесь.

Он услышал леденящий кровь звук, который казался эхом далекого смеха, злобного и жестокого. В этот миг черты Тени проступили в темноте, подобно отражению в воде цвета обсидиана. Черные. Демонические.

– Убирайся, – повторял он. Собственные слова доносились до него как сквозь вату.

Форма, состоявшая из черного плотного тумана, развеялась у него на глазах. Облаком плазмы Тень молнией метнулась через комнату к двери. Там она за крутилась в феерическую спираль, которая ввинтилась в замочную скважину. Казалось, это торнадо мглы всосала какая-то невидимая сила.

Лишь тогда вольфрамовая нить в лампочке загорелась вновь, и на сей раз теплый свет залил комнату. Неожиданно вспыхнувшее электричество исторгло у Дориана панический вопль, застрявший где-то в горле. Он обвел глазами углы комнаты, но не заметил никаких следов привидения, почудившегося ему секунду назад.

Дориан глубоко вздохнул и, шагнув к двери, до тронулся до круглой ручки. Металл был холодным как лед. Набравшись смелости, мальчик распахнул дверь и вгляделся в темень коридора. Ничего.

Мягко закрыв дверь комнаты, Дориан вернулся к окну. Внизу, на веранде, Лазарус прощался с его матерью. Перед уходом кукольник наклонился и поцеловал ее в щеку – очень быстро, едва коснувшись кожи. Дориан почувствовал, что желудок у него сжался до размеров горошины. Спустя мгновение мужчина, скрытый тенью, вскинул голову и улыбнулся. Дориан обомлел.

Кукольник неспешно шел к лесу в свете луны. Но как Дориан ни старался, он так и не сумел увидеть, куда падала тень Лазаруса. Вскоре его поглотила тьма.

Миновав длинный коридор, соединявший фабрику игрушек с особняком, Ирен с Исмаэлем вошли в Кравенмор. Под покровом ночи жилище Лазаруса казалось дворцом мрака. Его галереи, населенные сотнями механических созданий, простирались во всех направлениях, устремляясь в темноту. Из большого светового фонаря, венчавшего винтовую лестницу в центре дома, дождем сыпались пурпурные, золотистые и голубые блики, искрившиеся, словно стеклышки, выпавшие из калейдоскопа.

По мнению Ирен, силуэты погруженных в сон роботов и неодушевленные лица на стенах наводили странные чары. Они внушали мысль, будто в них были заключены души десятков прежних обитателей особняка. Исмаэль, человек более приземленный, видел в куклах лишь отражение изощренного и непостижимого ума мастера. И это ни в коей мере не служило утешением. Напротив, чем глубже ребята вторгались в частные владения Лазаруса Жана, тем сильнее ощущалось невидимое присутствие кукольника. В этом барочном сооружении любая, самая незначительная деталь несла на себе печать его личности: начиная с потолка, своды которого по замыслу создателя украшала панорама фресок с изображением сцен из знаменитых сказок, до пола, по которому они ступали. Пол представлял собой бесконечную шахматную доску, которая стелилась под ногами, создавая оптическую иллюзию неизмеримой глубины, и словно затягивала в свою гипнотическую сеть. Путешествие по Кравенмору было сродни погружению в глубокий сон, волшебный и одновременно пугающий.

Исмаэль остановился у подножия винтовой лестницы и внимательно оглядел пролет, терявшийся в вышине. Пока он изучал ступени, Ирен успела заметить, как на циферблате механических часов Лазаруса (всего лишь один экспонат из обширной коллекции), выполненном в виде солнца, открылись глаза и часы им улыбнулись. В тот момент, когда часовая стрелка приняла вертикальное положение, указывая на полночь, сфера повернулась вокруг своей оси, и солнце сменилось луной, испускавшей призрачное сияние. Темные блестящие глаза луны медленно за двигались из стороны в сторону.

– Идем наверх, – прошептал Исмаэль. – Комната Ханны находилась на третьем этаже.

– В доме десятки комнат, Исмаэль. Как мы узнаем, где жила Ханна?

– Ханна мне рассказывала, что ее комната находится в конце коридора и выходит окнами на лагуну.

Ирен не стала спорить, хотя объяснение ее совершенно не удовлетворило. Юноша был подавлен атмосферой дома не меньше, чем Ирен, но не признался бы в этом ни за что на свете. Оба в последний раз посмотрели на часы.

– Уже полночь. Лазарус скоро вернется, – сказала Ирен.

– Вперед.

Лестница возносилась тугой спиралью, как будто бросая вызов закону всемирного тяготения и закладывая все более крутые дуги, подобно мосткам для доступа к куполу большого собора. После головокружительного подъема ребята миновали площадку второго этажа. Исмаэль, крепко взяв за руку Ирен, продолжил восхождение. Изгиб стен становился все более крутым, смыкаясь в тесное кольцо, и вскоре лестничный пролет превратился в подобие узкой шахты, пробитой в камне.

– Еще чуть-чуть, – сказал юноша, правильно истолковав тревожное молчание Ирен.

Прошла целая вечность – на самом деле секунд тридцать, – и ребята наконец получили возможность покинуть колодец, вызывавший чувство клаустрофобии. Они очутились у двери, которая вела на третий этаж Кравенмора. Перед ними простирался главный коридор восточного крыла. Когорта окаменелых фигур подстерегала в темноте.

– Нам лучше было бы разделиться, – заметил Исмаэль.

– Так и знала, что ты это скажешь.

– Зато ты можешь выбрать, в какую сторону предпочитаешь пойти, – предложил Исмаэль, пытаясь шутить.

Ирен посмотрела направо и налево. В восточном конце виднелась живописная группа: три фигуры в капюшонах вокруг огромного котла – ведьмы. Девочка указала в противоположном направлении:

– Туда.

– Это только машины, Ирен, – сказал Исмаэль. – Они не живые. Перед тобой всего лишь куклы.

– Напомни мне об этом утром.

– Ладно, я осмотрю восточную часть. Встречаемся на этом же месте через пятнадцать минут. Если ничего не найдем, значит, не повезло. Мы смоемся, – уступил он. – Обещаю.

Ирен кивнула. Исмаэль протянул ей коробок спичек:

– На всякий случай.

Ирен опустила спички в карман кофты и бросила последний взгляд на Исмаэля. Юноша наклонился и легко поцеловал ее в губы.

– Удачи, – прошептал он.

Не дожидаясь ответа, он двинулся прочь, направляясь в конец коридора, погребенный во мраке. «Удачи», – подумала Ирен.

Эхо шагов друга затихло за спиной. Девочка тяжело вздохнула и зашагала в противоположную сторону по галерее, пересекавшей центральную ось дома. У главной лестницы коридор разветвлялся. Ирен осторожно заглянула в бездну глубиной в три этажа. Из латерны над куполом падал отвесно сноп рассеянного света, образуя радугу, теснившую сумрак.

Далее галерея расходилась двумя коридорами на юг и на запад. Окнами на лагуну было обращено только западное крыло. Ирен без колебаний ступила в длинный туннель, оставив позади умиротворяющий свет, лившийся из латерны. Вдруг девочка обратила внимание, что коридор перегораживает легкая занавеска из полупрозрачной кисеи. Пространство за ней разительно отличалось по виду от остальной части галереи. Нигде не маячили, притаившись в темноте, силуэты кукол. На венце, державшем занавесь, была вышита буква «А».

Ирен развела руками воздушную занавесь и пересекла условную границу, разделявшую на две части западное крыло. В лицо пахнуло холодом, и девочка только теперь заметила, что стены сплошь покрывал сложный орнамент рельефов, вырезанных на дубовых панелях. В той части коридора виднелись лишь три двери – две из них располагались по бокам, справа и слева, а третья, самая внушительная, находилась в торце, отмеченная тем же инициалом, что венец над занавесью.

Ирен медленно пошла к дальней двери. Рельефы на стенах представляли непонятные сцены с участием необыкновенных существ. Каждая из них тем не менее сопрягалась с остальными, вписываясь в иероглифическое полотно, смысл которого полностью ускользал от девочки. К тому моменту, когда Ирен приблизилась к двери в торце, она уже догадывалась, что Ханна вряд ли могла занимать комнату в западном крыле дома. Но чары этого заколдованного места заставляли забыть о страхе, который вселяла зловещая атмосфера тайного капища, витавшая вокруг. Воздух был пропитан незримым присутствием враждебной потусторонней силы. И это присутствие ощущалось почти осязаемо.

С неистово бьющимся сердцем Ирен коснулась дрожащими пальцами дверной ручки. Ее как будто что-то удерживало. Возможно, предчувствие. У девочки еще оставался шанс повернуть назад, встретиться вновь с Исмаэлем и улизнуть из дома прежде, чем Лазарус заметит незваных гостей. Круглая ручка медленно повернулась, выскальзывая из ладони. Ирен за жмурилась. Ей совершенно незачем было входить в комнату. Все, что от нее требовалось, – вернуться обратно. Ей не следовало поддаваться соблазну миража, волшебной грезы, шепотом убеждавшей, что нужно непременно отворить дверь и переступить порог. Девочка открыла глаза.

Коридор, тонувший в потемках, предлагал путь к отступлению. Ирен вздохнула и мгновение зачарованно наблюдала за игрой теней на кисейной занавеси. Именно тогда за пологом вдруг возник темный силуэт, который замер, не переступая заветной черты.

– Исмаэль? – робко позвала Ирен.

Темная фигура постояла на месте несколько секунд, а затем, не издав ни звука, вновь отступила в темноту.

– Исмаэль, это ты? – повторила Ирен.

Панический ужас жгучим ядом разлился по венам, заполонив каждую клеточку тела. Не сводя глаз с того места, где только что находилась темная фигура, Ирен толкнула дверь и, очутившись в комнате, закрыла ее за собой. На миг девочку ослепил сапфировый свет, струившийся сквозь большие высокие окна. Немного привыкнув к рассеянному свечению, наполнявшему чертог, Ирен догадалась зажечь дрожащими руками спичку из коробка, которым ее снабдил Исмаэль. Медный огонек пламени осветил роскошный дворцовый зал, поражавший пышной отделкой и богатым убранством, казалось, сошедший со страниц сказки.

Потолок, украшенный причудливыми узорами лепнины, венчался витиеватой розеткой в стиле барокко. В конце залы великолепный балдахин с длинными, расшитыми золотом занавесями скрывал ложе. В середине комнаты на мраморном столе была разложена шахматная доска с фигурами, сделанными из хрусталя. У противоположной стены Ирен обнаружила еще один источник света, вносивший свою лепту в создание радужной атмосферы: в разверстой пасти камина жарко горели толстые поленья. Над камином висел большой портрет. На картине представала женщина неземной красоты с белой кожей, ангельскими чертами лица и глазами задумчивыми и печальными. Дама на портрете была облачена в длинный белый наряд, а за нею, на дальнем плане, возвышалась башня маяка на крошечном островке в лагуне.

Ирен медленно приблизилась к портрету, высоко подняв горящую спичку, и смотрела на него, пока пламя не опалило пальцы. Лизнув обожженное место, девочка заметила на письменном столе подсвечник. Истратив вторую спичку, она зажгла свечу, хотя и не испытывала в этом острой необходимости. Вновь вспыхнуло пламя, распространяя вокруг золотистый ореол света. В освещенный круг попала раскрытая на середине книга, которая лежала на столе.

Ирен тотчас узнала хорошо знакомый почерк на пожелтевшей запыленной бумаге. Слой пыли был настолько толстым, что буквы сквозь него практически не читались. Девочка легонько дунула: облако мельчайших мерцающих частиц взмыло в воздух и запорошило стол. Ирен взяла книгу в руки и стала перелистывать страницы в поисках титульного листа. Приблизив томик к свету, она скользнула глазами по надписи, напечатанной серебряными буквами. Постепенно, по мере того как до Ирен доходил смысл надписи, ее охватил сильнейший озноб – словно в затылок воткнулась ледяная игла.

Александра Альма Мальтис

Лазарус Жозеф Жан

1915

Затрещало в огне горящее полено, выбросив фонтанчик искр, которые погасли, коснувшись пола. Ирен закрыла книгу и положила ее на стол. И в этот момент девочка заметила, что кто-то смотрел на нее сквозь слегка колыхавшиеся вокруг ложа занавеси балдахина. На постели лежала, вытянувшись, тонкая фигура. Женщина. Ирен шагнула к ней. Женщина подняла руку.

– Альма? – прошептала Ирен, испугавшись звука собственного голоса.

Девочка пробежала несколько метров, отделявших ее от кровати, и остановилась у занавесей. Сердце громко стучало в груди, а дыхание сбивалось. Ирен медленно стала раздвигать занавески. И тогда порыв холодного ветра пронесся по комнате, взметнув легкую ткань. Ирен повернулась к двери. По полу из-под двери наползала густая тень, напоминая растекавшуюся лужу чернил. Из темноты послышался невнятный шепот – потусторонний, далекий голос, исполненный ненависти.

Спустя мгновение дверь с безудержной силой распахнулась, почти сорванная с петель, и ударилась о стену комнаты. Из тени показалась лапа с острыми когтями, похожими на длинные стальные ножи. Ирен истошно закричала.

Исмаэль начал склоняться к мысли, что допустил ошибку, определяя местоположение комнаты Ханны. Когда кузина описывала ему дом, юноша мысленно нарисовал план Кравенмора. Но, очутившись внутри, он не мог сориентироваться: лабиринт коридоров и галерей особняка оказался слишком запутанным. Комнаты в том крыле, которое он взялся обследовать, были крепко-накрепко закрыты. Ни один из замков не поддался его усилиям, а часы не проявляли ни малейшего сочувствия к обманутым надеждам.

Пятнадцать условленных минут бесплодно утекали в песок, и мысль отказаться от дальнейших поисков нынешней ночью делалась все более привлекательной. Поверхностного взгляда на мрачное убранство дома было достаточно, чтобы придумать тысячу и одну причину для бегства. Исмаэль уже принял решение покинуть особняк, когда услышал крик Ирен, прорезавший сумрак Кравенмора. Едва различимый на расстоянии, он прозвучал где-то в недрах дома. Эхо разнесло его по закоулкам коридоров. Исмаэль почувствовал выброс адреналина, закипевшего в крови, и ринулся со всех ног в противоположную сторону от монументальной галереи.

Юноша едва замечал окружавшую его зловещую атмосферу туннеля, исполненного мрачных теней. Он пересек радужный сноп света, падавший из латерны, и миновал развилку галерей у главной лестницы. Пол, выложенный в шахматном порядке черной и белой плиткой, казалось, растягивался у него под ногами, и стремительно убегавший вперед коридор удлинялся на глазах, превращаясь в переход в вечность.

До Исмаэля снова донесся крик Ирен, на сей раз он прозвучал ближе. Юноша проскочил сквозь полупрозрачную занавесь и наконец разглядел дверь в конце западного крыла. Он бросился в комнату, не раздумывая ни секунды, хотя и не ведал, что ожидает его за дверью.

Сумеречная панорама роскошных покоев предстала перед его взором в красноватом отблеске углей, брызгавших искрами в камине. Силуэт Ирен выделялся на фоне широкого окна, омытый волнами голубоватого света. Увидев девочку, Исмаэль испытал мгновенное облегчение, но тотчас прочитал слепой ужас в глазах подруги. Юноша инстинктивно обернулся: открывшееся ему зрелище, затмив разум, парализовало, словно гипнотический танец змеи.

Во мраке возвышался могучий колосс. За его спиной распростерлись огромные черные крылья, подобные крыльям летучей мыши или… демона.

Черный ангел вскинул длинные руки, увенчанные лапами с длинными темными пальцами. Стальные лезвия когтей блеснули у лица, скрытого капюшоном.

Исмаэль отступил, сделав шаг к камину. Ангел поднял голову, и пламя осветило его черты. Эта демоническая фигура являлась не просто машиной. Зло затаилось у нее внутри, превращая в адскую марионетку, и его присутствие было осязаемым. Юноша подавил желание закрыть глаза и ухватился за неопаленный конец бревна, которое обуглилось лишь наполовину. Размахивая перед ангелом тлеющим поленом, Исмаэль кивнул на дверь.

– Медленно иди к выходу, – шепотом сказал он Ирен.

Девочка, оцепенев от ужаса, проигнорировала его указание.

– Делай, что я говорю, – решительно приказал Исмаэль.

Резкий тон пробудил Ирен. Она с дрожью кивнула и начала продвигаться к двери. Стоило девочке переместиться, как ангел обратился к ней лицом, точно хищник, терпеливо подстерегавший добычу. Ноги Ирен будто приросли к полу.

– Не смотри на него, продолжай идти, – велел Исмаэль, по-прежнему угрожающе помахивая поленом перед носом ангела.

Ирен сделала следующий шаг. Тварь стала наклоняться к ней, и девочка вскрикнула.

Исмаэль, воспользовавшись тем, что ангел на миг отвлекся от его персоны, нанес поленом удар сбоку по голове робота. Дождем посыпались горящие угли. Прежде чем юноша успел отдернуть деревяшку, могучая лапа сграбастала ее, и пятисантиметровые когти, остротой не уступавшие охотничьим ножам, обратили полено в щепки. Ангел шагнул к Исмаэлю. Юноша почувствовал, как содрогнулся пол под весом гиганта.

– Ты всего лишь тупая машина. Дурацкая груда железок… – пробормотал он, стараясь отогнать страх, который внушали багровые глаза, сверкавшие из-под капюшона ангела.

Демонические зрачки твари стали медленно сужаться, превратившись в кроваво-красные щелочки на фоне обсидиановой радужной оболочки, напоминая глаза громадного кота. Ангел сделал к юноше второй шаг. Исмаэль бросил быстрый взгляд в сторону двери, прикинув, что от выхода его отделяло метров восемь. Для него путь к бегству был отрезан, но у Ирен еще оставался шанс.

– Когда я скомандую – беги. Беги во весь дух, пока дом не окажется далеко за спиной.

– Что ты такое говоришь?

– Не спорь сейчас, – перебил Исмаэль, не спуская глаз с твари. – Беги!

Исмаэль решил, что попытается спастись, вы прыгнув в окно и спустившись по каменной кладке фасада. Юноша как раз мысленно прикидывал, сколько он сможет потянуть время, прежде чем бежать к окну, когда случилось непредвиденное. Ирен вместо того, чтобы кинуться к двери и пуститься наутек, выхватила из камина горящую головешку и повернулась лицом к ангелу.

– Посмотри на меня, ублюдок, – закричала она, поджигая факелом плащ, который окутывал фигуру колосса. Тень, скрывавшаяся в корпусе механического чудовища, испустила пронзительный вопль ярости.

Ошеломленный, Исмаэль бросился к Ирен и, очутившись рядом, сбил ее с ног. Он успел вовремя – в воздухе мелькнула лапа и остро отточенные когти едва не разорвали девочку на куски. Плащ ангела обратился в пелену огня, и фигуру колосса охватил вихрь пламени. Исмаэль потянул Ирен за руку и заставил подняться. Ребята метнулись к выходу, но ангел, сорвав с себя объятый пламенем плащ, преградил им дорогу. Из огня выступила могучая фигура, стальное тело почернело от копоти.

Исмаэль, не выпуская руки девочки ни на секунду (на случай нового героического порыва), потащил Ирен к окну. Размахнувшись стулом, юноша швырнул его в стекло. На них обрушилась лавина осколков, и холодный ветер взметнул шторы до самого потолка. Ребята чувствовали шаги ангела, приближавшегося к ним сзади.

– Быстрее! Прыгай на карниз! – крикнул Исмаэль.

– Что? – изумленно выдохнула Ирен.

Не пускаясь в досужие рассуждения, Исмаэль выпихнул подругу из окна. Девочка благополучно миновала острые зубцы разбитого стекла, и перед ней открылась перспектива отвесного падения почти с сорокаметровой высоты. Сердце у нее сжалось. Она не сомневалась, что через миг тело ее рухнет в пустоту. Но Исмаэль держал ее по-прежнему крепко, не ослабив хватки ни на йоту, и одним рывком поднял на узкий карниз, который окаймлял фасад дома подобно висячему мостику, проложенному в облаках. Он сам выпрыгнул вслед за Ирен и подтолкнул подругу вперед. Ветер остудил пот, градом катившийся по лицу.

– Не смотри вниз! – крикнул юноша.

Ребята одолели ровно один метр, когда из окна, оставшегося за спиной, высунулась лапа ангела: когти высекли фейерверк искр, вонзившись в камень и прочертив четыре глубокие борозды. Ирен вскрикнула, почувствовав, что ноги соскальзывают с карниза и тело теряет равновесие, опасно накренившись над пропастью.

– Я не могу идти дальше, Исмаэль, – заявила она. – Еще один шаг, и я упаду.

– Можешь. И пойдешь. Вперед, – подбадривал он подругу, не отпуская ее руки. – Если ты сорвешься, мы упадем вместе.

Девочка попыталась улыбнуться ему. Вдруг метрах в двух впереди взорвалось и разлетелось мелким стеклянным крошевом окно. Из проема показались лапы ангела, а через мгновение наружу выбралась и сама тварь, громадным пауком прилипнув к стене фасада.

– Боже мой… – простонала Ирен.

Исмаэль начал отступать, потащив девочку за собой. Ангел пополз по камням кладки. Его силуэт почти сливался с контурами горгулий, которые подпирали верхний фриз на фасаде Кравенмора.

Мозг юноши лихорадочно работал, взвешивая имевшиеся в их распоряжении возможности. Тварь пядь за пядью подбиралась к ним все ближе.

– Исмаэль…

– Вижу, вижу!

Юноша просчитывал, каковы у них шансы выжить, если они прыгнут с высоты третьего этажа. Получалось, нулевые, если не меньше. На то, чтобы вернуться в комнату, откуда ребята сбежали, требовалось слишком много времени. Ангел настигнет их раньше, чем они проделают обратный путь по карнизу. Исмаэль осознавал, что на принятие решения ему отпущены секунды. Ирен крепко держалась за него, и ее рука дрожала. Юноша в последний раз взглянул на ангела, подползавшего к ним медленно, но неотвратимо. Проглотив комок в горле, парень посмотрел в противоположном направлении. Водосток, спускавшийся вдоль фасада, находился совсем рядом. Мысли Исмаэля разделились, ибо он решал одновременно две задачи: выдержит ли эта конструкция вес двоих человек и как хвататься за толстую трубу, являвшуюся их последней надеждой.

– Крепче держись за меня, – пробормотал он наконец.

Ирен заглянула ему в лицо, затем посмотрела вниз, уставившись в пропасть, и поняла замысел друга.

– О Господи!

Исмаэль подмигнул ей.

– С Богом, – прошептал он.

Когти ангела вонзились в камень в четырех сантиметрах от его лица. Ирен вскрикнула и, прижавшись к Исмаэлю, зажмурилась. Они падали с головокружительной скоростью. Когда девочка снова открыла глаза, под ногами разверзлась бездна. Исмаэль съезжал по водосточной трубе, не в силах замедлить спуск. Желудок подкатывал к горлу. Над ними ангел крушил водосточную систему, расплющивая ее о стену. В свободном скольжении Исмаэль немилосердно стирал кожу на руках и предплечьях, и пока еще саднящее жжение грозило превратиться в острую боль. Ангел пополз к ребятам и попытался вцепиться в трубу… Сила собственной тяжести сорвала его со стены.

Металлическая масса твари рухнула в пустоту, увлекая за собой весь водосток. Труба, за которую держались ребята, описала в воздухе дугу, падая на землю. Исмаэль пытался еще бороться, но боль и скорость падения оказались выше его сил и возможностей.

Труба выскользнула у юноши из рук, и ребята полетели в озеро, плескавшееся у стены западного крыла Кравенмора. Удар о ледяную поверхность черной воды чуть не вышиб из них дух. Инерция падения увлекла ребят на илистое дно водоема. Ирен почувствовала, как холодная вода заливается в ноздри и обжигает горло. На девочку накатила волна паники. Она открыла глаза под водой, но сквозь боль увидела только сплошную темноту, словно она очутилась в колодце, до краев заполненном чернотой. Рядом возник силуэт – Исмаэль. Юноша схватил Ирен и вытащил ее на поверхность. Ребята вынырнули, жадно вдохнув свежий воздух.

– Быстрее, – поторопил девочку Исмаэль.

Ирен заметила, что руки и плечи у него содраны до крови.

– Это ерунда, – солгал юноша, выбираясь на берег.

Ирен последовала его примеру. Одежда промокла и на холодном ветру прилипала к телу, создавая неприятное ощущение, будто кожа покрылась коркой инея. Исмаэль напряженно вглядывался в окружавший их сумрак.

– Где он? – спросила Ирен.

– Может, от удара о землю он раз…

Кустарник зашевелился. А затем ребята увидели знакомые красные глаза. Ангел по-прежнему был там, и какая бы сила ни приводила его в действие, он не собирался выпускать ребят из Кравенмора живыми.

– Беги!

Ребята во весь дух припустились к кромке леса. Мокрая одежда сковывала движения, и холод начинал пробирать до костей. Они слышали, как за ними ангел ломится сквозь заросли. Исмаэль резко дернул Ирен за руку, сворачивая в глушь леса, туда, где сгущался туман.

– Куда мы бежим? – задыхаясь, спросила Ирен, отдававшая себе отчет, что они углубляются в незнакомые дебри.

Исмаэль не потрудился ответить, ограничившись тем, что рванулся вперед еще отчаяннее, увлекая девочку за собой. Ирен чувствовала, как ветви кустарников царапают лодыжки, а мышцы наливаются свинцом от усталости. Она больше не могла бежать в том же темпе. В два счета тварь настигнет их в глухом лесу и рас терзает на клочки.

– Я больше не могу…

– Еще как можешь!

Исмаэль практически нес ее на себе. Голова у него кружилась. Он отчетливо слышал треск сучьев за спиной, раздававшийся в каких-то нескольких метрах от них. На миг ему почудилось, будто он бредит, но острая боль в ноге вернула его к суровой действительности: из кустов вдруг вытянулась лапа ангела, поранив когтем бедро юноши. Ирен закричала. Из-за деревьев показалась физиономия твари. Девочка хотела за крыть глаза, но не могла отвести взор от демонического хищника.

В этот миг перед ними замаячил вход в пещеру, скрытый зарослями кустарника. Исмаэль не раздумывая бросился в грот, потащив Ирен за собой. Значит, именно сюда он вел их? В пещеру. Неужели Исмаэль надеялся, что ангел не станет их там преследовать? Ответом ей послужил скребущий звук – стальные когти царапали каменные стены грота. Исмаэль с Ирен на буксире пробежал по узкому туннелю и остановился подле отверстия в полу – колодца в пространство. Из дыры тянуло холодным ветром, пропитанным запахом соли. Где-то далеко внизу, в темноте, раздавался сильный гул. Вода. Море.

– Прыгай, – распорядился Исмаэль.

Ирен заглянула в черную дыру. По ее мнению, вход в ад выглядел более привлекательно.

– Что там внизу?

Исмаэль утомленно вздохнул. Шаги ангела раздавались уже близко. Очень близко.

– Это вход в Пещеру Летучих Мышей.

– Второй вход? Ты говорил, что он опасен!

– У нас нет выбора…

Взгляды ребят встретились во мраке. В двух метрах от них скреб когтями черный ангел. Исмаэль ободряюще кивнул. Девочка взяла друга за руку и, закрыв глаза, прыгнула в бездну. Ангел бросился за ними и, проскочив в горло колодца, ухнул в дыру.

Полет в темноте длился вечность. Когда же наконец ребята погрузились в море, вода приняла их в ледяные объятия – обжигающий холод, казалось, проникал в тело сквозь поры кожи. Они вынырнули на поверхность. Пещеру наполняла кромешная темнота, и лишь сквозь отверстие на потолке сочился едва заметный бледный свет. Высокая волна подхватила ребят и прибила к скальной стене с острыми выступами.

– Где он? – спросила Ирен, с трудом сдерживая дрожь, – в студеной воде ее бил озноб.

Несколько мгновений ребята ждали, обнявшись, что вот-вот адское создание появится из воды и прикончит их в темноте пещеры. Но чудовище так и не показалось. Исмаэль опомнился первым.

Красные глаза ангела ярко полыхали на дне грота. Огромный вес колосса не давал ему выплыть. Сквозь толщу воды до ребят донесся гневный рев. Злая сила, управлявшая ангелом, корчилась от ярости, уразумев, что кукла, выбранная орудием убийства, угодила в западню и стала бесполезной. Груда металла не имела ни единого шанса выбраться на поверхность. Ангелу было суждено остаться на дне пещеры и лежать там, пока море не превратит его в ржавый лом.

Ребята замерли, наблюдая, как постепенно тускнел под водой взгляд красных глаз. Наконец он угас навсегда. Исмаэль вздохнул с облегчением. Ирен молча заплакала.

– Все кончено, – прошептала с дрожью девочка. – Все кончено.

– Нет, – ответил Исмаэль. – Это была только машина, мертвая безвольная машина. Нечто управляло ею изнутри. И то, что желало нас убить, все еще здесь…

– Но что это?

– Я не знаю…

Вдруг на дне затопленной пещеры грянул взрыв. Облако черных пузырьков взметнулось к поверхности. Слившись воедино, они обрели форму: темный призрак начал карабкаться по скалистой стене к выходу на потолке пещеры. Достигнув цели, Тень задержалась и посмотрела с высоты на свои жертвы.

– Она уходит? – спросила перепуганная Ирен.

Пещеру огласил злобный торжествующий смех. Исмаэль медленно покачал головой.

– Она оставляет нас тут… – сказал юноша, – чтобы прилив довершил остальное.

Тень выскользнула из грота через шахту колодца.

Исмаэль вздохнул и поплыл вместе с Ирен к небольшой скале, выступавшей из воды ровно настолько, чтобы им вдвоем хватило места. Юноша помог подруге выбраться и обнял ее. Ребята тряслись от холода и были покрыты синяками и ссадинами, но ненадолго позволили себе расслабиться и просто молча полежать на скале, восстанавливая ровное дыхание. Затем Исмаэль почувствовал, что волна опять захлестнула его ноги, и понял, что вода прибывает. В конечном счете в ловушку угодила не та тварь, что преследовала их, а они сами…

Тень оставила их во власти смерти, медленной и мучительной.

10. В ловушке

Море с грохотом разбивалось о скалы в устье Пещеры Летучих Мышей. Холодные течения Черной лагуны с силой прокладывали себе путь в грот по расселинам в скалах и протокам, создавая оглушительный шум, который отдавался эхом в пещере, тонувшей во тьме. Отверстие колодца, служившее вторым входом, находилось высоко над головой, далекое и недостижимое, напоминая глаз в куполе. В считанные минуты уровень воды поднялся на несколько сантиметров. От Ирен не ускользнуло, что площадь островка, где они нашли пристанище как потерпевшие кораблекрушение, уменьшается. Миллиметр за миллиметром.

– Уровень поднимается, – пробормотала она.

Исмаэль только удрученно кивнул в ответ.

– Что с нами будет? – спросила девочка, предчувствуя ответ. Но она все же надеялась, что друг, неисчерпаемый источник сюрпризов, в последний момент достанет из рукава козырную карту.

Исмаэль мрачно посмотрел на нее. Надежды Ирен мигом испарились.

– Когда море поднимается, оно заливает устье пещеры, – пояснил Исмаэль. – И другого выхода, кроме шахты наверху, отсюда нет. Как нет и способа до браться до свода снизу.

Он запнулся, и его лицо скрыла темнота.

– Мы в ловушке, – закончил он.

У Ирен кровь стыла в жилах при мысли, что море, медленно поднимаясь, в конце концов утопит их как котят в темной и холодной пещере, словно выпавшей из ночного кошмара. Пока они спасались от механической твари, в ее крови бушевал адреналин, лишая способности рассуждать. Теперь, когда она содрогалась от холода в темной пещере, думать о грядущей медленной смерти было тем более невыносимо.

– Должна же быть какая-то другая возможность выбраться отсюда, – заметила она.

– Ее нет.

– И что нам делать?

– В настоящий момент – ждать…

Ирен сообразила, что ей не следует приставать к другу, требуя от него ответов на неразрешимые вопросы. Исмаэль наверняка осознавал, какой опасности они подвергались в пещере, и, возможно, боялся гораздо больше самой Ирен. Но если поразмыслить, перемена темы разговора точно не повредила бы.

– Есть одна вещь… В Кравенморе… – начала Ирен. – Когда я вошла в ту комнату, то кое-что увидела. Это касалось Альмы Мальтис…

Исмаэль посмотрел на подругу с непроницаемым выражением.

– Я думаю… Мне кажется, что Альма Мальтис и Александра Жан – одно и то же лицо. Александру звали Альма Мальтис в девичестве, до ее брака с Лазарусом, – объяснила Ирен.

– Невозможно. Альма Мальтис утонула у островного маяка много лет назад, – возразил Исмаэль.

– Но ее тело так и не нашли…

– Невозможно, – стоял на своем юноша.

– Пока я находилась в той комнате, я рассмотрела ее портрет и… Кто-то лежал в постели. Женщина.

Исмаэль потер глаза и попытался привести в порядок свои мысли.

– Минутку. Допустим, ты права. Допустим, что Александра Жан и есть та самая Альма Мальтис. Но тогда кого, какую женщину ты видела в Кравенморе? Что за женщина все эти годы жила взаперти в Кравенморе, выдавая себя за больную жену Лазаруса? – задал вопрос Исмаэль.

– Я не знаю… Чем больше мы узнаем подробностей этой истории, тем меньше я понимаю, что к чему, – сказала Ирен. – И меня тревожит еще одно. Для какой цели сделана кукла, которую мы видели на игрушечной фабрике? Она как две капли воды похожа на маму. Стоит мне вспомнить о ней, как у меня волосы на голове дыбом встают. Лазарус мастерит куклу с лицом моей матери…

Ледяная волна захлестнула ребят до лодыжек. За то время, что они просидели на скале, уровень моря поднялся на пядь по меньшей мере. Ирен с Исмаэлем тревожно переглянулись. Море зашумело с новой силой, и поток воды забурлил у входа в грот. Ночь предстояла долгая.

Полночь оставила следы тумана на утесах, поднимавшихся уступ за уступом от пристани до Дома-на-Мысе. Масляный фонарь, при последнем издыхании, все еще раскачивался на веранде. Царила полная тишина, не считая рокота моря и шелеста листьев в лесу. Дориан лежал в постели, крепко сжимая небольшой стеклянный стаканчик со вставленной в него горящей свечой. Он не хотел, чтобы мама заметила свет в его комнате, и тем более не доверял ночнику после всего случившегося. Язычок пламени исполнял причудливый танец в такт его дыханию, словно дух феи огня. Хоровод пляшущих бликов открывал для Дориана целый мир самых неожиданных форм в каждом углу. Мальчик вздохнул. В ту ночь он не смог бы сомкнуть глаз, даже если бы его озолотили.

Попрощавшись с Лазарусом, Симона заглянула в спальню к сыну, желая убедиться, что с ним все в порядке. Дориан лежал под одеялом, свернувшись калачиком (полностью одетый), демонстрируя хрестоматийное исполнение сценки «сладкий сон младенца». Мать покинула комнату ребенка довольная и собиралась последовать его примеру. С тех пор прошло много часов, а может, и лет – по оценке самого Дориана. Бесконечно длившаяся ночь предоставила ему массу возможностей убедиться, что нервы у него натянуты ничуть не хуже струн в пианино. Сердце его пускалось в галоп от малейшего скрипа, отблеска или тени.

Постепенно огонек свечи испускал дух. В конце концов он уменьшился до крошечного голубого шарика, бледное свечение которого уже не могло потеснить сумрак. В один миг темнота вновь заполонила территорию, которую уступала столь неохотно. Дориан чувствовал, как густеют в стаканчике капли горячего воска. Рядышком, на тумбочке, безмолвно наблюдал за ним серебристый ангел, подаренный Лазарусом. «Все нормально», – успокаивал себя Дориан. Он решил прибегнуть к проверенному лекарству против бессонницы и кошмаров – пойти поесть.

Мальчик отбросил одеяло и встал. Он предпочел не надевать башмаки, чтобы избежать сотен тысяч скрипящих и хрустящих звуков, казалось, сбегавшихся к его стопам всякий раз, когда он пытался тайком пробраться по коридорам Дома-на-Мысе. Собрав последние остатки мужества, он на цыпочках прокрался к двери. Потребовалось целых десять секунд, чтобы открыть замок, не устроив посреди ночи обычного концерта заржавевших петель, но игра стоила свеч. Дориан отворил створку с особой осторожностью – очень медленно – и произвел рекогносцировку. Коридор терялся во мраке, и от лестницы на стену ложилась светотень. Не было заметно никакого движения – ни одна пылинка не витала в воздухе. Дориан закрыл комнату и бесшумно проскользнул к лестнице, миновав дверь в спальню Ирен.

Сестра отправилась спать давным-давно, сославшись на зверскую головную боль. Но Дориан подозревал, что Ирен до сих пор читает или пишет слюнявые любовные письма своему морячку, с которым она в последнее время проводила по двадцать шесть часов в сутки. С тех пор как Дориан увидел сестру в нарядном платье Симоны, он знал, что от Ирен можно ожидать только одного – проблем. Спускаясь по ступеням лестницы на манер следопыта, Дориан пообещал себе, что если однажды он совершит такую глупость и влюбится, то, конечно, будет вести себя с большим достоинством. С женщинами вроде Греты Гарбо нет места глупостям. Никаких любовных записочек, ни веников цветов. Трусость простительна, но пошлость – никогда.

Очутившись на первом этаже, Дориан обнаружил, что дом окружен плотной пеленой тумана и белесая рыхлая масса облепила окна, застилая окрестности. Мысленно посмеиваясь над сестрой, Дориан пришел в хорошее настроение, но теперь оно испарилось. «Конденсат воды, – успокаивал он себя. – Туман – всего лишь скопление мельчайших частичек воды в воздухе. Элементарная химия». Приняв за аксиому утешительную научную точку зрения, мальчик не обратил внимания, что сквозь щели в окнах в дом просачивались клочья тумана, и спокойно отправился на кухню. Там он убедился, что в романе Ирен с «капитаном Штормом» имеются свои положительные стороны: начав с ним встречаться, сестрица ни разу не прикоснулась к заветной коробке швейцарских шоколадных конфет, которую Симона хранила во втором ящике шкафа в кладовой.

Облизываясь, как кот на сметану, Дориан отправил в рот первую шоколадку. От волны ароматной сладости, насыщенной вкусом трюфеля, миндаля и какао, закружилась голова. По мнению Дориана, после картографии шоколад являлся вторым величайшим достижением человечества. Особенно конфеты. «Изобретательный народ швейцарцы, – подумал мальчик. – Часы и шоколадки – вот смысл жизни». Неожиданный резкий звук грубо исторг ребенка из радужного мира приятных философских размышлений. Звук послышался снова. Дориан оцепенел, вторая конфета выскользнула у него из пальцев. Кто-то стучал в дверь.

Мальчик попробовал сглотнуть, но рот пересох. Он снова услышал, как кто-то дважды отрывисто постучал в дверь дома. Дориан вышел в гостиную. Взгляд его был прикован к входной двери. По полу стелилось, просачиваясь через порог, легкое дыхание тумана. С улицы донесся очередной стук. Дориан остановился у двери.

– Кто там? – срывающимся голосом спросил он после минутного колебания.

В ответ раздались еще два удара, и все смолкло. Мальчик приблизился к окну, но липкая завеса тумана не позволяла что-либо разглядеть. С веранды шагов не доносилось. Незваный гость ушел? Наверное, это был заблудившийся путник, решил Дориан. Он собирался вернуться на кухню, как постучали вновь, на сей раз в оконное стекло, буквально в десяти сантиметрах от его лица. Сердце чуть не вы прыгнуло у Дориана из груди. Мальчик медленно отступил в глубину комнаты и замер, споткнувшись о стул, оказавшийся за спиной. Инстинктивно схватив тяжелый бронзовый подсвечник, он угрожающе вы ставил его перед собой.

– Уходи, – пробормотал он.

На десятую долю секунды по ту сторону стекла в тумане проступило лицо. И тотчас окно распахнулось настежь, словно от порыва ураганного ветра. Дориана обдало холодом, пробиравшим до костей. Мальчик с ужасом наблюдал, как по полу растекается черное пятно.

Тень.

Темная лужа перестала расползаться, остановившись напротив Дориана, и начала обретать объем. Она поднималась с пола, будто марионетка, сшитая из мрака, управляемая невидимыми нитями. Мальчик сделал попытку ударить нечисть канделябром, но металл прошел сквозь сгусток тьмы, не причинив ему вреда. Дориан попятился, но Тень уже нависла над ним. Руки, вылепившиеся из черного тумана, схватили мальчика за горло. Он ощутил их ледяное прикосновение к коже. На призрачном лице сформировались черты. И мальчик содрогнулся всем телом. На расстоянии вытянутой руки материализовался его отец. Арман Совель улыбался. Хищной, жестокой улыбкой, исполненной ненависти.

– Привет, Дориан. Я пришел за твоей матерью. Ты ведь проводишь меня к ней? – прошипела Тень.

От звуков этого голоса у мальчика похолодело в груди. Отец не разговаривал таким голосом. Демонический пылающий взор и близко не напоминал глаза отца. Длинные острые зубы, торчавшие изо рта, тоже не принадлежали Арману Совелю…

– Ты не мой отец.

Волчья ухмылка Тени исчезла, и черты лица расплавились, точно воск в огне.

Мальчика оглушил звериный рык ярости и ненависти, и невидимая сила отшвырнула его в противоположный конец гостиной. Дориан ударился об одно из кресел, опрокинув его.

Оглушенный, мальчик с трудом встал – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тень поднималась по лестнице: ожившая лужа дегтя ползла вверх по ступеням.

– Мама! – закричал Дориан, бросившись вслед.

Тень задержалась на миг и уставилась на Дориана. Обсидиановые губы неслышно прошептали одно слово. Его имя.

Все оконные стекла взорвались дождем смертоносных осколков, и туман хлынул в дом густыми волнами. Тень между тем продолжала подниматься на второй этаж. Дориан пустился вдогонку за призраком, который поплыл над полом, направляясь к спальне Симоны.

– Нет! – закричал мальчик. – Не смей трогать маму!

Тень ухмыльнулась. Мгновение спустя клубящаяся масса черного тумана обратилась в смерч и втянулась в замочную скважину в двери спальни. После исчезновения Тени наступила мертвая тишина.

Дориан бросился к спальне матери, но, прежде чем он успел добежать до двери, филенка слетела с петель, сорванная ураганной силой, и, словно пушечное ядро, врезалась в противоположную стену коридора. Дориан отскочил в сторону, одновременно рухнув на пол. Он едва увернулся от снаряда.

Когда мальчик поднялся на ноги, его взору открылось жуткое зрелище. Тень путешествовала по стенам спальни Симоны. Бесчувственное тело матери, распростертое на кровати, отбрасывало на перегородку собственную тень. На глазах Дориана черный силуэт скользнул по поверхности стены вниз, и губы призрака коснулись уст тени Симоны. Женщина заметалась, таинственным образом переживая кошмар во сне. Невидимые лапы обвили ее и вытащили из постели. Дориан преградил призраку путь. И опять сверхъестественная сила яростно ударила его, вышвырнув из комнаты. Тень с Симоной на руках стремительно спускалась по лестнице. Дориан, почти теряя сознание, все же сумел встать и упорно преследовал призрак до первого этажа. Призрак обернулся, и на миг их взгляды скрестились в молчаливом поединке.

– Я знаю, кто ты… – прошептал мальчик.

Тень обрела новые черты – лицо человека, которого мальчик не знал, молодого, довольно красивого, с лучистым взглядом.

– Ты ничего не знаешь, – отрезала Тень.

Дориан заметил, что призрак озирается вокруг, изучая помещение. Наконец его глаза остановились на двери, которая вела в подвал. Старая деревянная створка вдруг отворилась, и неведомая сила, противостоять которой Дориан не мог, повлекла его в подпол. Он скатился вниз по лестнице, провалившись в темноту. Дверь за ним захлопнулась и стала как влитая, незыблемая, точно каменная плита.

Дориан чувствовал, что сознание вот-вот покинет его. Напоследок до мальчика донесся смех Тени – она хохотала, как гиена, унося его мать в облаке тумана в лес.

По мере того как вода отвоевывала внутреннее пространство пещеры, теснее сжималось смертельное кольцо вокруг Ирен с Исмаэлем. С безысходным отчаянием они наблюдали, как захлопывается гибельный капкан. Ирен уже забыла, в какой момент вода лишила их временного пристанища на скале. Они давно потеряли точку опоры под ногами. Жизнь их зависела теперь от воли волн и собственной стойкости. От холода мышцы сводило жестокой болью – словно сотни булавок засели в теле, терзая плоть. Руки начали терять чувствительность, усталость будто расправила свинцовые плечи и, хватая их за лодыжки, тянула на дно. Внутренний голос коварно нашептывал, что лучше сдаться и погрузиться в безмятежный сон, ожидавший их под водой. Исмаэль поддерживал девочку на плаву и чувствовал, как дрожит ее тело в его руках. Сколько времени он сам сможет еще вытерпеть, Исмаэль не знал. Как не знал, сколько осталось ждать до рассвета и начала отлива.

– Не переставай работать руками. Двигайся. Непрерывно двигайся, – прохрипел он.

Ирен кивнула, будучи на грани беспамятства.

– Мне приснился сон… – прошептала девочка как в бреду.

– Нет. Не вздумай сейчас заснуть, – предостерег Исмаэль.

Глаза Ирен были незрячими и слипались. Исмаэль поднял руку и пощупал каменистый потолок пещеры, к которому их прижимал прилив. Подводное течение отнесло их от дыры в центре свода, утащив в глубину грота и закрыв для ребят единственный путь к спасению. Героические усилия удержаться под отверстием колодца к успеху не привели: зацепиться было не за что, следовательно, неодолимое течение могло распоряжаться беспомощными пловцами по собственному усмотрению. Под потолком уже почти не оставалось пространства, его едва хватало, чтобы ребята могли дышать. И вода неуклонно прибывала.

В какой-то момент голова Ирен ушла под воду. Исмаэль схватил подругу и вытащил ее наверх. Девочка пребывала в полном оцепенении. Исмаэль знал, что даже сильные и закаленные мужчины нередко погибали таким образом, проиграв поединок морю. Холод может убить кого угодно. Он окутывает тело смертельной пеленой и сначала вызывает онемение мышц, потом туманит сознание и терпеливо ждет, когда жертва отдастся в объятия смерти.

Исмаэль потряс Ирен и повернул ее лицом к себе. Она пробормотала что-то бессмысленное. Не раздумывая дважды, Исмаэль дал ей затрещину. Ирен открыла глаза и закричала от страха. В течение нескольких секунд она не могла сообразить, где находится. Пробудившись в темноте, по горло в ледяной воде, ощущая прикосновение чьих-то рук, державших ее, девочка вообразила, будто стал явью худший из кошмаров. Но потом память вернулась к ней. Кравенмор. Ангел. Пещера. Исмаэль обнял ее, и она не смогла сдержать слезы, зарыдав, словно перепуганный ребенок.

– Не дай мне умереть тут, – прошептала Ирен.

Ее слова ранили его, словно острый нож.

– Ты не умрешь. Обещаю. Я не позволю. Скоро начнется отлив, и, возможно, вода не заполнит пещеру целиком… Нам нужно продержаться еще немного. Всего чуть-чуть, и мы выйдем отсюда.

Ирен закивала и крепче прижалась к нему. Хотел бы Исмаэль так же верить в то, что он говорил, как и его подруга.

Лазарус Жан медленно поднимался по главной лестнице Кравенмора. Поток света, падавшего от люстры под высоким сводом, вобрал в себя ауру чужого присутствия. Оно ощущалось в запахе, витавшем в воздухе, и даже в тех узорах, которые рисовали частички пыли, блестевшие, как серебряный песок, попадая в конус света. На третьем этаже кукольник прежде всего устремил взор на дверь, находившуюся за кисейными занавесями в конце коридора. Дверь была распахнута настежь. Его руки задрожали.

– Александра?

Дуновение холодного ветра взметнуло занавески, колыхавшиеся в сумраке галереи. Тягостное предчувствие овладело Лазарусом. Он закрыл глаза и прижал руку к груди, где разливалась острая боль, отдававшая в плечо. Она грубо ударила по нервам, в мгновение ока, словно горящий порох, уничтожив его самообладание.

– Александра? – снова простонал он.

Лазарус добежал до комнаты и остановился на пороге, обозревая следы борьбы и разбитые окна, открывавшие свободный доступ промозглому мареву, наплывавшему из леса. Лазарус сжал кулак с такой силой, что ногти впились в мякоть ладони.

– Будь ты проклята…

Он отер холодный пот со лба и приблизился к ложу, с бесконечной нежностью раздвинув занавеси балдахина.

– Прости, дорогая… – сказал он, присаживаясь на край постели. – Прости…

Посторонний звук привлек его внимание. Дверь комнаты слегка покачивалась из стороны в сторону. Лазарус встал и, ступая бесшумно, подошел к порогу.

– Кто там бродит? – спросил он.

Ответа он не получил, но дверь застыла на месте. Лазарус шагнул в коридор и заглянул в темноту. Когда он услышал свист над ухом, было уже поздно. Жестокий удар по затылку сбил его с ног. В полубессознательном состоянии он почувствовал, как чьи-то руки подхватывают его за плечи и волокут по коридору. Мельком ему удалось увидеть того, кто напал на него: Кристиан, робот, стоявший в карауле у парадного входа. Кристиан обратился к нему лицом, и глаза его злобно заблестели.

Потом Лазарус потерял сознание.

Напор течения, всю ночь необратимо толкавший пловцов в глубину пещеры, стал ослабевать, и по этому признаку Исмаэль догадался, что наступил рассвет. Невидимые десницы моря постепенно ослабляли хватку, позволив юноше отбуксировать бесчувственную Ирен в более высокую часть пещеры, выбравшись из тесной расселины, где уровень воды оставлял им жалкий глоток воздуха. И когда свет, отражавшийся от песчаного дна, прочертил бледную дорожку к выходу из пещеры, а море протрубило отступление, Исмаэль издал восторженный вопль. Правда, его никто не услышал, даже подруга. Юноша знал, что, как только вода начнет спадать, сама пещера укажет им спасительный путь на свободу.

Часа два уже Ирен держалась на воде только благодаря Исмаэлю. Девочке с трудом удавалось оставаться в сознании. Ее тело больше не дрожало, безвольно покачиваясь в потоке, как неодушевленный предмет. Терпеливо дожидаясь, когда отлив откроет им дорогу в бухту, Исмаэль понял, что Ирен погибла бы давным-давно, не окажись он рядом.

Не давая подруге утонуть, Исмаэль шептал ей слова ободрения, почти не доходившие до Ирен. Одновременно он вспоминал истории, которые рассказывали моряки о том, как люди встречались лицом к лицу со смертью. Считалось, что если в море один человек спасал жизнь другому, то их души навечно связывала незримая нить.

Постепенно течение сошло на нет. Тогда Исмаэлю удалось наконец вытащить Ирен на простор лагуны, оставив позади зев грота. Пока восход трудился, раскрашивая золотом линию горизонта, юноша до плыл со своей ношей до берега. И когда девочка открыла шалые глаза, она увидела Исмаэля, с улыбкой смотревшего на нее.

– Мы живы, – прошептал он.

Ирен в изнеможении опустила веки.

Исмаэль еще раз посмотрел на зарю, занимавшуюся над лесом и утесами. Красивее зрелища он в жизни не видел. А потом он неторопливо растянулся рядом с Ирен на белом песке и сдался на милость усталости.

И не существовало силы, способной вырвать ребят из объятий этого сна. Даже гром небесный не разбудил бы их.

11. Лицо под маской

Проснувшись, Ирен прежде всего увидела черные непроницаемые глаза, настороженно уставившиеся на нее. Девочка дернулась, как от удара, и перепуганная чайка взмыла в воздух. Пробуждение одарило Ирен массой неприятных ощущений: губы пересохли и саднили, кожа горела и, казалось, вот-вот лопнет, тело болело при малейшем движении. Мышцы были словно ватными, а голова заполнена желеобразной массой. На девочку накатила волна тошноты, поднимаясь от желудка к горлу. Ирен попыталась сесть и лишь тогда сообразила, что огнем, пожиравшим кожу, точно кислота, было солнце. На губах выступила горечь. Мираж, напоминавший маленькую бухту среди скал, каруселью кружился перед глазами. Хуже, чем теперь, Ирен в жизни себя не чувствовала.

Она опять улеглась на песок и только тогда заметила рядом Исмаэля. Если бы не прерывистое дыхание, Ирен могла бы поклясться, что юноша мертв. Она протерла глаза и приложила израненную руку к шее друга. Пульс бился. Ирен погладила Исмаэля по щеке, и вскоре паренек открыл глаза. Солнце на миг ослепило его.

– Ты ужасно выглядишь… – пробормотал он, с трудом улыбнувшись.

– Ты еще себя не видел, – ответила девочка.

Как потерпевшие кораблекрушение, которых буря выбросила на берег, они встали, пошатываясь, и побрели в тень, укрывшись среди утесов под останками поваленного дерева. Чайка, сторожившая сон ребят, вновь заняла свой пост на песке, не удовлетворив полностью птичье любопытство.

– Как ты думаешь, сколько времени? – поинтересовалась Ирен, стараясь унять пульсирующую боль, долбившую виски при каждом слове.

Исмаэль показал ей свои часы: под стеклом плескалась вода, и оторвавшаяся секундная стрелка напоминала окаменевшего угря в аквариуме. Юноша прикрыл глаза обеими руками и посмотрел на солнце.

– За полдень.

– Сколько же мы спали? – спросила девочка.

– Недостаточно, – отозвался Исмаэль. – Я мог бы проспать неделю кряду.

– Сейчас не время отсыпаться, – напомнила Ирен.

Юноша кивнул и принялся разглядывать утесы в поисках приемлемого выхода.

– Выбраться отсюда будет непросто. Я приплывал в бухту только по морю… – начал он.

– А что находится за утесами?

– Лес, по которому мы вчера бежали.

– И чего же мы ждем?

Исмаэль снова окинул взором скалы. Перед ними стеной стояли каменные джунгли с неровным зазубренным контуром. Подъем на эти скалы займет немало времени, не говоря о массе возможностей познакомиться с законом всемирного тяготения и проломить себе череп. Юноша живо представил, как яйцо вдребезги разбивается об пол. «Изумительный конец», – подумал он.

– Лазить умеешь? – спросил Исмаэль.

Ирен пожала плечами. Юноша посмотрел на ее ноги, босые, облепленные песком: белая нежная кожа на руках и ногах, и никакой защиты.

– Я занималась физкультурой в школе и лучше всех взбиралась по канату, – сказала Ирен. – Наверное, это одно и то же.

Исмаэль тяжело вздохнул. Их неприятности далеко не закончились.

На миг Симоне Совель снова стало восемь лет. Вновь перед глазами замерцали серебристо-медные огоньки, над которыми расцветали акварельные завитки голубоватого дыма. Она снова почуяла тягучий аромат горячего воска и услышала хор приглушенных голосов в темноте. И вновь ей пригрезился невидимый танец сотен горящих пасхалов в зачарованном сказочном дворце, пленявшем ее воображение в детстве – в старинной церкви Сен-Этьен. Но волшебство действовало недолго – всего мгновение.

Очень скоро, скользнув сонным взором по тонувшему в полумраке помещению, Симона осознала, что свечи никогда не стояли в церкви, а светлые пятна, оживлявшие стены, – это лишь старые фотографии. И приглушенные голоса, доносившиеся издалека, существовали только в ее воспоминаниях. Она догадалась, что находится не в Доме-на-Мысе, а где-то в другом месте, совершенно ей незнакомом. Память возвращала ей лишь сумбурные отголоски недавних событий. Женщина помнила, что разговаривала с Лазарусом на веранде. Помнила, как приготовила себе чашку горячего молока перед сном, а также последнее прочитанное предложение из книги, занимавшей почетное место на ее ночном столике.

Затем она погасила свет и легла. И ей приснился дурной сон, запомнившийся очень смутно. Сначала ее тревожил детский крик, а потом она будто бы проснулась глубокой ночью и оказалась в театре теней, которые двигались в кромешной темноте. Что произошло дальше, Симона не знала: память ее была чиста, как края бумаги с неоконченным рисунком. Под пальцами она почувствовала батистовую ткань и сообразила, что все еще одета в ночную рубашку. Симона поднялась и медленно приблизилась к панно на стене, отражавшему свет десятков белых свечей, – они стояли идеально ровно в гнездах канделябров, исчерченных восковыми натеками.

Огоньки пламени потрескивали в унисон. Наверное, именно этот звук она приняла за тихий хор голосов. Золотистое сияние множества горящих свечей расширило ее зрачки, и сознание чудесным образом прояснилось. Воспоминания возвращались эпизод за эпизодом – так падают одна за другой первые капли летнего ливня на рассвете. А вместе с ними на женщину обрушилась первая волна паники.

Симона вспомнила холодное прикосновение невидимых рук, уносивших ее в темноту. Вспомнила голос, шептавший что-то на ухо, тогда как все ее члены словно окаменели и тело отказывалось слушаться. Вспомнила фигуру, сделанную из мрака, которая несла ее сквозь лесную чащу. Вспомнила, как призрачная тень бормотала ее имя и как сама она, парализованная ужасом, поняла, что видит все это не в кошмарном сне, а наяву. Симона зажмурилась и прижала ладони ко рту, подавляя крик.

Первая ее мысль была о детях. Что случилось с Ирен и Дорианом? Остались ли они в доме? Настиг ли их тоже пришелец из потустороннего мира? Мучительный страх за судьбу детей будто каленым железом выжигал каждый из этих вопросов в ее душе. Симона бросилась к двери (или тому, что казалось дверью) и принялась с силой дергать за ручку, пытаясь сорвать замок, но тщетно. Она кричала и звала на помощь, пока усталость и отчаяние не одолели ее. Постепенно к Симоне вернулось хладнокровие, а вместе с ним и чувство реальности.

Она находилась в плену. Ее запер в этой комнате фантом, похитивший из дома среди ночи. Возможно, он схватил и детей. В тот момент не имело практического смысла терзаться мыслями, что им могли причинить зло или ранить. Если она хотела помочь детям, ни в коем случае нельзя было вновь поддаваться панике, а потому следовало жестко контролировать каждое движение мысли. Стиснув кулаки, Симона твердила эти слова как мантру. Закрыв глаза, она несколько раз глубоко вздохнула и почувствовала, как сердце забилось в нормальном ритме.

Вскоре Симона снова открыла глаза и осмотрела комнату, на сей раз очень внимательно. Чем скорее она поймет, что происходит, тем скорее сумеет вы браться отсюда и прийти на помощь Ирен и Дориану.

Первое, на что упал взгляд, была миниатюрная мебель унылого вида: детская мебель, очень простая, на грани убожества. Симона находилась в детской комнате, но инстинкт ей подсказывал, что уже давным-давно ее порога не переступал ни один ребенок. Наполнявшая комнату аура, почти осязаемая, несла печать старости и немощи. Симона подошла к кровати и, усевшись на нее, стала созерцать комнату с новой стратегической точки. Нет, невинностью в этой спальне и не пахло. Все, что женщина ощущала, – это тьма. Зло.

Страх распространялся по телу, отравляя кровь, как медленный яд. Но Симона старалась не думать об опасности. Взяв один из подсвечников, она подошла к стене. Бесчисленное множество фотографий и газетных вырезок составляло целое панно, терявшееся в сумраке. Женщина поразилась, как бережно и аккуратно были приклеены фотографии. Перед ней разворачивалась щемящая экспозиция воспоминаний, и каждая вырезка молчаливо пыталась донести какое-то особое послание, объяснявшее смысл всего собрания. Это был голос, взывавший к состраданию из прошлого. Симона близко поднесла свечу к стене и позволила потоку фотографий, дагеротипов, текстов и рисунков увлечь себя.

В россыпи слов из десятков вырезок ее глаза мгновенно выхватили знакомое имя: Даниэль Хоффман. Оно мелькнуло, словно вспышка молнии, подстегнув память. Таинственная личность из Берлина, чью корреспонденцию Симоне велели откладывать. Незримый персонаж, письма которого (как случайно выяснилось) заканчивали свой путь в топке камина. Однако кое-какие детали повергали в недоумение, выпадая из общей картины. Тот человек, о ком шла речь в газетных новостях, жил вовсе не в Берлине. И, судя по датам выпусков газет, теперь он достиг бы возраста, неправдоподобного даже для долгожителя. Сбитая с толку Симона погрузилась в чтение статьи.

Хоффман, герой газетных вырезок, был богат, сказочно богат. Чуть дальше первая страница «Фигаро» опубликовала сообщение о пожаре на фабрике игрушек и о гибели Хоффмана в огне. Иллюстрировала колонку красноречивая фотография: пламя пожирало здание, а собравшаяся вокруг огромная толпа завороженно наблюдала за чудовищным спектаклем. Из огромного скопления народа камера фотографа выделила опустошенное лицо мальчика с испуганными глазами.

Тот же затравленный взгляд появлялся и на другой газетной фотографии. На сей раз в статье рассказывалась мрачная история о ребенке, который просидел семь дней под замком в подвале в кромешной темноте. Мальчика вызволили полицейские, обнаружившие его мать мертвой в одной из комнат квартиры. Лицо ребенка, которому исполнилось, наверное, не больше семи-восьми лет, казалось прозрачным, а глаза – бездонными, как омут.

Постепенно части кошмарной головоломки занимали свои места, и Симону пробрала дрожь. Но белых пятен оставалось еще много, а притягательность старых снимков имела воистину гипнотическую силу. Вырезки следовали в хронологическом порядке, перемещаясь по шкале времени. Во многих говорилось о людях, чьи имена канули в Лету. Симона о них никогда даже не слышала. Среди них выделялась девушка ослепительной красоты, Александра Альма Мальтис, наследница кузнечной империи в Лионе. Марсельский журнал упоминал о девушке в связи с ее помолвкой с молодым, но уважаемым инженером, изобретателем игрушек Лазарусом Жаном. К вырезке прилагалась серия фотографий, на которых блестящая пара раздавала игрушки детям в приюте на Монпарнасе. Молодые люди светились счастьем и любовью. «Моя цель состоит в том, чтобы каждый ребенок в стране, в какой бы семье он ни родился, мог иметь игрушки», – гласила подпись под фотографиями.

Позднее другая газета извещала о свадьбе Лазаруса Жана и Александры Мальтис. Официальная фотография жениха и невесты была сделана у подножия парадной лестницы Кравенмора.

Лазарус, в расцвете молодости, обнимал свою нареченную. Ни одно облачко не омрачало эту счастливую картину. Молодой и предприимчивый Лазарус Жан приобрел роскошное имение, рассчитывая, что оно станет его семейным очагом. Виды Кравенмора сопровождало сообщение.

Галерея лиц и репортажей прирастала новыми и новыми фотографиями и вырезками, расширяя экспозицию героев и событий прошлого. Симона остановилась и вернулась назад. Ее неотступно преследовало опустошенное, перепуганное лицо мальчика. Симона погрузилась в омуты его глаз, исполненных отчаяния, и постепенно – не сразу – узнала глаза человека, к кому питала самые теплые чувства, связывая с ним определенные надежды. Те глаза принадлежали не Жану Невилю, герою рассказа Лазаруса. Они были ей знакомы, до боли знакомы. Она смотрела в глаза самого Лазаруса Жана.

Ее душу как будто заволокло черным облаком. Женщина глубоко вздохнула и зажмурилась. Раньше чем за спиной раздался голос, Симона шестым чувством поняла, что в комнате кто-то есть.

Ирен с Исмаэлем взошли на вершину скалистой гряды незадолго до четырех часов дня. Избитые до синяков и жестоко изрезанные о камни руки и ноги свидетельствовали о том, насколько тяжело дался им путь наверх. Такую цену ребятам пришлось заплатить за переход по заповедной тропе. Исмаэль предвидел, что подъем по отвесным скалам будет нелегкой задачей, однако в действительности он оказался намного хуже и опаснее, чем юноша мог вообразить. Ирен показала ему пример редкого мужества, ибо ни разу не пикнула и даже рта не раскрыла, чтобы пожаловаться на боль и ссадины, исполосовавшие кожу.

Девочка карабкалась по уступам и рисковала штурмовать вертикальные утесы, куда в здравом уме не полез бы никто. Когда наконец ребята достигли кромки леса, Исмаэль просто молча обнял ее. Огонь, горевший в душе этой девочки, не сумела бы погасить вся вода в океане.

– Устала?

Ирен, едва дышавшая, покачала головой.

– Тебе не говорили, что ты самый упрямый человек на свете?

Слабая улыбка выступила на губах девочки.

– Ты еще не знаешь мою маму.

Не дожидаясь ответа юноши, Ирен взяла его за руку и потянула в лес. У них за спиной, у подножия пропасти, плескались морские волны.

Если бы однажды Исмаэлю сказали, что он вскарабкается на этот дьявольский обрыв, он ни за что не поверил бы. Но если дело касалось Ирен, он был готов поверить чему угодно.

Симона медленно повернулась, обратившись лицом к сумраку. Она ощущала присутствие постороннего. Она даже слышала его размеренное дыхание. Но ей не удавалось его увидеть. Свет, исходивший от множества свечей, не проникал сквозь завесу мрака, которая отгораживала дальнюю часть комнаты, превращая ее в пустую сцену без задника. Симона вглядывалась в темноту, скрывавшую неизвестного. Женщиной владело дивное спокойствие, дарившее поразительную ясность мысли, чего она никак не ожидала. Ее чувства и разум обострились, отмечая с ужасающей точностью все, что происходило вокруг, до мельчайших подробностей – движение воздуха, малейший звук, мерцание бликов. Защищенная броней непоколебимого спокойствия, она молча стояла напротив сгустка сумрака и ждала, пока неизвестный проявит себя.

– Странно видеть вас здесь, – произнес наконец голос из глубины сумрака. Он звучал приглушенно, будто издалека. – Вы боитесь?

Симона покачала головой.

– Хорошо. Не стоит. Вам нечего бояться.

– Вы собираетесь и дальше прятаться, Лазарус?

За вопросом последовало длительное молчание. Дыхание Лазаруса стало чуть громче.

– Предпочитаю оставаться здесь, – ответил он, нарушив паузу.

– Почему?

В темноте что-то блеснуло. Мгновенная искра, едва уловимая.

– Почему бы вам не присесть, мадам Совель?

– Пожалуй, я постою.

– Как угодно. – Незримый собеседник снова умолк. – Наверное, вы задаетесь вопросом, что происходит.

– В том числе и этим, – резко отозвалась Симона, позволив прорваться негодованию.

– Тогда, может, будет проще, если вы зададите мне все ваши вопросы. А я постараюсь на них ответить.

Симона возмущенно фыркнула.

– Мой первый и последний вопрос – как отсюда выйти? – язвительно сказала она.

– Боюсь, это невозможно. Пока невозможно.

– Отчего же?

– Это ваш второй вопрос?

– Где я нахожусь?

– В Кравенморе.

– Как я сюда попала и зачем?

– Вас принесли…

– Вы?

– Нет.

– Кто же?

– Вы с ним незнакомы… еще.

– Где мои дети?

– Не знаю.

Симона шагнула к сумрачной завесе. Ее лицо покраснело от гнева.

– Подлый ублюдок!

Она решительно двинулась туда, откуда доносился голос. Постепенно ее глаза различили силуэт сидевшего в кресле мужчины. Лазарус. Однако лицо его выглядело как-то странно. Симона остановилась.

– Это маска, – сказал Лазарус.

– Для чего? – спросила женщина. Ее спокойствие улетучивалось с головокружительной скоростью.

– Маска имеет свойство обнаруживать истинное лицо человека…

Симона изо всех сил старалась сохранить хладнокровие. Поддавшись гневу, она ничего не выиграла бы.

– Где мои дети? Пожалуйста…

– Я уже сказал, мадам Совель. Я не знаю.

– Что вам от меня нужно?

Лазарус выпростал руку, затянутую в шелковую перчатку. Поверхность маски блеснула. Мелькнула мгновенная искра – точно такую же Симона видела недавно.

– Я не причиню вам зла, Симона. Вам не нужно меня бояться. Доверьтесь мне.

– Несколько неуместное пожелание, вы не находите?

– Ради вашего блага. Я пытаюсь вас защитить.

– От кого?

– Сядьте, пожалуйста.

– Что за чертовщина тут творится? Почему вы не хотите сказать, в чем дело?

Симона услышала свой голос – тонкий, ломкий, с детскими интонациями – и поняла, что находится на грани истерики. Она стиснула кулаки и вдохнула поглубже. Отступив на несколько шагов, она села на стул, выбрав один из тех, что стояли вокруг голого стола.

– Спасибо, – пробормотал Лазарус.

Симона молча уронила слезу.

– Прежде всего прошу вас, поймите, я горько сожалею, что вы оказались вовлечены во все это. Не думал, что до такого дойдет, – заявил кукольник.

– Не существовало мальчика по имени Жан Невиль, верно? – спросила Симона. – Тем несчастным ребенком были вы сами. То, что вы мне рассказывали, правда, учитывая, что это ваша собственная история.

– Вижу, вы познакомились с моей коллекцией. Возможно, вырезки позволили вам сделать интересные выводы, но они ошибочны.

– Единственный вывод, который я сделала, заключается в том, что вы, месье Жан, больной человек и нуждаетесь в лечении. Не знаю, как вам удалось притащить меня сюда, но предупреждаю, как только я отсюда выберусь, первым делом я отправлюсь в жандармерию. Похищение считается преступлением…

Угроза ей самой показалась столь же смешной, сколь и неуместной.

– Следовательно, должен ли я предположить, что вы намерены отказаться от места, мадам Совель?

Тон, пропитанный ядовитой иронией, насторожил Симону, прозвучав для нее как сигнал тревоги. Подобный комментарий был не в духе Лазаруса, которого она знала. С другой стороны, если честно, не вызывало сомнений, что она его совершенно не знала.

– Предполагайте что хотите, – холодно ответила она.

– Превосходно. В таком случае, прежде чем вы обратитесь к властям, на что я даю вам добро, позвольте заполнить белые пятна на картине, которую вы наверняка нарисовали в своем воображении.

Симона смотрела на маску, бледную, лишенную всякого выражения. Фарфоровое лицо, из-за которого раздавался холодный отстраненный голос. Глаза напоминали темные колодцы.

– Вы поймете, уважаемая Симона, что из этой истории, как, впрочем, из любой другой, можно извлечь единственный урок: в реальности в отличие от вымысла все на поверку оказывается не таким, как кажется…

– Пообещайте мне сделать одну вещь, Лазарус, – перебила его Симона.

– Если будет в моих силах…

– Обещайте, что вы дадите мне уехать отсюда с детьми, если я выслушаю вашу историю. Клянусь, что я не стану обращаться в полицию. Я только заберу семью и уеду из города навсегда. Вы обо мне больше не услышите, – взмолилась Симона.

Маска помолчала немного.

– Вы этого хотите?

Симона кивнула, сдерживая слезы.

– Вы разочаровали меня. Симона. Я думал, что мы друзья. Близкие друзья.

– Пожалуйста…

Человек в маске сжал кулаки.

– Хорошо. Если вы желаете воссоединиться с детьми, так и будет. В свое время…

* * *

– Вы помните свою мать, мадам Совель? Все дети хранят в сердце память о женщине, которая произвела их на свет. Это нечто незыблемое, как негаснущий светоч. Звезда на небосводе. Я же большую часть жизни пытался стереть эту память. Забыть навеки. Что нелегко. Совсем нелегко. Надеюсь, прежде чем судить и осуждать меня, вы соблаговолите выслушать мою повесть. Она короткая. Лучшие истории лаконичны…

Я родился в ночь на 26 декабря 1882 года в старом доме на самой темной и кривой улочке в квартале Гобеленов в Париже. Мрачное, нездоровое место. Вы читали Виктора Гюго, мадам Совель? Если читали, вы понимаете, о чем я веду речь. И там моя мать с помощью соседки Николь произвела на свет младенца. Зима стояла морозная, и, похоже, я закричал не сразу, что ожидается от каждого новорожденного. Так что на миг мать уверовала, будто я умер. Когда же я за явил в полный голос, что жив, бедняга истолковала это как чудо. Словно в насмешку она решила окрестить меня Лазарем.

Детские годы ассоциируются у меня с нескончаемыми криками на улице и длительными периодами болезни матери. Одно из первых моих воспоминаний: я сижу на коленях Николь, нашей соседки, и добрая женщина мне объясняет, что мама тяжело больна, а потому не может подойти, когда я зову ее, и что лучше бы мне пойти поиграть с другими детьми. «Другими детьми», о которых она упоминала, была компания малолетних оборванцев, побиравшихся от зари до зари. К семи годам они твердо усваивали, что выжить в квартале можно лишь превратившись в преступника или чиновника. Нет нужды уточнять, какой выбор оказывался предпочтительнее.

В те дни в квартале ходили слухи о таинственной личности, занимавшей детское воображение. Этот человек был единственным, кто вселял луч надежды в наши сердца. Звали его Даниэль Хоффман, и его имя являлось синонимом воплощения мечты для всех детей, вплоть до того, что многие сомневались в его существовании. По легенде, Хоффман гулял по улицам Парижа, переодевшись в чужое платье и выдавая себя за кого-нибудь другого, и раздавал детям бедноты игрушки, которые мастерил у себя на фабрике. Все парижские малыши слышали предания о нем, и каждый мечтал однажды стать избранником судьбы.

Хоффман был властителем детских дум, магом. Его могуществу могла противостоять лишь одна вещь – возраст. По мере того как дети вырастали, теряя иллюзии и способность фантазировать, они забывали имя Даниэля Хоффмана. Оно стиралось из памяти, и однажды, услышав это имя из уст собственных детей, взрослые уже не могли его вспомнить…

Даниэль Хоффман был крупнейшим производителем игрушек в мире. Он владел фабрикой, которая находилась в квартале Гобеленов. Здание фабрики походило на огромный собор, возвышавшийся во мраке квартала-призрака, полного опасностей и зараженного бедностью. В его центральной части взмывала к облакам прямая как стрела башня, подпирая вершиной небо. С башни каждый день колокола возвещали часы рассвета и заката. Эхо колоколов отдавалось во всем городе. Мы, дети квартала, хорошо знали башню, но взрослым было не дано ее увидеть. На месте башни им чудилась непроходимая топь, пустошь в сердце парижских трущоб.

Никто не знал, как на самом деле выглядел Даниэль Хоффман. Говорили, будто мастер игрушек жил в чертоге на вершине башни и почти не спускался оттуда, не считая тех моментов, когда он, переодетый, расхаживал по вечерам по улицам и дарил игрушки обездоленным детям Парижа. Взамен он просил немногое: сердца детей, обещание вечной любви и преданности. Каждый ребенок квартала отдал бы ему сердце не раздумывая. Но далеко не каждому удавалось расслышать, как он стучал в дверь. По слухам, Хоффман скрывался под сотней личин. Некоторые осмеливались утверждать, будто он никогда не использовал дважды одну и ту же маску.

Но вернемся к моей матери. Природа ее болезни, на которую ссылалась Николь, до сих пор остается для меня загадкой. Полагаю, иногда люди – равно как некоторые игрушки – уже появляются на свет с врожденным пороком. В некотором смысле это свойство превращает всех нас в сломанные игрушки, вы не считаете? Беда в том, что болезнь матери со временем привела к постепенной потере умственных способностей. Телесный недуг всегда сказывается на душевном здоровье. Таков закон жизни.

В результате я привык к одиночеству, рос с ним рука об руку и мечтал, как однажды мне на помощь придет Даниэль Хоффман. Помню, что каждый вечер перед сном я умолял ангела-хранителя привести меня к нему. Каждый вечер. Наверное, под впечатлением легенд о Хоффмане я начал и сам мастерить игрушки.

В качестве материалов я использовал всякий хлам, обломки, подобранные на помойках квартала. Так я построил первый поезд, соорудил трехэтажный замок. Затем настал черед картонного дракона и, чуть позднее, летательной машины. Я сконструировал ее задолго до того, как аэропланы в небе сделались привычным зрелищем. Но моей любимой игрушкой стал Габриэль. Габриэль был ангелом. Прекрасным ангелом, сотворенным моими руками для того, чтобы он защищал меня от темноты и превратностей судьбы. Я создал его из обломков утюга и скобяных изделий, которые раздобыл в заброшенной мастерской через две улицы от нашего дома. Но Габриэль, мой ангел-хранитель, прожил недолго.

В день, когда мать обнаружила склад моих игрушек, Габриэль был осужден на смерть.

Мать отвела меня в подвал дома и там, невнятно бормоча и непрестанно заглядывая во все углы, словно опасаясь, что в темноте кто-то притаился, призналась, что слышит во сне голоса. Ее незримый собеседник поведал ей в ночных откровениях, что игрушки являлись детищем самого Люцифера. С их помощью он полагал погубить души всех детей на свете. Поэтому в ту ночь мои игрушки отправились в топку котла.

Мать потребовала, чтобы мы сожгли их вместе и убедились, что они сгорели дотла. Иначе, пригрозила она, Тень моей проклятой души придет за мной. Малейший изъян в поведении, каждая ошибка и акт непослушания оставляют на ней метку. Тень, которая всюду следует за мной, являясь отражением всего того несовершенного, порочного и безрассудного, что я делал вместе с ней, что принес в мир…

В ту пору мне исполнилось семь лет.

Примерно тогда же болезнь матери резко обострилась. Она стала запирать меня в подвале, где, по ее словам, Тень не нашла бы меня, если бы пришла за мной. Сидя долгими часами в заточении, я едва осмеливался дышать из страха, что звук дыхания привлечет внимание Тени, порочного отражения моей слабой души, и она унесет меня прямо в ад.

Вам сей бред покажется смешным, на худой конец печальным, мадам Совель. Но для малолетнего ребенка он превратился в ужасающую повседневную реальность.

Мне не хотелось бы утомлять вас тягостными подробностями. Довольно сказать, что во время одного такого заточения мать потеряла остатки разума, и я просидел целую неделю под замком в подвале, один, в полной темноте. Вы прочитали статью, я полагаю. Подобные истории газетчики обожают помещать на первые страницы своих изданий. Скверные новости, особенно если они изобилуют скабрезными или душераздирающими отступлениями, заставляют раскошеливаться публику с поразительной легкостью. Однако вы спросите, что чувствует ребенок, запертый в течение шести дней и семи ночей в темном подвале?

Во-первых, позвольте вам сказать, что человек, просидев несколько часов без света, теряет чувство времени. Часы кажутся ему минутами или секундами. Или неделями, если угодно. Время и свет тесно связаны между собой. Но важно другое. В тот отрезок времени со мной произошло нечто воистину восхитительное. Чудо. Второе чудо в моей жизни, если хотите, после так называемого «воскрешения», когда я только родился.

Сбылась моя мечта. Я не напрасно возносил молчаливые молитвы изо дня в день. Назовите это удачей, назовите судьбой.

Даниэль Хоффман пришел ко мне. Ко мне! Среди всех маленьких парижан он выбрал меня, чтобы почтить своей милостью в ту ночь. До сих пор я помню робкий стук в крышку люка, выходившего на улицу. Я не мог добраться до него, но с радостью отозвался на голос, заговоривший со мной. Самый замечательный голос в мире, исполненный доброты. Голос, развеявший темноту и растопивший страх несчастного перепуганного ребенка, как солнце плавит лед. И знаете что, Симона? Даниэль Хоффман назвал меня по имени.

И я распахнул ему навстречу свое сердце. Вскоре дивный свет разлился в подвале, и Даниэль Хоффман появился из ничего, одетый в ослепительно белый костюм. Если бы вы его видели, Симона! Это был ангел, настоящий ангел света. Я не встречал никого, кто излучал бы такую ауру красоты и покоя.

В ту ночь Даниэль Хоффман и я доверительно беседовали с глазу на глаз, вдвоем, как сейчас мы разговариваем с вами. Ему не пришлось рассказывать о судьбе Габриэля и других моих игрушек: он уже все знал. Поверьте, Хоффман оказался человеком весьма осведомленным. Он также был в курсе историй о Тени, которыми меня пичкала мать. Он знал и об этом. С чувством огромного облегчения я признался ему, что действительно очень боюсь Тени. Вы не представляете, сколько сочувствия и понимания источал этот человек. Хоффман терпеливо выслушал повесть о моих злоключениях, и я чувствовал, что он искренне разделяет со мной горе и печаль. И он прекрасно понял, чего я страшился больше всего, что являлось для меня худшим из кошмаров – Тень. Моя собственная Тень, порочный дух, который всегда со мной, отягощенный скверной, что была во мне…

Даниэль Хоффман мне объяснил, что нужно сделать. Поймите, в ту пору я был жалким невеждой. Что я знал о тенях? Что знал я о таинственных духах, посещающих людей во сне, вещая им о прошлом и будущем? Ничего.

Но он знал. Он знал все. И охотно соглашался помочь мне.

В ту ночь Даниэль Хоффман открыл мне будущее. Он сказал, что мне предназначено стать его преемником, возглавив созданную им империю. Он пообещал, что сумма его знаний и мастерство однажды станут моими, а нищета, окружавшая меня с рождения, развеется как дым. Он вручил мне судьбу, о какой я не смел мечтать. Будущее. Я даже слова такого не ведал. У меня не имелось будущего. Он мне его преподнес. Взамен он просил малость. Ничтожное обещание: я должен был отдать ему свое сердце. Только ему, и никому другому.

Мастер-кукольник спросил меня, понимаю ли я, что это означает. Я ответил утвердительно, не раздумывая ни секунды. Конечно, я жаждал подарить ему сердце. Он был единственным человеком, проявившим ко мне доброту. Единственным, кто беспокоился обо мне. Хоффман сказал, что если я пожелаю, то скоро выйду из подвала и больше не увижу этот дом, квартал и даже свою мать. Самое главное, он пообещал, что я смогу навсегда забыть о Тени. Если я выполню его просьбу, передо мной откроется будущее, чистое и прекрасное.

Он спросил, верю ли я ему. Я кивнул. Тогда он достал маленький хрустальный флакон, похожий на склянку для духов. С улыбкой он вынул пробку, и я стал свидетелем невероятного зрелища. Моя Тень, отражение на стене, превратилась в колышущееся пятно, облако мрака. Его втянуло во флакон, который стал местом вечного заточения Тени. Даниэль Хоффман закупорил склянку и протянул ее мне. На ощупь хрусталь был холодным, как лед.

Потом Хоффман объявил, что отныне мое сердце принадлежит ему и скоро, очень скоро, все мои невзгоды останутся позади. Если я не нарушу клятву. Я заверил его, что никогда этого не сделаю. Он ласково мне улыбнулся и вручил подарок – калейдоскоп. Хоффман велел мне закрыть глаза и мысленно сосредоточиться на том, чего я хотел бы больше всего на свете. Пока я выполнял его приказание, он опустился передо мной на колени и поцеловал в лоб. Когда я открыл глаза, его уже рядом не оказалось.

Через неделю полиция, встревоженная звонком неизвестного, сообщившего о состоянии дел в моем доме, вызволила меня из темницы. Мою мать нашли мертвой…

Улицы по дороге в комиссариат были запружены пожарными машинами. В воздухе витал запах гари. Полицейские, сопровождавшие меня, свернули с пути, и я увидел, наверное, самый страшный пожар в истории Парижа: горела высившаяся на горизонте фабрика Даниэля Хоффмана. Людям, прежде никогда не замечавшим башню, открылось теперь зрелище храма в огне. Вот тогда все вспомнили имя человека, владевшего их помыслами в детстве, – Даниэль Хоффман. Дворец императора пылал…

Языки пламени и столб черного дыма вздымались к небесам три дня и три ночи, как будто ад разверзся в нечестивом сердце города. Я там был и наблюдал эту картину собственными глазами. Через несколько дней, когда лишь угли свидетельствовали о том, что недавно в центре квартала стояло величественное здание, газеты сообщили о пожаре.

Вскоре чиновники нашли родственника матери, взявшего меня на свое попечение, и я переехал жить в его семью на мыс Антиб. Там я вырос и получил образование. У меня была нормальная, счастливая жизнь. Как и обещал мне Даниэль Хоффман. Кроме того, я позволил себе внести коррективы в историю своего раннего детства, для собственного душевного спокойствия. Я вам рассказывал исправленную версию.

В день, когда мне исполнилось восемнадцать лет, я получил письмо. На штемпеле почтового отделения Монпарнаса читалась дата восьмилетней давности. В письме давний друг извещал меня, что в нотариальной конторе некоего месье Жильбера Травана в Фонтенбло хранятся правовые документы на имение на побережье Нормандии. По закону оно становилось моей собственностью по достижении совершеннолетия. Письмо, выведенное на пергаменте, было подписано буквой «Д».

Прошло несколько лет, прежде чем я вступил во владение Кравенмором. К тому моменту я уже завоевал репутацию многообещающего инженера. Предложенные мною проекты игрушек превосходили все, что когда-либо создавалось раньше. Вскоре я пришел к выводу, что настала пора основать собственную фабрику. В Кравенморе. Все в моей судьбе складывалось так, как и было предсказано. Пока не произошла катастрофа. Это случилось 13 февраля в Порт-Сен-Мишель. Ее звали Александра Альма Мальтис, и красивее создания я никогда не видел.

Много лет я хранил флакон, который передал мне Даниэль Хоффман в подвале дома на улице Гобелен. Стекло оставалось таким же ледяным, каким оно было той знаменательной ночью.

Спустя шесть месяцев я нарушил клятву верности Даниэлю Хоффману и подарил свое сердце той прекрасной девушке. Я женился на ней. И это был самый счастливый день в моей жизни. В ночь накануне свадьбы, которая готовилась в Кравенморе, я взял флакон, где томилась моя Тень, и отправился на мыс к утесам. С обрыва я бросил склянку в темную воду, приговорив Тень к вечному забвению.

Да, я нарушил клятву…

Солнце уже начало клониться к горизонту над лагуной, когда за деревьями показался задний фасад Дома-на-Мысе. Свинцовая усталость, валившая ребят с ног, на время отступила, притаившись неподалеку, чтобы в подходящий момент приняться за них снова. Исмаэль слышал о подобном явлении. Например, говорили, что у спортсменов, превысивших лимит своей выносливости, иногда открывалось нечто вроде второго дыхания. Переступив определенный рубеж, тело продолжало послушно функционировать, не проявляя признаков утомления. Разумеется, пока мотор не останавливался. Как только напряжение спадало, неизбежно следовала расплата. Мышцы требовали компенсации.

– О чем задумался? – спросила Ирен, заметив отрешенное выражение лица юноши.

– О том, что я голоден.

– Я тоже. Не странно ли?

– Напротив. От испуга всегда разыгрывается зверский аппетит… – попробовал пошутить Исмаэль.

В Доме-на-Мысе стояла мертвая тишина, никаких признаков жизни не наблюдалось. Две гирлянды высохшей одежды, развешенные на веревках, полоскались на ветру. Исмаэль искоса бросил быстрый взгляд на тряпочки, во всех отношениях напоминавшие нижнее белье Ирен. Мысленно он примерил на подружку этот туалет и залюбовался воображаемой картинкой.

– Ты в порядке? – поинтересовалась Ирен.

Юноша поперхнулся, однако кивнул:

– Устал и голоден, а так в норме.

Ирен загадочно на него посмотрела. На миг у Исмаэля закралось подозрение, что все женщины тайно способны читать мысли. Но лучше не предаваться подобным размышлениям на голодный желудок.

Девочка толкнула дверь черного хода в дом, но кто-то, похоже, закрыл ее на засов изнутри. Улыбка Ирен трансформировалась в гримасу удивления.

– Мама? Дориан? – позвала она, отступая на несколько шагов и разглядывая окна первого этажа.

– Попробуем войти с парадного входа, – сказал Исмаэль.

Ирен последовала за ним, и ребята обогнули дом, направляясь к веранде. На земле у них под ногами ковром лежали битые стекла. Ребята остановились и уставились, потрясенные, на открывшиеся их взорам разрушения: сорванная с петель дверь и выбитые стекла. Казалось, взрыв газа снес с петель дверь и разметал стекла вокруг дома. Ирен попыталась остановить волну холодной паники, поднимавшейся откуда-то из желудка. Тщетно. Она в ужасе посмотрела на Исмаэля и рванулась в дом. Юноша хладнокровно остановил ее.

– Мадам Совель? – громко крикнул он с веранды.

Эхо его голоса потерялось в глубине дома. Исмаэль осторожно переступил через порог и обвел взглядом представшую перед ними картину. Ирен, выглянув из-за его плеча, издала болезненный стон.

Состояние дома уместнее всего было бы описать, если такое вообще возможно, одним словом – разруха. Исмаэль никогда не видел последствий торнадо, но предполагал, что они похожи на то, что они обнаружили.

– Боже мой…

– Осторожно, стекла, – предупредил юноша.

– Мама!

Призыв Ирен отдавался от стен – блуждавший из комнаты в комнату дух. Исмаэль, не отпуская Ирен ни на секунду, подошел к подножию лестницы и, за драв голову, посмотрел на второй этаж.

– Идем наверх, – сказала Ирен.

Ребята медленно поднимались по лестнице, натыкаясь на каждом шагу на следы, оставленные повсюду невидимой силой. Ирен первая заметила, что в спальне Симоны отсутствует дверь.

– Нет! – вскрикнула она.

Исмаэль быстро приблизился к порогу и оглядел комнату. Ничего. Одно за другим ребята осмотрели все помещения на этаже. Пусто.

– Где они? – спросила Ирен дрожащим голосом.

– Тут никого. Спускаемся вниз.

Судя по видимым разрушениям, борьба, или что бы там ни произошло в доме, была отчаянной. Юноша воздержался от замечаний на этот счет, но у него появилось нехорошее предчувствие относительно судьбы, постигшей семью Ирен. Девочка, все еще пребывавшая в шоке, молча плакала на нижней ступени лестницы. «С минуты на минуту начнется истерика», – подумал Исмаэль. Нужно было что-то придумать – и срочно, – чтобы ее предотвратить. Он перебирал в голове возможные способы в поисках наиболее эффективного, как вдруг откуда-то донесся стук. Затем наступила тишина.

Ирен встрепенулась и обратила заплаканные глаза на Исмаэля, желая получить подтверждение, что ей не почудилось. Юноша кивнул и поднял палец, призывая к молчанию. Стук повторился – гул резких металлических ударов поплыл по дому. Металл. Где-то в недрах дома стучали по куску металла. Звук заунывно повторялся. Исмаэль почувствовал вибрацию под ногами, и взгляд его натолкнулся на закрытую дверь в коридорчике, соединявшем прихожую с кухней.

– Куда ведет эта дверь?

– В подвал… – отозвалась Ирен.

Юноша встал вплотную к двери и прислушался, прижавшись ухом к деревянной створке. Удары снова повторились. Исмаэль подергал дверь, пытаясь ее открыть, но она была крепко заперта.

– Есть там кто-нибудь? – крикнул он.

Раздались шаги: кто-то поднимался по ступеням лестницы.

– Осторожно, – предостерегла Ирен.

Исмаэль отодвинулся от проема. На миг образ ангела, воздвигающегося из подполья, заполонил его воображение. Из-за двери донесся приглушенный, срывающийся голос. Ирен вскочила и со всех ног кинулась к входу в подвал.

– Дориан?

Неразборчивая речь послышалась снова.

Ирен обернулась к Исмаэлю.

– Там мой брат… – подтвердила она.

Исмаэлю пришлось убедиться, что взломать дверь (или, как в данном случае, разнести ее в щепки) является задачей трудной – во всяком случае, намного сложнее, чем представляли сценаристы в радиоспектаклях. Только через десять минут дверь подалась натиску железного лома, найденного в кладовке на кухне. Исмаэль, обливаясь потом, отступил, передав Ирен право нанести последний, символический удар. Засов, месиво деревянных щепок, торчавших из массивного ржавого механизма, вывалился на пол. По мнению Исмаэля, клубок этот более всего напоминал морского ежа.

Спустя миг из темноты вынырнул очень бледный мальчик. Его лицо было искажено ужасом, а руки дрожали. Дориан спрятался в объятиях сестры, как испуганный зверек. Ирен многозначительно посмотрела на Исмаэля. Ребенок явно стал свидетелем зрелища, глубоко его травмировавшего. Ирен опустилась рядом с братом на колени и вытерла ему лицо, покрытое пятнами грязи и следами высохших слез.

– Ты цел, Дориан? – тихо спросила она, ощупывая тело мальчика, чтобы убедиться, что у него нет ран и переломов.

Дориан закивал.

– Где мама?

Мальчик поднял голову. В его глазах застыл ужас.

– Дориан, это очень важно. Где мама?

– Она ее унесла… – пробормотал он.

Исмаэль задавался вопросом, сколько времени ребенок просидел под замком в темном подвале.

– Она ее унесла… – повторил Дориан, как под воздействием гипноза.

– Кто ее унес, Дориан? – с подчеркнутым спокойствием продолжала расспрашивать Ирен. – Кто унес маму?

Дориан посмотрел на ребят, переводя взгляд с сестры на ее друга, и слабо улыбнулся, как будто вопрос Ирен показался ему верхом абсурда.

– Тень… – ответил он. – Тень ее унесла.

Исмаэль с Ирен переглянулись. Девочка тяжело вздохнула и взяла брата за плечи.

– Дориан, я хочу попросить тебя сделать одну очень важную вещь. Ты меня понимаешь?

Дориан кивнул.

– Нужно, чтобы ты поспешил в город и бегом направился в жандармерию. Скажешь инспектору, что в Кравенморе произошло страшное несчастье. И что мама находится там, раненная. Нужно, чтобы жандармы быстро приехали. Ты понял?

Дориан растерянно уставился на нее.

– Не говори о Тени. Передай только то, что я сказала. Это важно… Если ты начнешь рассказывать о Тени, тебе никто не поверит. Сообщи только о несчастье.

Исмаэль одобрительно кивнул.

– Необходимо, чтобы ты сделал это ради меня и мамы. Сможешь?

Дориан снова посмотрел на Исмаэля, потом на Ирен.

– С мамой случилось несчастье, и она находится, раненная, в Кравенморе. Срочно нужна помощь, – заученно повторил мальчик. – Но она ведь невредима… так ведь?

Ирен улыбнулась ему и крепко обняла.

– Я тебя обожаю, – прошептала она.

Дориан поцеловал сестру в щеку и, дружески помахав Исмаэлю, бросился искать велосипед. Дориан нашел его под балюстрадой веранды. Подарок Лазаруса превратился в комок скрученного металла и спиц. Мальчик горестно стоял над останками велосипеда. Исмаэль с Ирен тем временем вышли из дома и тоже остановились у искореженной машины.

– Кто способен сотворить такое? – воскликнул Дориан.

– Тебе лучше поторопиться, Дориан, – напомнила Ирен.

Дориан не стал спорить и пустился бежать. Как только он скрылся из виду, Ирен с Исмаэлем прошли на веранду. Солнце садилось над лагуной, просвечивая сквозь мглу багровым шаром, истекавшим кровью среди туч и окрашивая море в красные тона. Ребята переглянулись, не нуждаясь в словах. Они хорошо понимали, что ждет их в темноте за лесом.

12. Доппельгангер

– Не было на свете и не будет красивее невесты у алтаря, чем она, – сказала маска. – Никогда.

Симона слышала, как тихо проливали слезы горящие свечи в комнате, а за стенами дома в отдалении шептал ветер, овевая когорту горгулий, венчавших Кравенмор. Это звучал голос ночи.

– Александра озарила мою жизнь, своим светом уничтожив массу воспоминаний и горестей, теснившихся в моей памяти с детства. Даже теперь я думаю, что не многим смертным довелось познать столь безграничное счастье и покой. В некотором отношении я перестал быть мальчиком из беднейшего квартала Парижа. Я забыл долгие часы заточения в темноте. Я оставил за спиной мрачный подвал, где мне вечно чудились голоса и где потревоженная совесть меня убеждала в существовании Тени, которой болезнь матери открыла врата ада. Я забыл кошмарное видение, преследовавшее меня много лет… В том кошмаре из недр подвала нашего дома на улице Гобелен длинная лестница спускалась прямиком в подземную долину реки Стикс. Все это осталось в прошлом. И знаете почему? Потому что Александра Альма Мальтис стала моим ангелом-хранителем. В противоположность тому, что внушала мне мать с тех пор, как я начал думать и говорить, Александра сумела объяснить, дала мне почувствовать, что я совсем не плохой. Понимаете, Симона? Я не был скверным. Я был как все, как любой другой человек. Я был невинным.

Голос Лазаруса прервался на мгновение. Симона представила, как катятся градом слезы по щекам под маской.

– Мы вместе обследовали Кравенмор. Многие уверены, что все чудесные вещи, собранные в доме, являются творением моих рук. Но это неправильно. Лишь малая их часть создана мною. Остальное, богатейшие коллекции и галереи чудес, механизм которых даже мне непонятен, уже находились в Кравенморе, когда я впервые переступил его порог. И неизвестно, как давно они тут появились. Одно время я воображал, что другие люди раньше занимали мое место. Иногда, останавливаясь ночью послушать тишину, я будто различаю эхо голосов и шаги, которые раздаются в коридорах замка. Порой же мне кажется, что время остановилось в каждой комнате, в каждом пустынном коридоре. У меня возникает иллюзия, что сонм созданий, населяющих Кравенмор, когда-то был сделан из плоти и крови. Как и я.

Я давным-давно перестал ломать голову над загадками Кравенмора. К тому моменту я прожил в поместье уже несколько месяцев. И тем не менее продолжал постоянно находить помещения, где никогда не бывал, неизвестные галереи и новые флигели… Я убежден, что некоторые жилища – тысячелетние крепости, которые можно пересчитать по пальцам, – являются не просто архитектурными сооружениями. Они живые и обладают душой и собственной манерой сообщения с нами. Кравенмор принадлежит к числу таких мест. Неизвестно, когда его построили, кто его возводил и зачем. Но когда дом разговаривает со мной, я слушаю…

В преддверии лета 1916 года, когда мы с супругой пребывали на вершине блаженства, случилось одно событие. В сущности, предпосылки для него были созданы за год до роковой даты, но я об этом не имел понятия. На следующий день после свадьбы Александра проснулась на рассвете и пришла в большой овальный зал, чтобы разобрать сотни преподнесенных нам подарков. Среди прочего ее внимание привлекла резная шкатулка ручной работы – вещь изумительной красоты. Заинтригованная, Александра ее открыла. В шкатулке лежали записка и флакон. Записка была адресована новобрачной. В письме говорилось, что это особый подарок, сюрприз. Якобы во флаконе были мои любимые духи, которыми пользовалась моя мать, и Александре следует хранить их до нашей первой годовщины, прежде чем ими надушиться. Но это должно стать секретом между нею и дарителем, моим старым другом детства Даниэлем Хоффманом…

Александра в точности выполнила инструкции, убежденная, что таким образом доставит мне радость. Она двенадцать месяцев берегла флакон. В назначенный день она достала склянку из сундука и открыла ее. Нет смысла говорить, что никаких духов в ней не оказалось. Это был флакон, который я выбросил в море накануне нашего бракосочетания. С той минуты, когда Александра откупорила склянку, наша жизнь превратилась в кошмар…

Именно тогда я начал получать письма от Даниэля Хоффмана. Теперь он писал из Берлина, где, как он сообщал, его ожидала большая работа, которая однажды изменит лицо мира. Миллионы детей впускали его к себе гостем и принимали подарки. Миллионы детей, кому суждено в будущем стать солдатами самой мощной в истории армии. Я до сих пор не понимаю, что именно он имел в виду…

С одним из первых своих писем он прислал мне в подарок книгу, переплетенную в кожу и казавшуюся древнее самой планеты. Называлась она лаконично: Doppelgänger. Вы слышали о доппельгангерах, дорогая? Вряд ли. Предания и старые магические фокусы уже никого не интересуют. Слово имеет немецкое происхождение. Оно обозначает Тень, которая обретает независимость от хозяина и, поскольку она настроена к нему враждебно, восстает против него. Но это всего лишь начало. По крайней мере так произошло со мной. К вашему сведению, я поясню, что книга, в сущности, являлась учебным пособием по природе теней. Библиографическая редкость. Но было уже поздно, когда я начал ее читать. Зло тайно набиралось сил, спрятавшись во мраке дома, росло месяц за месяцем подобно тому, как созревает змеиное яйцо в ожидании часа, когда настанет пора вылупиться детенышу.

В мае 1916 года со мной стало твориться неладное. Ослепительное счастье, которым я упивался весь первый год жизни с Александрой, постепенно померкло. Вскоре я стал догадываться о присутствии Тени. Когда я наконец осознал, что происходит, исправить беду уже было невозможно. Даже самые первые нападения выглядели далеко не безобидными, внушая страх. Одежду Александры раздирали на лоскуты, двери захлопывались у нее на пути, и невидимые руки швыряли в нее предметы. В темноте слышались голоса. Но все еще только начиналось…

В этом доме полным-полно углов, где может спрятаться Тень. Тогда-то я понял, что это ни много ни мало как душа его создателя, Даниэля Хоффмана. И Тень росла и формировалась в ней, прибавляя сил день ото дня. Я же, наоборот, ослабевал. Моя сила переходила к ней. Понемногу, возвращаясь в темноту своего детства на улице Гобелен, я сам превращался в Тень, и она становилась владычицей.

Я решил закрыть фабрику игрушек и принялся за воплощение своей прежней навязчивой идеи. Мною овладело желание возродить Габриэля, ангела-хранителя, оберегавшего меня в Париже. Вновь впадая в детство, я верил, что он защитит нас с Александрой от Тени, если я смогу вернуть ему жизнь. Так и вы шло, что я создал механическое существо титанической мощи, которая намного превосходила мои самые смелые ожидания. Я сотворил стального колосса. Ангела, призванного освободить меня от кошмара.

Наивный глупец! Как только ангел сумел подняться с рабочего стола в мастерской, испарилась всякая надежда на то, что он станет мне подчиняться. Он повиновался не мне, а ей. Тень стала повелевать им. Но она, Тень, не могла существовать без меня, ибо я был источником, откуда она черпала свою силу. Ангел не только не избавил меня от несчастья, но превратился в худшего из телохранителей. Он сторожил ужасную тайну, обрекавшую меня на вечные муки, и безжалостно вставал на ее защиту всякий раз, когда кто-то или что-то угрожало раскрыть секрет.

Нападения на Александру ужесточились. Тень теперь окрепла, угроза с каждым днем возрастала. Она решила наказать меня, причиняя страдания моей жене. Я отдал Александре сердце, мне уже не принадлежавшее. Совершенная мною ошибка сделалась нашим проклятием. Я находился на грани помешательства, как вдруг заметил одну важную особенность. Тень куролесила лишь в то время, когда я находился поблизости. Она была не способна жить вдали от меня. По этой причине я решил покинуть Кравенмор и скрыться на острове с маяком. Там я не представлял опасности для окружавших меня людей. Если кто-то и должен был поплатиться за мое предательство, то только я сам. Но я недооценил стойкость Александры. Ее любовь ко мне. Преодолев страх и рискуя жизнью, она поспешила мне на помощь в карнавальную ночь. Едва яхта, на которой она переплыла лагуну, приблизилась к островку, Тень набросилась на мою жену и утянула ее в глубину. Вновь показавшись на поверхности волн, Тень хохотала. У меня в ушах до сих пор звучит ее дьявольский смех в темноте. На следующий день она снова спряталась в хрустальный флакон. И целых двадцать лет я не видел ее…

Симона, дрожа всем телом, вскочила со стула и отступала шаг за шагом, пока не уперлась спиной в стену комнаты. После всего услышанного человек в маске внушал ей ужас. Ее поддерживало лишь одно чувство, не позволяя панике овладеть ею: гнев.

– Дорогая, нет, нет… Не совершайте ошибку… Неужели вы не понимаете, что произошло? Когда вы с семьей приехали сюда, вы согрели мне сердце, и я не мог не проникнуться к вам симпатией. Я привязался к вам невольно. Я даже не понимал, что происходит, пока не стало слишком поздно. Я попытался разорвать заколдованный круг, создав робота по вашему образу и подобию…

– Что?

– Я думал… Вскоре после того как ваше присутствие вернуло к жизни этот дом, Тень, двадцать лет почивавшая глубоким сном в проклятом флаконе, пробудилась от забытья. И не замедлила найти подходящую жертву, чтобы освободиться вновь…

– Ханна… – пробормотала Симона.

– Честное слово, я понимаю, что вы сейчас должны думать и чувствовать. Но пути к спасению нет. Я сделал что мог… Поверьте…

Человек в маске встал и направился к ней.

– Ни шагу дальше, не смейте ко мне приближаться! – взорвалась Симона.

Лазарус остановился.

– Я не причиню вам зла, Симона. Я ваш друг. Не отворачивайтесь от меня.

Женщина почувствовала, как со дна ее души поднимается мутная волна ненависти.

– Вы убили Ханну…

– Симона…

– Где мои дети?

– Они сами выбрали свою судьбу…

Ледяной кинжал пронзил ей сердце.

– Что… что вы с ними сделали?

Лазарус развел руками в белых перчатках.

– Они мертвы…

Лазарус не успел закончить фразу. Симона издала отчаянный вопль и, схватив один из канделябров со стола, запустила им в человека, стоявшего напротив. Массивное основание подсвечника с силой врезалось в лоб маски. Фарфоровое лицо рассыпалось на тысячу кусков, и канделябр канул в сумрак. Под маской была пустота.

Симона, оцепенев, завороженно смотрела на темную массу, парившую перед ней. Силуэт снял перчатки, обнажив лишь сгустки мрака. И в этот момент Симона увидела, что во мгле перед ней начинает вырисовываться сатанинское лицо – черное облако медленно обретало форму, объем и черты, испуская свистящее шипение, словно разъяренная змея. Существо оглушительно заверещало, и от адского воя погасли все до единой свечи в комнате. В первый и в последний раз Симона услышала истинный голос Тени. А потом ее схватили холодные лапы и повлекли в темноту.

По мере того как Исмаэль с Ирен углублялись в чащу, легкая дымка, окутывавшая заросли, постепенно наливалась сиянием. Туман впитывал мерцавшие лучи света, который падал от Кравенмора, окрашиваясь во все цвета радужного спектра, и золотистым парчовым облаком обволакивал лес. Как только ребята вышли на опушку, это необычное явление получило объяснение. Правда, оно повергло в некоторое замешательство и только усугубило тревогу: во всех окнах особняка ярко горел свет, придавая гигантскому сооружению сходство с призрачным кораблем, восстававшим из глубин океана.

Ребята задержались у прутьев маятниковых ворот, преграждавших путь в сад, со страхом созерцая мираж. Окруженный ореолом света, силуэт Кравенмора выглядел еще более зловещим, чем во мраке. Десятки горгулий вырисовывались теперь словно стражники преисподней. Но не это зрелище заставило ребят замедлить шаг. В атмосфере витало нечто нехорошее – ощущалось невидимое присутствие, от которого мороз подирал по коже. В доме десятки, сотни механических игрушек жили своей собственной жизнью. Ветер доносил ее отголоски: шелест, звуки движения, фальшивую музыку карусели и неживой смех армии существ, заполонившей особняк.

Исмаэль с Ирен замерли, прислушиваясь к голосу Кравенмора. Источник дьявольской какофонии находился за порогом главного портала. Из дверей, распахнутых настежь, вырывался сноп золотистого света, а за его завесой трепетали и плясали тени в такт леденящей кровь мелодии. Ирен инстинктивно сжала руку Исмаэля. Юноша бросил на нее непроницаемый взгляд.

– Ты уверена, что хочешь туда войти? – спросил он.

В одном из окон четко вырисовывался силуэт балерины, крутившей фуэте. Ирен отвела глаза.

– Тебе незачем идти со мной. В конце концов это моя мать…

– Соблазнительно звучит. Во второй раз не говори мне такого, – отозвался Исмаэль.

– Ладно, – кивнула Ирен. – Будь что будет…

– Будь что будет.

Стараясь отвлечься от смеха, музыки, света и жутковатого парада кукол, обитавших в особняке, ребята стали подниматься по центральной лестнице Кравенмора. Едва почувствовав, как атмосфера дома обволакивает их, Исмаэль осознал: все, что они до сих пор видели, было лишь прологом. Его пугали не ангел и прочие механические игрушки Лазаруса. В доме поселилось зло. Осязаемое и могущественное. Оно источало ярость и ненависть. И шестое чувство подсказывало Исмаэлю, что оно их ждет.

* * *

Дориан снова и снова стучал в дверь жандармерии. Он едва дышал, и его ноги, казалось, вот-вот расплавятся. Он мчался как одержимый сначала по лесу, а потом по бесконечно длинному шоссе до города, пока солнце опускалось за горизонт. Мальчик не останавливался ни на секунду, понимая, что если позволит себе передохнуть, то потом лет десять не сможет сдвинуться с места. Дориана неотступно преследовало видение, как потустороннее существо уносило в темноту бесчувственную мать, и эта картина побуждала его бежать дальше. Воспоминания о ночном кошмаре хватило бы, чтобы он добежал до края земли.

Наконец дверь жандармерии открылась, и упитанная фигура инспектора Жобара выступила навстречу. Крошечные глазки жандарма пытливо смотрели на мальчика, который, казалось, вот-вот замертво упадет на месте. У Дориана возникло ощущение, будто он попал под прицел глаз носорога. Жандарм насмешливо улыбнулся и, привычно зацепив большими пальцами карманы формы, состроил гримасу «чего-тебе-надо». Дориан перевел дух и попытался промочить горло, но слюны во рту не набралось ни капли.

– И чего тебе? – не слишком любезно спросил Жобар.

– Воды…

– У нас тут не кафе, дружище Совель.

Тонкая ирония, вероятно, призвана была продемонстрировать завидную интуицию и дедуктивные способности толстокожей ищейки из полиции. Тем не менее Жобар пропустил мальчика в комнату и налил ему стакан воды из бака. Дориан и не подозревал, что простая вода может быть такой вкусной.

– Еще.

Жобар протянул мальчику вторую порцию, рассматривая его теперь проницательным взглядом Шерлока Холмса.

– Не стоит благодарности.

Дориан осушил стакан до последней капли и повернулся лицом к полицейскому. Наставления Ирен он помнил отчетливо.

– С мамой случилось несчастье. Она ранена. Тяжело. В Кравенморе.

Жобару потребовалось несколько мгновений, чтобы осмыслить сообщение.

– А точнее, что за несчастье? – спросил жандарм тоном «меня-не-проведешь».

– Поезжайте туда, немедленно! – не выдержал Дориан.

– Я дежурю один. Я не могу оставить пост.

Мальчик вздохнул. Из всех ослов в мире ему до стался уникальный музейный экземпляр.

– Вызовите наряд по рации! Делайте что-нибудь! Немедленно!

Тон и выражение лица Дориана пробудили в душе Жобара смутные сомнения. Во всяком случае, он встревожился достаточно, чтобы пошевелить объемистой задницей и подойти к рации. В последний момент, включив передатчик, он спохватился и, повернувшись, глянул на мальчика с подозрением.

– Да вызывайте же! – закричал Дориан.

Лазарус очнулся внезапно. Почувствовав пульсирующую боль в затылке, он потрогал голову и нащупал на темени открытую рану. Он смутно припоминал, что видел мельком лицо Кристиана в коридоре западного крыла. Робот ударил его и притащил в это место. Лазарус огляделся. Он находился в одной из пустовавших комнат, не имевших никакого назначения, – таких в Кравенморе было предостаточно.

Лазарус с трудом поднялся и попытался привести в порядок свои мысли. Тело плохо слушалось его, и он едва держался на ногах. Лазарус закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Открыв их снова, он заметил небольшое зеркальце на стене. Приблизившись к нему, кукольник всмотрелся в свое отражение. А затем, встав у крошечного окна, выходившего на фасад дома, заметил две юные фигурки и наблюдал, как они шли через сад к дому.

Ирен с Исмаэлем пересекли порог, ступив в поток света, который струился из недр особняка. От эха карусели и металлического постукивания тысяч шестеренок, находившихся в движении, пробирала дрожь, как от морозного дуновения. По стенам суетливо перемещались сотни крошечных механизмов. Вселенная небывалых созданий трепетала за стеклами витрин и на подвижных блоках, свисавших с потолка. Куда бы ни упал взгляд, везде обнаруживались создания Лазаруса, которые что-то делали: часы строили рожицы; куклы вышагивали, точно сомнамбулы; фантастические лица скалились, как голодные волки…

– На сей раз не уходи от меня, – попросила Ирен.

– Даже и не думал, – отозвался Исмаэль, удрученный зрелищем кукольного мира, пульсировавшего вокруг.

Не успели ребята пройти вперед и пары метров, как входная дверь за спиной с силой захлопнулась. Ирен вскрикнула и прижалась к Исмаэлю. Перед ними выросла гигантская фигура. Лицо человека закрывала маска, изображавшая шута с дьявольской гримасой. Сквозь прорези маски сверкали зеленые глаза. Видение приближалось, в его руках поблескивал нож. Ребята попятились. В памяти Ирен внезапно всплыл образ механического мажордома, открывавшего им дверь во время первого визита в Кравенмор. Кристиан. Вот как его звали. Робот занес в воздухе нож.

– Кристиан, нет! – закричала Ирен. – Нет!

Мажордом замер. Нож выскользнул у него из пальцев. Исмаэль уставился на подругу, ничего не понимая. Неподвижный гигант настороженно следил за гостями.

– Быстрее, – поторопила Ирен, устремляясь в дом.

Подобрав с пола нож, оброненный Кристианом, Исмаэль побежал за ней. Он догнал Ирен у подножия вертикальной лестницы, возносившейся к куполу. Девочка озиралась по сторонам, пытаясь сориентироваться.

– Куда теперь? – спросил Исмаэль, не переставая оглядываться назад.

Ирен колебалась, не зная, каким путем им лучше проникнуть в лабиринт Кравенмора.

Внезапно из одного из коридоров на ребят налетел холодный вихрь, и раздался глухой металлический голос.

– Ирен… – позвал он.

Девочка вздрогнула, сердце у нее ухнуло в ледяную бездну. Голос послышался снова. Ирен уставилась в конец коридора. Исмаэль проследил за направлением ее взгляда и увидел кошмарную картину: над полом парила, окутанная плащом дымки, Симона. Она приближалась, протягивая к ним руки. В глазах ее плясал дьявольский огонь. Из отверстого рта с пергаментными губами торчали стальные клыки.

– Мама, – ахнула Ирен.

– Это не твоя мать… – сказал Исмаэль, отодвигая девочку прочь с пути чудовища.

Луч света упал на лицо твари, осветив его во всем безобразии. Исмаэль кинулся к Ирен, чтобы уберечь от длинных лап машины. Тварь повернулась вокруг своей оси, вновь обратившись к ребятам лицом: только половина его была закончена, вторая представляла собой лишь железную маску.

– Это кукла, которую мы видели. Это не твоя мать, – убеждал юноша, пытаясь вывести подругу из транса, в который ее повергло жуткое зрелище. – Она движется, как все марионетки…

В механизме робота что-то щелкнуло. Исмаэль заметил, как лапы снова стремительно потянулись к ним. Юноша схватил Ирен и пустился бежать, толком не представляя куда. Они мчались во весь дух по галерее, окаймленной двумя рядами дверей, открывавшихся, когда они пробегали мимо; с потолка свешивались какие-то фигуры.

– Быстрее! – крикнул Исмаэль, услышав позади скрежет приводных тросов.

Ирен оглянулась. Клыки безобразной копии ее матери щелкнули в двадцати сантиметрах от лица девочки. К нему потянулась пятерня, увенчанная острыми, как иглы, когтями. Исмаэль дернул Ирен за руку и втолкнул в первую попавшуюся дверь. И ребята очутились в большом зале, погруженном в темноту.

Девочка упала ничком на пол. Исмаэль захлопнул за собой дверь. Когти робота – пять смертоносных стрел – вонзились в дверное полотно.

– Господи… – вздохнул юноша. – В другой раз…

Ирен подняла голову. Ее лицо было белым, как бумага.

– Ты цела? – спросил Исмаэль.

Она кивнула, оглушенная, и оглянулась вокруг. Стена книг вздымалась вверх, устремившись в бесконечность. Витая вавилонская башня, сложенная из тысячи и тысячи томов, представляла собой настоящий лабиринт с лестницами и переходами.

– Мы в библиотеке Лазаруса.

– Надеюсь, тут есть второй выход, поскольку я не собираюсь выяснять, что творится там… – сказал Исмаэль, указывая назад.

– Должен быть. Думаю, есть, но не знаю где, – ответила Ирен, направляясь в середину зала. Тем временем Исмаэль запер дверь, использовав ножку стула в качестве засова.

Если баррикада продержится дольше двух минут, то он, без сомнений, поверит в чудеса, решил юноша. Ирен что-то пробормотала за его спиной. Исмаэль повернулся: подруга стояла у письменного стола и рассматривала какой-то древний фолиант.

– Тут кое-что интересное, – сказала она.

У него появилось нехорошее предчувствие.

– Положи эту книгу.

– Почему? – удивленно спросила Ирен.

– Положи ее.

Девочка закрыла фолиант и положила его на стол, как он велел. Золотые буквы на переплете сверкнули в отблесках огня в камине, обогревавшего библиотеку: Doppelgänger.

Едва отступив от стола, Ирен почувствовала, как пол зала заходил ходуном под ногами. Пламя в камине поблекло, и книги на выстроившихся бесконечными рядами полках затряслись. Девочка бросилась к Исмаэлю.

– Какого черта?.. – Он тоже уловил сильный гул, казалось, исходивший из самых глубин дома.

Вдруг книга, которую Ирен оставила на письменном столе, резко открылась. Огонь в очаге погас, замороженный ледяным дыханием. Исмаэль крепко обнял девочку и прижал к себе. Одна за другой книги начали падать с высоты, словно их сталкивали с полок невидимые руки.

– Тут кто-то есть, – прошептала Ирен. – Я чувствую…

Ветер начал медленно перелистывать страницы книги. Исмаэль смотрел на листы древнего фолианта, светившиеся сами по себе, и неожиданно заметил, что буквы слово за словом испаряются, образуя облако черного газа. Оно повисло над книгой, постепенно оформляясь. Расплывчатый поначалу силуэт поглощал предложение за предложением, строчку за строчкой.

Силуэт обрел плотность. Он внушал мысли о привидении, наполненном чернилами и парившем в пространстве.

Черное облако расширилось, казалось бы, из пустоты возникли руки, ноги и туловище. Из тени вылепилось непроницаемое лицо.

Ирен с Исмаэлем, скованные ужасом, с дрожью наблюдали за этим преображением. Вокруг чернильного силуэта смыкали ряды другие формы, другие тени, которые восставали к жизни со страниц упавших книг. Мало-помалу перед потрясенным взором ребят развернула шеренги целая армия призраков: тени детей, стариков, дам в непривычных нарядах… Они все казались заблудшими душами, слишком немощными, чтобы набрать необходимый объем и форму. Лица, безучастные и безвольные, искажала мука. Глядя на них, Ирен подумала, что перед нею выстроились потерянные души десятков существ, опутанные заклятием черной магии. Они простирали к ребятам руки, умоляя о помощи, но их пальцы развеивались прозрачной дымкой. Ирен кожей ощущала ужас кошмара, терзавшего несчастных.

В течение коротких секунд, что длилось видение, девочка гадала, кто они, эти тени, и как очутились тут. Может, однажды они беспечно и неосторожно пришли в особняк, как сделала она сама? На миг она испугалась, что узнает мать среди проклятых душ, детей ночи. Но одним движением Тень обратила их слабые призрачные тела в смерч из мрака, закружившийся по залу.

Тень открыла пасть и поглотила все до единой души, забрав последние силы, еще теплившиеся в них. Вслед за их исчезновением наступила мертвая тишина. Затем Тень подняла веки. Ее глаза метали молнии, озаряя темноту багровыми вспышками.

Ирен закричала, но ее голос потонул в грохоте, сотрясшем Кравенмор. Одно за другим все окна и двери особняка наглухо захлопывались. Исмаэль прислушивался к эху, глухо прокатившемуся по сотням галерей Кравенмора, осознавая, что надежда выбраться из дома живыми улетучивается как дым.

Только из одной щелочки сквозил тонкий, как игла, луч. Он пронзал темноту под сводом потолка – слабая ниточка света, протянутая под куполом зловещего циркового шатра. Исмаэль зацепил взглядом этот единственный луч и, не медля ни секунды, схватил Ирен за руку и наугад повел ее в конец зала.

– Второй выход, наверное, там, – прошептал он ей.

Ирен посмотрела в том направлении, куда Исмаэль указывал пальцем. Она разглядела лучик света, казалось, пробивавшийся сквозь замочную скважину. Библиотека располагалась концентрическими овалами, соединенными узким проходом, который спиралью поднимался по стене. В некоторых точках коридор служил перекрестком, куда сходилось несколько галерей. Симона рассказывала дочери об этом переходе, описывая его как архитектурный парадокс: сооружение воплощало замысел вавилонской башни, но внутри помещения. Следуя этим коридором до конца, можно было подняться до третьего этажа особняка. На сей раз Ирен взяла на себя роль проводника и увлекла Исмаэля к началу прохода. Достигнув хитрого коридора, она торопливо стала подниматься.

– Ты представляешь, куда идешь? – спросил юноша.

– Доверься мне.

Исмаэль поспешил за ней. Углубляясь в коридор, они поднимались вверх по наклонной плоскости. Затылок Исмаэля обдало холодом. Обернувшись, он заметил, что тягучее черное пятно растекается по полу у них за спиной. Тень обладала структурой, близкой к плотности твердого тела, но ее очертания сливались с темнотой. Пятно, порождение потустороннего мира, расползалось, словно разлитое масло, густое и блестящее.

Через несколько секунд слой жидкого мрака застлал пол у них под ногами. Исмаэлю свело ноги от холода – как если бы он брел по колено в ледяной воде.

– Скорее! – воскликнул он.

Луч света просачивался, как ребята и предполагали, из замочной скважины в двери, находившейся от них метрах в шести. Исмаэль ускорил шаг, и в несколько мгновений они оставили позади участок пола, залитый Тенью. Вероятность того, что дверь открыта, по оценке Исмаэля, равнялась нулю. Мало им помогла бы и дверь, которая никуда не ведет.

Ирен в темноте ощупала замок в поисках щеколды, чтобы его открыть. Юноша обернулся посмотреть, где находится Тень, и обнаружил перед носом агатовую пелену, застилавшую взор, – сгусток плотного мрака постепенно принимал форму человеческого тела. Появилось лицо, черное, как смола. Причем черты его были юноше знакомы. Исмаэль решил, что ему мерещится, и энергично заморгал. Лицо не исчезло – его собственное лицо.

Темное его отражение злобно улыбнулось, из губ выскользнул змеиный язык. Действуя инстинктивно, Исмаэль вытащил нож, отобранный у робота в вестибюле, и помахал им перед Тенью. Фигура дунула на оружие, и от студеного дыхания лезвие покрылось инеем и кристаллами льда от кончика до рукоятки. Обледеневший металл обжигал ладонь. Холод бывает таким же жгучим, как огонь, если не хуже.

Исмаэль чуть не выпустил оружие, но, преодолевая судороги, сводившие кисть, попытался вонзить клинок в лицо Тени. Лезвие отсекло змеиный язык, и он упал Исмаэлю на ногу. Тотчас черная масса обвила его лодыжку, прилипнув точно вторая кожа, и медленно поползла вверх. От липкого холодного прикосновения темной субстанции юношу затошнило.

В этот миг заскрежетал замок, с которым Ирен боролась у него за спиной, и перед ребятами открылся проход, заполненный светом. Девочка нырнула в проем, Исмаэль ринулся за ней и поспешно захлопнул за собой дверь, оставив преследователя за порогом. Приставший к юноше сгусток Тени карабкался по бедру, превратившись в большого паука. Ногу пронзила острая боль. Исмаэль вскрикнул. Ирен попыталась согнать мерзкую тварь. Паук, обратив агрессию против девочки, прыгнул на нее. Ирен в ужасе закричала:

– Сними его с меня!

Исмаэль, растерявшись, оглянулся по сторонам и обнаружил источник света, послуживший им путеводной нитью. Длинный ряд свечей исчезал в темноте цепочкой мерцавших огней.

Юноша схватил одну свечу и ткнул пламенем в паука, силившегося добраться до горла Ирен. Ощутив прикосновение огня, тварь зашипела от боли и ярости и рассыпалась дождем черных капель, оросивших пол. Исмаэль бросил свечу и поскорее оттащил Ирен подальше от частиц черной субстанции. Капли вязко растеклись по полу, слившись в одно пятно, которое поползло к двери и скрылось за ней, просочившись в щель у порога.

– Огонь. Тень боится огня… – сказала Ирен.

– Значит, мы дадим ей огня.

Исмаэль взял горевшую свечу и поставил ее у подножия двери. Ирен с интересом оглядывала комнату, где они очутились. Она была скромных размеров, больше всего напоминала голый предбанник, без мебели, покрытый толстым слоем пыли, которая накапливалась десятилетиями. Возможно, комнатушку когда-то использовали как склад или запасное хранилище библиотеки. Однако при более тщательном осмотре на потолке обнаружились трубы. Ирен тоже взяла свечу и подняла над головой, изучая помещение. В желтом пламени стены засверкали яркими цветами изразцов и мозаики.

– Где мы, черт побери? – с недоумением сказал Исмаэль.

– Не знаю… Похоже… похоже на душ.

В ореоле света свечи удалось разглядеть металлические лейки – колокольчики с мелкой сеточкой, венчавшие концы труб. Рассекатели заржавели, их опутывали косматые клочья развесистой паутины.

– В любом случае сюда уже тысячу лет…

Исмаэль не закончил фразу, услышав протяжный металлический стон, звук, который невозможно было ни с чем перепутать: это поворачивались ржавые краны. Там, в той самой комнате, где они находились.

Ирен поднесла свечу к кафельной стене, и ребята увидели, как два вентиля медленно открываются.

Стены вздрогнули. Затем, после нескольких секунд тишины, ребята услышали натужный звук, как будто что-то протискивалось по трубам у них над головой. Что-то пробиралось по узкому водопроводу.

– Она здесь! – вскрикнула Ирен.

Юноша кивнул, уставившись на рассекатели. И тотчас черная вязкая масса начала сочиться сквозь отверстия решетки. Ирен с Исмаэлем медленно отступали, не отрывая глаз от Тени, мало-помалу оформлявшейся перед ними, – так растет горка песчинок в склянке песочных часов.

В темноте вспыхнули глаза, и появилось приветливое лицо Лазаруса с улыбкой на губах. Отрадное зрелище, если бы ребята не знали, что существо, стоявшее напротив, не являлось Лазарусом. Ирен шагнула к Тени.

– Где моя мать? – спросила она с вызовом.

Прозвучал гулкий голос, в котором не было ничего человеческого:

– Она у меня.

– Отойди от нее подальше, – велел Исмаэль подруге.

Тень впилась взглядом в юношу, и тот как будто впал в транс. Ирен встряхнула друга и попробовала оттащить его от Тени, но Исмаэль полностью попал под влияние подавляющей волю силы и ни на что не реагировал. Ирен встала между ним и Тенью и залепила Исмаэлю пощечину. Это привело парня в чувство. Лицо Тени исказила гримаса ярости, и к ребятам потянулись длинные руки. Ирен оттолкнула Исмаэля к стене и попыталась ускользнуть от когтистых лап.

Внезапно в темноте распахнулась дверь, и на противоположном конце помещения забрезжил свет. На пороге обозначился силуэт человека, который держал в руке масляную лампу.

– Убирайся! – закричал он. Ирен узнала его голос – это был Лазарус Жан, изобретатель игрушек.

Тень испустила вопль ненависти, и свечи одна за другой погасли. Лазарус двинулся к Тени. Кукольник выглядел намного старше, чем запомнилось Ирен. Покрасневшие глаза выдавали жестокую усталость. Он напоминал человека, снедаемого тяжелой болезнью.

– Убирайся! – снова закричал он.

Мелькнуло демоническое лицо Тени, и она обратилась в дымчатое облако, попытавшись сбежать через щели в полу, и наконец нашла выход, удрав сквозь трещину в стене. Ее бегство сопровождалось звуком, имевшим сходство с завыванием ветра за окном.

Лазарус несколько секунд молча постоял у этой трещины, а затем повернулся и одарил ребят пронизывающим взглядом.

– И что вы тут делаете, скажите на милость? – спросил он, не скрывая гнева.

– Я пришла за мамой и не уйду без нее, – заявила Ирен. Она, не дрогнув, выдержала пристальный, изучающий взгляд.

– Ты не знаешь, с чем имеешь дело… – промолвил Лазарус. – Быстрее, сюда. Она скоро вернется.

Лазарус вывел ребят из комнаты.

– Что это? Что мы видели? – спросил Исмаэль.

Лазарус внимательно посмотрел на него:

– Это я. Вы видели меня…

Ребята вслед за Лазарусом углубились в запутанный лабиринт туннелей, который пронизывал внутренности Кравенмора на манер дублирующей системы: узкие проходы тянулись параллельно основным галереям и коридорам. Пассаж с двух сторон обрамляли многочисленные двери – потайной выход из десятков комнат и залов особняка. Эхо шагов оставалось в плену стен узкого коридора, и создавалось впечатление, будто за ними вслед марширует невидимая армия.

От светильника Лазаруса на стены падал круг янтарного света. Исмаэль видел тени (свою и Ирен), путешествовавшие вместе с ними по коридору. Лазарус совсем не отбрасывал тени. Остановившись подле высокой узкой двери, кукольник достал ключ и отпер замок. Бросив настороженный взгляд в конец коридора, которым они шли, Лазарус жестом пригласил ребят войти.

– Сюда, – нервно сказал он. – Сюда она не вернется, во всяком случае, в течение нескольких минут…

Исмаэль с Ирен обменялись подозрительными взглядами.

– У вас нет выбора, придется мне довериться, – добавил он, предупреждая их сомнения.

Юноша вздохнул и первым вошел в комнату. Ирен с Лазарусом поспешили за ним, и кукольник снова закрыл дверь. Масляная лампа осветила стену, сплошь увешанную фотографиями и газетными вырезками. Поодаль виднелись детская кровать и пустой письменный стол. Лазарус поставил лампу на пол и мгновение наблюдал, как ребята рассматривают экспозицию на стене.

– Вы должны покинуть Кравенмор, пока еще есть время.

Ирен резко повернулась к хозяину дома.

– Она охотится не за вами, – пояснил кукольник. – Ей нужна Симона.

– Зачем? Что она хочет сделать с мамой?

Лазарус потупился.

– Она хочет ее уничтожить. Чтобы наказать меня. И такая же судьба постигнет вас, если вы встанете у нее на пути.

– Что все это значит? Что вы пытаетесь нам сказать? – спросил Исмаэль.

– Что мог, я уже сказал. Вам нужно уходить. Рано или поздно она вернется, и тогда у меня уже не хватит сил, чтобы защитить вас.

– Кто… кто вернется?

– То, что ты видел собственными глазами.

В этот момент где-то в отдалении послышался грохот. И он нарастал, приближаясь. Ирен проглотила комок в горле и вопросительно посмотрела на Исмаэля. Шаги. Один за другим, они звучали как выстрелы и с каждой секундой все ближе и ближе. Лазарус слабо улыбнулся.

– Она идет, – объявил он. – У вас осталось мало времени.

– Где мама? Куда ее спрятали? – настойчиво потребовала ответа Ирен.

– Я не знаю. Но если бы и знал, это ничего не изменило бы.

– Вы собрали робота, похожего на нее… – возмущенно сказал Исмаэль.

– Я надеялся, что она удовлетворится куклой. Но она захотела большего. Она захотела живую Симону.

Инфернальная поступь доносилась уже из-за двери в потайной коридор.

– За той дверью, – сказал Лазарус, указывая на главный вход, – находится галерея, которая ведет к центральной лестнице. Если у вас осталась хотя бы капля здравого смысла, бегите туда и больше никогда не приближайтесь к этому дому.

– Мы не уйдем, – заявил Исмаэль. – Мы никуда не уйдем без Симоны.

Дверь, через которую они только что вошли, сильно вздрогнула. В следующий миг черная субстанция потекла через порог.

– Бежим, – скомандовал Исмаэль.

Тень обтекла масляную лампу, и стекло треснуло. От ледяного дуновения пламя погасло. Оставшись в темноте, Лазарус смотрел, как ребята выбегают через вторую дверь. Рядом с ним выросла черная фигура, сотканная из непроницаемого мрака.

– Оставь их в покое, – негромко сказал Лазарус. – Они всего лишь дети. Дай им уйти. А теперь возьми меня. Разве тебе не это нужно?

Тень улыбнулась.

Галерея, где очутились ребята, пересекала центральную ось Кравенмора. Ирен узнала перекрестье коридоров и сумела привести Исмаэля к подножию купола. Сквозь широкие витражи виднелись бежавшие по небу тучи – громады из черной ваты. Из латерны, венчавшей вершину купола, падал сноп света, связанный из тонких лучей всех цветов радуги, которые сплетались в красочные узоры и мерцали, являя собой завораживающее зрелище.

– Сюда, – указала Ирен.

– Сюда – это куда? – сердито уточнил Исмаэль.

– Думаю, я знаю, где она держит маму.

Исмаэль обернулся и посмотрел через плечо. Коридор по-прежнему тонул в сумраке. Ничего подозрительного юноша не увидел, хотя догадывался, что Тень способна подобраться к ним совершенно незаметно.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказал он, больше всего на свете желая убраться из дома подобру-поздорову.

– Идем.

Ирен направилась в боковое крыло, окутанное сумраком. Исмаэль последовал за девочкой. Постепенно сияние, исходившее из латерны, тускнело, и механические фигурки, расселенные по обе стороны галереи, превратились лишь в трепещущие тени с размытыми контурами. Голоса, смех и постукивание сотен механизмов поглощали звук шагов. Юноша снова оглянулся, бросив опасливый взгляд в начало коридора, по которому они шли. В галерее потянуло сквозняком. Озираясь вокруг, Исмаэль увидел перед собой знакомые кисейные занавеси: они слегка колыхались, а с ними медленно раскачивался и украшавший их вензель: «А».

– Уверена, что маму держат там, – сказала Ирен.

За кисейным пологом в конце коридора виднелась запертая резная дверь.

Снова подуло холодом, порыв ветра взметнул занавески.

Исмаэль остановился и, напрягая зрение, уставился в темноту, пытаясь что-нибудь разглядеть. Нервы его были натянуты как струна.

– В чем дело? – спросила Ирен, заметив его замешательство.

Юноша открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Девочка посмотрела назад вдоль длинного темного туннеля, в конце которого брезжил свет.

– Она там, – сказал юноша. – Наблюдает за нами.

Ирен прижалась к нему.

– Ты не чувствуешь?

– Давай не будем задерживаться здесь, Исмаэль.

Он не возражал, но мысленно находился в другом месте. Ирен взяла его за руку и повела к спальне. Парень напряженно следил за тем, что происходило у них за спиной на всей протяженности коридора. Наконец Ирен остановилась у двери, и ребята обменялись взглядами. Без лишних слов Исмаэль взялся за круглую ручку и осторожно ее повернул. Замок открылся с легким металлическим щелчком, массивная деревянная створка, увлекаемая собственным весом, плавно подалась внутрь, повернувшись на петлях.

Роскошный покой затянула пелена голубоватого тумана, которую почти не нарушали багровые всполохи огня в камине.

Ирен сделала несколько шагов по комнате. Там все осталось по-прежнему. Большой портрет Альмы Мальтис сиял над камином, рассыпая в душной атмосфере спальни конфетти бликов, которые путались в прозрачных шелковых занавесках балдахина над ложем, слабо обозначая его очертания. Исмаэль тщательно закрыл дверь и присоединился к Ирен.

Девочка вытянула руку, останавливая его, и указала на кресло, стоявшее у огня, спинкой к двери. С подлокотника свисала бледная рука, поникшая долу, как увядший цветок.

Подле нее в луже пролитой жидкости мерцали осколки бокала, как драгоценные камни на поверхности зеркала. Сердце Ирен бешено забилось. Девочка выпустила руку Исмаэля и, не чуя под собой ног, приблизилась к креслу. Пляшущие языки пламени осветили безучастное лицо: это была Симона.

Ирен опустилась на колени около матери и взяла ее за руку. В течение нескольких мгновений ей не удавалось нащупать пульс.

– Господи…

Исмаэль торопливо подошел к письменному столу и схватил небольшой серебряный поднос. Он подбежал к Симоне и подержал поднос около ее лица. Полированная поверхность слегка затуманилась. Ирен глубоко вздохнула.

– Она жива, – сказал Исмаэль. Он смотрел на бесчувственную женщину, и ему казалось, будто он видит в ней Ирен, более зрелую и мудрую.

– Нужно ее вывести отсюда. Помоги мне.

Ребята встали рядом с Симоной по бокам и, обхватив ее, попытались вытащить из кресла.

Едва они приподняли женщину, как в комнате раздался гулкий шепот, от которого волосы вставали дыбом. Ребята замерли, озираясь. В неровном освещении камина их тела отбрасывали множество мимолетных теней, скользивших по стенам.

– Не будем терять времени, – поторопила друга Ирен.

Исмаэль снова поднял Симону. На сей раз шепот прозвучал ближе, и юноша увидел его источник: холст с портретом! В одно мгновение лессировка, покрывавшая картину, вздулась черным пузырем, обретая объем и выпростав длинные лапы с когтями, острыми, точно стилеты.

Исмаэль подался назад, но Тень, как кошка, прыгнула со стены, сиганув в сумраке через всю комнату, и опустилась ему на спину. В первый момент юноша увидел только свою тень, смотревшую на него в упор. Затем из скорлупы его собственного силуэта вылупился другой, который стал разбухать и в результате поглотил полностью тень юноши. Тело Симоны вы скользнуло у него из рук. Могучая лапа ледяного мрака обхватила его за шею и с бешеной силой отшвырнула к стене.

– Исмаэль! – закричала Ирен.

Тень повернулась к ней. Девочка бегом бросилась в дальний конец комнаты. Тени под ногами сомкнулись вокруг нее, образовав смертельное кольцо. Она почувствовала ледяное прикосновение, повергающее в трепет. Тень обволокла ее тело и парализовала мышцы. Девочка тщетно пыталась вырваться, с ужасом наблюдая, как с потолка спускается черная завеса, обретая знакомые черты Ханны. Призрачный двойник подруги воззрился на Ирен с ненавистью, из губ, вылепленных из мрака, выдавались длинные клыки, влажные и блестящие.

– Ты не Ханна, – сказала Ирен слабым голосом.

Тень ударила ее по лицу и рассекла когтем щеку. Капли крови, выступившие из ранки, тотчас были поглощены Тенью, словно втянутые сильным потоком воздуха. Ирен замутило. Тень взмахнула лапой: перед глазами девочки мелькнули длинные пальцы с остро заточенными когтями, и монстр надвинулся на нее.

Оглушенный ударом Исмаэль, поднимаясь, услышал хриплое злобное шипение. В центре комнаты Тень вцепилась в Ирен и приготовилась ее уничтожить. Юноша с криком бросился на глыбу мрака. Его тело прошло сквозь нее, и Тень рассыпалась на тысячи мелких капель, выпавших дождем жидкого угля. Исмаэль поднял Ирен и оттащил ее за пределы досягаемости Тени. Коснувшись пола, черные капли слились воедино и взметнулись вверх, образовав воронку смерча. Вихрь подхватил и закружил мебель в комнате: предметы обстановки полетели в стены и окна, превратившись в смертельные снаряды.

Ирен с Исмаэлем распластались на полу. Письменный стол угодил в стеклянную витрину и разнес ее в пыль. Исмаэль скорчился над Ирен, прикрывая ее от осколков. Когда он отважился поднять голову, вихрь мрака отвердевал. Развернулись два гигантских крыла, и вновь появилась Тень, став больше и сильнее, чем прежде. Она подняла руку и раскрыла ладонь. Над нею обозначились во мраке глаза и губы.

Исмаэль достал свой верный нож и угрожающе выставил клинок, толкнув Ирен себе за спину. Тень вытянулась во весь рост и направилась к ребятам. Ее лапа сграбастала лезвие ножа. Исмаэль ощутил, как ледяная волна поднимается от пальцев к локтю и парализует плечо.

Оружие упало на пол, и Тень обволокла юношу. Ирен пыталась схватить его и удержать, но не сумела. Тень потащила Исмаэля к камину.

И в этот момент дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился Лазарус Жан.

Рассеянный свет, исходивший из леса, отражался в ветровом стекле машины жандармерии, возглавлявшей кортеж. За ней по шоссе вдоль Английского пляжа стремительно неслись автомобиль доктора Жиро и «скорая помощь», вызванная из Ла-Рошели.

Дориан, сидевший рядом с комиссаром Анри Форе, первым заметил золотистое сияние, пробивавшееся из-за деревьев. За лесом угадывался силуэт Кравенмора – гигантской призрачной карусели, тонувшей в тумане.

Комиссар нахмурился, наблюдая явление, какого не видел ни разу за пятьдесят два года жизни в городке.

– Скорее! – взмолился Дориан.

Комиссар покосился на мальчика и, прибавив скорость, задался вопросом, есть ли в истории о несчастном случае хоть доля истины.

– Может, ты нам не все рассказал?

Дориан не ответил, неподвижно уставившись вперед.

Комиссар дал полный газ.

Тень обернулась и, увидев Лазаруса, выпустила Исмаэля из рук, как ненужный предмет. Юноша сильно ударился об пол и приглушенно вскрикнул от боли. Ирен бросилась ему на помощь.

– Забирай его отсюда, – велел Лазарус, медленно наступая на Тень, которая пятилась от него.

Плечо пронзила острая боль, и юноша застонал.

– Ты цел? – спросила девочка.

Исмаэль пробормотал нечто невразумительное, но кивнул и встал. Лазарус бросил на ребят непроницаемый взгляд.

– Поднимите ее и уходите отсюда, – сказал он.

Тень шипела перед ним, словно разъяренная змея. Вдруг она метнулась к стене, и портрет поглотил ее снова.

– Я сказал, уходите отсюда! – закричал Лазарус.

Исмаэль с Ирен подхватили Симону и повлекли ее к порогу. Перед тем как покинуть комнату, Ирен повернулась посмотреть на Лазаруса. Кукольник приблизился к ложу под балдахином и раздвинул занавеси с бесконечной нежностью. За пологом обозначились очертания женского тела.

– Подожди… – прошептала Ирен. Сердце у нее сжималось.

Там, на постели, наверняка лежала Альма. Девочка вздрогнула, заметив слезы на щеках Лазаруса. Кукольник обнял Альму. Никогда в жизни Ирен не видела, чтобы кто-то обнимал другого человека так бережно. Выражение лица, каждое движение Лазаруса были исполнены любви и трепетной ласки, источником которых может служить лишь глубокое и чистое благоговение. Руки Альмы тоже обняли его, и на один волшебный миг они застыли, слившись в объятии в темноте, и казалось, находились далеко-далеко от этого мира. Неизвестно почему, Ирен захотелось плакать, но новое видение, кошмарное и угрожающее, моментально осушило слезы.

Пятно мрака, извиваясь, ползло от картины к ложу. Девочку охватил ужас.

– Лазарус, осторожно!

Кукольник повернул голову и спокойно наблюдал, как Тень воздвигается перед ним, рыча от ярости. Мгновение Лазарус бесстрашно смотрел в лицо злобной твари. Потом он перевел взгляд на молодых людей. Его глаза словно пытались донести до них послание, которое им не удавалось расшифровать. Внезапно Ирен догадалась, что задумал сделать Лазарус.

– Нет! – закричала она, вырываясь из рук Исмаэля.

Кукольник шагнул к Тени.

– Ты не отнимешь ее снова…

Тень занесла лапу, собираясь ударить хозяина. Лазарус сунул руку в карман пиджака и достал блестящий предмет. Револьвер.

Смех Тени прокатился под сводами комнаты, как вой гиены.

Лазарус нажал на курок. Исмаэль смотрел на хозяина Кравенмора, не в силах уловить смысл происходящего. Кукольник слабо улыбнулся юноше, и револьвер выскользнул у него из пальцев. На груди Лазаруса расплывалось темное пятно. Кровь.

Тень испустила вопль, от которого содрогнулся весь дом. Вопль животного ужаса.

– О Боже! – простонала Ирен.

Исмаэль подбежал, чтобы помочь раненому, но Лазарус поднял руку, останавливая его.

– Нет. Оставьте меня с ней. И уходите… – с трудом произнес он. Из уголка его рта вытекла струйка крови.

Исмаэль поддержал Лазаруса и довел до кровати. Приблизившись к ложу, он увидел бледное печальное лицо, и это зрелище сразило его, как удар кинжала. Перед ним была Альма Мальтис. Ее скорбные глаза смотрели на него застывшим взглядом, погруженные в сон, от которого человеку не дано пробудиться.

На постели лежал робот.

Целых двадцать лет Лазарус жил с механической куклой в память о любимой женщине, которую Тень отняла у него.

Исмаэль, глубоко потрясенный, отступил на шаг. Лазарус посмотрел на него с мольбой.

– Оставь меня с ней наедине… пожалуйста.

– Но… Она всего лишь… – начал Исмаэль.

– Она – это все, что у меня есть…

И тогда юноша понял, почему так и не нашли тело женщины, утонувшей у берегов островка с маяком. Лазарус спас его из воды и вернул к жизни – жизни несуществующей, механической. Не в силах вынести одиночество и потерю жены, он создал ее подобие, печальный фантом, с которым разделил двадцать лет жизни. И, глядя в глаза, исполненные мукой, Исмаэль понял также, что в глубине сердца Лазаруса незримо, но Александра Альма Мальтис продолжала жить.

Кукольник в последний раз с болью посмотрел на юношу. Исмаэль медленно поклонился и вернулся к Ирен. Девочка испугалась – выражение его побелевшего лица было таким, будто он встретился лицом к лицу со смертью.

– Что…

– Уходим отсюда. Немедленно, – прервал ее Исмаэль.

– Но…

– Я сказал, мы уходим!

Вдвоем ребята вытащили Симону в коридор. Дверь с силой захлопнулась за ними, замуровав Лазаруса в спальне. Ирен с Исмаэлем торопились, как могли. Они проделали длинный путь по галерее до площадки главной лестницы, пытаясь не слушать нечеловеческий вой, доносившийся из-за двери той комнаты. Это звучал голос Тени.

Лазарус Жан поднялся с постели и, пошатываясь, встал напротив призрака. Тень взирала на него с отчаянием. Крошечное отверстие, проделанное пулей, увеличивалось с каждой секундой, уничтожая ее. Тень снова прыгнула к стене, чтобы найти убежище в картине, но на сей раз Лазарус выхватил из камина горящее полено и поджег портрет.

Огонь пробежал по холсту, словно рябь по поверхности озера. Тень взвыла. В сумраке библиотеки страницы старинного фолианта начали истекать кровью, а потом вспыхнули.

Лазарус побрел обратно к ложу. Но Тень, охваченная гневом и пламенем, бросилась за ним, оставляя за собой шлейф огня. Занавеси балдахина занялись мгновенно, языки пламени взметнулись к потолку и распространились по полу, яростно пожирая все на своем пути. За несколько секунд спальня превратилась в адское пекло.

Пламя вырвалось из окна, и от жара вылетели немногие уцелевшие стекла. Возникла тяга – огонь поглощал ночной воздух с ненасытной алчностью. Дверь комнаты, объятая пламенем, вывалилась в коридор, и медленно, но необратимо пожар, словно эпидемия чумы, охватил весь дом.

Ступая среди огня, Лазарус вынул флакон, в котором Тень обитала много лет, и высоко поднял его. Издав вопль отчаяния, Тень спряталась в сосуд. Хрустальные стенки тотчас покрылись заиндевелым кружевом. Лазарус заткнул флакон пробкой и, посмотрев на него в последний раз, бросил в огонь. Флакон разлетелся на тысячу кусков. Как утратившее силу проклятие, Тень прекратила существование. А вслед за этим Лазарус почувствовал, как жизнь покидает его, медленно вытекая из смертельной раны.

Когда Ирен с Исмаэлем показались в проеме портала с бесчувственной Симоной на руках, огонь уже бился в окнах третьего этажа. Не прошло и нескольких секунд, как витражи стали взрываться один за другим, обрушив на сад ураган расплавленного стекла. Ребята бежали до опушки леса и, лишь оказавшись под спасительной сенью деревьев, остановились, чтобы оглянуться назад.

Кравенмор пылал.

13. Сентябрьские огни

Одно за другим изумительные создания, обитатели вселенной Лазаруса Жана, погибли в огне пожара в ту ночь 1937 года. Стрелки стекли с циферблата говорящих часов струйками расплавленного свинца. Балерины и оркестры, волшебники, ведьмы и шахматисты – неполный список чудес, которым не суждено было увидеть завтрашний день. Пламя не пощадило ничего. Этаж за этажом, комната за комнатой, дух разрушения навсегда стер с лица земли все, что было в этом доме прекрасного и ужасного.

Сокровища фантазии и плоды воображения, создававшиеся десятки лет, исчезли как дым, оставив после себя лишь горстку пепла. В одном из уголков разверзшегося ада только огонь был свидетелем, как пылали фотографии и вырезки, которые бережно хранил Лазарус Жан. И пока полицейские машины прибывали к месту грандиозного пожара, что зажег зарю среди ночи, глаза несчастного ребенка закрылись навсегда в комнате, где никогда не было и уже не будет игрушек.

Исмаэль до конца дней запомнит последние минуты жизни Лазаруса и его спутницы. У него перед глазами стояла картина, как Лазарус целует любимую в лоб. Юноша дал себе тогда клятву, что сохранит секрет кукольника до самой могилы.

* * *

В свете занимавшегося дня стали видны облака пепла, плывшие к горизонту над окрашенной багрянцем лагуной. Постепенно, по мере того как рассвет рассеивал туманную дымку над Английским пляжем, над кронами деревьев, за лесом, выступали руины Кравенмора. Витые столбы сизого дыма подпирали небо, прокладывая в облаках черные бархатные колеи – тропинки, которые пересекали разве что стаи птиц, летевшие на запад.

Сумеречная завеса ночи не спешила отступать, и золотисто-красная дымка, застилавшая вдали островок маяка, расходилась белыми перьями, которые подхватывал и уносил утренний бриз.

Ирен с Исмаэлем сидели на белой пелене песка, на полпути в никуда, и наблюдали, как истекают последние минуты долгой ночи лета 1937 года. Молча взявшись за руки, они дождались, когда первые бледно-розовые проблески солнца, пробившиеся сквозь облака, выстлали сверкающим жемчугом дорожку в отрытое море. Башня маяка выступила из тумана, темная и одинокая. Легкая улыбка тронула губы Ирен. Она поняла, что зарницы, которые местные жители видели во мгле, погасли навсегда. Сентябрьские огни ушли на рассвете.

Больше ничего, даже воспоминания о событиях того горестного лета, не могло удержать неприкаянную душу Альмы Мальтис, заблудившуюся во времени. Пустив свои мысли плыть по воле волн, Ирен посмотрела на Исмаэля. Глаза ее щипало от слез, но девочка не собиралась их проливать.

– Пойдем домой, – сказал он.

Ирен кивнула, и вместе они побрели по берегу назад, в Дом-на-Мысе. По дороге девочка думала лишь об одном: в мире света и тени каждый человек должен найти свой собственный путь.

Намного позже, когда Симона пересказала им исповедь Тени, подлинную историю Лазаруса Жана и Альмы Мальтис, все части головоломки встали на свои места. Однако тот факт, что они получили возможность понять, что же произошло в действительности, уже никак не мог изменить ход истории. Проклятие преследовало Лазаруса Жана с детства и до самой смерти. И смерть была для него единственным выходом, что он сам понял в последний момент. Ему не оставалось больше ничего, кроме как отправиться в последний путь и воссоединиться с Альмой там, где над ним уже не были властны ни Тень, ни злые чары неведомого императора теней, скрывавшегося под именем Даниэля Хоффмана. Даже он, со всем своим могуществом и коварством, не мог порвать связующую нить между ним и Альмой, простиравшуюся за пределы жизни и смерти.

26 мая 1947 года, Париж.

Дорогой Исмаэль!

Прошло много времени с тех пор, как я писала тебе в последний раз. Очень много. Наконец, около недели назад, свершилось чудо. Все письма, которые ты столько лет посылал на мой прежний адрес, нашли меня благодаря доброте нашей соседки. Бедной женщине почти девяносто лет! Она все эти годы хранила твои письма, надеясь, что однажды за ними кто-нибудь придет.

Я читала их, перечитывала и читала снова досыта. Я сберегу их как самое ценное из сокровищ. Причины моего молчания и долгого отсутствия мне трудно объяснить. Особенно тебе, Исмаэль. Особенно тебе.

Разве могли представить двое детей, сидевшие на пляже в то утро, когда тень Лазаруса Жана сгинула навсегда, что над миром нависла тень гораздо страшнее. Тень ненависти. Наверное, мы все не раз вспоминали о Даниэле Хоффмане и его «работе» в Берлине.

Потеряв связь с тобой в ужасные годы войны, я написала сотни писем, которые так и не дошли к тебе. Мне до сих пор интересно, куда они подевались, где нашли пристанища все слова и мысли, которыми мне было важно с тобой поделиться. Я хочу, чтобы ты знал: в течение всех этих мрачных лет память о тебе, воспоминания о лете, проведенном в Голубой лагуне, являлись для меня светочем, источником жизни, силой, помогавшей выживать день за днем.

Наверное, ты знаешь, что Дориан пошел в армию добровольцем и отслужил два года на севере Африки. Брат вернулся с кучей медалей – дурацких жестянок – и ранением, из-за которого он будет теперь хромать до конца дней. Но ему повезло. Он вернулся. Тебя наверняка обрадует, что он нашел наконец работу в кабинете картографии торгового флота. В редкие минуты, когда его оставляет в покое Мишель, невеста (видел бы ты ее…), он путешествует с компасом по всему миру от полюса до полюса.

Что я могу сказать о Симоне. Я завидую ее стойкости и цельности, спасавшей нас столько раз. Военные годы были для нее тяжелыми, возможно, тяжелее, чем для всех нас. Она никогда не заговаривает об этом, но когда я вижу, как она молча сидит у окна и смотрит на прохожих, я спрашиваю себя: о чем она думает? Она не любит выходить из дома и проводит много времени в одиночестве, за чтением. У меня ощущение, будто она перешла через мост, до которого я не знаю, как добраться… Иногда я застаю ее со старыми фотографиями отца, в слезах.

Что касается меня, со мной все хорошо. Месяц назад я уволилась из госпиталя Сен-Бернар, где работала последние несколько лет. Его собираются снести. Надеюсь, что со старым зданием исчезнут также и воспоминания об ужасе и страданиях, которых я навидалась там в годы войны. Думаю, я тоже изменилась, Исмаэль. Что-то произошло внутри меня.

Я видела вещи, которые по всем мыслимым и немыслимым законам не должны происходить… В мире есть тени, Исмаэль. Тени намного хуже, чем призраки, с которыми мы сражались в памятную ночь в Кравенморе. Тени, на фоне которых забавы Даниэля Хоффмана покажутся всего лишь детской игрой. Тени, которые вырастают в душе каждого из нас.

Порой я радуюсь, что папы нет с нами и он не может их увидеть. Но ты еще подумаешь, что я утратила вкус к жизни. Ничего подобного. Как только я прочитала твое последнее письмо, сердце у меня вздрогнуло. Будто солнце выглянуло после десяти лет пасмурных дождливых дней. Я снова побывала на Английском пляже, острове маяка и снова рассекала воды лагуны на «Кеанеос». То время навсегда останется самым счастливым в моей жизни.

Признаюсь тебе по секрету. Много раз, зимними ночами в войну, когда в темноте звучали крики и выстрелы, я мысленно снова уносилась далеко. Я возвращалась к тебе и лелеяла воспоминания о часах и минутах, которые мы провели вместе на острове маяка. Хорошо бы мы никогда оттуда не уезжали. Хорошо бы тот день никогда не кончался.

Вероятно, тебя интересует, замужем ли я. Отвечаю – нет. Я не испытывала недостатка в поклонниках, ты не думай. Я все еще девушка, которая пользуется успехом. Были и женихи. Они приходили и уходили. В военную пору очень трудно оставаться в одиночестве. Я не такая сильная, как Симона. Но ничего серьезного. Я поняла, что одиночество порой – это путь к покою. А я месяцами не желала ничего иного, кроме покоя.

Вот и все. Или ничего. Как передать тебе, что я чувствовала, о чем думала все эти годы? Я предпочла бы забыть о них, как по мановению руки. Я хотела бы, чтобы последним из сохранившихся у меня воспоминаний остался рассвет, который мы встретили на пляже, а все, что произошло потом, превратилось бы в кошмарный сон, не более. Я хотела бы вновь стать девочкой пятнадцати лет и ничего не знать об окружающем меня мире, но это невозможно.

Я больше не хочу писать. Я хочу, чтобы в следующий раз мы говорили с тобой, глядя друг другу в глаза.

Через неделю Симона уедет на пару месяцев к сестре в Экс-ан-Прованс. В тот же день я отправлюсь на Аустерлицкий вокзал и сяду на поезд до Нормандии, как и десять лет назад. Не сомневаюсь, ты меня встретишь, и я узнаю тебя в толпе. Я узнала бы тебя и через тысячу лет. Я давно это поняла.

Вечность назад – в самые тягостные дни войны – мне приснился сон. Мне снилось, будто я снова иду с тобой по Английскому пляжу. Садится солнце, и остров маяка едва виден во мгле. Все как и прежде: Дом-на-Мысе, лагуна… И даже руины Кравенмора за лесом. Только мы с тобой изменились. Мы состарились. Ты больше не можешь ходить в море, а у меня волосы сделались седыми, как снег. Но мы вместе.

С тех пор я твердо знала, что рано или поздно, не важно когда, наступит и наше время. И далеко-далеко сентябрьские огни вспыхнут для нас, и на этот раз никакие тени не встанут у нас на пути.

Отныне и навсегда.

Примечания

1

Мера длины, 1 пульгада = 2 см 3 мм. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Мера длины = 21 см.

3

Водосток в нижней части трюма.

4

Небольшой глухой водонепроницаемый иллюминатор в носовой части судна.

5

Британская крепость, построена в 1701–1706 гг. для защиты фактории, заложенной в 1690 г., с которой начинается история Калькутты. – Здесь и далее примеч. пер.

6

Храм богини Кали. Калькутта – город, посвященный Кали, в пер. «обитель Кали».

7

Европейская (британская) часть Калькутты называлась «белым городом» в противоположность «черному городу» – индусской части.

8

Клайв Роберт (1725–1774) – британский генерал, утвердил господство Британской Ост-Индской компании в Бенгалии и Южной Индии.

9

Уэлсли, Ричард Колли (1760–1842) – английский государственный деятель, активный участник английской колонизации Индии.

10

Фешенебельный район в Лондоне.

11

Известный театр в Лондоне в фешенебельном Вест-Энде.

12

Подразумевается восстание сипаев 1857–1859 гг.

13

19 июня 1756 г. Бенгальский наваб захватил Форт-Уильям.

14

Город в Западной Бенгалии, расположен на реке Хугли.

15

Сказал (лат.).

16

В греческой, римской и карфагенской мифологии Дидона (также Элисса) – основательница Карфагена. Распространенный в искусстве сюжет «Смерть Дидоны» заимствован из поэмы Вергилия «Энеида».

17

Либра (лат.) – древнеримская мера веса, равная 327,45 грамма.

18

Рабиндранат Тагор (1861–1941) – индийский писатель, поэт, композитор и художник, лауреат Нобелевской премии по литературе.

19

Автор допускает ряд исторических неточностей. Римскими войсками командовал полководец Публий Корнелий Сципион, т. к. Катон не дожил до осуществления своей мечты – взятия Карфагена. Город сровняли с землей и распахали плугом место, где он находился.

20

Район лондонских трущоб.

21

Курортный город на берегу Ла-Манша.

22

Спортивная игра, бросание шаров. – Здесь и далее примеч. пер.

23

Карта «Дьявол» в Таро считается одной из самых плохих карт. Она имеет несколько истолкований, в том числе карта показывает, что человек играет с огнем и должен быть осмотрительным, чтобы не обжечься. Также означает искушение, заманивание в ловушку.

24

Букв. «человеческий двойник» (нем.), доппельгангер.

25

Автор предлагает собственное истолкование понятия. Доппельгангер – двойник человека. Тема двойника была популярна в литературе эпохи романтизма и модернизма, разрабатывалась в психоанализе. Единой концепции о природе и свойствах д. не существует. Например, д. называли воплотившейся душой или отражением астрального тела человека. Согласно одной из гипотез, д. – это существо, способное существовать в различных внешних формах. Оно в состоянии точно скопировать человека и заменить его, лишив воли либо убив оригинал. Не является носителем сознания человека. Другой вариант – двойник воплощает желания или инстинкты, которые были вытеснены человеком как несовместимые с моральными и социальными ценностями, с его «приятными и приличными» представлениями о самом себе. Ряд источников утверждает, что двойник «питается» за счет оригинала, забирая его жизненную силу и как бы занимая его место в мире; настроен враждебно по отношению к прототипу.

26

Маркс, Джулиус Генри «Грауго» (1890–1977) – американский комедийный актер.

27

Ар-нуво, букв. «новое искусство» (фр.), или модерн, – художественное направление в искусстве второй половины XIX – начала ХХ в. Одной из особенностей стиля являлась замена прямых форм плавными изогнутыми линиями, часто использовались растительные орнаменты.

Content

Карлос Руис Сафон
Трилогия тумана (сборник)

Владыка Тумана

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Дворец полуночи

От автора

Возвращение тьмы

Последняя ночь общества «Чоубар»

Город дворцов

Огненная птица

Имя полуночи

Сентябрьские огни

От автора

1. Небо над Парижем

2. География и анатомия

3. Голубая лагуна

4. Тени и тайны

5. Крепость, окутанная туманом

6. Дневник Альмы Мальтис

7. Дорога теней

8. Инкогнито

9. Ночные метаморфозы

10. В ловушке

11. Лицо под маской

12. Доппельгангер

13. Сентябрьские огни

Примечания