Джемма Дамиани

Изгнание из рая

…люди мелки, дела их глупы, душа черствеет, рассудок затмевается, и нравственность гибнет без пользы ближнему…

Из письма А.С. Грибоедова

1

Каждой женщине бывает обидно, когда она узнает об измене своего мужа. Еще более обидно узнать о ней чуть ли не в медовый месяц. Такое хоть и не часто, но случается.

Наша история началась именно с такого прискорбного события. Дядюшка де Сонкур выдал свою племянницу — молодую, хорошенькую и неглупую девицу — за довольно богатого тридцатилетнего субъекта, сына старого друга. Собственно, старая дружба двух родов и сыграла главную роль в этом браке. Обе стороны имели равное положение и состояние, тонкий расчет имелся лишь в закреплении родства двух почтенных и дружественных семейств.

Жених, Арман де Сен-Клер, был довольно красив собой и находился в самом расцвете сил: уже не мальчик, но зрелый мужчина, способный вкусить от жизни с полным знанием дела. Он был известен среди друзей и разного рода приятельниц как отменный жуир и бездельник, который и не думал угомониться после свадьбы.

Невеста его, Жюльетта де Сонкур, была обыкновенной молодой девицей восемнадцати лет и питала иллюзии, свойственные этому прекрасному возрасту, а также претензии на счастье с будущим супругом.

Церемония бракосочетания состоялась в Париже. Небольшой прием в доме невесты, а точнее, ее дядюшки закончился довольно быстро. Затем молодожены сели в поезд и отправились в загородное поместье Сен-Клера.

Собственно, во время всей поездки супруги не вели никакого разговора, разве что Сен-Клер спросил у жены, не устала ли она, и предложил ей прилечь и отдохнуть. Жюльетта, впрочем, чувствовала себя несколько стесненно, и ее можно было понять. Они не были близко знакомы с Арманом. Конечно, он ей нравился, — девушка иной раз даже говорила себе, что влюблена в него, но тем не менее Жюльетта, в сущности, совсем не знала своего мужа и даже не знала, что сейчас сказать для поддержания разговора. Впрочем, Сен-Клер решил не утруждать себя беседой с женой и, испросив ее разрешения, устроился для отдыха со всеми возможными удобствами и вскоре задремал. Жюльетта, напротив, глаз не могла сомкнуть, размышляя о своем новом положении и связанных с ним обязанностях жены и хозяйки дома. Она представляла себе поместье, в которое они ехали, тамошних слуг и обычаи гнезда, в котором прожило не одно поколение Сен-Клеров. За этими мыслями она не заметила дороги и очнулась только тогда, когда муж стал поторапливать ее к выходу.

Супруги сели в модный экипаж, их вещи разместил грум, и уже через два часа они были дома.

— Ну, дорогая, теперь вы — хозяйка этого дома, — галантно обратился Сен-Клер к супруге. — Думаю, что теперь и я в вашем полном подчинении, как и все здесь.

Жюльетта смущенно улыбнулась, но такое дружественное приветствие ее порадовало и ободрило. Теперь она была, пожалуй, счастлива.

Супруги рука об руку поднялись на второй этаж, и Сен-Клер показал жене свою комнату, потом проводил ее в спальню, приготовленную специально для нее, и оставил, сказав, что им обоим необходимо переодеться и умыться с дороги.

Когда Сен-Клер вышел, в комнате появились экономка мадам Леблан и горничная Люси. Мадам Леблан была чрезвычайно почтительна. Она поприветствовала Жюльетту в ее новом доме, поздравила с бракосочетанием и сказала, что ее служанкой будет Люси.

— Надеюсь, мадам де Сен-Клер, вам здесь понравится, — сказала экономка. — Здесь, конечно, нет тех развлечений и удовольствий, что были у вас в Париже, но по мне жизнь в провинции не сравнится ни с чем другим.

Здесь не в пример спокойнее и добропорядочнее, — согласилась Жюльетта.

Услышав это, Люси громко хмыкнула.

— Попридержи язык, милочка, — шепотом сказала ей мадам Леблан. — Воздух здесь замечательный, чистый мед. Прогулки — одно удовольствие, — продолжила она громко для Жюльетты. Какие тут окрестности, какие виды. Железная дорога далеко и ее совсем не слышно. Но, простите меня, я так много говорю, а вам надо отдохнуть.

— Спасибо, мадам Леблан, — ответила Жюльетта. — Я весьма признательна вам за заботу.

Экономка поклонилась и вышла. Люси осталась в комнате и помогла Жюльетте умыться, а затем переодеться. Около получаса они потратили на то, чтобы разобрать вещи Жюльетты и выбрать подходящее платье, потом еще около получаса она переодевалась, пока, наконец, муж не прислал за ней, приглашая к ужину.

Первый совместный ужин прошел достаточно весело. Сен-Клер был в добром расположении духа, беспрерывно шутил и смеялся. Жюльетта, глядя на него, тоже развеселилась. Вот, кажется, счастье и наступило для двух людей.

Многие совершенно искренне полагают, что после заключения брака и наступает счастье, и жизнь как бы заканчивается. Во всяком случае, многие романисты так считают, ибо довольно часто свое повествование о судьбах героев заканчивают венчанием, которое обставляют со всей возможной роскошью. Но мне это делать непозволительно, ибо мой рассказ свадьбой только начинается.

Теперь следует сказать о том, что следует за свадьбой: о медовом месяце. В сущности, медовый месяц описывать трудно. Все представляют себе, что это такое, какие чувства испытывают два человека в это время, и трудно подобрать слова, чтобы избежать банальности и пошлости. Поэтому я позволю себе в моем повествовании опустить это время безоблачного счастья (благо оно было достаточно недолгим, и это не повредит связности рассказа) и приступить к событиям интересным и таинственным.

Через пару недель молодому мужу прискучило сидеть дома. Однажды утром он собрался, сел в небольшой экипаж и отправился в город N*, находившийся верстах в пяти от поместья. В городе Сен-Клер планировал навестить старинного приятеля, такого же бесшабашного гуляку и спутника во всех сомнительных мероприятиях, известного парижского вивера[1] Кавалье.

Приятели встретились и не замедлили обменяться новостями. Кавалье с насмешливой улыбкой поздравил приятеля с женитьбой и не без некоторого удовлетворения заметил темное облачко, пробежавшее по лицу Армана при мысли о жене.

— Неужели она успела тебе надоесть? — спросил Кавалье. — Или, может, она сварлива и не хороша собой?

— Признаюсь, я не могу судить о ее достоинствах, я слишком мало обратил на них внимания, — с усмешкой ответил Сен-Клер.

— Вот даже как? А она знает о твоем равнодушии?

— Избави Бог! Я постараюсь, чтобы она ни о чем не догадалась.

— К чему такая щепетильность?

— Это из-за дяди. — Сен-Клер нахмурился. — Старый жук не даст мне денег, если она вздумает ему жаловаться.

— Да ведь ты не нищий? — удивился Кавалье.

— Ну, как сказать… Мои дела довольно запутаны. К тому же я намереваюсь основательно потратиться…

— На что? Или, вернее, на кого?

— Вот именно! — Арман развеселился. — На кого! Я собираюсь немного разнообразить свою жизнь.

— Здесь? Под самым носом у жены? — рассмеялся Кавалье. — Да ты, приятель, не мешкаешь. Уже приглядел кого-то?

— Нет, вот этого не успел.

— Что за беда? Готов тебе помочь. В городе сейчас собралось большое общество. Из Парижа понаехали художники, поэты, певички… — При последнем слове Кавалье зажмурился. — А какое тут теперь кабаре… И всех я знаю!

— С чего вдруг такое нашествие?

— Да какая разница? Но тебе придется быть очень осторожным, если ты не хочешь, чтобы до жены донеслись слухи о твоем… м-м… поведении.

— Ну-ну, не напоминай… И не томи! Веди меня скорее в райские кущи!

Оба приятеля, ничтоже сумняшеся, прихватили шляпы и направились в ближайшую ресторацию, где встретили, наверное, половину парижских приятелей Кавалье.

* * *

— Вы позволите, мадам? Вам сообщение от господина доктора. — Слуга протянул на подносе письмо.

Мадам Дебонне, супруга упомянутого господина доктора, с нетерпением взяла письмо и, развернув, прочитала следующее:

«Милая, не стоит меня ожидать дома. Я не могу точно сообщить тебе, когда освобожусь. Очень сложный пациент. Если желание у тебя еще не пропало, ступай и развлекись со своими друзьями. При первой же возможности я присоединюсь к вам.

Андре».

Мадам Дебонне слегка огорчилась, но решила последовать совету мужа. Как некстати это появление былых знакомых — напоминание о ее прошлой жизни…

Она не испытывала сильного желания встретиться со своими парижскими друзьями, однако ей было интересно как-то они ее встретят и что сама она почувствует, увидев их.

После отъезда из Парижа прошло около пяти лет, срок, как оказалось, не очень большой. Она не успела ни соскучиться, ни пожалеть о сделанном. Мадам Дебонне опасалась, как бы эта встреча не повредила ей и ее мужу. Однако N* — город небольшой и рано или поздно она все равно столкнется со всей компанией, так что лучше встретить опасность в лицо. Мадам Дебонне была женщиной сильной и ничуть не сомневалась, что лучшая защита — это нападение. Да, впрочем, что ей может тут угрожать?

Она была теперь не одна, как когда-то. Рядом был человек, на которого она всецело могла положиться — ее муж. Он знал о ней все, и это было главным нынче. Что-то скрывать от него не имело смысла. А мнение прочих ей было совершенно безразлично.

2

— A-а, Кавалье! Приятель! — Роже Дюруа поднялся навстречу. — Проходи, знакомь с другом.

За столом сидела веселая компания из четырех человек. Они уже выпили, и поэтому атмосфера вокруг была непринужденная и несколько фривольная. Кавалье представил Сен-Клера, в ответ Арман был познакомлен с самим Дюруа и его богемными приятелями Реми Мишло, Матье Сен-Жюстом и Амели Дебре, обедавшими в этот час в «Цветке».

— Дюруа, вот объясни моему приятелю, зачем вам, парижанам, понадобилась эта скучнейшая провинция, из которой мы только и мечтаем вырваться при каждом удобном случае, — попросил Кавалье.

— Все очень просто. — Дюруа отложил вилку в сторону и вытер губы салфеткой. — Дело в том, что наш друг Сен-Жюст большой романтик.

При этих словах Сен-Жюст покраснел. Он был еще молод, а в сравнении со всей компанией вообще казался сущим ребенком.

Дюруа, заметив что Матье покраснел, улыбнулся и продолжил:

— Пару месяцев назад в полном одиночестве он посетил ваш город и наткнулся тут на какие-то развалины… Что это было? — Он обернулся к Сен-Жюсту.

— Развалины замка. — Тот замешкался с ответом. — Замок графов NN.

— Ну вот, замок NN. И настолько тот был прекрасен, настолько живописны были его развалины, — Дюруа увлеченно декламировал, размахивая руками, — что милый Матье не оставлял нас до тех пор, пока не уговорил всех сюда приехать и поглазеть на него. Ну и каждый должен сообразно своим талантам, конечно, отметить существование этих развалин. Художники — писать его, поэты — воспеть в стихах… Там, я думаю, есть и живописные темницы, — он наклонился к Амели и слегка обнял ее за талию, — и прочие… м-м… удовольствия от посещения. — Дюруа шептал ей это почти на ухо.

Амели лукаво поглядывала на собеседника, потом, усмехаясь, сняла его руку со своей талии и спросила:

— А как мне увековечить это чудо света?

— Не знаю. — Дюруа насупился.

— Я думаю, способ найдется, — в разговор вступил Мишло. — Надо только захотеть.

Кавалье и Сен-Клер были в восторге. Особенно Сен-Клер. Он, привыкший к подобным сценам, разговорам и известной свободе нравов на парижский манер, был просто счастлив и здесь не отрываться от излюбленного времяпрепровождения и образа мыслей и действий. Он предполагал, что красотка Амели не единственная, так сказать, дама среди этой богемы, и развлечение ему найдется.

— А кстати, Мишло, ты знаешь, кого я тут встретил? — спросил Дюруа.

— Кого?

— Марию. Ты еще ее помнишь?

Мишло замер:

— Такое забыть нельзя, ты же знаешь.

— О чем это вы? — вмешался Кавалье.

— Об одной женщине, с которой мы были знакомы в Париже, — ответил Дюруа.

— Она из тех, которых нельзя забыть, — несколько позёрски прибавил Мишло. — Хотя я готов поклясться, что она никогда не была среди тех.

— Среди каких тех? — спросил Сен-Жюст.

— Из кокоток, певичек и прочих дам подобного рода.

— Ну-ну, не очень-то. И среди них есть очень порядочные женщины! По-своему, конечно, порядочные, — сказала Амели.

Сен-Клер усмехнулся на эти слова. Амели заметила это:

— Вы не правы, Сен-Клер, что смеетесь над моими словами.

Сен-Клер взглянул на Амели и подумал, что она напоминает ему женщин с полотен Эдуарда Мане. У нее были светлые волосы, довольно пышные, но без излишества в прическе, и почти простодушное выражение лица. На ней было платье с темно-синим бархатным жакетом и белый кружевной воротник, а также бархотка, завязанная бантом на шее, — они красиво оттеняли цвет ее кожи. Рука Дюруа касалась то ее талии, то плеча, но Амели будто ничего не замечала. Сен-Клер еще раз усмехнулся и ответил:

— Простите меня, я и не думал смеяться, — но по его лицу было видно, что он лжет.

— А чем же она так ото всех отличалась, — сказал Кавалье, — эта Мария?

— Если вы ее увидите, то поймете, — ответил Дюруа.

— В ней есть натура, чистота, — стал объяснять Мишло. — Это и в лице ее заметно и во всей повадке. Знаете, у меня есть теория о том, что взгляд, черты лица… морщины, наконец, это все следы жизни. И не только печалей и радостей, но и той чистоты или, напротив, грязи, что есть в наших душах. Так вот, ее душа — она как прозрачный родник. В ее жизни многое было и ее пытались замарать грязью, как и всех нас. — Мишло помрачнел. — Но вот мы испачкались, а она — нет. Все наносное ушло, и осталась она такой, какой и пришла в этот мир.

— Просто песня какая-то, баллада о Прекрасной Даме… — Сен-Клер почувствовал себя несколько неловко, слушая такие речи. Он никак не могу допустить возможность существования такой женщины.

— Когда вы посмотрите в ее лицо, то сразу это поймете, — живо возразил Мишло. — Она не многим моложе нас, но на вид ей больше двадцати с небольшим не дашь. И такое достоинство и спокойствие в жестах, во взгляде…

— Полно, хватит… Вот тоски нагнал. — Амели подняла бокал и залпом осушила его.

— Отчего тоска?

Все обернулись. У их стола стояла женщина, в скромном светлом платье, в шляпке этому платью в тон, со спокойным, чуть улыбающимся молодым лицом. Она так разительно отличалась от всей компании, что любой посторонний стал бы недоумевать, для чего она подошла к ним.

— Мария! — воскликнул Мишло. — Ты ли это?

— Я. Разве вы не вызывали меня только что, Мишло, своими заклинаниями? Только я теперь зовусь мадам Дебонне, если это всем вам не трудно…

— Да, конечно! — Мишло вскочил из-за стола, а за ним и все остальные мужчины поднялись.

Мария всех вспомнила поименно, со всеми поздоровалась. Ей представили Кавалье и Сен-Клера. Она каждому улыбнулась и подала руку. Кавалье был с ней изысканно любезен, учтив и несколько удивлен тем, что описание настолько соответствовало оригиналу. А вот Сен-Клер… Мария сразу обратила внимание на то впечатление, которое произвела на него. Это насторожило ее, и она постаралась быть с ним менее очаровательной, чем с остальными.

— Ты присоединишься к нам? — Дюруа был искренне рад.

— Да, конечно, окажите нам честь! — в разговор вступил Сен-Клер. Его энтузиазм бил через край, и все удивленно посмотрели на него.

— Спасибо вам, друзья… Но, боюсь, я не могу. Здесь не Париж, а я замужняя дама. Думаю, все и так уже удивляются, что я остановилась тут.

— Мы обидимся, — с улыбкой произнес Мишло. — Но ты заделалась такой буржуазкой! И это имя!..

— Опасения мадам Дебонне вполне естественны, — вступил в разговор Сен-Жюст.

— Благодарю вас, месье Сен-Жюст. Вы так галантны. — Мария улыбнулась молодому человеку, тот, в свою очередь, густо покраснел.

— Но все-таки составьте нам компанию. — Сен-Клер почти готов был схватить ее за руку и удерживать силой. Эта женщина произвела на него невероятно сильное впечатление.

— Вы чересчур настойчивы. — Лицо ее приняло строгое выражение, а по глазам было ясно, что она не играет, но рассердилась всерьез.

— Не стоит отказываться от приглашения друзей. — Между Марией и Сен-Клером появился еще один человек.

— Андре, — выражение лица Марии смягчилось, она поспешно взяла подошедшего под руку и отвернулась от Сен-Клера. — Позвольте вам всем представить моего мужа: доктор Дебонне.

Все с радостью перезнакомились, потому что к доктору Дебонне невозможно было не почувствовать расположения, такой уж он был человек, и муж с женой присоединились к компании.

Позже, когда супруги Дебонне отправились домой и из всей компании остались только Кавалье, Сен-Клер, Дюруа и Мишло, Дюруа сказал:

— Честно говоря, я не ожидал, что ее муж такой человек… Что он так к нам отнесется. Такое чувство, будто он ничего не знает.

— А вот мне, напротив, кажется, что он все знает. И про нас, и про свою жену…

— Он так доверчив?

— Так глуп, — пробормотал Сен-Клер.

— Да нет, он умен. Он знает, что за женщина рядом с ним, и знает, как надо поступать, чтобы она оставалась рядом, — сказал Мишло.

— И что она в нем нашла? — Сен-Клер не мог успокоиться. — Он же по сравнению с ней старик! А его внешность…

— Э-э, брат, в тебе говорит ревность. — Кавалье похлопал его по плечу. — Он не на много старше тебя, ну а его внешность… Он, конечно, не красавец, но по-своему привлекателен, это надо признать. Его лицо красит не классическая правильность черт, а внутреннее благородство, которого так недостает многим, но которое одно является истинным украшением человека.

— К тому же Мария никогда не любила этаких красавцев, — вмешался в разговор Дюруа. — Она смазливые лица за версту обходит. А ее муж умен, хладнокровен, надежен, остроумен…

— Насмешлив, уверен в себе, о-ба-я-те-лен… — с подходцем вставил Кавалье.

— Да вы просто влюбились в него! — бросил Сен-Клер с досадой.

— А еще он врач, а эта профессия накладывает свой особый отпечаток на человека, — добавил Мишло. — Этакая смесь цинизма, в соединении с божественным откровением… Очень взрывоопасная и весьма привлекательная смесь. Будь я женщиной — я бы не устоял.

— Ты бы этого не понял, потому что ты, Мишло, был бы очень глупой женщиной.

— Дюруа. — Мишло остановился. — У тебя полностью отсутствует воспитание и такт. Ты все время норовишь сказать мне гадость. Интересно почему? Может, ты вздумал меня ревновать? — С придыханием он нарочито подхватил приятеля под руку. — Дюруа, признавайся, неужели ты ко мне неравнодушен?

— Господа, прекратите, а то я умру от смеха глядя на вас. — Кавалье и в самом деле, слушая эту перепалку, уже несколько минут сдерживался, но захохотал, чуть ли не во все горло.

Через несколько минут приятели расстались. Дюруа с Мишло, переругиваясь, ушли, а Кавалье с Сен-Клером остановились, чтобы обсудить дальнейшие действия.

— Ты не забыл о том, что тебя жена дома ждет? — спросил Кавалье.

— О Боже! Конечно, забыл. И надо же было тебе напомнить!

— Э нет… Так нельзя. Уже одиннадцатый час, а тебе еще добираться до дома.

— А нельзя мне у тебя остаться?

— Можно… Но позволь дать тебе совет: вернись сегодня домой. — Кавалье посмотрел на приятеля. — Вы всего две недели женаты.

— Я не могу… Не могу я думать теперь о жене, когда я познакомился с такой женщиной.

— Подумай хорошенько, Арман. Здесь тебе ничего не светит. И мадам Дебонне не из тех женщин, что бегают на сторону. Она себя так не унизит, к тому же ты ей явно не понравился. Да и доктор в обиду себя не даст.

— Что мне этот доктор. — Сен-Клер с досадой отмахнулся. — Чертов буржуа. Да и она… Такая же, как и все остальные! Это только разговоры, что она на других не похожа, а как дойдет до дела, так легко изменит и мужу, и черту с рогами… Главное, чтобы появилось желание… — прибавил он тихо.

— Я тоже буржуа, Арман… — усмехнулся Кавалье.

— Прости! — Сен-Клер пожалел о сорвавшихся словах.

— Брось, я не в обиде. Но я тебе могу сказать, что это ни о чем еще не говорит. Не те сейчас времена, и дворянская спесь тебе мало поможет. А что касается исконно дворянского умения владения револьвером, то этот буржуа тебе десять очков форы может дать. Я немного с ним знаком, впрочем, его весь город знает, он же доктор… Так вот, стрелок он отменный, ты уж мне поверь.

— Кто это тебе сказал?

— Я видел собственными глазами. Послушай, Арман, ступай домой. Прояви благоразумие и забудь ты об этой женщине.

— Это не так-то просто. — Сен-Клер потер рукой лоб. — Разве ты этого не понимаешь?

— Понимаю. Она и на меня произвела сильное впечатление. Но мне моя жизнь дорога. К тому же я никогда не растрачиваюсь на то, в чем не вижу смысла и конечного результата. Ну, если я в нее влюблюсь, какой в этом будет толк? Никакого. И тебе советую, не вступай в сомнительные предприятия… Пойдем я провожу тебя до экипажа. — Кавалье взял Сен-Клера под руку и повел в сторону своего дома, у которого утром тот оставил свой экипаж.

3

…Хотя нам танцы не нужны,

Не нужен: ни рожок, ни бубен…

По умолчанию мы любим

Молчание своей Души!

Душа, она и есть — Душа…

Она всегда открыта чувству.

В закрытом таинстве Искусства,

В Словах влюбленного Пажа!..

Галич

Все утро, проведенное в одиночестве, которое было связано с профессией мужа, Мария предавалась воспоминаниям. Вчерашняя встреча со старыми знакомыми против всякого ожидания настолько разбередила ее, что она вспомнила не только события и тогдашние свои чувства, но, казалось, и самый аромат и вкус тех дней.

Прошлое… Чего там только не было, в ее прошлом. Далекая родина, семья, общество, большой свет, как любила говаривать ее мать.

Мать Марии, или Маши, была наполовину итальянка и в девичестве носила фамилию Порпора, и звали ее так же, как и дочь — Мария. Точнее, дочь назвали в честь матери. Но, к делу… Фамилия Порпора была более чем известна в музыкальном мире. Синьор Марио Порпора, глава семьи, был музыкантом и происходил из семьи музыкантов. У него был знаменитый на весь мир родственник — очень популярный композитор. В 90-х годах восемнадцатого века молодым еще человеком Марио Порпора приехал из Италии в Россию, в Петербург. Новая родина приняла его с распростертыми объятиями, и почти в мгновение ока он обрел на ней состояние, славу и семью. Вскоре у него родилась дочь Александра, которая в 1830-1840-е года прогремела на всю Европу как редкого дарования певица. Первая жена оставила Порпору вдовцом. Но долго горевать ему не пришлось. В довольно преклонные года его постигла новая любовь, он женился во второй раз и вновь стал отцом дочери — Марии.

За долгие годы жизни в России итальянец стал почти русским по духу, и даже звали его вокруг «Марио Иваныч». Только темперамент в нем, пожалуй, сохранился прежний — взрывной, неуемный, который и в шестьдесят лет позволял ему чувствовать себя молодым человеком.

Вторая его жена была дворянкой, из обедневших. Она вовсе не хотела, чтобы ее дочь стала артисткой, это было не в традициях русского дворянства. Достаточно и того, что ее муж был музыкантом. Его оправдывало только, что был он богат, обласкан императором, вхож ко двору и имел придворный чин. Первая жена Марио Порпоры была простого сословия и оттого не могла протестовать тому, чтобы Александра, их общая дочь, продолжила дело своего отца. Но Мария — никогда!

Однако женщина недооценила своего мужа. Ничто не могло остановить его в его стремлении сделать и свою вторую дочь музыкантшей. Он любил говаривать, что дарит своим дочерям не просто жизнь, но славу и бессмертие. И нельзя сказать, чтобы он был не прав. Александра, старшая его дочь, умерла в очень молодом возрасте. Ей едва исполнилось двадцать восемь лет, когда она покинула этот мир. Смерть ее была неожиданной. Александра тогда только вышла замуж, была очень счастлива и собиралась заканчивать карьеру певицы. И закончила ее своей скоропостижной смертью. Однако имя ее не стерлось из памяти людей, которые имели счастье слышать ее голос. Племянница (героиня нашего повествования) и через пятьдесят лет, прошедших со дня смерти тетки, неоднократно слышала похвалы и восхищение ее талантом. Таким образом, пророчество отца Александры отчасти сбылось.

Когда Александра умерла, Марии было восемь лет. Смерть старшей дочери только подхлестнула синьора Порпору в стремлении сделать из второй дочери певицу. И чтобы ее слава ничуть не уступала славе старшей. С тех пор мать редко видела свою дочь. Горю и ее ущемленному самолюбию не было предела. Но она ничего не могла поделать. И, когда пришло время, шестнадцатилетняя Мария Порпора дебютировала на сцене Мариинского театра.

Но все-таки молитвы матери были услышаны. Мария, которая была изумительно хороша собой, как бывают многие дети от смешанных браков, поразила своей красотой молодого богатого человека, отпрыска одной из известных дворянских фамилий — Ивана Григорьевича Хованского.

Поскольку родители его давно скончались, то никто и ничто не могло препятствовать его браку с такой «неподходящей» девицей. Поначалу Иван Хованский полагал, что с девицей Марией дело будет просто. Как и всякие певички и артистки, она, должно быть, весьма уступчива и согласно на все ради благосклонности такого человека, как он. Однако вскоре стало ясно, что девица к нему почти равнодушна и полна горделивого презрения к театральной простоте нравов. К тому же честь Марии охранялась ее папенькой, который был всегда подле, как первый человек в Мариинском театре.

Затем Хованский свел знакомство и с маменькой, дамой прелестной, строгой, к тому же дворянкой, хорошего воспитания и которая так расхвалила свою дочь, что внушила молодому человеку любовь, уважение и почтение ко всему их семейству и к мадемуазель Порпора.

Хованский, очертя голову, посватался к Марии, и та, хотя его вовсе не любила, дала согласие. Мать сумела объяснить ей все выгоды этого брака. К тому же и сама Мария понимала, что положение замужней светской дамы куда лучше положения певицы, какой бы знаменитой она ни была. Сестру Александру это, возможно, и устраивало, а вот она — Мария — хотела другого. Александра и замуж-то вышла за такого же музыканта, как и она сама. Мария решила поступить иначе и стать госпожой Хованской.

И она угадала. Покровительство самого государя сделало их брак с Хованским не просто возможным, но и принятым в свете. А прекрасное воспитание и немалый актерский талант молодой госпожи Хованской были оценены по достоинству и довершили начатое.

Этой женщине простилось бы многое хотя бы только потому, что она была истинной красавицей, и при том была еще умна и умела использовать все свои качества. Она привлекала мужчин, но никто и никогда не мог сказать, что она состоит с кем-то в интриге. Более того, все в свете знали, что император благоволит госпоже Хованской. Никто, конечно же, не мог поручиться, что явился свидетелем нежных чувств императора Александра Николаевича к этой женщине, и она никогда не вела себя так, чтобы ее можно было заподозрить во власти над сердцем императора. Но все знали особое расположение его величества к господину Хованскому, результатом которого был стремительный рост его положения в службе. Госпожа Хованская довольно часто (чаще прочих) удостаивалась танца с императором, к тому же Александр мог запросто во время прогулки нанести визит семейству Хованских. По правде сказать, это случилось всего два раза, но этого было достаточно, чтобы что-нибудь себе вообразить.

В такой семье и родилась Мария. Она была самой младшей. Перед ней было трое сыновей и две дочери. Девочкой она была очень умной и внимательной. Едва она сделалась подростком, как ее ушей достигли разные сплетни, которые крутились вокруг имени ее родителей и венценосной особы. Правда, к тому моменту, как Маше исполнилось тринадцать лет, положение вещей несколько изменилось, но поразительная верность императора, если можно так выразиться, в благоволении к их семье оставалась неизменной. И хотя все давным-давно знали о прочной связи его величества с княжной Долгорукой, все же… Все же все знали о необыкновенной любвеобильности Александра Николаевича и продолжали шептаться.

Маша сама несколько раз видела императора близко. И раз даже говорила с ним. Тогда император посмотрел на нее с некоторым недоумением и как будто подумал: для чего здесь эта девочка и каким образом она тут оказалась? Но со свойственной ему любезностью, которую знали и отмечали все, поздоровался с ней и спросил что-то пустячное. Маша благонравно ответила и сделала книксен, а после мать тут же вызвала гувернантку и велела той увести девочку. Вечером гувернантке был сделан выговор за то, что она плохо смотрела за подопечной.

Мать никогда не любила ее, но жестокой, впрочем, тоже не была. Отец был достаточно равнодушен ко всем своим дочерям. Семья жила поначалу в Петербурге. Но в середине 1870-х годов, совершенно неожиданно, семейство Хованских перебралось в Париж. Для поправки здоровья супруги господина Хованского, госпожи Марии. Иван Григорьевич вышел в отставку и, взяв с собой жену и двух младших незамужних дочерей, отбыл во французскую столицу. Семья была богатой, поэтому переезд прошел легко и почти незаметно.

Взрослея, Маша научилась видеть и понимать многое, в чем отказано провинциальным девушкам. Но Париж и французское общество оказал на нее поистине странное и огромное влияние.

Семья принимала в дочери мало участия, хотя всегда заботилась о внешнем приличии. Маше исполнилось шестнадцать лет, когда мать ее стала говорить о замужестве. В то время они жили в Париже, в доме их стало появляться много гостей, среди которых преимущество отдавалось, разумеется, холостякам, как во всяком доме, где две дочери на выданье. Сестре Маши — Елизавете — было восемнадцать, и она всей душой, если можно так выразиться, стремилась выйти замуж.

В богатом русском доме бывало немало соотечественников — путешественников и живших в Париже постоянно, — а также местная аристократия и новая буржуазия, которую принимали вполне благосклонно. Ведь деньги открывают двери почти в любой дом. Так что общество в доме Хованских собиралось вполне благопристойное и респектабельное.

Но, конечно, в любом стаде всегда найдется паршивая овца (а парижский свет то же стадо) и вот в доме Хованских появился такой «паршивый» человек. Как многие люди, подверженные пороку, отличаются незаурядным умом, так и Арманьяк, умея входить в суть вещей и видеть то, что скрыто для ленивых глаз, понял, что в этой семье есть человек, способный поддаться его чарам. Мадемуазель Мария Хованская оправдала его надежды вполне. Она сразу же увлеклась его речами, в которых он умел подать свой ум — изворотливый и остроумный, полный как истинного знания, так и злого умысла. Не зря же говорят, что остерегаться надо людей умных, ибо ум довольно часто устремлен ко злу.

Сначала речи, а потом и лицо заворожили Машу. Арманьяк был мужчиной весьма красивым, но не как красивая картинка. Он был полон истинно мужского обаяния силы. В лице и глазах его было особенное выражение, и он разительно отличался от тех, кем был заполнен дом Хованских.

В скором времени Маша, будучи человеком не глупым и умеющим не только смотреть, но и видеть, поняла, что привлекательно в нем именно то зло, что он несет в себе. И как человек не испытавший зла, она этому злу симпатизировала.

Женщина довольно часто тянется к проходимцу, игнорируя человека порядочного, потому что не знает горечи жизни с дурным человеком. Ее, будь она невинной девушкой или зрелой женщиной, привлекает испорченность, которая, как ей кажется, не коснется ее самой. Более того, она надеется, что все то дурное, что есть в этом мужчине, никогда не обернется против нее, что любовь будет ей защитой и даже послужит к исправлению злодея. Но это опасное заблуждение, и оно дорого стоит женщине.

Впрочем, несмотря на все обаяние порока, Мария держалась от него в стороне и в то же время в опасной близости. Поездки за город, пикники, балы. Внимание Арманьяка льстило ей, и она явственно чувствовала, как хочет он переступить черту. И то, что Мария умела дать отпор, держало его в постоянном напряжении и не охлаждало желания. Потом сам случай пришел Маше на помощь. Ее старшей сестре сделали предложение руки и сердца, которое было благосклонно принято. Начали уже готовиться к свадьбе, как заболела мать. Пришлось уехать из города, так как доктор рекомендовал госпоже Хованской горный воздух, пугая тем, что в легких может начаться процесс. Семья перебралась в Швейцарию, наскоро сыграв свадьбу и оставив старшую дочь в Париже с супругом.

Некоторое время мадам Хованская провела в какой-то горной швейцарской деревушке в компании мужа и дочери. К тому моменту расчетливая дочь итальянского музыканта окончательно охладела и к жизни, и к людям, окружавшим ее. Мужа она никогда не любила, но раньше его чувство согревало их семейный очаг. По прошествии лет Иван Григорьевич сам охладел, как обычно охладевают с годами, перестал стремиться к душевной близости с женой, и оба супруга только сохраняли декорум своих отношений для общества, а более ничего их не связывало. Впрочем, им было вполне удобно вместе, поскольку оба хорошо изучили привычки друг друга и друг другу не мешали. Младшая дочь вообще не занимала никакого места ни в их сердцах, ни в их душах, ни в их делах.

После нескольких месяцев в горной деревеньке Хованские перебрались в Женеву, а затем решили переехать и жить в Базеле.

Вдали от Парижа время хоть и тянулось, но было так же неумолимо, как и везде. Поэтому три года в Швейцарии прошли так же, как прошли бы они в Париже, разве что без лишних потрясений.

Маше было уже двадцать лет, когда семья опять вернулась в Париж. Давно забытый шум обрадовал ее, отвлек от тех мыслей, которым она без пользы предавалась последние полгода, после некоего события, о котором будет сказано позднее. Она изменилась, совершенно изменилась. Близкие люди не заметили этой перемены, а вот Арманьяк, отдавший визит вежливости старым знакомым, понял это сразу же.

Мария имела теперь определенную свободу, данную ей равнодушием родителей, и тут же воспользовалась ею. Арманьяк даже удивился тем переменам, что произошли в ней. В девушке появились жесткость и желание следовать принятым решениям, жадность к жизни и всем ее проявлениям, она стала циничной. Отчего? Что произошло? Когда он спросил Машу об этом, она не ответила. Только удивилась, что он увидел и понял это.

Убегая вечерами тайком из дома, она не только была с Арманьяком, выслушивая его слова о страсти и принимая его любовь, но довольно часто вдвоем с ним гуляла по Парижу. Арманьяк, знакомый со всеми прелестями и соблазнами ночного города, посвящал свою спутницу в тайны богемной жизни. Она перезнакомилась с огромным количеством молодых и нищих художников и поэтов, и именно тогда Маша познакомилась и подружилась с Дюруа и Мишло. Они ходили в кафе, по ночным заведениям, развлекались и умудрялись скрывать все это от мадам и мсье Хованских.

Все приятели Арманьяка знали, что Мария его любовница, но никто и никогда не посягал на то, чтобы заменить Арманьяка. Она странным образом не производила впечатления женщины доступной и распущенной. В ней было достоинство, и многие сумели не только распознать, но и оценить это. В ней была гордость, которую не могли задеть замечания и косые взгляды случайных людей. Казалось, в ее жизни есть что-то такое, что позволяет ей с полным правом вести себя так, как она ведет.

А Маше нравилась эта ее новая жизнь. Она с упоением отдавалась каждому моменту новой страсти: в любви ли, в общении, в зрелище или даже в еде. И только небольшой уголок сознания говорил ей о том, что все не так, как нужно… Что все это не совсем правильно. Что Дюруа, который загорелся рисовать ее портрет, и лиричный поэт Мишло, в дурные свои дни похожий на печального Пьеро, а в лучшие напоминавший проказливого Панурга[2], люди редкие. Они смотрят в суть вещей, и поэтому она пока может им довериться. Но большинство из тех, кого она встречала, всем своим видом давали понять, насколько низко она опустилась, хотя не осмеливались добавить к своему презрению оскорбительные слова. И хотя сама Мария не хотела соглашаться с этим и говорила себе, что только удовольствие ценно и нет в этом ничего дурного, все же это было не так.

Мало-помалу, но такая жизнь стала тяготить Машу. Она уже не чувствовала себя уверенно на избранном ею из протеста пути.

* * *

Идет время, и первое упоение от нового проходит, человек начинает понимать недостатки своего нового положения. Все то, что раньше радовало и опьяняло, теперь кажется тягостным и ненужным. На смену страсти приходит охлаждение, утомление и осознание всех совершенных ошибок. И хорошо, если можно все исправить, но если желая мстить другим (а Мария именно мстила — мстила своей семье), ты отомстил самому себе, и поправить ничего нельзя?

В один прекрасный день мадемуазель Хованская поняла, что она в положении. Когда прошел первый испуг и появилась способность думать, она стала понимать, что, пожалуй, тут мало можно найти средств к исправлению содеянного, но все же это возможно.

Улучив возможность, она рассказала все Арманьяку. К тому времени уже ни он, ни она не испытывали особой страсти друг к другу, но пока их держала привычка, сложившаяся за год их связи.

— Я и то удивлялся, что этого не случилось раньше, — только и сказал ее любовник.

Мария уже признала свои заблуждения насчет того, что дурной мужчина плох только с другими, а с ней он вечно будет ангелом, потому что любит. Да и о какой любви могла идти речь? Так, страсть, взаимное удобство, и не более того.

— Я прошу лишь о посильной помощи, — ответила Мария на равнодушную фразу Арманьяка.

— Чем же я могу помочь?

— Только не говорите мне, что вы совсем не сведущи в таких делах. У вас наверняка найдутся знакомые, которые что-нибудь да порекомендуют.

— Какой же рекомендации вы хотите?

— Врача. Такого, который не побоялся бы произвести требуемую операцию.

— А вы не боитесь? — Арманьяк смотрел на нее с любопытством. — Я слышал, что это весьма опасно и даже грозит женщине смертью.

— Но ведь это грозит смертью мне, а не вам. Так не все ли вам равно?

— Я бы так не сказал… Мы были близки, и я любил вас.

— Да, любили… Но только так, как вы понимаете это слово. — Мария, в свою очередь, посмотрела на него. — Однако знаете… Иной человек предпочтет скорее умереть, чем окончательно опозориться. Впрочем, я всегда отдавала себе отчет в том, что делала, — добавила она, помолчав немного.

— Нет, в этом деле я вам не помощник, — помедлив, спокойно ответил Арманьяк. — Это вы уж решайте сами…

С этими словами бывший любовник ушел, оставив Машу в полной растерянности. Но вскоре растерянность сменилась злостью и решительностью. А там подоспело и неожиданное разрешение проблемы…

Ее бледность и взволнованность все же не укрылись от родительских глаз, потому что все должно было быть прилично и спокойно, а нарушение этого спокойствия надо непременно исправлять. Тут же было послано за врачом. В дом пришел не знакомый им, молодой еще человек, отрекомендовавшийся доктором Дебонне, помощником их семейного доктора, того самого, который несколько лет назад посоветовал отправиться мадам Хованской в Швейцарию. Внешность его вызывала безусловное доверие, и госпожа Хованская расположилась к нему. Она тут же объяснила новому доктору все то, что причинило ей такие неудобства, а он сумел успокоить и даже развеселить свою флегматичную собеседницу.

— Моя дочь Мария… — холодно, с долей картинности сказала она доктору. — Знаете, я слишком мало внимания уделяла ей. Ну, на то были свои причины… Поверьте, весьма веские… Однако ее отец всегда полагался на меня и мне бы не хотелось, чтобы случилось что-нибудь… что-нибудь… — Она затруднилась окончить фразу.

— Я прекрасно понимаю вас и для того я здесь, чтобы помочь вам. — Дебонне улыбнулся.

— Я чувствую к вам доверие. Я знаю, вы сможете поправить положение. Впрочем, здесь все так сложно… — Мадам Хованская впала в свою обычную задумчивость, похожую на какой-то сон.

— Позвольте же мне наконец познакомиться с пациенткой, — улыбнулся доктор.

— Конечно, конечно, — кивнула головой Хованская. — Вы знаете, мне даже нравится ваш веселый нрав, — вдруг прибавила она. — Ваш старший коллега был, я бы сказала, излишне серьезен и мрачен. Он сумел порядком напугать меня. — Она поморщилась. — Вот, проходите…

Госпожа Хованская отворила дверь в комнату дочери.

Мария, безучастная ко всему происходящему, погруженная полностью в свои мысли, даже не взглянула на вошедших. Она была бледна и лежала на кушетке.

— Вот, — сказала мадам Хованская. — Я оставляю вас. И попробуйте выяснить что-нибудь, мне она ничего не говорит, — высокомерно прибавила она.

Дверь за хозяйкой дома затворилась, и доктор с пациенткой остались наедине. Дебонне помолчал, неспешно изучая комнату и ее обитательницу, затем внимательно посмотрел на Машу и сказал:

— Добрый день, мадемуазель. Вас, как видно, еще и меланхолия мучает?

Дебонне придвинул стул к кушетке, на которой лежала Маша, и сел рядом.

— Да. — Мария еще до его прихода решила отвечать односложно, не вдаваясь в подробности. Однако она совершенно не ожидала, что вместо их домашнею врача явится другой, незнакомый ей человек.

Маша вдруг повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Она чувствовала, как на нее накатывает приступ упрямства и злокозненности. Ей захотелось шокировать этого человека и посмотреть, как он ответит ей: сбежит или останется?

— Меня вот уже вторую неделю тошнит по утрам, — она сказала с вызовом, сжав губы и в упор уставившись на него.

— Так, — при всей легкости и саркастичности в нем была та особая серьезность, что свойственна врачам при общении с пациентами. — Это интересно.

— Это все, что вы можете мне сказать?

— Пока — да. Может быть, вы хотите еще что-нибудь мне рассказать?

Мария смотрела на него, и выражение ее лица постепенно менялось. Взгляд смягчился, и весь вид ее выразил усталость. Она тяжело вздохнула и отвернулась к окну.

— Да… — медленно произнесла Мария. — Что ходить вокруг да около… Честно говоря, — она говорила медленно, с расстановкой, — я думала, что придет доктор Лежье… Но, пожалуй, так будет лучше… Не вижу смысла в том, чтобы изворачиваться или обманывать кого-либо… Я беременна.

В комнате воцарилось молчание. Маша смотрела в окно, и ей лень было отвести взгляд и посмотреть на собеседника.

— Примерно об этом я и подумал, — неожиданно и спокойно произнес доктор.

Она повернулась к нему и приподняла брови:

— И все?

— А что вы хотели бы услышать? — Дебонне посмотрел на Машу.

— Вас это не шокирует? Ведь я не замужем.

— Ну, насколько мне известно, для того, чтобы забеременеть, вовсе не обязательно быть замужем.

— Любопытно… А как же грех? — спросила она неожиданно и уже с интересом посмотрела на собеседника.

— Грехи — не моя епархия, — усмехнулся Дебонне. — С грехами обращайтесь к священнику, а я врач и весьма далек от этой сферы.

— И что вы посоветуете мне?

— А чего вы хотите сами?

— Не знаю… Я знаю только, что сделала большую глупость… И дело тут не в том, что у меня был любовник. Я не об этом жалею… Я жалею о том, с каким человеком я связалась.

— Но к тому же были причины?

— Да, были. Когда мы жили в Швейцарии, я узнала кое-что о себе и о своей семье… — Она помедлила.

— Не желаете ли рассказать об этом? — неожиданно мягко спросил Дебонне.

— Рассказать… — Она помедлила. — Впрочем, вам уже, наверное, и можно… С год назад, когда мы жили в Базеле, — начала рассказ Маша, — я узнала нечто, что… Что… Не знаю, как и сказать… Я была поражена и… — Она тяжело вздохнула.

Дебонне молчал, боясь прервать ход ее откровенности.

— Случайно я наткнулась на некие бумаги… И вполне была наказана за свое любопытство! — судорожно рассмеялась Маша.

Она поднялась с кушетки и стала ходить по комнате. Дебонне не останавливал ее. Маша продолжила:

— Оказывается, что я вовсе не дочь супругов Хованских. Я дочь совсем других людей, которые, будучи живы, отдали меня на воспитание им как близким друзьям и доверенным людям…

Как все оказалось просто и ясно! Вот она — разгадка особого положения ее родителей! Маша думала об этом многие месяцы с тех пор, как узнала. Она была дочерью императора, который смотрел на нее с недоумением и так же недоуменно задавал какие-то обычные вопросы. Конечно, что она была для него, для своего отца? Чужая, в сущности, девочка, воспитанная чужими же людьми. Кто была ее мать — об этом не упоминалось. Но кто бы она ни была, она оставила ее и, возможно, без сожалений. Она была жива, но никогда не искала с ней встреч. Об этом ясно говорилось в тех бумагах.

Но только всего этого она не станет говорить этому человеку. К чему? Об этом она думала и будет думать еще долго, всю жизнь… Маша продолжила:

— Я, видите ли, незаконнорожденная, это так называется. Хотя настоящие мои родители люди весьма богатые и знатные… Мой отец отнял меня у матери и отдал женщине, которую он «ценил», это он сам написал! — прибавила Маша. — Имя, данное мне, выбрал мой отец — в честь новообретенной родительницы. Я была представлена всем, как родная дочь Хованских, и то же значится по бумагам, но моего настоящего положения не знает никто. Да, Хованский был так любезен и расположен к этому… к другу семьи, — со странным выражением прибавила она, — что удочерил меня. Однако моя предполагаемая мать, хотя и дала обещание любить меня как родную (так написано в бумагах), слова своего не сдержала, и я всегда чувствовала себя чужой здесь. Для меня это открытие стало ударом. Вы и представить себе не можете! Хотя я затрудняюсь объяснить, что так поразило меня. Я вроде бы должна быть даже благодарна своему истинному отцу, ведь он поступил со мной недурно… Не думаю, что моя жизнь, останься я с настоящей матерью, была бы лучше нынешней, — в задумчивости прибавила Маша. — Скорее наоборот. Но благодарности я тогда не почувствовала. Мне захотелось мести. Кому? Не знаю. В результате я отомстила и навредила только себе и никому больше.

Она остановилась у окна. За все время рассказа Маша даже не взглянула в сторону собеседника.

— Я стала вести ужасную жизнь здесь, в Париже. И мне это даже нравилось. Странное упоение после моей почти монастырской жизни в Базеле с семьей. Я кинулась в развлечения, мне нравилось мужское внимание. У меня появился любовник. Его звали Арманьяк, его, впрочем, и сейчас так зовут… Может быть, вы знаете его?

— Да, — коротко ответил он. — Это имя мне знакомо.

— Веселый, разбитной, знакомый с Парижем, с богемой. Я и не заметила, как в погоне за «счастьем» оказалась в грязи по уши. Через какое-то время я устала от всего этого, потеряла вкус к развлечениям. Пошлость, глупость и усталость — вот составляющие этой «веселой» жизни. Я устала от этой бессмысленности, которая ничего не дает ни уму, ни сердцу. Я пошла на поводу у желаний, вырвалась, так сказать, «на свободу», а в результате чувствую себя так скверно, как будто совершила преступление. И тут даже не в моем положении дело, не это меня угнетает, совсем нет…

Мария замолчала. Доктор поднялся, подошел к окну и встал рядом с ней:

— А что же?

Она впервые за весь их разговор посмотрела на него:

— Да вся эта грязь, гниль и презрение к самой себе за свою глупость. — Мария опять отвернулась. — И ведь я знала, с самого начала знала, что за человек Арманьяк, что это за жизнь, на что я иду и чем осе наверняка закончится.

— Тогда почему вы были с ним?

— Месть, любопытство… Многое… К тому же, когда мужчина настойчив, женщине трудно оставаться добродетельной. — Маша посмотрела на доктора и улыбнулась.

Ее лицо вдруг стало необыкновенно мягким и привлекательным:

— Вы осуждаете меня?

— Нет… Вы знаете, говорят, что только дураки учатся на своих ошибках, умные же люди предпочитают учиться на чужих. Однако надо признать, что свои ошибки придают жизни особый шарм: этакая острая приправа, без которой жизнь невыносимо пресна. — Дебонне, улыбаясь, посмотрел на нее. — К тому же… Только на своих ошибках можно чему-то научиться и что-то понять.

Маша тихо рассмеялась:

— Вы хорошо сказали… Но что же мне делать? Как исправлять свои ошибки? Вы умный человек… Дайте мне совет!

— Боюсь, что у вас в вашем положении и в нашем обществе есть только один выход — замужество.

— Но за кого я должна выйти замуж? За Арманьяка? Нет уж!.. Пусть моя репутация погибнет на веки, но так я не поступлю. Даже если он сам пожелает этого брака…

— Он не единственный мужчина на свете, — прервал ее Дебонне.

— Да кто же согласится? — изумленно приподняла брови Маша.

— Я, если вы не сочтете это слишком большой дерзостью с моей стороны.

Она оторопело посмотрела на Дебонне:

— Бросьте! Вы услышали трогательную историю, пожалели меня. Хотите проявить благородство? Для чего? Какая вам в том корысть? А если я соглашусь?

— Соглашайтесь, — кивнул головой он.

Маша судорожно рассмеялась:

— Это будет просто катастрофа. Для меня и для вас. Подумайте…

— Я имел достаточно времени для раздумий. Почти целый час. Мне достаточно. А вот вам надо успокоиться и присесть. — Дебонне подвел ее к креслу и устроился напротив.

— Когда?

— Что именно?

— Когда вы успели подумать?

— Все то время, что вы рассказывали о себе. Можете считать, что я с первого взгляда влюбился в вас и теперь, не медля ни минуты и не ожидая, пока вы совершите какую-нибудь глупость, которая навредит вашему здоровью или жизни, я делаю вам предложение. — Он был вполне серьезен.

— А как же моя… нравственность, мой характер? — Маша развела руками.

— У вас прекрасный характер. Вы умеете взглянуть в лицо жизни, признать свои ошибки. Это ваше неоспоримое достоинство… А что до нравственности… В силу своей профессии я много знаю и об истинной нравственности, и о человеческой природе. Мне встречалось много святош, но в тяжкие минуты испытаний эти люди не выдерживали проверки. Поэтому святости я не ищу.

— Вы француз.

— И что?

— Вы должны быть более расчетливы и менее романтичны, — с кривой усмешкой сказала Мария.

— А я вполне расчетлив. Разве вы дурная партия для меня? С какой стороны ни посмотри, — Дебонне улыбнулся, — а я все в выигрыше.

— Как это… некрасиво, — пробормотала она.

— Нисколько. — Он наклонился к ней и взял ее за руку. — Вы интересны мне, вы привлекательны, я почти влюблен, и если ваши родители согласятся…

— Так не бывает… — перебила его Мария.

— Почему?

— Любовь с первого взгляда…

— Всякое бывает… — Дебонне продолжал держать ее за руку. Она не сделала попытки отодвинуться и убрать свою руку.

— Так что? — улыбнулся он. — Какое будет ваше решение?

— Мое решение…

Они проговорили еще некоторое время. Мария пребывала в состоянии оторопи от всего происходившего. Когда он уходил от нее, то знал, что через две недели станет женатым человеком.

Доктор Дебонне на следующий же день просил руки у родителей Марии и видел плохо скрываемое облегчение со стороны мадам Хованской, дававшей свое согласие, которая безусловно догадывалась о деликатном положении дочери (все-таки она пять раза сама попадала в подобное положение) и никак не могла решиться на какой-либо определенный поступок. Думала ли она о том, что истинное происхождение Маши не согласуется с таким браком, или ей были даны какие-то указания насчет девушки и не препятствия ее выбору мужа. Может быть, расчет был на то, что простая судьба, простой брак, да еще за границей, будут более желательны для незаконнорожденного отпрыска царского рода? Как знать. Во всяком случае, брак свершился.

Супруги уехали в провинцию, в надежде никогда не встретиться с прошлым. Тем более что все указывало на то, что его стоит поскорее забыть. А этот ребенок, из-за которого двое людей связали свои жизни так поспешно, родился на свет в положенный срок и так же, в положенный ему срок, умер, оставив лишь тоскливое воспоминание и поредевшие с годами приступы горечи о несостоявшемся материнстве.

Затем прошло несколько лет, и на Марию снизошло осознание того, что, пожалуй, единственный раз она поступила правильно — когда стояла перед алтарем со своим мужем. Она имела много времени подумать, приглядеться к спутнику жизни и полюбить его. Любовь для себя она теперь определила как уважение, дружескую, душевную близость с мужчиной, и это нравилось ей, и удовлетворяло ее гораздо больше, чем все то, что было в ее жизни ранее. Она благодарила судьбу за то, что ее ошибки счастливо были исправлены. И теперь, встретив так неожиданно свое прошлое, она понимала, как глубоко счастлива была все эти годы, как не хочет она возврата к прошлому, как боится этого…

4

Жюльетта не спала всю ночь.

После отъезда мужа, она, хотя и была этим расстроена, но решила не поддаваться грусти и говорила себе о необходимости его отъезда.

Позавтракав, Жюльетта решила немного прогуляться по саду. А сад, прилегавший к дому, был исключительно хорош. Множество яблонь и вишен, с обилием завязывающихся плодов, радовали глаз своим плодородием. Между плодовыми деревьями встречались кусты уже давно отцветшей сирени и увядающего жасмина. На открытых полянах цвели розовые кусты, расцвеченные царственно-пышными яркими красками. За садом начинался парк с липовой аллеей, и, чтобы обойти все это и насладиться великолепием летней природы, молодой женщине потребовалось около двух с половиной часов. Она не заметила как пролетели эти часы, и только сильная усталость дала ей знать о прошедшем времени.

Жюльетта вернулась домой и, попросив принести ей кофе, отправилась в библиотеку. Выпив кофе, комнату за комнатой она осмотрела весь дом. Потом вновь вернулась в библиотеку и взяла лежавший там на столе томик с описанием местного замка NN. Таинственные истории всегда привлекали ее и будоражили воображение, с детства склонное к мистицизму. Она провела весь остаток дня в библиотеке, пропустив время обеда. И очнулась от описания таинственных преданий, связанных с замком, только когда солнце окончательно скрылось за горизонт. Сразу стало свежо и прохладно, ветер проник в открытую дверь библиотеки, которая выходила в сад, и принес в дом упоительный запах трав и цветов.

Очнувшись, Жюльетта поняла, что уже поздно, время ужина, а муж, кажется, еще так и не вернулся. Хуже всего ей показалось то, что слуги, безусловно, станут обсуждать это происшествие, и Жюльетте было от этого неловко. Она попросила мадам Леблан принести ужин ей в комнату и в отчаянии и одиночестве стала предаваться самым ужасным мыслям. Сначала ей казалось, что муж попросту забыл о ней, но потом, укорив себя за такой эгоизм и себялюбие, она подумала, что, вероятно, с ним что-то случилось и, возможно, ему требуется помощь!

Молодая женщина боялась что-то предпринять. С одной стороны, ей не хотелось показаться смешной, а с другой стороны, а вдруг мужу и в самом деле требуется помощь?.. В общем, к тому времени как Сен-Клер вернулся, его жена уже места себе не находила. Увидев мужа — здорового, но чересчур веселого, Жюльетта расстроилась еще больше. Оказывается, ничего с ним не случилось, он веселился и прекрасно провел время, в то время как она вся измучилась, ожидая самого дурного.

Сен-Клер, ничего не объясняя жене, улегся спать в кабинете, а Жюльетте только и осталось, что проплакать оставшуюся часть ночи. Под утро она все-таки заснула, а проснувшись, обнаружила, что время уже позднее, и, как объявила ей экономка, господин де Сен-Клер уже позавтракал и отправился на прогулку в экипаже.

Сен-Клер, напротив, выспался отлично, никакие мысли не терзали его и, лишь только он проснулся, тут же вспомнил о женщине, так поразившей вчера его воображение. Это привело его в необычайно хорошее расположение духа, так как он ни секунды не сомневался, что добьется своего в отношении жены этого доктора. Да и кто бы смог ему помешать? Он плотно позавтракал, приказал запрячь экипаж, просил передать жене, что отъезжает по делу, и уехал. Прибыв в город, он тотчас же направился во вчерашнюю ресторацию, где, как он и ожидал, уже заседало веселое художественное общество. Приятели вели громкий и жаркий спор о красоте. Все горячо поприветствовали Сен-Клера, усадили его между собой, и Дюруа с Мишло тут же стали осаждать его.

— Решите наш спор! — вскричал Дюруа.

Амели, возбужденная и раскрасневшаяся, ухватила Сен-Клера за руку и рассмеялась:

— Речь идет о женской красоте. В чем смысл женской красоты?

— Нет, не так, — перебил Мишло. — Речь идет о превосходстве женской красоты.

Стараясь высвободиться от накинувшейся на него богемы, Сен-Клер крутил головой и, наткнувшись взглядом на Сен-Жюста, спросил:

— А мадам Дебонне? Она разве не с вами?

— Нет, — коротко и равнодушно ответил тот, увлеченный собственными мыслями.

— С какой стати ей быть тут? — спросил в свою очередь Мишло. — Она почтенная дама и ей нельзя быть среди нас. Но, впрочем, решите же наш спор, выслушайте аргументы сторон!

— С удовольствием. — Сен-Клер был разочарован, и то, что в иной день изрядно позабавило бы его, теперь не внушало интереса.

— Итак, — начал Мишло, — тело женщины есть произведение искусства! — Он поднял кверху указательный палец, пытаясь изобразить собою профессора, читающего с кафедры. — Более того, оно произведение природного искусства, а что может быть совершеннее этого?

— А мужчина кем произведен? — вмешался Дюруа. — Разве не той же природой?

— Ты нетерпелив, мой друг, ты не дослушал моей речи. Но я возражу тебе: тело мужчины есть только произведение природы, женщину же природа лепила с искусством.

— Все ясно, — пробормотал Дюруа.

Сен-Жюст сидел весь красный, потому что Амели, увлеченная забавной полемикой, не забывала время от времени кидать на молодого человека пламенные взгляды.

— Припомните упитанных Венер, — продолжал Мишло, — и козлоногих пьяных и толстых сатиров с тех картин, которыми увешаны все наши музеи. Полная Венера все равно привлекательна. Ее формы и округлый живот наводят на мысль о плодородии, о рождении, о той особой красоте, — Мишло впал в патетику, — пышной, цветущей, дарящей, из которой, в сущности, мы все и появляемся на свет. Толстый же живот мужчины, — игривый его взгляд и указательный палец Мишло ткнулись в Дюруа, который, надо сказать, вовсе не был толстым, — говорит о неумеренных возлияниях и грехе обжорства. Согласитесь, что плодородие гораздо предпочтительнее и, главное, благороднее обжорства и пьянства.

— Поэт… — проскрипел Дюруа. — Наплел…

— Зависть… Это зависть, дружище. — Рот Мишло растянулся в нарочитой улыбке, а рука потянулась похлопать художника по плечу.

Дюруа отодвинулся, всем своим видом выразив собеседнику наигранное презрение, и во всеуслышание произнес:

— Конечно, все дело в твоем хорошем вкусе, Мишло.

— Да, мой вкус может послужить образцом любому! — Тот высокомерно откинулся на спинку стула.

Оба приятеля несколько секунд буравили друг друга взглядами, как два кота по весне.

— Поэтому любая женщина, — прошипел Мишло, — предпочтительнее мужчины.

— Даже будь этот мужчина самим Аполлоном? — ехидно поинтересовался Дюруа.

— Вот никогда я не понимал этого любования мужскими мускулами, бедрами и грудью. Иное дело грудь женщины. В ней есть все: изящество, игра света и тени, теплота, дивная форма… — Мишло повертел пальцами в воздухе. — Отрада всем шести чувствам… Дюруа! Ну, ты же живописец! ТЫ должен понимать это лучше меня!

— При чем же здесь шестое-то чувство? — страдальчески сморщился Дюруа.

— А я предугадываю… Точнее, предчувствую, что она мне подарит. То есть грудь…

— Сластолюбец…

— Мужчина должен быть сластолюбцем! — Мишло замялся. — В какой-то степени, я хочу сказать… Иначе женщина может заподозрить в нем оскорбительную холодность.

— Или дурные наклонности…

— Оскорбительная холодность, пожалуй, хуже всего, — заметила Амели. — Это непростительно!

— Вот-вот. — Мишло обрадовался поддержке. — Не желаю вам, мой друг, когда-нибудь быть заподозренным в холодности, ибо в лице женщины вы обретете тогда врага, худшего из возможных.

— Ты исходишь из собственного печального опыта? — с деланной наивностью округлил глаза Дюруа.

— Ошибаешься, друг мой. Я исхожу из твоего печального опыта, который всегда перед моими глазами!

— Не остроумно!

— Зато верно.

— Господа! — К ним приближался Кавалье. — Кончайте ваши споры. Насчет замка я уже договорился, все улажено.

— Так мы все-таки туда едем? И сегодня? — удивленно спросила Амели.

— Не стоит откладывать! — в разговор вступил Сен-Жюст.

— Ну-у! Уже заторопился, — проворчал Дюруа.

Ему было лень вставать. Он плотно позавтракал, перепалка расслабила его и, говоря честно, он бы лучше сейчас вздремнул. Или, по крайней мере, не сходил бы с этого места.

— Не стоит ли нам увеличить нашу компанию? — вдруг спросил Сен-Клер.

— Каким образом?

— Ваша знакомая, мадам Дебонне… Ей, думаю, было бы интересно отправиться с нами.

— А верно… Мария любит всякое этакое, — сказал Мишло.

— Но с ней надо было говорить заранее… Вряд ли она соберется сейчас, — добавил Дюруа.

— Так не стоит ли нам всем отложить поездку? — спросил Сен-Клер.

— Хорошая мысль… Кстати, было бы неплохо пригласить для компании и мадам де Сен-Клер, — вставил Кавалье.

— Что? Мадам де Сен-Клер? Так вы тут с женой? — Амели громко рассмеялась. — Как мило…

— Я согласен, это мило. Я с удовольствием познакомлюсь с вашей супругой, — сказал Дюруа. — Это всем нам будет приятно. Да и женское общество всегда придаст очарования поездке.

— Марию приглашу я, — заявил Мишло.

— Ну и прекрасно, — завершил Кавалье.

* * *

— Дернул тебя черт сказать про мою жену! — злился Сен-Клер.

— Не упрекай меня. Лучше подумай: ей будет приятно развлечься, и она легче простит тебе твои отлучки, — ответил Кавалье.

— Может, ты и прав. — Сен-Клер задумался. — Но как я смогу объясниться с Марией?..

— Ты все о том же. Поверь, мой друг, тебе никогда не стать ее любовником.

— А я ни капли не сомневаюсь в успехе…

— Ты наивен, если думаешь так, — сказал, посмеиваясь, Кавалье. — Я почти не знаю эту женщину, но уверен, что она тебе не по зубам.

— Вздор!

— Нет, не вздор. Они давно живут здесь, и ни одного слуха, ни одной сплетни… Поверь, это немало. К тому же господин доктор человек решительный. Впрочем, я тебе уже говорил об этом. Сомневаюсь, что его жене припадет охота наставлять мужу рога с тобой. К тому, как я слышал, их тут почитают за идеальную супружескую чету.

— Все эти идеалы не более чем подделка. И тебе это известно не хуже меня. Вспомни Париж, — задиристо заявил Сен-Клер.

— Здесь не Париж, мой дорогой…

— Везде люди одинаковы, да и нравы тоже. Нет разницы, где ты живешь. Все одно попадешься на одну и ту же удочку.

— На это я тебе отвечу так. — Кавалье остановился и обернулся к приятелю. — И в Париже встречаются образцы добродетели, причем образцы подлинные, не поддельные. Стало быть, и в нашем городишке такое возможно. А потому запомни: мадам Дебонне и есть такой образчик. Столь же редкий для провинции, как и для Парижа.

— Добродетель француженки… — усмехнулся Сен-Клер, покачав головой.

— А, да ты не знаешь! Она и не француженка вовсе.

— Как? А кто же?

— Русская, представь себе.

— Русская? — Тут уже Сен-Клеру пришло время остановиться. — Но… Никак бы не подумал… — пробормотал он.

— А в чем разница? — спросил Кавалье.

— Нет! Нет никакой разницы, — твердо заявил Сен-Клер. — Все и везде одинаковы, так что…

— И все же поберегись, Сен-Клер…

* * *

Мишло в тот же день навестил Марию. Лукавый и притом простодушный поэт по дороге к дому старой знакомой припомнил, что года идут, что молодость, увы, не возвратится и что теперь, пожалуй, уже все не то и не так, и даже удовольствия не доставляют той радости, что была когда-то прежде. Припомнились ему беззаботные деньки, проведенные в Латинском квартале, стихи, поиски новых форм, как они любили тогда говорить… Богема, что за слово, что за понятие! Целый мир — талантливый, голодный, живой, веселый, порой злой и несчастный, порой продажный и нерасчетливый… Как весело им было когда-то!

Когда Мишло заявился в гости, Мария была одна. Она угостила старинного приятеля крепким кофе, который тот выпил не без удовольствия и, выслушав приветствия, восторги, воспоминания и предложение о прогулке, улыбнулась:

— Ты вспомнил мою любовь к древним развалинам?

— Да. Ты так часто во времена оные твердила о всяких призраках и видениях, что я не мог этого забыть, — ответил Мишло, приканчивая вторую чашку кофе.

— Насколько я понимаю, поездку организовал Сен-Жюст?

— Да, но еще кое-кто просто спит и видит, как бы заполучить тебя в компанию.

— Дай-ка я угадаю. — Она сделала вид, что задумалась и комически наморщила лоб. — Сдается мне, что это ваш новый друг мсье Сен-Клер… Так?

— Так. Представь себе, у него, оказывается, здесь есть жена. Они живут в поместье недалеко от города. Он совсем недавно женился.

— Бедная мадам Сен-Клер… Интересно было бы с ней познакомиться.

— Зачем? — Мишло недоуменно поднял брови.

— Что она за женщина? Как относится к поведению своего мужа? Может быть, она это все одобряет или нет?

— Я бы не был такого дурного мнения об этой бедняжке. Полагаю, она просто ничего не в силах поделать… — Мишло поставил чашку на стол. — Но помяни мое слово, он еще явится к тебе… И я не удивлюсь даже, если он придет сюда.

— Вот этого мне бы не хотелось…

— Поэтому соглашайся на поездку. И, кстати, пригласи своего мужа от нашего имени.

Мария удивленно посмотрела на него и вдруг усмехнулась:

— Так вот ты куда клонишь… — протянула она. — Хитрец…

— Полагаю, что мсье Дебонне избавит тебя от этого мотылька.

— А если нет? Если затеется ссора, и Сен-Клер выйдет победителем? — Мария поежилась.

— Этого не случится, будь спокойна…

— Хотела бы и я быть так же уверена в этом.

Оба немного помолчали, а затем Мишло вскочил с кресла так, будто его иголкой укололи:

— Так я передаю всем, что ты согласна и убегаю! У меня масса дел!

Она удивленно посмотрела на него:

— Хорошо… Что только у тебя за дела?

— Ах, право! Дел полно. К тому же меня настигло вдохновение и мне срочно нужно уединение, перо и бумага!

— Не хочешь ли остаться здесь? — предложила Мария. — У нас в библиотеке вполне уединенно…

— Нет, мне надо пройтись, поразмыслить…

— Ну, хорошо…

— Так что? Ты согласна на прогулку?

— Да, конечно. — Она пожала плечами.

— Тогда до встречи! — И Мишло испарился в мгновение ока.

— Странно… Очень странно… — пробормотала Мария себе под нос. — Что это опять начинается? Мне бы не хотелось, чтобы пришел конец моей спокойной жизни, а это вполне может произойти…

* * *

Предсказание Мишло не замедлило сбыться. Как только Сен-Клер узнал, что Мария едет с ними (а про приглашение ее мужу Мишло умолчал), то тут же кинулся к ней домой, уверенный, что она согласилась на все это лишь для того, чтобы встретиться с ним. Отчего он вдруг так решил, ведь они виделись всего только раз? Впрочем, он не был уверен в своем успехе, а потому решил подготовить почву, как он говорил сам себе, и нанести визит этой женщине. По пути к дому Дебонне Сен-Клер репетировал собственную речь, воображал себе бог знает что и в конце концов так распалил себя, что, войдя в гостиную и увидев Марию, он едва дождался, когда уйдет горничная, и стал говорить безо всякого логического перехода:

— Госпожа Дебонне… Дорогая моя госпожа Дебонне…

Сен-Клер, не сводя глаз с Марии, медленно приближался к ней, гипнотизируя ее взглядом на манер удава:

— Если бы вы знали, как я скучал без вас…

— Что это с вами, мсье Сен-Клер? — Мария невольно попятилась.

— Та встреча, та незабываемая встреча не дает мне покоя ни днем, ни ночью… Я очарован вами!

— Что за вздор! — Она усмехнулась. — Так не бывает.

— Бывает! В жизни все бывает!

Мария вздрогнула. Эти слова напомнили ей точь-в-точь такие же, какие она услышала когда-то от своего мужа. Тогда речь шла почти о том же… Но Андре хотел спасти ее, а Сен-Клер просто хочет удовлетворить страсти.

— Я люблю вас! — продолжал меж тем Сен-Клер. — Я полюбил вас с первого момента нашей встречи, с первого взгляда… Вы так не похожи на других…

Мария была ошеломлена и этими словами, и собственными мыслями и воспоминаниями. Она даже не заметила, как отворилась другая дверь, ведущая в гостиную, как кто-то остановился там и внимательно прислушивался к происходящему.

Она попыталась остановить Сен-Клера, но он пресек ее возражения:

— Дайте мне сказать… Я хочу, чтобы прежде, чем вы ответите мне, вы выслушали бы меня. — При этом он схватил ее за руку, и это показалось Марии настолько неприятным, что она вырвала у него руку.

Сен-Клер говорил довольно долго: объяснялся в любви, говорил, как счастлив, что она согласилась ехать к этому замку, уверял, что сразу понял — это только потому, что она хочет увидеть его… Они проведут время вместе, все будет прекрасно…

Сен-Клер был красноречив, бесшабашен, обаятелен, да просто красив… Страсть придала ему блеска и красноречия. Он убеждал ее в том, что и ей нужна страсть, любовь и что только он может дать ей ни с чем не сравнимые переживания души и тела. Что она хоронит себя здесь, в провинции, будучи замужем за человеком, не достойным ее…

— Не говорите так о моем муже! — тихо, но твердо произнесла Мария. — Не вам судить, кто кого достоин. Вы не знаете нашей жизни. Так не берите же на себя смелость делать подобные утверждения.

Но остановить Сен-Клера было почти невозможно. И тут Мария опять, второй раз за последние полчаса, слушая все эти слова, начала припоминать. Она уже слышала все это однажды: и о восторгах любви, и о «ни с чем не сравнимых переживаниях тела и души», и вот так же стояли перед ней на коленях и уговаривали, и ей хотелось верить, что все это правда, и она поддалась на эти уговоры. И последовавшая за тем жизнь, унизившая се, и разочарование в «неземной» страсти и те месяцы, которые потребовались для того, чтобы — нет, не забыть, — а хоть отчасти изгнать ту жизнь. В мужчине, стоявшем перед ней, она прочла с необычайною ясностью ту же историю, что сочинил для нее когда-то Арманьяк, ту же ложь и то же предательство. И от этого ей вдруг стало так мерзко, так противно, ее охватило отвращение от собственной былой глупости, от собственной слабости, от низкого желания вновь поддаться этим уговорам, от самой возможности повторения того, что было. Она испугалась, по-настоящему испугалась того, что прошлое может вернуться, ворваться в ее жизнь и ничего нельзя будет сделать. «Разорвать порочный круг!» — крикнул кто-то в глубине ее сознания. Ее охватывал ужас от этого фатализма, оттого, что ей показалось роком — такая жизнь и такие мужчины на ее пути.

Если бы Сен-Клер взглянул ей в лицо, то увидел бы, как расширились ее глаза, как в них промелькнул страх, как лицо ее исказило отвращение, как она безмолвно покачала головой, будто отрицая что-то.

— Нет, нет! — пробормотала Мария.

Сен-Клер очнулся.

— Что?.. — спросил он, остановившись в рассуждениях.

— Нет! Никогда! Прекратите! — Ее щеки пылали, и она прижала к ним руки, чтобы немного остудить. — Неужели вы не понимаете? Я не хочу видеть вас и не желаю слышать всего этого… Мне не нужна ваша страсть.

— Но я люблю вас! — воскликнул он снова.

— Вы не любите меня… Подумайте, у вас есть жена. — Мария посмотрела ему в глаза. — Любите ее и оставьте меня!

— Но мы можем подарить друг другу наслаждение. — Сен-Клер приблизился к ней, делая попытку обнять ее, — потому что…

— Хватит! — Мария со злостью оттолкнула его. — Наслаждение — это пустота. Оно убивает!

— Что? — Сен-Клер был изумлен.

— Да, запомните это. Быть может, вам это пригодится… От наслаждения ничего не остается, когда оно заканчивается. А для жизни — для настоящей жизни — этого слишком мало. А теперь уходите.

— Нет!

— Немедленно… — тихо прибавила Мария.

Тот был ошеломлен. Он, не найдясь совершенно, что ответить на такой решительный отпор, немного постоял, а затем молча ретировался, решив про себя попытать непременно счастья в другой раз.

Мария в изнеможении опустилась на кресло и положила голову на ладони. Она хотела заплакать, но не смогла выдавить из себя ни единой слезинки.

— Успокойся…

Мария вздрогнула и обернулась. Сзади стоял Андре, его руки лежали на ее плечах. Она слабо вздохнула и прижалась щекой к его руке:

— Я люблю тебя… Я никогда так этого не понимала, как понимаю теперь.

— Я тоже люблю тебя. — Андре опустился перед женой на колени. — Никто не в состоянии ничего изменить в нашей жизни, если мы сами этого не захотим… Поверь мне… Этот человек, да и любой другой, не причинит тебе вреда, если ты сама только не проявишь слабости. А ты ее не проявишь, я знаю. Верь мне!

— Да, я верю… — тихо ответила Мария.

— Вот и славно…

5

Постоянные отлучки мужа, его равнодушие и пустые отговорки какими-то делами довели Жюльетту до полного отчаяния. Но последней каплей стал разговор с супругом, который состоялся в тот самый день, когда Мария прогнала Сен-Клера. Жюльетта ничего этого не знала, а потому дурное настроение мужа еще более поразило ее. Она, как и обычно, прождала его почти полночи. Едва Сен-Клер вошел в дом, как жена окликнула его:

— Арман!..

— Что? Ты опять не спишь? — В голосе Сен-Клера прозвучал сдержанный гнев.

— Но я ждала тебя… Я волновалась… — Голос Жюльетты задрожал.

— Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не ждала меня. В конце концов, у меня могут быть дела! Важные дела, которые задерживают меня!

— Но, Арман…

— Или ты, может быть, подозреваешь меня в чем-то? — Сен-Клер перешел в наступление.

Он подошел к жене и взял ее за плечо:

— Ступай к себе!

— Арман, ну что ты…

— Жюльетта, я прошу тебя раз и навсегда оставить меня в покое! — вскричал Сен-Клер в раздражении.

— Ты… ты совсем не любишь меня… — прошептала Жюльетта, на глазах ее показались слезы. — И мне больно! Ты делаешь мне больно!

— Прости меня… — пробормотал он, убрав руку с ее плеча. — Я не хотел. Но пойми, что ты меня злишь страшно своими ожиданиями, допросами…

— Но я вовсе не допрашиваю тебя! Я волновалась, я… Разве ты не понимаешь, что мне плохо! Ты совсем бросил меня здесь… Я одна, у меня нет друзей, нет никакого общества, а ты… — Жюльетта заплакала.

Сен-Клер поморщился: его страшно утомила эта сцена, эти слезы и упреки. Жена вообще казалась ему досадной помехой. Теперь ему хотелось думать о Марии, об их объяснении и о том, что еще надо предпринять для того, чтобы завоевать ее благосклонность. Конечно, он должен был больше времени уделять жене, но где было взять это время? Все оно уходило на приятелей, на развлечения, на поездки. Жюльетта была обузой, которую его вынудили на себя повесить обстоятельства и желание поправить свое финансовое состояние.

— Я прошу тебя: ступай в постель… — утомленно пробормотал Сан-Клер.

Жюльетта ничего не ответила, она только молча отвернулась и ушла прочь.

* * *

Огромная замковая зала, наполненная людьми, была освещена красноватым пламенем камина и десятком свечей. Под дубовой балюстрадой расстилался празднично украшенный обеденный стол, за которым собралась добрая сотня гостей.

Все были очень богато одеты.

— За короля Франциска Первого! Наш первый тост! — поднял кубок кто-то из гостей.

— За короля Франциска! — послушно взметнулись вверх кубки.

Мужчина, сидевший во главе стола, поднялся и грубо поднял на ноги женщину, сидевшую рядом с ним. Он протянул ей кубок и принудил ее отпить из него. С необыкновенной роскошью одетая, блистающая гранями драгоценных камней, но страшно бледная молодая женщина повиновалась.

Стены замка отражали громкий смех гостей, звон кубков и ножей, треск камина и собачий лай. Вино лилось рекой. Пальцы молодой женщины, украшенные богатыми перстнями, крепко сжимали кубок, а глаза ее тревожно смотрели по сторонам. Потом мужчина велел ей сесть, и она опустилась на свое место.

Сидевшая с другой стороны от мужчины молодая цыганка кинула злобный взгляд на молодую женщину. Но тут же ее взгляд погас и перешел на мужчину, который склонился к ней. Мужчина обнял се за талию и поцеловал в губы. Она сладострастно ответила ему, а молодая женщина побледнела и отвернулась.

В камине ярко вспыхнул огонь, за окном началась гроза, но все это потонуло в криках пирующих в зале гостей…

* * *

На следующее утро Жюльетта проснулась и почувствовала такую слабость, что не в состоянии была подняться с постели.

В комнату пришла горничная, раздвинула занавески на окнах и взглянула на хозяйку:

— Мадам, вы плохо себя чувствуете? — лицо служанки было испуганным.

— Нет, с чего ты взяла? — Но Жюльетта и сама удивилась тому, как слабо звучал ее голос и с каким трудом далась ей эта фраза.

— Вы так бледны…

— Это ничего… А господин де Сен-Клер… Он дома? — запинаясь, спросила молодая женщина.

— Нет, мсье уехал рано утром по делам…

— А-а… — протянула Жюльетта. — Люси, принеси мне кофе сюда, пожалуйста.

Горничная вышла, но, когда она вернулась, Жюльетта, вдохнув кофейный аромат, поняла, что не сможет выпить ни глоточка. Должно быть, она стала выглядеть еще хуже, так как Люси всплеснула руками и выбежала из комнаты, призывая мадам Леблан.

Экономка поднялась в комнату хозяйки и сразу же, не терпящим возражений тоном сказала, что посылает за врачом.

В людской, в которой и так не стеснялись сплетничать о хозяевах, разговоров стало еще больше. Люси причитала, жалея бедняжку-госпожу и всячески понося ее мужа, конюх Жером, как мужчина, считал свои долгом поддержать хозяина; а экономка пыталась навести порядок и заставить всех работать.

— Как ты можешь, Жером! — вскрикивала Люси. — Как можешь ты защищать хозяина!

— От такой бледной и печальной жены любой муж сбежит!

— Несчастная хозяйка не была бы такой печальной, если бы ее муж больше времени проводил подле нее! Ведь они ни разу ни одного вечера почти вместе не провели!

— Не стоит вам судачить об этом, — строго заметила мадам Леблан. — Ступайте-ка по своим делам!

* * *

— Ну, сударыня, нельзя же так изводить себя… Это все ваши нервы, — эти слова, произносимые спокойным, чуть приглушенным голосом, действовали очень ободряюще.

Жюльетта отерла слезы с глаз.

— Вот, это правильно. — Доктор, улыбаясь, смотрел на нее. — Постарайтесь привести себя в хорошее настроение и не нервничать по пустякам. Я дам вам успокаивающей настойки, а больше ничего и не понадобится. Вы красивы, молоды и здоровы, и ничто не должно огорчать такую очаровательную юную даму.

Я здесь совсем одна, — внезапно тихо произнесла молодая женщина.

Доктор Дебонне, а это был именно он, помолчал. Затем ответил:

— Вам надо завести знакомства и не быть здесь одной целый день. Ведь ваш муж, как я понимаю, не может составить вам компанию?

— Нет… Не может…

Жюльетта уже почти доверяла незнакомому человеку, который так доброжелательно говорил с ней.

— У вас здесь есть знакомые, друзья? — спросил доктор.

— Нет, никого нет…

— Тогда позвольте вам предложить свою компанию на первый раз. К тому же с доктором всегда полезно поддерживать хорошие отношения!

Оба рассмеялись. У Жюльетты впервые после ее приезда сюда стало легко и спокойно на душе.

— К тому же осмелюсь предложить вам познакомиться с моей супругой.

— Да, с удовольствием. — Жюльетта необычайно оживилась.

— Госпожа Дебонне будет рада составить вам компанию.

— Но разве это может быть ей интересно? — Жюльетту вдруг смутила смелость такого заочного предложения дружбы.

— Насколько мне известно, у Марии… То есть у моей жены, не очень большой круг общения. Она порой скучает в одиночестве, ведь моя работа, сами понимаете, предполагает частые отлучки. А вы непременно ей понравитесь.

— Но почему вы так уверены?

— Я хорошо знаю свою жену и теперь знаю вас… Конечно, значительно менее, чем ее. Но что-то мне подсказывает — вы достойны самого доброго расположения. Вы понравитесь друг другу, я уверен. — Дебонне улыбнулся.

— Я благодарна вам, доктор… Вы подняли мой дух, и я готова подняться и продолжать жить дальше.

— Ну, вот и отлично. Ваши слова радуют меня, будьте так же веселы и впредь.

— А когда… Когда… — Жюльетта запнулась.

— Вы хотите спросить, — лукаво начал Дебонне, — когда сможете познакомиться с моей женой?

— Да, — покраснела она.

— Полагаю, что скоро… — доктор поднялся, собираясь уходить. — Так скоро, как вы сами этого пожелаете.

— А если сегодня или… или завтра? — робко спросила она.

— Насчет завтра — вполне удачная мысль. Так что до завтра, мадам де Сен-Клер. Позвольте же мне теперь откланяться и надеяться, что весь остаток дня вы проведете в более приподнятом состоянии духа. А завтра госпожа Дебонне навестит вас и привезет вам успокаивающую настойку.

— Но не сочтет ли она это дерзостью? — взволновалась вдруг Жюльетта. — Ведь мы вовсе не знакомы, а она должна будет привести мне лекарство. Это как-то неловко…

— Уверяю вас, что тут нет никакой неловкости. Полагаю, моей жене приятно будет нанести вам визит и привести вам лекарство. Это будет, надо сказать, исключением, но не неприятным, — успокаивающе заметил Дебонне.

— Да. Я с нетерпением буду ждать завтрашнего дня! — услышал он в ответ.

Едва Дебонне ушел, Жюльетта поднялась, оделась, посидела на веранде, потом у нее проснулись волнение и аппетит, каких она давненько не испытывала. Молодая женщина пообедала и даже развеселилась. Ожидание нового знакомства, приятной встречи взбодрило ее, придало ей сил, подняло настроение, и Жюльетта с трудом заснула тем вечером.

* * *

Долгожданное знакомство состоялось. Маша, узнав о бедственном положении мадам де Сен-Клер, не замедлила выказать свое желание познакомиться с нею. На следующий же день доктор и мадам Дебонне посетили уединенную виллу, и дамы были весьма очарованы друг другом. Жюльетту привлекли спокойная уверенность и доброжелательность мадам Дебонне, а Марии пришлись по душе простодушие и наивность мадам де Сен-Клер, редкие качества для светской дамы. Одна была старше другой на десять лет. Младшую — Жюльетту — бессознательно тянуло к старшей и уверенной в себе Марии. Она чувствовала, что может узнать и научиться многому от этой очаровательной, с первого взгляда покорившей ее женщины. Жюльетта была решительно настроена на дружескую любовь по отношению к мадам Дебонне. Мария, со своей стороны, хотела ближе узнать жену человека, который объяснялся ей в любви. Ей хотелось понять, что же это за молодая женщина, которую так легко бросил муж. И, увидев перед собой совсем еще юную, растерянную, слабую и жаждущую внимания и дружбы женщину, Маша будто бы увидела саму себя. Такой, какой она была очень давно, но все же была. Она искренне расположилась всей душой к Жюльетте, и не прошло и десяти минут, как первая неловкость отошла в прошлое и вот они уже говорили обо всем, как старые подруги.

За несколько дней дружба их укрепилась так, как это только было возможно. И стало ясно, что лучшего укрытия от посягательств Армана де Сен-Клера, Мария найти не могла. За те несколько визитов, что она успела нанести своей новой знакомой в одиночестве и в сопровождении супруга, она ни разу не встретила господина Сен-Клера в его собственном доме. Казалось, он успешно избегает общения с собственной женой. Мария успела заметить, что отсутствие мужа порой повергает Жюльетту в отчаяние. Несколько раз та порывалась поведать свои горести, но все никак не могла решиться обременить чужого человека своими печалями. Мария прекрасно понимала желания Жюльетты, но не спешила вызывать ее на откровенность и, уж конечно, ни словом не обмолвилась о том, что знакома с господином де Сен-Клером. И несмотря ни на что, обе женщины успели привязаться друг к другу за ту неделю, что были знакомы. Сен-Клер был не в курсе того, что его жена и его предполагаемая пассия так тесно сошлись, иначе вряд ли бы он отсутствовал дома.

Через несколько дней, возвращаясь домой, де Сен-Клер увидел экипаж доктора рядом с крыльцом своей виллы. Мысленно чертыхнувшись, он пытался сообразить, что же произошло. Затем, придя к выводу, что понадобились профессиональные услуги доктора Дебонне, Сен-Клер слегка встревожился, взбежал на крыльцо и вошел в гостиную. Надо отметить, что представшая его взору картина потрясла Сен-Клера до глубины души. В гостиной, на мягких креслах, рядом с его женой расположились Мария и ее муж. Арман был изумлен. Всю неделю он тщетно искал свидания с этой женщиной, а она тем временем преспокойно проводила вечера у него дома в компании его жены. Всегдашняя самоуверенность взыграла при мысли о том, что Мария, несмотря на всю холодность их последней встречи, делает всё это ради того, чтобы искать свидания с ним. Он мысленно посетовал на собственную опрометчивость, благодаря которой отсутствовал дома целыми днями, но тут же решил исправить упущение. Он вошел в гостиную и весело приветствовал собравшихся.

Жюльетта радостно вспыхнула и поднялась ему навстречу. Доктор поздоровался с ним довольно сдержанно, а Мария, не подав руки, коротко кивнула головой.

Сен-Клер, ничтоже сумняшеся, начал разговор с комплиментов гостье, не заметив, какое это произвело впечатление на его жену и на саму Марию.

Перебив пространный комплимент Сен-Клера на полуслове, Мария обратилась к нему:

— Господин де Сен-Клер, мне помнится, наши общие знакомые предлагали пикник в окрестностях развалин местного замка.

— Да, верно. Я рад, что вы вспомнили.

Мария повернулась к Жюльетте:

— Уверяю вас, это было бы довольно интересно и пошло бы на пользу веем нам. Мой муж уверяет, что прогулки на свежем воздухе чрезвычайно полезны для здоровья.

При этих словах она посмотрела на мужа и нежно улыбнулась ему.

Сен-Клер поморщился оттого, что Мария обратилась к его жене, чего он вовсе не ожидал, да еще эта улыбка, адресованная мужу…

— Я бы с удовольствием отправилась на такую прогулку, — тем временем ответила Жюльетта.

— Так решено! Мы не откажем себе в этом удовольствии! — резюмировала Мария.

— Дорогая, — начал Сен-Клер, обращаясь к жене, — но ты последнее время была нездорова, может быть, тебе не стоит предпринимать такое путешествие?

— Ну что вы, разве это путешествие. — Дебонне улыбнулся. — А что касается здоровья, то мадам де Сен-Клер теперь вполне хорошо себя чувствует.

— Значит, мы рассчитываем на ваше общество, — сказала Мария. — Более того — не поедете вы, так и я не поеду, — решительно прибавила она.

Жюльетта вспыхнула при этих словах от удовольствия и заулыбалась.

Через полчаса гости не спеша откланялись, и хозяева любезно проводили их к экипажу. Выбрав момент, Сен-Клер, предложивший руку Марии, отстал от впереди идущей пары и шепнул на ухо спутнице:

— Я знаю, для чего вы здесь, и, поверьте, меня это восхищает.

— Что вы имеете в виду?

— То, что вы пришли сюда ради нашего свидания, разве это не так?

— Ваша самоуверенность не знает границ, — ошарашенно проговорила она вполголоса, в душе замерев от недоумения и негодования.

Сен-Клер пожал ее руку:

— Это не самоуверенность, это любовь…

— Вздор, вы и понятия не имеете о том, что такое любовь. — Мария отняла у него свою руку. — Я прошу не истолковывать мой визит столь превратно.

— Как я не могу придавать значения…

— Перестаньте, — перебила она Сен-Клера. — Я была тут ради вашей жены, и, признаться честно, мне искренне жаль ее. Она нравится мне, и я не собираюсь портить ей жизнь нашей связью.

Тут Мария ускорила шаг и приблизилась к мужу. Они оживленно распрощались, причем Сен-Клер, хотя и несколько смутился, но все же не переменил своего убеждения и все так же считал, что слова и поведение Марии не более чем игра, направленная на то, чтобы разжечь его интерес.

6

Утром прекрасного дня по дороге к замку NN двигалась веселая кавалькада из двух экипажей и нескольких верховых. В первом экипаже восседали, хохоча на всю округу, Кавалье, Мишло и Амели Дебре, за ними следовали две супружеские пары: Дебонне и де Сен-Клер. А Дюруа с Сен-Жюстом, изредка переговариваясь то с теми, то с другими, ехали верхом.

Сен-Клер решил во что бы то ни стало добиться от Марии ответа на свои чувства и только ради этого сегодня ехал в экипаже, сидя рядом со своей женой и изо всех сил разыгрывая примерного супруга. Он инстинктивно чувствовал, что перед Марией должен предстать в выгодном свете, что только это позволит привлечь ее внимание. Он с досадой наблюдал, как рука Марии покоилась в ладони ее мужа, как они переглядывались, обмениваясь впечатлениями. Сен-Клер едва мог выносить уверенность доктора и ее любезные реплики, которыми она обменивалась с Жюльеттой, а иногда и с ним самим. Между ними будто ничего не произошло, будто не было сказано никаких слов, она упорно не хотела замечать этого человека, но тем самым еще больше подстрекала его желание.

Жюльетта, напротив, была исключительно весела и довольна и не замечала никакого напряжения, невольно установившегося между Марией и Сен-Клером. К тому же ее необычайно радовала веселая компания, восхищенные взгляды Сен-Жюста и вообще вся атмосфера этого дня. После унылого вынужденного затворничества поездка к развалинам замка в большом обществе была сродни королевскому балу.

На дорогу к NN ушло не более часа и, когда замок показался вдали, художники издали крик восхищения и приветствия древним развалинам. Дюруа тут же, едва успев выпрыгнуть из коляски, схватился за карандаш. Мишло улегся на траву, достал блокнот и принялся что-то бормотать себе под нос, сосредоточенно хмуря лоб, а Кавалье начал с энтузиазмом втолковывать Амели, что неплохо бы посетить развалины, но только вдвоем, чтобы не вспугнуть привидений, которые, несомненно, обитают в этом древнем жилище. Молодой Сен-Жюст предложил дамам, а в первую очередь мадам де Сен-Клер, которой он проворно помог выйти из коляски, устроить пикник и предложить небольшой завтрак тем, кто теперь так бурно восторгается пищей духовной, но, без сомнения, через час-другой взыскует к пище телесной.

Через некоторое время, вдоволь налюбовавшись, наговорившись и насмеявшись, компания разбилась на пары, тяготевшие к душевной беседе друг с другом или просто к отдыху. Художники в компании Кавалье, развалившись на траве, приносили дары Морфею, Дебонне задумчиво разглядывал набросок замка, придирчиво сравнивая его с оригиналом, Мария с Жюльеттой решили немного прогуляться и поговорить, предоставив Сен-Жюсту возможность издали печально любоваться мадам де Сен-Клер, так поразившей его воображение с первого взгляда. Ну а сам Сен-Клер, еле сдерживая раздражение, вынужден был развлекать мадемуазель Дебре, вместо того, чтобы следовать за предметом свои желаний. Но все теперь было против него: муж Марии, его собственная жена Жюльетта (дурочка Жюльетта, как в сердцах довольно часто он называл ее про себя), а также несносная Дебре, принявшаяся заигрывать с ним.

Две женщины некоторое время совершенно безмолвно прогуливались рядом, шаг за шагом углубляясь в прозрачную рощу и поддаваясь обаянию уединения. Затем, мало-помалу, они начали разговор, и Жюльетта не заметила, как стала поверять Марии свои сердечные тайны. Она рассказывала ей о своей любви к мужу, о его небрежении, о своем ожесточении к нему, которое с каждым днем делалось все сильнее. Но при всем том Жюльетта умудрялась оставаться трогательной девочкой, не умевшей найти выход из создавшегося положения.

— Я не могу любить его так, как любила прежде, но и не могу оставить его… И я не знаю, что мне теперь делать… Но более всего я хочу понять, почему он разлюбил меня?

Мария некоторое время молчала, пытаясь собраться с мыслями, а потом ответила:

— Боюсь, что он никогда не любил вас так, как вы о том думали. Мне очень жаль…

Они остановились, и Жюльетта повернулась к Марии:

— Почему вы так думаете? Я говорила вам: он был ласков со мной, нежен, страстен…

— Дорогая, вы еще, в сущности, совсем дитя и в вас говорит недостаток жизненного опыта. Вы не видите пока различия между любовью настоящей и тем, что вполне может иногда заменять ее, то есть различия между истинной любовью и минутной страстью. Этим многие грешат.

— И что теперь делать?

— Теперь? Жить… Возможно — жить как и прежде, а возможно, что-то изменить. Вы должны сами для себя решить это. Но один совет я могу вам дать: ничего не делайте из мести или от ожесточения. Этим вы только себя погубите, но ничего путного не добьетесь. Поверьте, я знаю о чем говорю…

Между тем за разговором дамы вернулись к месту пикника и, представший их глазам Сен-Клер, сразу рассеял желание продолжать беседу: завидев их еще издалека, он покинул Дебре и чуть не со всех ног кинулся к ним. Мария всем своим видом изъявила неудовольствие, однако ни столь явное выражение чувств, ни присутствие жены не остановило пылкость де Сен-Клера.

— Мадам Дебонне! Смею ли заметить, что прекраснее вас дамы здесь не найти. Я наблюдал, как вы обе прогуливались, — Сен-Клер посмотрел на жену, — и могу сказать, что это было дивное видение.

Мария усмехнулась:

— Но вы же, кажется, наблюдали за нами обеими?

Она перевела взгляд на Жюльетту, которая при первых словах мужа закусила губу и побледнела.

— Неужели вы ничего не скажете относительно другой дамы? По моему разумению, мадам де Сен-Клер представляет собой гораздо более заманчивое зрелище, — продолжила Мария.

— О да… — захлопотал Сен-Клер, — дорогая! Но я никак не предполагал, что ты нуждаешься в моем одобрении. — Он рассмеялся. — Ты моя жена и этим сказаны все мои комплименты! — Он галантно склонился к руке жены и поцеловал ее, заметив, как та вдруг раскраснелась.

— К тому же мне показалось невежливым делать комплименты тебе… Согласись, что гости заслуживают больше внимания хозяев, чем домочадцы.

— Разве я ваша гостья? — Мария пожала плечами. — Мне так не показалось…

— О, я понимаю, что ты хотел сказать, — вступила в разговор Жюльетта. — И ничуть не обижаюсь. — Она подняла глаза на мужа. — Мадам Дебонне и впрямь исключительно хороша собой, и я очень к ней привязана. А поэтому комплименты ей никак не могут оскорбить меня. Они меня могут только радовать, — сказала с улыбкой кроткая Жюльетта.

— Вот истинное благородство, дорогая! — вскричал Сен-Клер.

— А я с этим не согласна. Нельзя делать комплименты одной даме в ущерб другой. — Мария усмехнулась. — Это не по-рыцарски…

— А я не соглашусь с вами, — с энтузиазмом заявил Сен-Клер. — И поступлю так, как мне велит моя дорогая супруга! — нагло заявил он, взяв Жюльетту под руку и став рядом с ней напротив Марии.

— Боритесь, мадам, — заметила та. — Не идите на поводу у мужа…

— О, я была совершенно искренна, когда говорила о моей к вам привязанности и меня ничуть не задевает восхищение вами.

Мария нахмурилась. Ей это решительно не нравилось. Если бы Андре, ее собственный муж, стал бы делать при ней комплименты другой особе, то се бы это сначала удивило, потом разозлило, а потом она бы высказала мужу все, что считает нужным, и вовсе не так кротко!

«Стоит сказать об этом девочке, — мелькнуло у нее в голове. — Но после…»

А Сен-Клер между тем сказал, склонившись к жене:

— Повинуюсь тебе, дорогая! — и бросился расточать комплименты мадам Дебонне, совершенно не обращая внимания на то, как изменилось лицо Жюльетты при его словах. Однако Мария довольно умело его остановила, перевела разговор в другое русло заметив, как ее приятельница оживилась при этой явной демонстрации нерасположения к Сен-Клеру.

— О чем вы спорите? — подошел к ним неспешным шагом Дебонне.

«Ну наконец-то!» — не без негодования подумала про себя Мария.

Муж подметал ее нахмуренные брови и гневный взгляд, брошенный на него, усмехнулся и, подойдя к Марии, взял ее руку в свою, по примеру четы Сен-Клер, которые стояли рука об руку.

— Так что за причина бурного спора? Признаться, я издали услышал вас.

— Мы говорим о комплиментах, — сухо ответила Мария.

— Что же именно? — Дебонне посмотрел на Сен-Клера.

Сен-Клер замялся, не находясь вдруг, что бы такого ответить. Ответила Жюльетта:

— Мой муж восхищался красотой и любезностью госпожи Дебонне.

— Вот как? — Дебонне приподнял брови. — Что же… Мне это лестно. Любому мужчине льстит, когда красотой его спутницы восхищаются. Это добавляет цены ему самому. — Он усмехнулся. — Позвольте же и мне сделать ответный жест и заметить, что вы, госпожа Сен-Клер, очаровательны и умны. И мужчина, владеющий вами, должен ценить свое счастье и опасаться, что может его лишиться.

При этих словах Жюльетта покраснела и опустила голову. Сен-Клер прикусил губу.

«Вот чертов доктор! Что это ему вздумалось отпускать комплименты моей жене? Не иначе в порядке ответной мести… Ну, ничего. Мне тут опасаться нечего», — подумав так, он усмехнулся и блеснул глазами.

— Никогда не думала, что в обществе есть такое обыкновение, — заметила вдруг Жюльетта, которая редко бывала в обществе до замужества и не успела понять его привычки и обычаи.

— Что именно? — спросил Дебонне.

— То, что полагается делать комплименты любой даме, но только не своей жене.

«Ай, девочка! Да она не так проста!» — мелькнуло в голове у Марии.

А Дебонне, услышав такие речи, расхохотался.

— Дорогая мадам де Сен-Клер! Вам стоит почаще бывать в обществе… Вы произведете там переворот, в этом нет никаких сомнений! — воскликнул он, не переставая смеяться.

Мария тоже рассмеялась, заразившись этим весельем мужа. А тот обнял ее за плечи и прижал к себе. Она прильнула к нему щекой, в одно мгновение ослабев и помягчев, и не заметила, какой злостью блеснули глаза Сен-Клера. Этот инцидент ободрил ее и успокоил.

Тут, увидев этакое оживление, вся компания встрепенулась, поднялась, и постепенно собралась вместе, так что Мария имела возможность покинуть Сен-Клера, не проявляя невежливости, и присоединиться к мужу и остальной компании. Отдых пошел всем на пользу, и тут же высказалось пожелание посетить собственно развалины и тщательнейшим образом их осмотреть.

— Я теперь имею непреодолимое желание пугать местных сов и привидений, — заявил Дюруа. — Я сыт, я выспался и теперь мне ничто не страшно и я вполне способен на подвиги.

— Кто знает, любезный Дюруа, — в тон ему ответил Мишло, — а вдруг там тебя ожидает необыкновенное приключение?

— Какое именно, друг мой?

— Может, в сем замке, — еле сдерживаясь от смеха начал Мишло, — томится прекрасная дама, ждущая своего освобождения, которое принесет с собой именно такой прекрасный принц, как ты, мой милый проказник Дюруа…

— Вы, должно быть, насмехаетесь надо мной? — деланно нахмурился Дюруа и уперся руками в бока.

— Как можно, я совершенно серьезен!

Общий смех довершил дело и все бодро отправились к замку.

7

…мириады лет тому назад, когда я был охотником, я видел ее в лесах пантерой: вспомнила ее душа моя…

И. Бунин

Замок NN и в самом деле был исключительно живописен. Каменные стены, кое-где совершенно обрушившиеся, были увиты нежными зелеными побегами. У подножия росли цветы и травы, особенно много было роз, облюбовавших место у боковых башен. В проломах окон виднелись молодые деревца, а во внутреннем дворе раскинул ветви великолепный старый дуб. Рядом с замком некогда был ров, который уже давно засыпали, однако остатки подвесного моста все еще были сохранены. Да и сама центральная часть замка находилась в относительном благополучии. Всезнающий Кавалье сообщил, что замок был разрушен еще во времена Робеспьера и с тех пор и находится в столь плачевном состоянии, привлекая, однако, многочисленные толпы любителей старины и разного рода мистиков. Он рассказал, что несколько лет тому назад замок посетили спириты. Они якобы вызывали некий дух, после чего один из приехавших упал в лестничный провал замка и упокоился на местном кладбище. Естественно, что сей печальный инцидент был приписан влиянию злого духа. Рассказ этот вызвал у всех приступ веселого смеха и взрыв энтузиазма, благодаря которому господа чуть не бегом ворвались в тишину старого замкового двора.

Седое время, спокойно смотревшее на людей из бойниц и окошек, все-таки произвело впечатление на неугомонную публику. Болтовня затихла, и компанией овладело смущение, будто они без спросу влезли в чужой дом. Оправившись от первого, немного мрачного впечатления Дюруа заявил:

— Согласен… Место это весьма и весьма напоминает обиталище призраков и мрачных духов. Немудрено было тут испугаться и свалиться с лестницы.

— А по-моему, напротив, — нет здесь ничего мрачного. Просто старое спокойное место, которое мы потревожили, — сказала Мария, медленно пройдясь по двору. — Когда-то здесь жили люди и происходило все то же самое, что происходит теперь с людьми: они любили, ненавидели, рождались и умирали… А вам немного страшно оттого, что мы живем совсем иначе и эта старина нам непривычна.

— Нет, тут все же что-то есть, — вполголоса возразил Мишло. — Что-то странное…

Его со всем пылом поддержали Сен-Жюст и Жюльетта. Молодая женщина уже некоторое время опиралась на его твердую руку, и ей почему-то хотелось быть согласной с мнением молодого человека.

— Я поддержу супругу, — сказал Дебонне.

— Ну конечно, вы практик, вы врач. Мистика вам не свойственна, — заметил Дюруа.

— А кто бы захотел пойти к врачу, который стал бы излечивать не лекарством, а заклинаниями? Уж точно не я, — сказала Амели.

Все дружно рассмеялись.

— Я тоже не верю во всякую мистическую чушь, — продолжил тему Сен-Клер. — Ничего здесь нет. Мне близок здоровый взгляд на предметы. Как и вам, мадам Дебонне. — Он сделал легкий поклон в сторону Марии.

— Я вовсе не отрицаю мистику. Напротив, я считаю что мистики и разного рода чудес предостаточно в нашей жизни. — Мария улыбнулась и взяла мужа под руку. — Я просто сказала, что именно тут, в этом месте, нет ничего загадочного.

— Да что мы все рассуждаем, — воскликнул Кавалье, — есть мистика, нет мистики… Давайте наконец войдем в замок и посмотрим, что там есть на самом деле, а чего там нет и быть не может.

Кавалье предложил руку Амели, и они первыми вошли под своды старых развалин, а за ними и остальные.

Взгляду вошедших представились каменные стены огромного зала. У противоположной от входа стены располагался камин довольно внушительного вида, в очаге которого во весь рост мог бы поместиться человек. Из зала вело несколько разных коридоров. Тут решено было разделиться и исследовать каждый коридор в отдельности.

Сен-Клер, не растерявшись, предложил руку Марии и вознамерился идти направо. Она, усмехнувшись, ответила согласием на его предложение и приняла руку Сен-Клера, но тут же, обернувшись к Жюльетте, сказала:

— Мадам де Сен-Клер, составьте и вы с господином Сен-Жюстом нам компанию.

Сен-Клер нахмурился оттого, что планы его нарушились, однако тут же воспрял духом, полагая, что это даже к лучшему. С ними все равно бы кто-нибудь увязался, а от Жюльетты избавиться легче, чем от кого-нибудь другого. К тому же она не позвала с собой мужа, стало быть… И Сен-Клер воспарил к небесам в сладких соображениях о нечаянной благосклонности его дамы.

Дебонне, Дюруа и Мишло направились в левый коридор, а Кавалье с Амели вошли в ту дверь, что была рядом с камином.

Сен-Жюст и Жюльетта прошли вперед, за ними проследовал Сен-Клер со своей дамой. Перед небольшим поворотом Сен-Клер покачнулся и взялся за голову. Первая пара моментально пропала из виду.

— Что с вами? — Мария обеспокоилась внезапной остановкой. — Вам нехорошо?

— Да, — Сен-Клер крепко держал ее за руку.

Он еще раз покачнулся, и Мария вынуждена была поддержать ею. И тут, воспользовавшись ее замешательством, Сен-Клер обнял Марию и прижал к себе.

— Мне и в самом деле нехорошо. Мне дурно делается, когда я вдали от вас.

— Бесчестный вы человек… — пробормотала она, пытаясь отодвинуться от него.

— Я люблю, а как говорится, «любовью оскорбить нельзя… нас оскорбляют безучастьем[3]»… Я не один раз говорил вам и повторю еще: я люблю вас. И никто, кроме вас, мне не нужен. — Он почти шептал ей это на ухо.

— Вы с ума сошли. — Она увернулась от него. — Тут рядом ваша жена, неужели вы не боитесь, что она услышит всё это?

— Пусть слышит. Мне не жаль ее.

— А мне жаль. Я не хочу оскорблять ее предательством. К тому же я повторю вам это еще раз, раз вы не поняли, я не люблю вас. Более того, вы мне неприятны. — Мария с силой оттолкнула Сен-Клера и наконец освободилась от его объятий.

— Вы жестоки… — Улыбаясь, мужчина встал напротив нее и не собирался сдаваться так просто.

— Жестоки вы! Вы заставляете страдать тех, кто любит вас, и тех, кого, как вы говорите, любите сами. Если вы и в самом деле испытываете ко мне добрые чувства, то прошу вас: оставьте меня в покое.

— Вы просто так это говорите. Набиваете себе цену… Вы не так добродетельны, как хотите казаться. — Сен-Клер покачал головой.

— Что? И после этих оскорблений вы станете требовать от меня любви? — Мария просто изумилась подобной наглости.

— Но я все о вас знаю, дорогая моя. Я наводил о вас справки, мне рассказывали о вас ваши друзья. У вас были любовники, и было время, когда это не оскорбляло вас. Теперь, я не понимаю, почему, вы решили прикинуться невинной жертвой моих посягательств. Это для мужа, не так ли? Вы можете обманывать его, но меня вам не обмануть, я не так глуп!

— Не смейте так говорить со мной! Все эти грязные сплетни… Мое прошлое касается только меня. К тому же люди меняются, вы об этом не думали?

— А ваш муж знает ли о вашем прошлом? — продолжал Сен-Клер.

Мария молча смотрела на него. Она уже поняла, что сейчас последует шантаж.

— Судя по вашему молчанию и по вашему виду, он ничего не знает. Так?

Мария продолжала молчать, не сводя с него глаз.

— Я ему все расскажу о вас. Абсолютно все. Даже домыслы и заведомое вранье. Но… — тут Сен-Клер помедлил, заранее торжествуя победу, — я могу и не сделать этого. Все зависит от вас… — Он взял руку Марии и поднес ее к своим губам. — Вернее, от вашей благосклонности. Скажите только: «да». Я более ничего не требую…

Он поцеловал ее руку. Мария молчала как зачарованная.

— Боже мой, Боже мой, — прошептала она. — И с такими людьми я была связана в своей юности. Если б я только знала, что они такое…

Сен-Клер принял ее ошарашенный вид и эту фразу за согласие и, не долго думая, привлек ее к себе.

— Я еще не сказала вам «да», — неожиданно твердо произнесла женщина.

От неожиданности он выпустил ее из объятий.

— Как это гадко: и эта ваша страсть, и те удовольствия, что вы изволили мне сулить, так нагло оскорбляя меня в моем доме… Так знайте: мой муж знает обо мне все, включая разные слухи и домыслы. Более того, он знает и о ваших притязаниях. Он имел сомнительное удовольствие выслушать их тогда, когда вы посетили наш дом и оскорбили нас обоих. Но в отличие от вас он не угрожает мне, не обвиняет меня. Даже теперь он доверяет мне. Он знает, что у меня достанет сил и ненависти к таким как вы, чтобы оттолкнуть вас. Он знает, что я слишком уважаю себя и его для того, чтобы вступить с вами в связь. Идите и хоть всему свету раструбите о моих грехах. Меня вы не получите.

Сен-Клер побледнел, прижался спиной к стене и закусил губу:

— Нет, я вас не оставлю. Не хотите добром, так я силой заполучу то, что хочу.

Не долго думая, он схватил ее за руки и, навалившись всей силой, хотел уложить на пол, но Мария с небывалой легкостью вывернулась из цепких рук, толкнула его к стене и почувствовала, что удар был достаточно сильным. Сен-Клер стал оседать на пол, а она побежала от него прочь по направлению к той зале, откуда они пришли.

* * *

Тем временем Жюльетта и Сен-Жюст обнаружив, правда, не сразу, что они остались одни, некоторое время шли в обоюдном молчании. Им обоим было несколько неловко. И она, и он были еще вполне неопытны в делах ни к чему не обязывающего флирта, к тому же оба слишком серьезно относились к любви полагая, что излишним кокетством унижают это не вполне земное чувство. Через несколько минут все же они не выдержали и начали обмениваться ничего не значащими замечаниями об увиденном.

— Должно быть, раньше тут было очень страшно… — прошептала Жюльетта.

— Да нет… Не думаю… — так же шепотом ответил ей Сен-Жюст. — Тут жили люди, смеялись дети, устраивались праздники, здесь любили…

При этих словах воцарилось неловкое молчание, молодые люди переглянулись и тут же отвернулись друг от друга. Жюльетта пробормотала:

— И все-таки мне как-то не по себе…

— Мадам Дебонне правильно заметила: это от необычности обстановки, и не более…

— Вероятно… — ответила она, поежившись.

Потом молодые люди наткнулись на старый лестничный пролет, в котором полностью отсутствовали все ступени, и вынуждены были посмотреть друг на друга, чтобы решить, как им поступить дальше. И тут (вот ведь как бывает в жизни) Жюльетта, крайне неловко посмотрела вниз, в провал каменного мешка и у нее тут же закружилась голова. Она вскрикнула, нога ее подвернулась, и Жюльетта крепко ухватилась за руку своего спутника. Тот не на шутку перепугался и, чтобы не дать упасть своей даме, обхватил ее за талию и слегка привлек к себе. Оба посмотрели друг на друга и в неловкости замерли. По лицу молодых людей разлилась яркая краска смущения, и Жюльетта, по праву женщины, закрыла глаза, дабы отрешиться от того что приводило ее в смущение.

Сен-Жюст решил, что дама впала в обморок и, испугавшись, уложил ее на пол, совершенно не зная, что ему теперь делать. Он мог только держать ее за руку и беспомощно звать по имени. Молодой женщине и в самом деле было нехорошо. Она была растеряна как никогда в своей жизни. Глубоко вздохнув, Жюльетта открыла глаза, чем безмерно обрадовала своего кавалера. Он помог ей сесть поудобнее и тут руки их соприкоснулись, взгляды встретились и Сен-Жюст, совершенно не понимая что он делает, поцеловал свою спутницу. Жюльетта замерла, но не сделала попытки закричать или оттолкнуть его. Через мгновение молодые люди, смутившись собственной смелости, отпрянули друг от друга, и, стараясь не смотреть в глаза Сен-Жюсту, Жюльетта тихо произнесла:

— Я думаю… Я думаю, вам надо поискать наших спутников.

— Да, да… конечно, — безропотно согласился Сен-Жюст.

— А я побуду здесь. Мне… мне нужно отдохнуть.

— Да. Только вам надо встать… Вы можете? — Он протянул даме руку.

— Конечно. — Жюльетта поднялась следом за молодым человеком.

Сен-Жюст, неловко переминаясь с ноги на ногу, спросил:

— Ну, что же, я пойду?

Жюльетта опустила лицо, чтобы он не увидел, как внезапная улыбка пробежала по нему, и согласно кивнула:

— Да, ступайте…

И, не задержавшись ни одной лишней минуты, молодой человек направился на поиски Сен-Клера и Марии.

Жюльетта закрыла глаза и попыталась привести мысли в порядок. То, что произошло, по ее мнению, не имело оправдания и все же, все же… Все же она не могла не думать о том, что вот ее жизнь, кажется, начинает меняться. В ней происходят странные и манящие события, которые не пугают ее, а наоборот — радуют. Она будто бы задышала полной грудью впервые за долгие месяцы и даже годы. Как будто цепи, сковывавшие ее все это время, стали распадаться.

Вот только что она жаловалась Марии на невнимание своего мужа и на безответную любовь к нему, а теперь… Теперь она сама почти уподобилась ему, оставшись наедине с другим мужчиной и позволив ему поцеловать себя. Странно, но ей не было этого стыдно. Словно это был ответ на вопрос, который она задавала себе все последнее время: а что же делать?

Нет, она вовсе не собиралась изменять мужу или, как говорится, искать приключений. Но она внезапно поняла, что жизнь так многообразна, так странна, и грешно жаловаться на собственное бездействие.

Жюльетта прошлась туда-сюда по зале и на очередном шаге почувствовала сильную боль в подвернутой ноге. Она вскрикнула и упала. От страха и боли у нее закружилась голова, Жюльетта слабо охнула и лишилась чувств.

* * *

…Жюльетта открыла глаза. Вдруг показалось, что она попала в какой-то странный сон. Перед ее глазами была уже не стена, а огромная зала. Сама она сидела на полу, на хорах, упираясь руками в дубовую балюстраду, а внизу расстилался празднично украшенный обеденный стол, за которым собралась добрая сотня гостей.

Все были очень богато, но странно одеты. Слегка придя в себя, Жюльетта сообразила, что гости одеты просто по старинной моде, так, как одевались при короле Франциске I.

— Странный маскарад, — прошептала молодая женщина. — Интересно, откуда взялись здесь все эти люди? Тут же никого не было…

И тут, к немалому своему ужасу, она узнала мужчину, сидевшего во главе стола: это был ее муж Арман де Сен-Клер. А рядом с ним… О Боже! Рядом с ним сидела она сама — Жюльетта!

Молодая женщина оглядела себя. С необыкновенной роскошью одетая, блистающая гранями драгоценных камней, но страшно бледная и чуть не плачущая — вот какой она была и какой себя чувствовала.

Люди весело пировали, мужчины смеялись, женщины, которых было очень мало, взвизгивали. Все звуки отражали стены старого замка. Пылал камин, горели сотни свечей, вино лилось рекой. Жюльетта посмотрела на свои руки, украшенные перстнями и, вздрогнув, вдруг обернулась и глазами поймала взгляд своего мужа, Армана Сен-Клера. Это был он, и в то же время не он. Но через мгновение она уже не могла размышлять о том, кто это. Для нее это был Сен-Клер…

Тот, неожиданно повернулся к Жюльетте, и в глазах супруга она прочла такую злобу, какой никогда и ни в ком ей видеть не приходилось. Сен-Клер поднял со стола кубок с вином и протянул ей. Жюльетте не хотелось его брать, но почему-то она поняла, что должна сделать это, что от этого зависит жизнь не только ее, но людей ей дорогих и близких. Она принудила себя сделать глоток под ненавидящим взглядом мужа и поставила кубок на стол. Сен-Клер склонился к ней:

— Я просил вас быть посговорчивее сегодня, не то вы сами знаете, чем все может закончиться для вас, — пробормотал он и тут же неожиданно громко объявил на весь зал:

— Мне не нравится выражение вашего лица, вы будто бы меня ненавидите?

Жюльетта ощутила смертный ужас и замерла, не зная, что ответить, а приглашенные разразились громким смехом. Они-то совершенно определенно знали, к чему была сказана эта фраза. Но самый дерзкий хохот раздался совсем рядом. Это веселилась женщина, сидевшая по другую сторону от Сен-Клера. Она нагло смотрела на Жюльетту, которая не могла не отметить прекрасного лица соперницы, ее черных волос, восточного разреза глаз, подведенных сурьмой, губ, отмеченных помадой и острых ногтей, украшавших изящные пальчики. Сен-Клер обернулся на лот смех, обнял женщину и под ободрительные крики гостей впился поцелуем в ярко-красный рот своей дамы.

Жульетта не знала, куда деться от стыда. Все те мерзости, что совершались на ее глазах, казалось, никого не коробили, кроме нее. Не ей следовало стыдиться, но все же именно ее щеки покрывала краска, а прочим, видимо, было решительно все равно. Более того, они наблюдали происходящее с явным удовольствием.

— Что ты краснеешь? — повернулся к ней Сен-Клер, все так же продолжая удерживать в объятиях другую женщину. — Или тебе не нравится моя Чарген[4]?

Жюльетта ничего не ответила, только побледнела.

— Неужели ты хочешь, чтобы я был верен одной тебе? — продолжал Сен-Клер. — Нет, ты не смеешь этого требовать у меня… — Он рассмеялся и протянул руку, чтобы приласкать цыганку. — Я беру тебя в жены из милости, — усмехнулся он Жюльетте. — Потому что ты умоляла меня об этом.

— Я? Умоляла? — Жюльетта стиснула руки.

— Да. Разве не ты просила меня спасти твою жизнь и жизнь твоего отца, и твоих двух беспутных братьев, и твоей сестры? Чарген, ведь ты же тоже слышала это! Скажи! — Сен-Клер не сказал, что сестра «невесты» уже пала жертвой его злобы, вожделения и колдовства. Только небольшой холм вот уже несколько дней отмечал то место, где бедная девушка нашла свое последнее упокоение. Та же участь ждала и братьев, и отца его «невесты». Но станет ли он об этом говорить? Нет, конечно, нет! Тем более что и самой его «невесте» оставалось жить недолго. Она тоже была предназначена им в жертву чернокнижным опытам.

— Да, я слышала, — тем временем говорила цыганка, — как ты бесстыже умоляла моего Баро[5]сделать тебя своей. — Она прищурилась. — Как ты выпрашивала у него жизни своих родных и предлагала себя. Мой Баро поступил благородно, желая сделать тебя своей женой при свидетелях.

— Да! Это очень благородно! О, благородный господин барон! — Выкрикнул толстяк, шутливо кланяясь Сен-Клеру. — Благороднейший господин барон!

При этих словах все расхохотались.

— Ну и что, что на этой свадьбе не было священника? — продолжал кричать все тот же толстяк. — Зачем барону и его невесте священник, когда мы все здесь свидетели этого… союза?

Громкий хохот заглушил конец фразы.

— А главное, тут свидетельницей Чарген! — закричал с другого конца залы мужчина в богатом камзоле.

— Чем же ты недовольна? — прошипел Сен-Клер, повернувшись к Жюльетте. — Почему не хочешь поцеловать меня?

Взгляд Жюльетты упал на цыганку, глаза которой загорелись злобой при этих словах Сен-Клера. Но тот ничего не заметил. Он схватил Жюльетту за руку и под одобрительные крики гостей прижал к себе и поцеловал. Та пыталась вырваться, но у нее недоставало сил на это.

Внезапно порыв ветра загасил свечи. Зала теперь освещалась только огнем камина, который разгорелся с необыкновенной ясностью, придавая лицам какой-то особенно ужасный вид. За окном сверкнула молния, ударил гром, и при входе в залу испуганным взорам предстало видение. Спокойно опираясь на меч, у дверей стоял рыцарь в белом плаще с лицом, закрытым забралом. Все замолчали не в силах собраться с духом.

— Кто ты? — первым опомнился Сен-Клер. — Как ты проник сюда?

Рыцарь поднял забрало, и лицо его показалось Жюльетте таким знакомым! При взгляде на это лицо Сен-Клера пробрала дрожь, и он закричал:

— Это ты! Ты!

Сен-Клер поднялся на ноги и ткнул пальцем в рыцаря:

— Уходи! Ты не получишь ее! Она теперь моя! И моя жизнь не принадлежит тебе!..

Рыцарь медленно поднял меч и сделал несколько шагов вперед.

— Ну что же вы! — закричал Сен-Клер гостям, окружавшим его. — Хватайте свои мечи! Убейте его! Смерть ему!

Но никто не послушал призыва, все стояли на своих местах, и ни одна рука не протянулась за мечом. Рыцарь, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, так же медленно поднял меч и направил его острием на Сен-Клера.

— Вон! Вон! Прочь! — закричал Сен-Клер, рука его схватила со стола кубок и кинула его в рыцаря. Но кубок даже не долетел до своей цели, упав на пол и со звоном покатившись по каменным плитам. — Ты ничего не сделаешь! Ничего… не… — При этих словах он вдруг вскрикнул, ухватился рукой за грудь и повалился навзничь.

Цыганка завизжала и упала вслед за Сен-Клером. Вместе с ними стали падать исчезать все, кто сидел за столом. Закружил страшный вихрь и стал отрывать людей от пола, выхватывать их из-за пиршественного стола и уносить прочь из замка.

У Жюльетты закружилась голова, она закричала, мечтая теперь только о том, чтобы оказаться подальше от этого жуткого места. Белый рыцарь подхватил ее на руки и вынес из залы на вольный воздух, но Жюльетта этого уже не чувствовала. Она потеряла сознание.

* * *

…Она приходила в себя медленно, слыша только зовущий ее издалека голос. Страх прошел, осталось только необыкновенное чувство полета. Жюльетта открыла глаза и увидела рядом с собой лицо. Сначала ей показалось, что она видит белого рыцаря, продолжение своего странного сна. Молодая женщина испугалась, однако уже через секунду она поняла, что рядом с ней Сен-Жюст, необыкновенно взволнованный и испуганный ее обмороком. Она слабо охнула и прижалась к нему.

— Слава Богу, это вы… — сказала Жюльетта и тут же смутилась своих слов и того выражения радости, что мелькнуло на лице Сен-Жюста. Она опустила глаза.

— Мне приснился такой странный сон, видение, — пробормотала Жюльетта снова еле слышно. — Я так испугалась… Там был мой муж и… — Она осеклась. — Но это вы…

Сен-Жюст, ошеломленный и обрадованный такой встречей, не теряя ни секунды, прижал ее к своей груди.

— Я так испугался… Дорогая моя… Моя дорогая… — шептал он.

Губы его, не стесняясь, нашли губы Жюльетты и поцеловали их. Жюльетта ответила на поцелуй.

В который раз за этот день она ясно поняла, что единственное, что она желает сейчас сделать, так это ответить: «да!» и сказать «спасибо». Спасибо за все те перемены, что вдруг произошли в ней и вокруг нее.

Молодые люди долго бы еще сидели рядом, обнимая друг друга, но отдаленный шум заставил их опомниться и понять, что они должны вернуться назад.

Радостные и немного ошарашенные собственной смелостью они пошли обратно в залу тихонько радуясь тому, что их неожиданное счастье никем не было обнаружено.

* * *

В то самое время, что молодые люди предавались объяснениям и заверениям в обоюдной любви, Сен-Клер провел в одиночестве. Мария убежала от него, умудрившись разбить ему голову. Собственно, только поэтому он и отпустил ее: у него просто не было сил удерживать женщину.

Нащупав рукой рану на затылке, он почувствовал, что на ладонь ему стекает кровь, но в темноте не сумел ничего толком разглядеть. То ли от удара, то ли еще почему, но темень вокруг казалась Сен-Клеру царила невыносимая. Он ощупью стал пробираться назад, к выходу из коридора, и, завидев свет, радостно бросился вперед. Однако, к крайнему своему изумлению, он попал не в ту залу, из которой вышел вместе с Марией, а в какую-то комнату, причем замечательно обставленную, с разожженным камином, ярко освещенную свечами и расписными витражами в двух узких оконцах.

Мало что соображая, Сен-Клер подошел к письменному столу, который так и манил его к себе. На столе стояла хрустальная склянка, с прозрачной жидкостью, а рядом три бокала с вином. Он совершенно точно мог определить, что это было замечательное рейнское.

Повинуясь внутреннему голосу, который будто нашептывал ему последовательность действий, он открыл хрустальный флакон и понюхал жидкость, находящуюся в нем. Она была абсолютно без запаха. Тогда Сен-Клер добавил несколько капель из флакона в один из бокалов. При этом он понимал, что необходимо быть предельно осторожным, иначе яд (а во флаконе был именно яд, Арман в этом не сомневался) поразит его самого.

Тут в комнату постучали, дверь открылась, и вошли двое: мужчина и женщина. К тому времени Сен-Клер уже успел закрыть пузырек с ядом и даже убрать его со стола в потайной ящичек в стене. Сен-Клер вгляделся в вошедших и чуть не вскрикнул: это были Мария и Дебонне. Ничего не пришло ему в голову, ничто не показалось странным. Он понял только, что она любит не его, а другого, этого Дебонне. И единственным теперь желанием Сен-Клера стало уничтожить соперника.

Но они этого не подозревали. Мария опиралась на руку своего спутника и без страха и подозрения смотрела на Сен-Клера, разговаривала с ним, смеялась. Сен-Клер тоже смеялся, что-то говорил, предложил им присесть.

«Она любит его, теперь я это точно знаю!» — Невероятная злоба душила его, но Сен-Клер заставлял себя скрывать свои истинные чувства. Более того, он нахваливал Дебонне, изображал из себя его истинного друга. А потом предложил всем вина.

Он совершенно точно знал, что отравленный бокал был подан им для Дебонне. Сен-Клер предвкушал, как тот упадет, корчась от боли, а она — она будет в его руках. Он не выпустит ее из замка. Ни мольбы, ни слезы — ничто не поможет ей вырваться из-под его власти. И никто никогда не узнает о содеянном, потому что пройдет время, много времени, прежде чем кто-либо узнает о смерти соперника. А к тому времени, Сен-Клер был уверен, Мария забудет о Дебонне и не осмелится обвинить Армана, ее к тому времени законного мужа.

Гости пили вино, шутя и держась за руки. Их взгляды, устремленные друг на друга, необыкновенно раздражали Сен-Клера. Но он умел ждать. И он дождался. Отравленный, тихо вскрикнув, упал с кресла на пол. Но на полу лежал не Дебонне, а Мария. Сен-Клер вскочил и закричал, так закричал, что пошатнулись стены комнаты, лопнули витражи, замок стал рассыпаться, как карточный домик, а он все кричал, кричал…

* * *

Мария, растерянная, но не испуганная, побежала прочь. Она не ожидала такой прыти от своего ухажера, который в наглости своей казался ей довольно безобидным. Потом она остановилась, успокоилась, немного отдышалась и осмотрелась.

— Кажется, я заблудилась… — удивленно, но не испуганно, пробормотала она.

Мария не могла понять, как это могло произойти. Ведь они так недалеко отошли от центральной залы, как она могла заплутать? Вообще, Мария не была пуглива, но тут какой-то мистический страх охватил ее. Не она ли убеждала всех в том, что в этом замке нет ничего особенного? Молодая женщина передернула плечами. Вокруг были каменные стены и ни малейшего просвета. Вдруг в конце коридора мелькнул огонек. Мария с надеждой бросилась к свету, надеясь встретить там знакомые лица…

* * *

…Мрачный каменный мешок пропускал только слабый луч света, который падал откуда-то с потолка. В стену был вделан железный крюк, к которому крепился чадящий факел. Благодаря именно этому факелу было видно, что в углу каменного мешка на грязной соломенной подстилке съежилась человеческая фигура, одетая в холщовое рубище. Напротив нее, скрестив руки на груди, стоял богато одетый мужчина.

— Итак, женщина, ты все еще не желаешь покориться? — спросил мужчина.

— Нет…

— Но ты же знаешь, что в таком случае тебя ждет смерть?

— Знаю…

Мужчина помолчал.

— А ты могла бы иметь все… — протянул он. — Неужели тебе так приятно умереть здесь? Неужели смерть среди крыс в этой темнице лучше положения моей возлюбленной?

— Ты убийца… и подлый чернокнижник… — прошелестело ему тихо в ответ. — Лучше смерть, чем ты…

— Что же… Это твой выбор, — усмехнулся мужчина. — Но ты должна знать, что смерть твоя будет нелегкой.

— Меня ждет вечное блаженство… вдали от тебя… — ответила женщина.

В голосе ее прозвучала насмешка, и мужчина, услышав это, вздрогнул.

— Я убью тебя сам, — прошипел он. — И ты послужишь моим алхимическим опытам, моим поискам вечной жизни!

— Гореть тебе в адском пламени… — прошептала женщина.

— …Подлый убийца! Грязный колдун… Будь ты проклят! И не будет мне покоя ни днем, ни ночью! Да не остановлюсь я, чтобы пить воду и вкушать хлеб! Я не буду спать, не буду знать покоя, пока не убью тебя, грязный пес, подлый чернокнижник! Клянусь об этом здесь, над твоей могилой, возлюбленная моя невеста…

Рыцарь, который стоял на коленях перед небольшим земляным холмом, перекрестился.

— Не клянись, рыцарь. — Монах, стоявший рядом с ним, положил рыцарю руку на плечо.

— Молчи, отец Ансельмо… Молчи…

— Горе твое велико, рыцарь, но не клянись.

— Что ты знаешь о моем горе? Ты, который отрекся от любви и жизни…

Монах печально улыбнулся:

— Поверь мне, я знаю о чем говорю…

— И все же я клянусь, — помедлив, ответил рыцарь. — Не будет мне покоя. — Он поднялся. — И я прошу все силы неба и ада помочь мне сдержать мою клятву и погубить нечестивого колдуна! — закричал он…

…Страшный вихрь поглотил пирующих, закружил их страшной воронкой и понес прочь. Казалось, что земля разверзлась, пожирая беспечных гостей, участников этой насмешки над свадебным пиром. Крики, шум бури и гром аккомпанировали адской мести рыцаря. В черную тьму летели и цыганка, и барон-чернокнижник, и все и вся, что было в зале. Только молодая девушка, сидевшая близ барона, стояла, качаемая сильным ветром, но не двигалась с места. Вихрь обходил стороной ее и рыцаря. И вихрь утих только тогда, когда в зале не осталось никого, кроме рыцаря и девушки.

Затем он, повернувшись к девушке, сказал:

— Теперь ты свободна… Но знай, что чернокнижник погубил твою сестру, несчастную Марию…

— Как?.. — воскликнула девушка.

— Она мертва. Но твой отец и твои братья живы. А за ее смерть я отомстил. Бедная моя Мария… Силы ада покарали твоего убийцу.

— Но что теперь будет с тобой? — девушка протянула руки к рыцарю.

— Не беспокойся обо мне… Моя судьба решена…

* * *

Мария тяжело дышала, держась рукой за грудь. Сердце пыталось вырваться из груди, билось в самом горле и мешало дышать. Ужасное видение! Ужасное, смертное видение! Холодный ужас сковал ее по рукам и ногам, будто сама смерть повстречалась ей, будто она умерла! На ватных ногах она двинулась вперед, но глаза ее не видели, куда она идет. Перед ее взором вставали видения как будто бы прошлой жизни, но что это было? Морок? Быль? Что это?..

— Мария… Да что с тобой?

Она вскрикнула от неожиданности.

— Это я… — Руки мужа обхватили ее за плечи, и Мария тут же пришла в чувство.

— В чем дело? — встревоженно спросил Андре. — А где твои спутники?

— Не знаю… — пробормотала она, встряхнув головой, отгоняя видение.

— Что-то произошло?

— Произошло? — эхом повторила она. — Я видела как будто призраков… — пробормотала Мария.

— Каких призраков? — изумленно переспросил Дебонне.

— Я видела себя… И будто бы я умерла… И видела тебя…

Дебонне обнял Марию и крепко прижал к себе:

— Это все нервы и досужая болтовня, — пробормотал он. — Не думай… Впрочем, ты можешь обо всем рассказать, и, обещаю, я смеяться не буду…

— О нет, — Мария передернуло. Она бы хотела забыть обо всем и навсегда, рассказ же заставил бы пережить все снова. Ни за что! Поэтому она спросила:

— А твои спутники? Где ты их потерял? Не случилось ли с ними чего-нибудь?

— Да что с ними случится? — Дебонне захотелось приободрить жену и заставить ее отвлечься. — Я решил их бросить. Тем более те ужасы, которые рассказывает Дебре, неимоверно меня смешат, а своим смехом я мешаю Мишло наслаждаться мурашками, которые бегают у него по спине от страха.

Мария рассмеялась в ответ.

— К тому же мне показалось, что ты можешь меня здесь ждать…

— Ты как всегда все почувствовал. — Она закинула руки ему на плечи и крепко к нему прижалась. — А вот я довольно часто ошибаюсь в своих чувствах.

— Не клевещи на себя… А где твой спутник Сен-Клер?

— Я, кажется, разбила ему голову… — пробормотала Мария, вновь переживая свой ужас.

— Вот это да! — воскликнул Дебонне. — Не слишком ли это?

— Слова на него не действуют, так что… Увы! Впрочем, это вышло случайно…

— Так, значит, я не зря позволил тебе остаться с ним наедине. Ты выяснила и сделала все, что хотела.

— Да, именно так. — Она подняла на него глаза и улыбнулась.

— Признаться откровенно, моя душа была очень неспокойна… Я даже хотел пойти следом за вами, — нахмурился Андре.

— Ты обещал! — Жена предостерегающе подняла руку.

— Да, именно поэтому и не пошел… Скрепя сердце, — прибавил он. — Увы, но я вынужден позволять тебе своевольничать.

— Ну, ты же и сам не против моего своевольничания? — рассмеялась она.

— Да уж… Не стоит все же слишком многое тебе позволять… — притворно нахмурился Дебонне.

— Поцелуй меня, — вдруг попросила Мария.

Он посмотрел на нее и ответил:

— С наслаждением…

Тут дверь рядом с камином приотворилась и оттуда появились Кавалье и Амели. Оба отряхивались и поправляли волосы.

— О-о, — протянул Кавалье, увидев целующуюся пару. — Да я вижу, мы не одни столь приятно проводим время в этих развалинах. Нашлись еще мудрецы… Да вы не смущайтесь, — продолжил он, увидев на лицах супругов неловкость, — в конце концов, что может быть ценнее любви в нашем мире? Да еще супружеской? — прибавил он, подмигнув.

— Всегда приятно встретить такого веселого философа, — смеясь, ответил Дебонне.

— Да, уж конечно: приятнее встретить философа, пусть даже и не очень веселого, чем господина Парижского[6]… Или того хуже — ревнивого мужа. — Кавалье с довольным видом приобнял Амели.

— При чем же здесь муж? — надула губки красотка.

— Это я так… Отвлеченно, если ты меня понимаешь. — Он повернулся к девушке и чмокнул ее в губы.

— Конечно, понимаю… Не такая уж я и дура, ты ведь на это намекаешь?

— Ну что ты! Я никогда не думал, что ты дура!..

Вдали послышался шум и в зал вошли Дебре с Мишло, а следом за ними, с противоположной стороны, Сен-Жюст и Жюльетта. Всеобщее веселье и обмен впечатлениями незамедлительно стали общими, но тут Кавалье спросил:

— А где же Сен-Клер? Вы ведь, кажется, уходили все вместе? — обратился он к Марии.

— Да, верно, — пробормотала Жюльетта.

— Ведь мы возвращались назад тем же путем, — сказал Сен-Жюст, — но его не встретили.

— Это невозможно, он не мог никуда уйти, — сказала Мария. Я оставила его в том коридоре, куда мы пошли все вместе. Неужели вы его не встретили?

— Нет…

В компании воцарилось небольшое замешательство.

— Как такое может быть?..

— Это невозможно…

Но пронзительный вопль резко прервал их рассуждения.

— Это Сен-Клер, — вскрикнул Кавалье и первым бросился на шум.

И никто в замешательстве не обратил внимания на то, что крик они услышали совсем с другой стороны, а не там, куда в начале похода ушел Сен-Клер.

8

— Ему необходим полный покой. А у вас сильное нервное потрясение. — Доктор держал Жюльетту за руку.

Молодая женщина никак не могла прийти в себя.

— И вам тоже нужно отдохнуть…

Слова его пропадали втуне. Жюльетта чувствовала себя ужасно, словно это она была виновата в несчастье с мужем, как если бы сама сбросила его с этой лестницы. Никто не мог понять причины ее сильных переживаний, но она вбила себе в голову, что все дело в том, что она забыла свой долг и поддалась безумному, совершенно непростительному влечению…

— Я побуду с ней, — шепнула Мария мужу и, взяв мадам Сен-Клер за руку, повела ее в спальню.

Ей вовсе не хотелось быть в этом доме, ибо даже имя Сен-Клера вызывало у нее протест и острую неприязнь, но оставить Жюльетту одну, Жюльетту, которая сама была жертвой этого человека, она не могла.

В спальне, совершенно неожиданно для Марии, Жюльетта разрыдалась. Та пыталась ее успокоить, что-то говорила, но ничего не помогало. Наконец, минут через пятнадцать, чуть усмирив рыдания, Жюльетта прошептала:

— Это я… Это я… во всем виновата я…

— Да отчего же, мой Бог? — Мария была потрясена до крайности.

— Вы же ничего не знаете… Просто… я изменила ему…

— Изменили? — Изумлению Марии не было предела. — Но… но как? Нет! Это невозможно! Когда?

— Возможно! — Жюльетта схватила собеседницу за руки. — И только вам, только вам я смею сказать это! Я была там не одна, мы были… с…

— С Сен-Жюстом, — подсказала Мария.

— Да…

— И что?

— Он поцеловал меня, — Жюльетту как прорвало, — а я вовсе не сопротивлялась. Наоборот, я хотела этого, мне было хорошо, я была счастлива! А теперь Бог наказывает меня!

— Вздор. — Мария твердо пресекла плач и излияния Жюльетты. — Ерунда. За что вас наказывать? Да и для чего? То, что вы были счастливы, — не повод винить себя в несчастье вашего мужа. Если кто и наказан, так это он и вы прекрасно знаете, за что. Так что успокойтесь и ложитесь отдохнуть… Примите эти капли, — она протянула молодой женщине флакон, данный Дебонне, — и спите. А если падение вашего мужа будет иметь последствия для него, то знайте: он наказал себя сам.

— Вы действительно так считаете?

— Да, моя дорогая, я так считаю. Я не могу сказать вам всего, но ваш муж… — Она кинула на мадам Сен-Клер осторожный взгляд. — Словом… он был далеко не праведником… Так что…

— Да, я знаю… — пробормотала Жюльетта. — Я видела…

— Что? — переспросил Мария. — Видели? Что видели?

— Да так… — Жюльетта смутилась. Ей вовсе не хотелось раскрывать свои видения Марии. Она побоялась, что та сочтет ее за сумасшедшую. Ведь она никак не могла предположить, что Мария сама могла бы порассказать ей немало.

Жюльетта выпила капли, легла и закрыла глаза.

— Мне остаться с вами? — спросила Мария.

— О нет, благодарю вас. Я и так доставила вам массу хлопот. — Молодая женщина слабо улыбнулась. — Мне и в самом деле нужно поспать, и я уже чувствую, что почти уснула.

Голос ее затихал, и Мария поняла, что она вполне может уйти, ничего не опасаясь. Капли подействовали, и Жюльетта будет спать спокойно и долго.

Мария вдруг вспомнила, в каком состоянии они нашли Сен-Клера. Он лежал внизу, видимо, упав в провал с лестницы, на которой время не сохранило ни одной ступеньки. Никто не мог понять, как это произошло. Как Сен-Клер мог быть столь легкомыслен, что позволил себе пойти в ту сторону, прекрасно зная, что это опасно. Или все же это было неспроста?

Мария вспомнила собственное видение. Вдруг это был какой-то знак или явление картины из прошлой жизни? Не так давно в моду повсеместно вошел спиритизм, всюду рассуждали о вызывании духов, о спиритических сеансах, о спиритах и предсказателях, об иных жизнях и тому подобном. То, что видела она тогда в замке, вполне могло сойти за некое видение из прошлой жизни. И если Сен-Клер и был тем чернокнижником, а ей показалось, что она видела именно лицо Сен-Клера, а она сама была его жертвой (Марию передернуло от воспоминания), то… То что это значило? Не значило ли это, что их нынешняя встреча была отголоском прошлой жизни? И следовательно, это для чего-то было нужно?

Мария в задумчивости вышла из комнаты Жюльетты, притворила за собой дверь и стала спускаться по лестнице, продолжая размышлять. Она — русская, дочь более чем знатного родителя — вдруг оказывается не где-нибудь, а именно во Франции. Более того, она выходит замуж за француза! И поселяется не в Париже, и не где-нибудь еще, а в этом небольшом почти захолустном городишке, в окрестностях которого расположены старинные развалины. Замок был разрушен даже еще до революции, как поведали ей местные жители, при обстоятельствах довольно странных. И хозяева больше не восстанавливали его. После нескольких лет жизни здесь появляется вдруг человек, который не оставляет ее своим вниманием. А потом они оба попадают в развалины и… И она видит то, что видит, а с ним случается несчастье. И как знать, не видел ли и он чего-нибудь? Мария нахмурилась и вспомнила, что Сен-Клер был жив, когда его нашли, но без сознания, весь в крови. Когда его принесли домой, у него начался бред. Он говорил о каком-то яде, называл имена Дебонне и Марии… Из его путаных слов ничего нельзя было разобрать, только всех изумляло то, что он часто повторял: «убийца, убийца». А один раз так даже прямо сказал: «Я убил ее». Но кого ее? Все это было непонятно, и выяснение обстоятельств дела было отложено до выздоровления Сен-Клера, на которое все, конечно, надеялись. Но Мария не могла не задуматься над истинным смыслом произошедшего.

Ничего, однако, не надумав путного, она спустилась вниз к мужу, и оба покинули дом Сен-Клеров. По пути ей пришла в голову мысль, которую она сначала совершенно отвергла, но по зрелом размышлении сообщила ее мужу.

— Я хочу устроить спиритический сеанс, — сказала Мария, когда оба оказались уже дома, поужинали и сидели в гостиной.

— Что? — Дебонне поднял брови. — Спиритический сеанс? Что за вздор?

— Я понимаю, что ты материалист, и тебе это кажется полной глупостью. — Она поднялась и прошла из угла в угол гостиной. — Но после моего видения…

— Мария, дорогая! — Андре поднялся и, подойдя к жене, обнял ее. — Успокойся! Все это… просто твоя фантазия, и волнение — не более того!

— Но я видела себя, тебя, Сен-Клера…

— Я не знаю, как это объяснить. Но мне кажется, что спиритизм тут точно не поможет. Спириты, медиумы… — Дебонне развел руками. — Разве в это можно верить? Среди них так много обманщиков.

— Но ведь среди них есть и честные люди, — живо перебила его Мария. — Ты это признаешь?

— Я признаю, что среди них есть люди больные, неуравновешенные, искренне заблуждающиеся… Но никто из них не умеет разговаривать с духами.

— И все же я сделаю это, — твердо сказала Мария.

Андре усмехнулся:

— Где ж ты собираешься взять спирита?

— Пока не знаю, — туманно ответила ему жена. — Мне надо подумать.

— Что же, дело твое. Препятствовать я тебе, конечно же, не стану. Впрочем, мне будет любопытно позабавиться, если позволишь. — Он улыбнулся.

— Позволю. — Мария улыбнулась в ответ. — Но только не мешай.

— Клянусь! — Андре шутливо поднял руку. — Можешь не сомневаться.

9

…Надо уметь прощать и забывать зло. Ибо все люди разные и среди них встречаются необыкновенные существа по доброте своей…

Из дневника Марии Дебонне.

Жюльетта проспала совсем недолго. Суета, которую подняла вокруг больного прислуга, не дала ей отдыха. К тому же и совесть ее была неспокойна. Поэтому она поднялась, оделась и прошла в комнату к мужу. Тот, все еще страшно бледный, лежал без сознания. Но, по крайней мере, он не бредил. Рядом с ним сидела сестра, присланная доктором, которую Жюльетта тут же отправила отдохнуть. Сестра, лицо которой выражало сильную усталость, вышла, а молодая женщина подошла к постели мужа. Тот был неподвижен совершенно. Жюльетта присела было подле него, но потом странное беспокойство погнало ее прочь от его постели. То был какой-то страх перед мужем. Да, она думала еще и о том, что в мыслях изменила ему. Но еще и страшное видение не давало ей покоя. Видение, главным в котором был ее муж — Сен-Клер.

Жюльетта отошла в сторону, к бюро, и присела возле него. Некоторое время она прислушивалась к воцарившейся вдруг в доме тишине. Затем внизу послышался какой-то шум, стукнула дверь, и раздался мужской голос. Молодая женщина насторожилась: кто бы это мог быть? Она слышала, как что-то протестующе говорит экономка мадам Леблан, но мужской голос упрямо повторяет ей одно и то же. Жюльетта встряхнула головой и, кинув взгляд на Сен-Клера, все так же неподвижно лежавшего в постели, приоткрыла дверь…

— Но мне непременно нужно повидать мадам… Да, непременно нужно! Госпожу де Сен-Клер!

— Но она никак не может подойти, сударь. — Это была экономка.

— Да я не уйду, пока ее не повидаю. Дело крайне срочное! — возражал мужчина.

— Наш господин болен, а мадам при нем. Она не выйдет к вам.

— Ну, так и я не уйду… — упрямо вторил мужской голос.

Жюльетта спустилась на пару ступенек по лестнице и увидела, что напротив ее экономки стоит недурно одетый мужчина, благородной наружности. Она спустилась еще ниже.

— У меня важное дело к мадам!

— Что у вас за дело? — не вытерпела Жюльетта.

— Мадам. — Незнакомец поднял голову, увидел ее и изысканно поклонился. — Я осведомлен о вашем несчастье, именно поэтому я здесь.

— Я слушаю вас. — Жюльетта спустилась еще ниже и подошла к нежданному гостю.

— Мне велено передать вам эту шкатулку. Здесь, позвольте вас заверить, хранится некое лекарство для вас и для господина Сен-Клера.

— Вас послал доктор Дебонне? — спросила удивленная Жюльетта.

— Нет, мадам. Но это не важно, кто послал мня. Примите шкатулку, прошу вас, и не бойтесь, здесь только лекарство.

Жюльетта протянула руку и взяла шкатулку. Она никак не могла прийти в себя от удивления и взяла протянутый ей предмет скорее машинально, чем осознанно.

— Благодарю вас, мадам, — ответил незнакомец. Затем он поклонился и тут же вышел.

— Мадам Леблан… Остановите его! Спросите, кто он? Кто его прислал? — воскликнула Жюльетта через мгновение.

Но ни мадам Леблан, никто другой не смогли даже увидеть незнакомца, не то чтобы его догнать.

Жюльетта, поняв, что ничего не выйдет и она вряд ли узнает, кто прислал ей шкатулку, вызвала сестру к мужу, а сама поднялась к себе и заперла дверь. Затем она поставила шкатулку на стол и оглядела ее. К боку шкатулки был приделан небольшой ключ на цепочке, который замечательно подошел к замку. Крышка шкатулки поднялась и открыла небольшой свиток, сильно пожелтевший от времени. Жюльетта с опаской вынула его и развернула. Свиток был весь испещрен письменами. Приглядевшись повнимательнее она поняла, что написано все по-французски, но старинным почерком и на старом языке, который так просто было не разобрать.

В страшном возбуждении, чувствуя себя как никогда близкой к разгадке, Жюльетта схватила свиток, положила его опять в шкатулку и приказала подать ей экипаж. Лекарство! Этот человек сказал — лекарство! Быть может, от этого зависит жизнь ее мужа Сен-Клера, а может быть, и ее жизнь и судьба! И помочь ей могут единственные ее друзья в этом городе: доктор и его жена.

* * *

— Что же… — Андре задумчиво повертел бумагу в руках. — Написано в странной манере, но прочесть можно. Только для этого потребуется некоторое время.

— Хотелось бы как можно скорее! — импульсивно воскликнула Жюльетта.

— Да, это уж точно, — сказала Мария, которая тоже пришла в сильное волнение.

Через несколько дней Дебонне сумел удовлетворить любопытство обеих дам и прочел им расшифрованную старинную записку. Вот что в ней было…

«…В лето 1526 года, в правление славного короля Франсуа, да продлит Господь его дни, пишет эти строки смиренный брат Амбруаз, каноник францисканского монастыря. Поручено мне смиренными наследниками барона Бертрана д’Агу составить эту записку для положения ее в тайное место и дм того, чтобы происшествие сие дошло до потомков. Случилось так, что барон продал душу свою Дьяволу ради чернокнижных искусств и совершенствования в них. И много совершил преступлений, и погубил множество душ. В подвалах его замка нашли свой горестный конец множество несчастных, и земля вокруг замка пропиталась кровью на два туаза[7]в глубь. И случаюсь еще так, что барон Бертран д’Агу нашел себе пособника по нечестивым делам, Красного Рыцаря, называемого так из-за цвета его доспехов, а истинное имя которого было Антуан-де-Сегонзак, и был он родом из Аквитании. Вместе они совершили еще больше нечестивых дел, чем до того каждый по отдельности, но однажды барон воспылал нечестивой страстью к благородной девице Марии, из знатного рода де Кревкер. А случилось это тогда, когда барон д’Агу увидел благородную девицу на рыцарском турнире, где она была провозглашена королевой среди красавец. И все, и ее отец, и братья, и другая сестра радовались тому, что благородная дева была провозглашена королевой. Страсть барона д’Агу к благородной деве была так велика, что он посмел отправиться к ее отцу для того, чтобы просить руки его дочери Марии. Получив же отказ, барон затаил злобу и, подговорив Красного Рыцаря Сегонзака, напал на кавалькаду девицы де Кревкер, и пленил ее, и отвез в свой замок, и заточил в темницу. Когда же братья ее и отец пытались выручить из беды благородную деву, то барон, наделенный помощью Нечистого, пленил их, убив всех их слуг и оруженосцев, и тоже заточил в темницу. А после того явился в замок и забрал младшую сестру благородной девы — девицу Беатрис — и также пленил и ее. Говорили так, что после многих уговоров барону не удалось склонить девицу Марию к браку. И тогда он решил принести ее в жертву своему чернокнижию и сделал это. И благородная девица Мария умерла. А также захотел он погубить ее братьев и отца и обесчестить ее сестру. И для того созвал он всех своих соседей, столь же нечестивых, как и он сам. А также позвал он и Красного Рыцаря и его воинов, но не позвал священника, а позвал еще цыганку Чарген, свою любовницу, и усадил их всех за один стол и стал праздновать свадьбу. Но не было ни венчания, ни благословения, и бедная девица Беатрис, совсем еще юная, сидела рядом с бароном на том пиру и готовилась принять свою злую участь. Она не сомневалась, что на утро после пира ее ждет смерть. И так бы оно и случилось, если бы тогда не вернулся из похода жених благородной девицы Марии и не узнал о таком деле. И когда сказали ему о позорной смерти его невесты в замке барона д’Агу и о заточении ее родных, и о нечестивой свадьбе ее сестры, то отправился благородный рыцарь Рамбуйе в замок барона. И пришел на тот нечестивый пир и, подняв меч, разил барона, и Ад поглотил его при многих свидетелях. И поразил благородный рыцарь и Красного Рыцаря, и цыганку Чарген, и всех прочих, кто был там. Девица Беатрис освободилась от власти нечестивого чародея, а также и благородный ее родитель и братья. А тело несчастной их сестры благородный девицы Марии было вынесено из замка чародея и чернокнижника и захоронено в семейной усыпальнице. И известно также, что хотя благородный рыцарь Рамбуйе желал посвятить себя в монашество и четыре года хранил обеты целомудрия и всяческого воздержания, но обеты его не были приняты. И известно также, что после того с благословения нашего благочестивого настоятеля и также господина де Кревкера он женился на девице Беатрис, сестре своей покойной невесты, и был благородным и справедливым владетелем здешних мест и оставил многочисленное потомство. И также говорят, что старшую дочь рыцаря Рамбуйе назвали Марией. И еще говорят, что после смерти барона д’Агу его наследники, приняв наследство, отказались жить в замке, и замок чернокнижника стал приходить в упадок. И с тех пор называли замок — гробницей несчастных жертв чернокнижника-барона. И никто не желал там жить и тревожить покой жертв барона. И после десяти лет от того времени, когда произошла эта история, велено мне, смиренному канонику брату Амбруазу, все это записать для потомства в назидание и покаяние в нечестивых помыслах, когда такие возникнут. В Лето от Рождества Христова 1526-е. Аминь».

Некоторое время все трое сидели молча. Потом Жюльетта, стиснув руки, порывисто вздохнула и сказала:

— Значит, это был не сон…

— Что? — вздрогнула Мария.

— То, что я видела в замке, когда случилось это несчастье с Сен-Клером.

— А что вы видели?

Жюльетта немного помялась, но передала свое видение точь-в-точь как его запомнила. Мария, изумленная и пораженная, тут же рассказала и свое видение. И обе женщины, с недоверием глядя друг на друга, довольно долго сидели молча и сидели бы еще дольше, если бы Дебонне не пришел в себя.

— Событие, безусловно, из ряда вон выходящее… — сказал он.

— И не нужно никакого спиритического сеанса. Итак все понятно, — пробормотала Мария.

— Что? Спиритического сеанса? — встрепенулась Жюльетта. Но… Как же вы не понимаете: теперь это совершенно необходимо!

— Для чего?

— Да чтобы убедиться в том, правда ли все это!

— Какая правда? — воскликнул Дебонне. — Положим, записка эта верна, но при чем же тут вы?

— А видение? — спросила Мария.

— Плод фантазии.

— Но заметь, что мы не знали содержания этой записки, когда видели то, что видели. Если бы случилось наоборот, то я бы первая сказала, что наше воображение просто было воспалено и обо всем следует забыть, — ответила Мария. — Но записку мы нашли после!

— Да, верно! — поддержала ее Жюльетта.

— Иными словами, вы хотите сказать, что вы — сестры, и что Сен-Клер — тот самый нечестивый барон?

— Так сразу сказать это трудно… — покачала головой Мария.

— Для того и нужен спиритический сеанс! — возбужденно заметила Жюльетта. — Впрочем, мы с госпожой Дебонне и сами справимся, тут нам помощь не нужна.

— Что же, мне придется, как я понимаю, пользовать больного, а вы тем временем будете вызывать духов… — скептически заметил Дебонне.

— Но согласись, дорогой, что все не так уж плохо, — усмехнулась Мария, глядя на мужа. — Нам достанется самое сложное.

Андре рассмеялся:

— Ты сама доброта!

— Главное, не смейся над нашим начинанием и не мешай нам, — сказала она.

— Не буду. — Он согласно покачал головой. — Если помнишь, я никогда и ни в чем не препятствовал тебе, ты могла бы и не просить меня.

— Знаю, знаю, милый. — Мария встала, подошла к мужу и обняла его за плечи. — Это только для мадам де Сен-Клер!

— Мадам. — Дебонне поклонился в сторону Жюльетты. — Я даю вам слово, что не стану мешать. Но и помогать… Уж увольте! Это слишком — столоверчение и прочее…

— Спасибо, господин доктор! — воскликнула Жюльетта. — Право, на вас и на вашу жену вместе приятно смотреть: в каком согласии вы живете!

— У вас еще все впереди. — Мария обернулась к приятельнице. — Мы вместе уже довольно много лет и так привыкли друг к другу, что не можем не уступать и друг с другом не соглашаться.

— Ну, любезные дамы, организовывайте свой сеанс, а мне пора, — поднялся Дебонне. — У меня еще два пациента сегодня, так что я откланиваюсь. — Он склонился к руке жены, затем к руке мадам де Сен-Клер и быстро ушел.

Едва Жюльетта и Мария остались одни, как тут же принялись договариваться о спиритическом сеансе. Они решили, что им никто не нужен, и они сами справятся. Тем более что Мария была немного знакома с тем, как такие сеансы проводятся. Дамы уговорились встретиться на другой же день. Дебонне должен был навестить больного Сен-Клера, который еще не пришел в сознание, но которому все же стало немного лучше. Доктор привезет жену в дом Сен-Клеров, и Жюльетта с Марией сделают то, что задумали. На этом они и расстались, с нетерпением ожидая завтрашнего дня.

10

Молодые женщины устроились в небольшой комнате, в самом отдаленном углу дома. Сама идея спиритизма поначалу казалась забавной, но как только они всерьез решились на сеанс, тут же внушила им трепет. И круглый столик, и полумрак, и тишина — все способствовало волнению, как это обычно и бывает, когда пытаешься прикоснуться к неведомому. Область неизвестного — для любого человека область страшного. Так было всегда, и так всегда будет, так уж устроен человек. Поэтому ни шуток, ни улыбок дамы себе не позволили. Лишь сосредоточенное молчание и краткие переговоры шепотом над столом, блюдцем и алфавитным кругом, приготовленными для сеанса.

Дело вызывания духов оказалось не столь простым. Женщины ориентировались на некое описание, предложенное в одной из популярных книг. Они зажгли несколько свечей, сняли кольца и браслеты, отложили их в сторону, нагрели блюдце над свечой и договорились, что медиумом будет Мария и ей же придется разговаривать с духом, если таковой, конечно, появится.

Дамы уселись в полном молчании. Жюльетта положила руки на стол, а Мария опустила пальцы на блюдце. Через какое-то время тишина словно сгустилась, а свет от свечей будто бы потускнел, но ничего особенного не происходило и не чувствовалось, Мария трижды произнесла:

— Дух здешних мест, приди к нам!

Проговорив все это, она подняла блюдце и положила его на середину стола вверх дном, будто прикрыв что-то. Женщины замерли. И тут же блюдце начало двигаться само по себе. Оно вертелось и так и сяк, указывая поочередно на разные буквы алфавита, которые не связывались в осмысленные слова. Вдруг свечи погасли, раздался хлопок, блюдце треснуло, Жюльетта вскрикнула, прикрыв ладонями лицо, и в комнате что-то появилось. Мария, которая, хотя и сильно испугалась, все же не стала прятать глаза. Она решительно подняла лицо вверх, хотя было безумно страшно, и она готова была бежать прочь. Ее взору предстало нечто, что сначала можно было принять за туманное облачко. Потом это облачко стало формироваться и обрело очертания человеческой фигуры, с выразительным и четким лицом.

— Ты звала меня? — шевельнулись губы. — Что ты хотела спросить?

При звуках этого голоса Жюльетта отняла руки от лица и тоже взглянула на явившийся им дух. Голос был совсем не страшный, так же как и лицо духа. Это был призрак женщины, с лицом добрым, кротким и очень приятным.

— Говори! — велел дух.

— Кто ты? — спросила Мария.

— Я — Дух Света, посланный сюда ради вас, заблудшие души.

Мария перевела дыхание, затем произнесла снова:

— Что произошло здесь, в этих краях, в этом старом замке?

— То, ради чего вы все были призваны сюда снова, — ответил дух тихо.

— Но что же? Мы не можем этого постичь!

— Хорошо, я расскажу вам, — начал дух. — Но откройте ваши души, ибо, слушая только ушами, вы ничего не поймете.

— Мы готовы, — нетерпеливо ответила Мария.

На лице духа появилось некое подобие улыбки.

— Мне велено передавать вам все без утайки, потому что люди слепы и глухи и сами мало, что могут понять. Вы веками блуждаете по этой земле, встречаясь вновь и вновь, но не узнаете друг друга. Вы гоните друзей и привечаете врагов, не помня своих прошлых жизней и испытаний, ниспосланных вам, и редко бывает так, что инстинкт указывает вам правильный путь. Вам был дан знак. Это случается только с избранными… — Дух заколебался.

— Но почему именно мы избранны? — воскликнула Жюльетта, которая вполне пришла в себя.

— Неужели вы не догадались? — спросил дух, заколебавшись еще больше, как будто бы от возмущения. — Для чего же вы вызвали меня? И как я буду говорить с вами?

— Я догадалась! — твердо сказала Мария. — Это же так просто… — Она повернулась к Жюльетте. — Те видения в старом замке, неужели ты не поняла? Мы должны узнать правду: для чего мы встретились тут. Мы должны кому-то помочь? Мы должны помочь друг другу?

Дух улыбнулся:

— Да. Вам послан был знак потому, что Высшие Силы милосердны и хотят спасения для всех своих детей… Они готовы ждать бесконечно, когда в вас пробудится разум, проснется дух и заговорит душа. Но бывает и так, что выходит срок, и остается последний шанс. И тогда Высшие Силы употребляют все к спасению потерянной души…

— Сен-Клер? — вопросительно произнесла Мария.

— Да, — дух кивнул головой, и лицо его просветлело еще больше. — Срок его путешествия подходит к концу. Он долго странствовал и совершил много зла, потому что слеп и глух более, чем остальные, и не желал прозреть. И никто не наставлял его на пути истины, никто не любил его…

— Но разве так бывает? — пробормотала Жюльетта. — Как может быть, чтобы никто не любил его? А мать, а отец?

— Любовь родителей не всегда бывает целительной, — печально покачал головой дух. — Мать и отец могут взрастить, но любовь детей эгоистична.

— Не всегда, — сказала Мария.

— Не всегда, — согласился дух. — Но жертва матери не сравнится с жертвой любящей женщины. Ибо мать жертвует, ведомая инстинктом, ведь иначе она не может, и честь ей и хвала за это. Но жертва любящей женщины… Или любящего мужчины… Это та жертва, перед которой меркнут грех и злоба. Это жертва бескорыстная, это жертва любви… У человека всегда есть выбор. Человек может отказаться от любви и от жертвы, и тем ценнее его выбор. Никто не выбирал Сен-Клера, никто не желал любить его. Ни одна искупительная жертва не была принесена для него… И вот он гибнет и теперь ему дан последний шанс…

— И мы можем спасти его? Спасти его душу? — спросила Мария.

— Да, — просто ответил дух. — Вы видели вашу прошлую жизнь. Сен-Клер тогда, как и сегодня, был полон страстей. И его страсть направлена на тебя. — Дух указал на Марию. — Не один раз он губил тебя, и этим вы крепко связаны. Но его судьба не ты, так же, как и он — не твоя судьба. Мария, Беатрис и Бертран… Ваши жизни были сведены насильно, по прихоти Зла. И теперь вы вновь должны были встретиться, для прощения и прощания.

— Но кто же его судьба? — с замиранием сердца спросила побледневшая Жюльетта. Она предчувствовала, что дух укажет на нее, и думала, что это сверх ее сил.

— Увы, но у Сен-Клера нет судьбы, — улыбнулся дух, поняв ее страхи. — Он давно погубил ее. Но ты можешь спасти его, если в твоем сердце найдется достаточно силы, чтобы принести эту жертву.

Жюльетта побледнела еще больше. Она решительно не находила в себе такой силы. Она боялась.

— Теперь вы знаете все, и я ухожу. Мне больше нечего вам сказать и нечем вам помочь. Вы должны знать, что в ваших силах спасти душу Сен-Клера… Но вы можете отказаться от него, и никто вас не осудит, ведь он был причиной ваших несчастий и преждевременных смертей в прошлых жизнях. Прощайте же! — Дух махнул рукой.

— Постой! Погоди! — наперебой закричали Жюльетта и Мария, но дух медленно растворился в воздухе, как не бывал.

— И что теперь? — пробормотала Жюльетта.

— Вы же слышали…

— Мне придется жертвовать для Сен-Клера? — обреченно произнесла Жюльетта. — И это после всего…

— И мне тоже, — спокойно ответила ей Мария.

— Но при чем тут вы? Дух сказал, что не вы его судьба!

— Но ведь и вы не его судьба. У него нет судьбы вообще. Вы же слышали? — Мария повернулась к Жюльетте. — Вы разве не поняли? Ведь мы не зря оказались тут обе! Вы только подумайте…

Мария замолчала. Она оказалась здесь не зря, совсем не зря. Ее догадка была верна… И раз она проделала такой сложный путь, то негоже отступать ей теперь, когда ее цель так ясно обозначена.

— Я не могу бросить мужа… — пробормотала вдруг Жюльетта. — Хотя я и обижена на него и не люблю его, но все-таки…

При этих словах Мария улыбнулась и обняла Жюльетту:

— Я рада слышать эти слова. Но знайте, что вы не одни. Мы будем вместе… Мы же были сестрами, вы помните?

— Спасибо… — прошептала Жюльетта сквозь слезы и ответно обняла Марию.

11

Жюльетта вернулась домой. Она не совсем еще понимала, что требовалось от нее, но первое, что она сделала, это помолилась за жизнь Сен-Клера. Все вечера с того дня она стала проводить у постели мужа, выхаживая его и молясь за него, и, каждый вечер с ней рядом была Мария, неутомимая сиделка, которая поддерживала дух и силы Жюльетты.

Однажды Жюльетта, оставшись одна, задремала у постели мужа, который так и не приходил в себя, и увидела странный сон. Она и Мария шли по полю, взявшись за руки. Вдруг на горизонте показалась фигура человека. Мужчина постепенно приближался к ним, и вскоре в нем можно было разобрать черты лица Сен-Клера. Когда они оказались рядом, Сен-Клер остановил их, взял обеих за руки и спросил:

— Неужели вы любите меня?

Она поколебалась (Жюльетта явственно помнила это сомнение, и внутреннюю борьбу), обернулась к Марии и увидела у той на лице спокойную улыбку.

— Да, — промолвила Жюльетта.

— Да, — ответила Мария.

— И прощаете?

— Прощаем, — согласно кивнули они обе.

— И хотите моего спасения?

— Да, хотим, — ответили они обе.

— Тогда молитесь за меня… — Сен-Клер отпустил их руки и пошел прочь, не оборачиваясь…

Жюльетта проснулась, сердце ее неистово билось, гулко отдаваясь в ушах. Она посмотрела на неподвижно лежащего мужа и тихо, но внятно, сказала:

— Да, я буду молиться за тебя…

А утром Мария рассказала ей свой сон, который совпал с видением подруги до мелочей. И в который раз они убедились, что поступают настолько правильно, насколько это только возможно.

Тем же вечером Жюльетта, молясь у кровати больного, вдруг пришла в какое-то странное, эйфорическое состояние духа. Посмотрев на лицо мужа, она громко и твердо сказала:

— Я буду бороться за тебя всеми силами, буду молиться за тебя самой жаркой молитвой. Пресвятая Дева! Дай мне силы спасти его, спасти моего мужа! Я готова пожертвовать для него всем и никогда не жалеть об этом, и никогда не упрекать его в этой жертве… И я полюблю его снова и все прощу ему…

При этих словах она заплакала, уронив голову в ладони. Но мысли отступить у нее не возникло. Жюльетта плакала и оттого не заметила, как слегка шевельнулись пальцы Сен-Клера и как будто бы слеза скользнула из угла его глаза вниз по щеке.

* * *

Болезнь Сен-Клера была продолжительной. Все ждали или его выздоровления, или его смерти, но ни того, ни другого не происходило. Сен-Клер был на грани: не приходил в сознание, но жил. Жюльетта написала письмо дяде де Сонкуру, описывая печальное положение своего мужа и прося дядю приехать. Старик не замедлил с приездом, но чем он мог помочь? Разве только поддержать племянницу в ее горе.

Де Сонкур познакомился и с Марией и с доктором Дебонне, который в силу необходимости был каждодневным посетителем виллы де Сен-Клеров. Супругов де Сонкур признал людьми на редкость приятными, светскими и благовоспитанными. Благо никакие слухи о прошлом этой семьи не дошли до него. Более того: его восхитило то самоотвержение, с которым Мария помогала его племяннице ухаживать за больным и как поддерживала ее.

Иногда Жюльетте не давала покоя мысль о Сен-Жюсте, которым она успела увлечься. Она спрашивала себя: что чувствует? Чего желает? Мысли о муже теперь занимали ее постоянно, и душа желала только одного: скорейшего выздоровления Сен-Клера. Но человек всего лишь человек, и он слаб. Жюльетта поведала Марии о своих сложных чувствах, та внимательно выслушала ее и дала единственный совет, который могла дать:

— Все разрешится само собой, вот увидишь. Главное, не изменяй сама себе.

Сен-Жюст проявлял себя с самой лучшей стороны: ничего не требовал, ни на чем не настаивал. Он просто был рядом, когда чувствовал необходимым, и тем необыкновенно расположил к себе мадам де Сен-Клер, а также стал весьма симпатичен Марии, которая была готова признать за ним множество достоинств и считать его почти столь же совершенным человеком, что и ее муж. Старый де Сонкур также счел молодого человека весьма полезным и учтивым знакомым. И если он что и подозревал в отношении своей племянницы и Сен-Жюста, то благоразумно держал эти мысли при себе, невольно припоминая года своей юности и те глупости, что в свое время были им сотворены от полноты сердца.

* * *

Для Марии одно время все застили мысли о Сен-Клере. Ей было жалко и страшно за него. Она молилась за ею спасение — искренне и пылко. Ухаживала за ним, помогая Жюльетте. Но потом ей пришла в голову мысль, что в том ее видении она узнала не только себя и Сен-Клера. Там был еще один человек. Ее муж, Андре. Получается, что в прошлой жизни он не смог, не успел защитить ее, хотя успел отомстить. Зато в этой жизни — в реальной, осязаемой и важной, он помог ей так, как никто бы не смог помочь. Он спас ее не только от позора. Он спас ей жизнь, он спас ее покой, уважение к самой себе. Что было бы с ней, если бы не Андре, все понимающий, добрый и верный человек. Муж, каких мало. При этой мысли Мария улыбнулась. Это и в самом деле сокровище, которое надо уметь ценить. Видно, их встреча была не случайной, и его поступок тогда был продиктован поистине высшими силами. А она-то все удивлялась, что это за любовь с первого взгляда? Почему ей, именно ей, так повезло?

Поглощенная этими мыслями, она вошла в дом. Тихими шагами Мария прокралась к кабинету мужа и заглянула в дверь. Андре был там, он сидел за столом и разбирал какие-то бумаги. Мария улыбнулась: все как всегда. Ничего не меняется. Он работает, а как она всегда этим гордилась!

— Ну что ты там стоишь?

Мария вздрогнула и рассмеялась:

— У тебя глаза на затылке.

— Нет, глаз на затылке у меня нет. — Андре обернулся. — Я просто тебя чувствую.

— Ты всегда этим отличался.

— Как показали последние события, для этого есть серьезная причина. Мы, оказывается, знакомы очень давно. — Он встал и подошел к жене. — И было бы странно, если бы я не чувствовал, когда ты тихо заходишь в комнату, стоишь у двери и смотришь на меня.

Мария рассмеялась:

— Это все голословные утверждения! И ни одного доказательства!

— Какие тебе нужны доказательства? — Андре обнял жену.

— Не знаю… — Она опустила глаза. — Может быть, что-нибудь более осязаемое? Может быть, поцелуй?

— За таким доказательством дело не станет…

Такие минуты могут длиться очень долго и пожелать в эти мгновения можно только одного — чтобы они никогда не выходили из арсенала любви. И чтобы всякий человек много раз в жизни испытывал подобное.

* * *

— Жюльетта…

Молодая женщина, только что смотревшая в окно, тут же обернулась.

— Арман… — Она подбежала к кровати больного и взяла его за руку. — Ты очнулся! Наконец… Я пошлю за доктором…

Она уже было хотела вскочить и вызвать прислугу, но рука больного с неожиданной крепостью удержала ее.

— Только одно слово… — прошептал он слабо.

— Что? — Жюльетта замерла.

— Спасибо… И прости меня…

Женщина улыбнулась и провела свободной рукой по волосам больного:

— От всей души прощаю…

Эпилог

Завершилась история, но не жизнь. Жизнь продолжилась, едва только очередной ее этап подошел к концу.

Сен-Клер пришел в себя. Выздоравливал он медленно, но верно. Характер его значительно переменился. Исчезли прежняя живость, и румянец, и неуемное стремление к наслаждению, к удовлетворению своих желаний. Зато появилась вдумчивость, спокойствие и главное — в нем проснулось чувство сильнейшей благодарности к жене. Однажды меж ними произошел разговор, в котором Сен-Клер поведал Жюльетте свое видение, которое было у него в замке, а она рассказала ему свое. Еще он рассказал Жюльетте о тех страшных видениях, которые мучили его, о боли и страхе, которые он испытал за время своей болезни. И он почти потерял надежду, но однажды увидел сон. Будто бы шел он по полю и встретил жену и Марию, шедших рука об руку. И тогда он спросил: неужели вы любите меня? Неужели хотите моего спасения? И обе женщины ответили: да. И именно в тот момент что-то перевернулось в нем, и он понял, что не умрет. Молитва Жюльетты, которую он слышал сквозь беспамятство, ее любовь и прощение — окончательно возродили его к спасению.

Несколько раз он видел Марию, которая была неизменно добра, внимательна и ласкова. Да и доктор Дебонне, казалось, не помнил никакого зла. Но все же расставание с этой супружеской четой принесло Сен-Клеру значительное облегчение. Совесть его не могла быть спокойна в присутствии этих людей, он чувствовал за собой большую вину. По прошествии времени Сен-Клер выздоровел окончательно и, никогда не возвращаясь в Париж, продолжил свою жизнь в поместье с женой, будучи ей весьма примерным мужем, исправив все свои оплошности и загладив все свои вины перед ней.

Жюльетта простила мужа. Она забыла все их размолвки, и всю свою любовь отдала ему полностью и безраздельно. Один только раз она разговаривала с Сен-Жюстом, которого ей было жаль до слез. Но молодой человек понял ее и не посмел настаивать на какой-либо взаимности. Он уехал из города и, как нам известно, вскоре встретил свое счастье и утешился.

Но куда же скрылись супруги Дебонне? Почему Мария прекратила встречаться с Жюльеттой? Они уехали. Миссия их в этом городе была выполнена, и им надо было начинать новую жизнь, свободную теперь уже от призраков прошлой жизни. Известно, что супруги уехали в Россию, потому что Марии очень хотелось посетить родные места, где прошло ее детство. Однако через несколько лет поэт Мишло видел Марию в Лозанне, о чем не преминул сообщить Дебре первым же письмом.

«Ручаюсь, — писал Мишло, — что ни время, ни расстояние — ничто не властно над этой женщиной. Как была она хороша и спокойна, мила и проста — так и осталась. Ее доктор, добрейшей души человек, с ней, и они любят друг друга по-прежнему. Я постарел и обрюзг, она же молода и прекрасна, да и Дебонне мало изменился. Удивительная женщина, и ты знаешь, моя дорогая Дебре, что я никогда не сомневался в ее исключительности. Ты не дашь мне солгать…»

Так закончилась эта история. Страницы жизни стремительно прошелестели, и книга закрылась…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Прожигателя жизни.

2

Герой романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

3

«…Любовью оскорбить нельзя.

Кто б ни был тот, кто грезит счастьем;

Нас оскорбляют безучастьем…»

Лопе де Вега «Собака на сене»

4

Звезда (цыган.).

5

Важный (цыган.).

6

Так в Париже называли палача.

7

Туаз — французская мера длины. 1 туаз сейчас равен 2 метрам.

Content

Джемма Дамиани
Изгнание из рая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог

Примечания