Максим Кантор

Империя наизнанку. Когда закончится путинская Россия

Часть первая. Письма о новом фашизме

Кантор: Новый Франкенштейн

Месье, пишу Вам в тяжелые дни: мир стоит на пороге войны, а в Восточной Европе война уже началась.

В России считают, что Запад — враг, готовятся к большой войне с Западом. Российская «перестройка», вызванная желанием объединения с западной цивилизацией, закончилась кровью.

Сегодня, после очередных лет ученичества у Запада, Россия решила, что ее дорога лежит на восток, и, по слову русского поэта, повернулась к Западу «своею азиатской рожей».

Сегодня идет война между войсками так называемого «народного ополчения Донбасса», которые отбирают часть украинской территории в пользу Российской империи, и украинской армией, которая пытается удержать земли.

Для России эта война реальная, но не объявленная: фактически ведет войну именно российская армия, посылая через границу регулярные части, воюющие без опознавательных знаков, и тяжелое вооружение, с которого сбивают заводскую маркировку.

Существенно то, что война собственно с Украиной — эпизод в масштабной мировой войне; русские люди считают, что в лице Украины Россия ведет бой с Америкой. Западный мир, считает Россия, подошел слишком близко к русским границам; западный мир надо остановить.

Это убеждение сложилось как под влиянием пропаганды, так и от разочарования в западной цивилизации, к которой Россия была присоединена, как считает население, против воли.

Демократию русские люди сегодня прокляли: демократия ассоциируется с разграблением страны капиталистами.

Агрессия к Украине — месть Западу. В сознании русских людей существует убеждение, что Украина предала «русский мир», решив соединить свою судьбу с Европой. Символический разворот вспять от политики Богдана Хмельницкого касается не только самой Украины: отъединение Украины от России — это реальный конец Российской империи.

Военный ответ на политический украинский демарш стал единственным результатом перестройки. Иного результата нет.

Масштабного капиталистического строительства на территории России за годы капитализма не случилось; напротив — страна обанкротила и фактически уничтожила свою промышленность, а экономику строила на спекуляциях ресурсами.

Свои экономические беды Россия связала с утратой имперского статуса и территорий. Украина сыграла роль детонатора — а сам взрыв готовился давно. Сегодня в России начался процесс, который некоторые называют «славянской реконкистой» — империя собирает утраченные в ходе перестройки земли. Так уже было в тридцатые годы, когда Сталин восстановил размер империи Екатерины, утраченный в ходе социалистической революции, так происходит и сейчас.

Во время правления Екатерины полководец Суворов подавлял польское восстание; во время Брежнева вводили танки в Чехословакию; сегодня присоединяют украинский Донбасс, до этого присоединили Крым.

Парадокс лишь в том, что сегодня восстановление империи идет одновременно с разговорами о свободе. Россия начинала «перестройку» тридцать лет назад — с проклятия сталинским лагерям и страстного желания демократии западного образца. Демократию русские люди сегодня прокляли: демократия ассоциируется с разграблением страны капиталистами. Сталина практически реабилитировали: сегодня Сталина вспоминают как спасителя отечества — хотя весь пафос «перестройки» был направлен на разоблачение его преступлений.

Сталина вернули как кумира, но при этом желание свободы — осталось. Просто сегодня словом «свобода» обозначают совсем не то, что тридцать лет назад. Процесс восстановления имперских территорий называют «русская весна».

Термин «фашизм» применимо к Украине ввели обдуманно; сделали так, чтобы вызвать ненависть к украинцам.

Имперские войска, отрывающие Донбасс от Украины, считаются нынче освободительными, а украинские войска, республиканские, — считаются фашистскими.

Термин «фашизм» применимо к Украине ввели обдуманно; сделали так, чтобы вызвать ненависть к украинцам. Сегодня все поставлено с ног на голову: франкистская имперская идея предстает республиканской, путчисты в Донецке названы освободителями-социалистами, — а украинское правительство, в котором нет ни единого военного, именуют «хунтой». Напротив, Российское государство, в котором бессменно правит майор органов безопасности, «хунтой» свое собственное правительство не называет.

Чехарда смыслов отражает ту сумятицу, которая творится в сознании современного человека. Демократия сулила гражданам свободу, но обернулась (как убедили россиян) экономическим рабством, а Империя сулит рабство, но люди отныне ждут империю как свободу. Эту аберрацию понятий можно счесть следствием постмодерна, следствием общего релятивизма.

Сегодня релятивистское сознание прибегает к утверждениям радикальным, к войне — но генезис радикальных утверждений туманен.

Вас несомненно позабавит деталь: российские диверсанты, пришедшие в Донецк и возглавившие борьбу с Украиной, помимо чинов в российских органах госбезопасности, имеют также философское образование — они окончили философский факультет, они — философы. И в речах диверсанта звучит спокойное утверждение: «Исходя из философии истории, государства Украина не существует». Повторяю: это не сочинение пост-модерниста — такой стала реальность.

Но и это не главное: со времен д’Аннунцио насилие притягивает дряблого интеллектуала; важно иное.

Я испытываю сожаления двойного рода: переживаю, что критиковал либерализм, и сожалею, что не критиковал либерализм достаточно сильно, так, как следовало его критиковать.

Парадокс сегодняшнего дня в том, что современный фашизм действительно выращен по рецептам свободного общества. Фашизм сегодняшнего дня пришел по плечам либерализма, это известный прежде сценарий. Все повторилось буквально, как это описывал и предсказывал Платон, как это сохранили в хрониках историки Веймарской республики. Однако особенность сегодняшнего дня в том, что новый эксперимент над мутацией либерализма был проведен не случайно, но с научной последовательностью, практически в лабораторных условиях.

После того, как моя страна изменилась известным вам образом — я испытываю сожаления двойного рода: переживаю, что критиковал либерализм, и сожалею, что не критиковал либерализм достаточно сильно, так, как следовало его критиковать.

Лаборатория эксперимента была обширна на пространстве уничтоженной социалистической системы коллективного хозяйства провели эксперимент насаждения либерального рынка: в результате вспыхнул национализм.

Эксперимент был с обширным полем исследований — результат практически везде одинаковый. Стороны конфликта, как правило, отражаются друг в друге — война это своего рода социальное зеркало. Во многом Украина воспроизвела все ошибки России, в том числе и национальный подъем сегодняшней России (его можно уже квалифицировать как агрессивный патриотизм или шовинизм) присутствует и в Украине. Однако российское общество крупнее, процессы перемен виднее именно в нем.

Не надо обольщаться, это не единичная тенденция поворота к фашизму — национализм и определенная фашизация общества сегодня проявилась везде: в Венгрии, в Греции, во Франции — Украина и Россия не исключения. Всякой стране свойственен свой инвариант фашизма; существует, разумеется, и греческий, и русский, и украинский варианты — со своим культурным генезисом.

Как новый фашизм будет преодолен миром, неизвестно: задача серьезнее, нежели преодоление германского фашизма — поскольку новый фашизм пришел сегодня после разочарования в демократии; новый фашизм вооружен знанием о несовершенстве демократии; новый фашизм опирается на мнение народов, которых демократия обманула. И это делает новый фашизм неуязвимым для критики: народная поддержка на его стороне.

Рынок подменил демократию, причем демократия некоторое время этой подмены не замечала.

Проблему правильно обозначить следующим образом: вирус фашизма был преодолен демократией, однако вирус фашизма приспособился к демократии, сделал это лекарство недейственным; данный антибиотик устарел — возник устойчивый к нему вирус. Требуется антибиотик нового поколения, но нового лекарства пока нет. Старое — не справляется с вирусом: в демократию больше не верят.

Когда проект возрождения Русской Империи стал самым важным для населения (не забудьте: мечта об Империи возникла спустя четверть века после разрушения казарменного имперского государства), когда новая волна державной идеологии накрыла страну — со всеми запретами, наветами, гонениями на инакомыслящих, улюлюканьем толпы — в этот момент те, кто называет себя либералами и демократами, стали очевидными жертвами. Произошло это внезапно, обвально.

Еще вчера либералы жертвами не были, напротив — либералы были хозяевами жизни. В течение двадцати лет власть в стране ассоциировалась с демократической и отходила от демократических принципов постепенно; причем отходила далеко не всегда по причине тирании. Прежде всего, демократию потеснил рынок, который скорректировал общественный договор.

Говорилось о том, что демократия нуждается в либеральном рынке, и связь демократических и рыночных механизмов считалась естественной. Однако в реальности либерально-корпоративный мир подменил собой общественный договор. Общественный договор по природе своей должен пребывать неизменным и отношения гражданина и социума лимитированы взаимной ответственностью; рынок не знает лимитов и не склонен считать себя ответственным. Рынок подменил демократию, причем демократия некоторое время этой подмены не замечала.

Однако население — инстинктивно — заметило подмену быстро. Те, кого либералы называли «быдло», ненавидели демократов за свою нищету, связывая принципы прав человека с разорением страны.

Либеральную интеллигенцию ненавидели за легкие деньги и надменность. Либералы получали в редакциях большие зарплаты за незначительную деятельность; и впрямь, на фоне банкротства промышленности, огромные деньги тратились корпорациями на идеологическую работу, чтобы убедить население в том, что разорение страны необходимая ступень к свободе. К сожалению, пора либерализма в России завершилась, не оставив по себе памятников и свершений.

В годы Советской власти, когда хотели сказать комплимент, говорили «человек — непродажный». В годы владычества рынка стали хвалить только тех, кто хорошо продается.

А что же делали с гигантскими деньгами, спросите вы? Больниц для бедных не строили, за образование неимущих не боролись; писали колонки в гламурные издания, клеймили мертвого Сталина, посмеивались над косным населением, внедряли мысль, будто рыночный успех — критерий человеческой состоятельности.

Четверть века назад, когда социалистические казармы были сметены прогрессом (в те годы любили слово «прогресс»), российское население было немедленно ограблено. Нельзя сказать, что народ процветал до перестройки, отнюдь нет. Но когда возникли легальные возможности для изъятия последнего у людей, когда спекуляцию объявили наиболее достойным занятием — тогда жизнь объявили довеском к рынку, и все, что не вписывалось в рынок, умерло. Новые богачи стали флагманом перемен. Вкусы буржуев сделались критерием справедливости и красоты — ведь эти вкусы были проверены рыночной удачей.

На глазах менялось сознание людей: продавалось все. Прежде (в годы Советской власти) когда хотели сказать комплимент, говорили «человек — непродажный». В годы владычества рынка стали хвалить только тех, кто хорошо продается. Сочетание либерального рынка с демократией оказалось губительно для демократической идеи — она была вытеснена рынком, хотя правовую терминологию и сохранили.

Рыночный успех я не считал критерием; мне в те годы казалось, что жадный рынок разрушает фундаментальную основу народной жизни, рушит нечто, что первично по отношению к рынку и к государству.

Меня раздражали бравые журналисты, которые были достаточно смелы, чтобы пинать мертвого Сталина, но крайне осторожны в критике непосредственного работодателя. Подвергали критике все, кроме того строя, который сложился. Сомнение — необходимый компонент сознания, но когда сомневаются избирательно, это уничтожает категорию сомнения.

С каким сладострастием рвали нувориши тоталитарную страну на части, сколь праведен был каждый пинок под задницу казарменной России. Казалось, что это — осмысленная работа: расправляться с косным прошлым страны. Отвергали победы, предания, историю, религию — все объявили неудачным черновиком западной истории. И многие русские возненавидели ту западную историю, которая стала основанием их унижения.

Помните зиновьевское: «Целились в коммунизм, а попали в Россию»? Добавлю: попали в жителей России.

Быть против нео-либерализма естественно; это нормально — встать на сторону обездоленных. Нео-либерализм не имеет ничего общего с классическим либерализмом: аболиционистов там не встретишь: рынок жесток. Когда внедряли рыночную мантру, прозвучали слова либерального экономиста: если тридцать миллионов русских мужиков не впишутся в рынок, что же делать? Это звучало как оправдание бесправия. Русскую культуру объявили неполноценной — все заменила мода и глянцевый успех. Я выступал против тех, кто это пропагандировал.

Помните зиновьевское: «Целились в коммунизм, а попали в Россию»? Добавлю: попали в жителей России.

И вот сегодня — либералы в опале. Сейчас объявили войну с Западом неотвратимостью, и ожидание войны сплотило людей, разобщенных рынком. И либералы оказались тем, кого толпа воспринимает виновными в своих бедах.

Кровожадность — иного слова не подберу — охватила толпу; пусть придет возмездие! Людей убеждают в том, что они будут сражаться за все то, что у них отнял рынок. Людей заставили поверить в то, что все украли не их непосредственные начальники — но идеологи, теоретики рынка, заокеанские советчики. Не отечественный феодал виноват, нет! Виноват интеллигент, который отдал власть этому феодалу.

Это, разумеется, ложь. Население грабили отечественные феодалы, те самые, которые сегодня посылают население на смерть в борьбе с чужими странами.

Странно было бы предполагать, что население можно унижать так долго, и народ не взорвется в ненависти. Не ища обоснований, веря самому нелепому аргументу, стали готовиться к войне. И мнится людям: покорим соседний народ — и станем свободнее сами.

Читал в книгах о тридцатых годах — но не думал, что увижу воочию: вчера угнетенные и жалкие — стали гордыми и гневными.

Отчего же возникла гордость? Ведь лучше жить никто из униженных не стал. Гордость появилась оттого, что могут отомстить судьбе. Вчера умирали порознь, ограбленные рынком, сегодня объединились в ненависти к тем, кто их обездолил. То есть им, пьяным ненавистью, кажется, что их обездолил западный мир — на деле они воюют с собственной грабительской историей, воплощенной в Украине, которая желает демократии и свободы. В лице Украины — мстят самим себе.

Людей унижали долгие годы тем, что показывали пример жирного довольного соседа. Значит, этого соседа надо ударить.

Любопытно здесь то, что, в сущности, этот агрессивный процесс — не отменил ни либерализма, ни демократии, ни корпоративного сознания. Это кажется невероятным, но, между тем, это именно так: демократические принципы показательно сохраняются — сегодня это волеизъявление народа, сплотившегося вокруг вождя; и корпоративность не отменили — действует тот же принцип избирательного чувства справедливости.

Так именно и было на недавних корпоративных бунтах: свергаем президента, но не главу концерна, который платит зарплату; этот же принцип повторили сегодня в военной истерии: население готово воевать за свои права с чужой страной, но не с собственным правительством.

Позвольте, граждане, разве вас чужое правительство грабило эти годы? Разве это американские капиталисты урезали ваши пенсии и забрали себе вашу нефть? Но логика обиженного народа иная — людей унижали долгие годы тем, что показывали пример жирного довольного соседа. Значит, этого соседа надо ударить.

Вчера я болел за народ — сегодня народный энтузиазм мне отвратителен.

Между страстями толпы и жизнью народа — пропасть. Народ доводят до состояния толпы, а потом наступает момент бессилия власти, когда толпу бросают на прорыв цивилизации — причем ради захвата тех же рынков.

Рынок, примененный как критерий человеческой состоятельности, ужасен. Восстание против доктрины рынка — справедливо. Но разве сегодня что-то поменялось? Оттого, что людям вместо рынка предлагают войну — что изменилось? Никто и не думал отказываться ни от одного из захваченных рынком плацдармов бытия.

Война — это такой же рынок. Просто война — это самая последняя фаза рынка.

Оттого, что толпе сказали, что их соседи — фашисты, что поменялось в собственной жизни людей? Стала свободнее? Краше?

Люди стали свободнее оттого, что им разрешили издеваться над слабым соседом. Соседская глупость видна — и она оттенила свои собственные привилегии.

Война — это такой же рынок. Просто война — это самая последняя фаза рынка.

Тридцать миллионов населения мешали при рыночной экономике, их перевели в мертвые души. Сегодня подошли иначе к проблеме лишних миллионов: вместо рынка дали войну.

Но война — тоже рынок. Надо эту мысль повторить много раз, слишком часто мы слышали, что война есть продолжение политики — но нет в мире сегодня иной политики, помимо рыночной. Война есть продолжение рынка, это простая девальвация рабочей силы.

Сегодня показалось, будто возникла симфония власти и народа. И впрямь так, когда народ посылают на убой — а это бывает уже от полного паралича власти, когда нет иного плана обогащения — тогда возникает солидарность стада с хозяином. Цена рабочей силы уравнивается с ценой жизни, а жизнь ничего не стоит.

У государства всегда есть последняя карта: поверх олигархов, поверх мелкого второсортного ворья — правители обращаются к толпе. Братцы! Это плохие баре у вас все украли! А мы — баре хорошие. Иди на войну — и настанет возрождение.

Скажите, Ришар, насколько логично было бы мне, критиковавшему нео-либерализм, приветствовать войну и такого рода «возрождение»?

Американцы, насколько я знаю, у русского народа ничего не крали. И либералы мало сумели стащить. Брали русские баре у русских крепостных. И всегда будут красть именно отечественные баре. И всегда баре будут слать мужиков на убой. И всегда образ внешнего врага — поможет обелить отечественного держиморду.

Я — за обездоленных, а не за оболваненных.

Знаете, Ришар, было время, когда я спорил с анти-сталинизмом, которым заменили подлинное изучение истории: все беды в России либерализм списывал на наследие Сталина. Говорили, что во всем Сталин виноват — не раскаялись сталинизм, не изжили пороки коммунизма, все беды от этого. А как раскаяться?

Я возражал: не Сталин раздал ресурсы страны феодалам, не Сталин не наделил властью бандитские кланы. И, будем справедливы к покойному тирану, который повинен в гибели миллионов, но сегодняшнее унижение народа — это не его вина.

Так я говорил, но теперь пришла пора пожалеть о моих словах, поскольку сегодня кажется, что либералы были правы: Сталин никуда не исчез — генералиссимус всегда с нами. Те, кто звал его приход, те, кто молчал, ненавидя либералов, те, кто мечтал об империи — они сегодня рады.

Это долгожданный день националистов и имперцев: о, с каким сладострастием они мстят за унижение своего кумира. Было время, имя Сталина стеснялись произнести, сегодня имя палача звучит гордо. Сегодня имперское сознание вытеснило либеральную идеологию — а кто же у нас, в России, главный символ имперского духа? Екатерина ли? И гудит, как лесной пожар общая страсть: мы сплотились, мы единый народ, мы снова готовы к войне!

За что война? С кем же война, помилуйте? Атлантическая цивилизация — вот наш враг! Мы стали жертвой чужой доктрины — сегодня страна встает с колен! А встать с колен в этой терминологии — означает подавить внутри страны инакомыслие.

Тирания создает иллюзию прямой демократии, обращаясь непосредственно к народу, поверх рыночных магнатов. Так возникает фашизм.

Посмотрите на судьбу свободолюбивого писателя Зиновьева, выступившего сначала против Советской власти, а затем против власти нео-либеральной доктрины рынка; сегодня Зиновьев умер, а его имя присвоено имперцами и черносотенцами, теми, кто вызвал бы ужас у него, будь он жив.

Но логика неумолима: рынок разъедает демократию, а в отсутствие демократии — плоды рынка присваивает тирания. Тирания создает иллюзию прямой демократии, обращаясь непосредственно к народу, поверх рыночных магнатов (они же столпы демократии). Так возникает фашизм.

Эту возможность критик либерализма мог предвидеть; предвидел ее и я — но, видимо, был неубедителен.

Я выступал против нео-либерализма в России, и продолжаю думать, что нео-либерализм принес России зло; но сегодня преследуют тех, кого я критиковал — события повернулись так, что они стали жертвами зла еще более страшного. Я вижу, как нео-либеральная доктрина, уничтожив демократию, вылепила из корпоративного общества среду, максимально пригодную для фашистской доктрины.

Наше общество прошло тот же путь, тот же классический маршрут, который был описан Платоном в восьмой книге «Государства»: от слабой и вороватой демократии к беспринципной олигархии, а от олигархии к тирании. Этот путь был пройден в истории часто. Но никто не извлек уроков.

Мы провели двадцать пять лет так называемой «свободы», играя со словами «либерализм» и «права человека» — но современный либерализм очень мало занимался правами человека, куда больше правами собственника; демократия была придатком рынка. Разве кого-то удивляет, что релятивистское «contemporaryart» находится в оппозиции к идеалистическому «modernart»? А почему же нео-либерализму не быть в оппозиции к либерализму?

Поглядите на дикую войну в Донбассе — Россия желает оградить себя от чужого влияния, русским людям надо присвоить эту территорию в знак того, что «русский мир» противостоит Атлантике. Иной цели у войны нет.

Дикость ситуации в том, что в качестве причин смертоубийств называют десять причин, противоречащих одна другой. Одни говорят, что воюют за социализм против украинских олигархов. Но при этом эти люди получают зарплаты от российских олигархов. Не бывает социализма, встроенного в капиталистическую империю, не бывает карманного социализма. Мало этого, не бывает социализма, который строят в чужой стране силами капиталистической империи. Но теория Маркса тут и не вспоминалась.

Культивируемое зверство, направленное против братьев, имеет одно оправдание — создание бастиона, противостоящего Америке.

Глава самопровозглашенного правительства объявил, что он разделяет белогвардейские идеалы и воюет за Русскую империю; другой лидер сражается за концепцию евразийства; еще один — за казачье правительство.

И, набирая бойцов для сражения, наемникам платят, и наемники вообще не знают, за что сражаются. Культивируемое зверство, направленное против братьев, имеет одно оправдание — создание бастиона, противостоящего Америке.

Города и граждан сделали заложниками животного зверства, иногда те, кто стреляет в людей, говорят, что воюют за то, чтобы говорить по-русски. Русский язык никто не запрещал, но, скажите, разве не лучше говорить на суахили, лишь бы жили дети? Такая логика уже отсутствует.

А в России люди голосуют за единство нации, вскидывая вверх правую руку — точь в точь таким же движением, каким вскидывали руку гитлеровцы. И объявлено правительством, что основа жизни страны — патриотизм. Не гуманность, не закон, не право. Патриотизм.

Россия отгородила себя от мира — а помните про «общеевропейский дом»? Некогда германский министр Ратенау сказал «Германию поместили в сумасшедший дом и страна сошла с ума» — я вспоминаю сегодня его слова.

Спросите себя, как спрашиваю себя я: только ли российская вина в том, что страна встала сегодня с ног на голову? Возможно, в этом вина и тех, кто разрушил анатомию организма в принципе?

Сегодня Россия осуществила то, о чем предупреждали: внезапный переход от гламурного либерализма к националистической империи. Мы в начале фашистского дискурса, но движение стремительно.

Мы стремительно переместились в мир казармы; люди разочаровались в том идеале, который пожелали принять вместо казармы. Но скажите, Ришар, разве не сходный процесс идет во всем христианском мире? Разве не случилось так, что общими либерально-рыночными усилиями мы возвели цивилизацию, которая обанкротилась — оказалось, что ничего реального не было. Либерализм прошел как насморк, растаял как дым — не оставив по себе никакой памяти, кроме обиды масс.

До того, как народ стали строить в шеренги и хоронить убитых солдат без имен на могилах, прошел процесс мутации собственно демократического строя.

Лекарства против новой беды нет. Вирус фашизма приспособился к демократии, на него не действует лекарство. Прошло двадцать пять лет разговоров — и мы не припасли ни единого твердого слова, чтобы остановить войну, чтобы обуздать массовый психоз, чтобы сказать твердое «нет» национализму». Мы истратили все слова на игры.

Особенность современного фашизма состоит в том, что фашизм пришел в силу тотального разочарования в демократии.

Фашизм всегда приходит вопреки демократии, но сегодня фашизм пришел не только вопреки — но по вине демократии, от разочарования в демократии, в силу мутации самой демократии.

И это критично.

Демократия в ходе объективного исторического процесса ассоциировала себя с нео-либеральной рыночной идеологией, не-демократичной по сути. Союз демократии и либерального рынка стал гибельным прежде всего для самих демократических общественных институтов.

Фашизация обществ в мире проходит тем успешнее, что демократическое лекарство против вируса фашизма — сегодня не помогает.

Сегодня не существует внятной оппозиции «демократия — фашизм», рынок спутал диагноз, усложнил процесс лечения.

Вирус фашизма приспособился к той демократии, которая имела место, вирус фашизма побеждает рыночную демократию легко.

Нам некого винить, кроме наших ленивых мозгов и наших мелких идеалов.

Для того, чтобы успешно противостоять новому изданию фашизма — требуется антибиотик нового поколения; а такого лекарства — чистого антибиотика демократии — пока нет. Требуется демократическая идея, очищенная от рынка и спекуляций, но таковой сегодня не существует.

До того, как народ стали строить в шеренги и хоронить убитых солдат без имен на могилах, прошел процесс мутации собственно демократического строя.

Современный фашизм лишь на словах противостоит нео-либеральной идее и рынку. На самом деле, приобретения либералов режимом присваиваются, и в собственность народа не перейдут никогда. Чекист-миллиардер — не находится в оппозиции к рынку, и ни на миллиметр не ближе к народу, нежели владелец корпорации. Не либерализм отвергает фашизм, но вышедшую из употребления демократию.

Сегодняшний строй является мафиократией; в этом социальном образовании действуют не законы, но понятия. Мафиократия преображается в фашизм легко; но при этом демократическая идея фашизму нового типа не оппозиционна — демократия съела себя сама. И даже хуже: рыночная демократия как бы имплантирована внутрь нового фашизма.

Чтобы победить фашизм нового типа нам прежде всего потребуется заново переосмыслить демократические идеалы и институты.

Нам некого винить, кроме наших ленивых мозгов и наших мелких идеалов.

Все, что случилось с нами и с либерализмом, случилось потому, что мы не заслужили ничего лучшего; мы своими руками вылепили сегодняшнего Франкенштейна».

Мийе: Фальшивая реальность

Ришар Мийе, французский писатель и издатель, великолепный стилист, автор многочисленных романов, эссе и, конечно же, скандальной книги «Литературная похвала Андерсу Брейвику» прислал такой вот ответ, положивший начало этой переписке.

Уважаемый Максим. В целом я с вами согласен — в России появляется тенденция к тоталитаризму, появились ферменты тоталитаризма; я предпочитаю пользоваться именно этим словом, так как фашизм, на мой взгляд, находится внутри специфической исторической коннотации.

В Западной Европе, в Европейском союзе ситуация, между прочим, сходная, хотя очевидно и менее кровавая. Европейский тоталитаризм — мягкий, гибкий, лицемерный инструментарий, при помощи которого управляют сознанием масс.

Россия все еще империя, и консервировать ее в качестве империи возможно, на мой взгляд. Франция или Британия уже давно не империи, этот этап пройден; эти страны потеряли свое былое влияние в мире, растворились в этом гигантском холдинге — под названием Евросоюз.

Вы, русские, еще находитесь в Истории, а мы уже вне ее. Мы уже — ничто. Жить в империи, быть имперским художником, даже если эта судьба влечет за собой определенные трудности — особенно для писателя, для художника это возможно и непросто — это все же дает творцу уникальный шанс, на мой взгляд.

Разве включение Украины в Евросоюз — хорошая идея? Разве это то, чего реально хотят рядовые украинцы? Что вообще означает этот украинский кризис? Неужели Украина реально хочет быть государством — сателлитом Америки, как стала таковым Польша, Британия или, например, Нидерланды?

Европейцы живут в «добровольном рабстве».

Европейский фашизм (в моем словаре, по крайней мере) есть нечто над-культурное: культура — фасад либерализма; культура сегодня — это украшение храма либерализма, сооружения с двумя основными колоннами — Рынком и Законом.

Новая западная религия была создана из демократии, прав человека, анти-расизма, отрицания полового детерминизма, гомосексуальных богов…

Культура сегодня, говоря по правде, — это отрицание самих себя, отрицание вековой традиции, это страх быть собой, страх и стыд за былые экспансии.

Почему мы принуждены стесняться себя? Мы приучены каяться за былые ошибки (колониализм или режим Виши); нам приходится постоянно опровергать свою историю, это нечто обратное тому, в чем я был воспитан как христианин и наследник универсальной культуры Духа.

Либерализм (о, я встречал либералов: англо-саксонских протестантов, одновременно и лицемерных, и наполненных чувством морального превосходства) не желает более представлять тысячелетнюю традицию культуры. Новый тоталитаризм — он в гигантских западных супермаркетах и в театре, лишенном античных пьес. Нам сказали, что надо ненавидеть шовинизм и что даже не надо быть нацией. Мы пропали, мы в отчаянии, мы — слабые люди Европы! Европейцы живут в «добровольном рабстве», пользуясь выражением Этьена Ла Боэсси.

Мы живем в фальшивой реальности, в фантомном мире. В некотором смысле, мы мертвы.

Кантор: Две Европы

Украина рушится, точнее сказать, страну уничтожает Россия — в наказание за высказанное намерение войти в Европу.

Ришар, если бы дать возможность Украине самой решить, где быть и жить: в Европе или вне Европы — то, на основании результатов, мы бы сделали вывод: был ли выбор ошибкой. Шанса Украине не дали — само намерение сочли криминальным.

Мало этого. Что значит — «присоединиться к Европе»? Европа сама знает, как она хочет развиваться: есть ли у Европы силы на то, чтобы стать федеральной (хотя бы для того, чтобы преодолеть экономический кризис). Европа гвельфов или Европа гибеллинов?

Вы мечтаете о возврате Европы вспять, говорите, что Европа мертва — а у меня чувство, что Европа еще не сделала самый важный шаг. Согласитесь, что со времен Боэсси прошло четыреста лет, и эти века не назовешь рабскими — то было время постепенного освобождения, постоянного нравственного усилия. Возможно, главный шаг Европы впереди. Европа всегда движется вперед ценой потерь: это сложный организм.

И без федеральной Европы дел довольно: выработать единые правила — ну, скажем, единой системы налогообложения. Пока этого нет, расширение Европейского союза — вопрос, скорее, условных преференций. Трудно определить сегодня, в чем заключается «европейская идея», и существует ли такая. Думаю, говорить о падении Европы — некорректно; идею Европы заслонило нечто иное.

Если считать «идеей Европы» рациональное христианство, веру поверенную разумом, — если идти вслед за Августином, Фомой, Кантом — то эта идея была искажена этатизмом, и вовсе извращена во время тираний ХХ века — уже Шпенглер в 1918 году писал о закате цивилизации, суть которой ускользала от его формулировок: как вы помните, он даже не смог включить в анализ европейской цивилизации феномен христианства.

Как выглядит сегодня европейская свобода, за которую боролись три века подряд? Верим ли в знаменитое «свобода-равенство-братство»? Воплощает ли понятие современной демократии то, ради чего шли на баррикады в 1848 — или раньше, на штурм Бастилии? Болезненный вопрос: как изменилась идея демократии в эпоху финансового капитализма?

Украина решила уйти к другому жениху — ревнивая Россия не отпустила.

До того, как упрекнуть Украину в метаниях, отметим, что сама Европа — противоречивое создание, многое обещающая — но не всегда способная обещание выполнить. И, тем не менее, я настаиваю на том, что Европа жива — а что до времени, то мы с вами знаем, как долго строят соборы. Возможно, строительство очередного собора только начато — а строят соборы по восемьсот лет. Возможно, перманентное нездоровье Европы — это особый тип ее здоровья? Добавлю к этому, что агрессия националистической России способна оказать огромную услугу самосознанию Европы.

Интересно иное: в какую именно из Европ хотела войти Украина? В культурную Европу или потребительскую? Вопросы запоздали: Украина рушится, точнее сказать, страну уничтожает Россия — в наказание за высказанное намерение войти в Европу. И знаете: не существует лучшего доказательства того, что Европа жива: будь Европа мертва — Украине разрешили бы к ней присоединиться.

О, нет, эта война свидетельствует о том, что жизнь вернулась к сонной Европе супермаркетов; Украина решила уйти к другому жениху — ревнивая Россия не отпустила.

Украина — эпицентр пожара, символ европейской беды — только Европе надо это осознать. В лице Украины — Россия бьет по Европе; и надо Европе это понять и обороняться. Опасно везде, но в европейском мире — пожар Украины высветил многие противоречия.

Было бы здраво начать наш разговор с детерминирования европейской культуры — (или правильнее сказать» культуры христианской цивилизации»?).

Нам придется согласиться, что так называемая европейская цивилизация существует сегодня помимо христианской веры и даже с языческими ценностями. Этот существенный для культуры поворот: доминант языческих ценностей над христианскими — был произведен в прошлом веке, тирании ХХ века постулировали его; сегодняшняя Россия во многом повторила общий путь.

Язычество самой России — вопиющее; национализация и даже паганизация Православия (как иначе квалифицировать агрессивную национальную политику церкви?) тому свидетельство. Православие всегда тяготело к тому, чтобы стать сугубо национальной религией, сегодня это реализовано.

Россия умудрилась не заметить западных ценностей, не связывая «цивилизацию» с реальной европейской культурой.

Драматизм сегодняшнего момента в том, что очередной поворот России на Запад — совпал по времени именно с паганизацией Европы. Какая горькая ирония истории! Очередной поворот к западной культуре обернулся на этот раз не знакомством с Шеллингом и не лекциями марксизма — но уроками релятивизма и гламурной моды. Если бы все не так трагически сложилось, то можно было бы смеяться: релятивизму мы обучались всерьез. Не гегельянству (его забыли и учились ему недолго), не марксизму (его вообще вывернули наизнанку), а именно релятивистской философии постмодерна, именно языческим поделкам «второго авангарда».

Среди русских интеллектуалов бытовало соображение, что в мире существует единственная цивилизация — западная. И воспроизводили нелепые жесты западных новаторов нового типа — один молодой человек испражнялся перед картиной Ван Гога, другой рисовал кружочки и черточки — и они верили, что идут дорогой свободы. Мы, русские, отстали от прогресса из-за большевиков и татар, так не упустим теперь свой шанс — говорили именно так. Надобно копировать цивилизацию, чтобы преодолеть дикарство, — вот так говорили. И обеими руками зачерпнули новое западное язычество.

Есть ли язычество в сегодняшней Европе? Оно, разумеется, доминирует сегодня. Но разве это окончательное свидетельство о Европе? Факт тот, что европейское христианство и высокая гуманистическая культура никуда из Европы не исчезли — лишь поверхность, лишь мода цивилизации паганизировалась; но до подлинной Европы российский наблюдатель добраться не мог.

Случилось так, что Россия умудрилась не заметить западных ценностей, не связывая «цивилизацию» с реальной европейской культурой. Брали лишь то, что блестит — заимствовали банковские махинации, буржуазный глянцевый авангард, стиль жизни супер богачей. Никто не хотел копировать Европу гуманистов, подражать Альберту Швейцеру, больше узнать о Канте или Платоне.

Мы знать не хотели о бедняках Европы — нам хотелось снять сливки сладкой европейской жизни на Лазурном берегу и гала-концертах. На Западе мы учились только дряни, только вопиющему разврату. И, как результат, — те, кто копировал европейскую дрянь, испортились; а российское население, глядя на своих развращенных богачей, решило, что только скверному и может научить Запад.

Обида на «ложные западные ценности» зрела медленно, но созрела. И постепенно население России укрепилось в мысли: Запад обманул Россию. Не банкиры, не гебешники, не Ельцин и не олигархи, которых вылепили из социальной грязи русские политические пройдохи, но Западная культура виновата!

Русские восхищаются богатыми виллами Сардинии, но немногие знают, что коммунист Антонио Грамши родом с Сардинии и там боролся за сардинских бедняков.

Попробуйте объяснить русской старухе, что ресурсы страны забрали прохвосты — но их получил не Декарт; попробуйте объяснить больному пенсионеру, что его пенсия украдена не из-за идей Спинозы. Русские бедняки не поверят вам. Запад виноват во всем сразу: в замках на Рублевке, в виллах на Средиземноморье, в банковских облигациях, в абстрактном искусстве, в Дерриде и в «откатах», — все перемешалось.

Разрешите добавить, что смешав все эти явления воедино, русский обыватель не так уж и далек от реальности. Это не он первый все перемешал, до него все смешал европейский релятивизм последних лет.

Да, месье, постмодернизм приготовил такой компот из так называемых «западных ценностей» что на поверхности оказалась яркая блестящая дрянь. Но кто же мешал ученику доискаться до настоящего?

Да, Россия плохо выучила урок. Но это не вся правда. России дали урок, который трудно было выучить хорошо. Европа сегодня не в лучшей интеллектуальной форме. И если Европа не равна Дамиену Херсту, банку HSBC корпорации ELF, а помимо них имеется Пикассо, Брехт и Камю — то прежде всего это должна произнести сама Европа; но она молчит.

Русские восхищаются богатыми виллами Сардинии, но немногие знают, что коммунист Антонио Грамши родом с Сардинии и там боролся за сардинских бедняков; но помнят ли это сами европейцы? Поймите меня правильно: я не говорю о так называемых «левых идеях», но лишь о реальной истории — об отличии истории от ее глянцевого муляжа.

В том-то и дело, что сегодняшние русские разочаровались в Европе и европейских ценностях, не имея даже отдаленного представления о том, что такое Европа. Но равна ли Европа себе самой? Разве не случилась с самой Европой та странность, что Европа испугалась своего собственного директивного думанизма: категориальной философии?

Этот вопрос мы должны поставить до того, как спросить, ошиблась ли Украина в своем выборе. Возможно, Украина и ошиблась; но в таком случае — ошиблись мы все и давно. Так дайте же Украине право на ошибку! Разве не сама Россия очертя голову кинулась на поиски гламурных ценностей четверть века назад? Разве не сама Европа ошибается каждый день, поклоняясь золотому тельцу рынка?

Я уверен в том, что основания для разлуки Украины с Россией имелись. И сегодня Россия лишь доказала, что то были серьезные основания — брак был несчастливым. Отпустите Украину — позвольте же ей уйти! Но не дали.

Поднялась мутная патриотическая волна, которая затопила одну шестую суши.

Ритуальное убийство Россией Украины — это просто убийство Европы в себе самой; это такой способ возрождения самостоятельности. Поэтому, когда русский патриот говорит, что он «встал с колен» (а при этом патриот не совершил ничего, кроме как аплодировал подавлению соседней страны) — патриот не ошибается. Он действительно встал с колен. Это такое способ вставания с колен у России — следует изгнать беса вестернизации из своего длинного тела. Давнее соперничество с Литвой — в историческом наследии Российской империи вылилось в ритуальные подавления Польши, Украины, Чехословакии, Прибалтики. Усмиряя вольнодумцев, Россия убивает Запад в себе.

Здесь любопытно следующее. Казалось бы, четверть века унижений должны преподать народу России простую истину — это неприятно, когда чужие народы распоряжаются твоей судьбой, это оскорбительно, когда тебя колонизируют; очень гадко быть человеком второго сорта. То, что Россия четверть века была на побегушках у Запада, должно бы воспитать в людях солидарность ко всякому униженному. И любопытно спросить: почему же обретение достоинства — непременно связано у русских с унижением соседних стран?

Однако в этом именно и состоит имперское достоинство — в унижении колоний, в том, чтобы поставить ногу на шею соседа. И по-другому достоинство мы обретать не умеем. И когда русские танки входили в Чехословакию, когда русские танки входили в Афганистан и сегодня, когда русские танки входят в Украину — мы произносим с гордостью «наша страна встала с колен». Терпеть унижение своей страны — сил не было; а терпеть унижение соседа — на это силы есть, и немалые. Как это вмещает сознание патриота? Ведь не Украина же поставила Россию на колени? Почему же сжигая украинские поля и воспитывая ненависть к «укропам» — встают с колен?

А просто все это умещается в сознании. Западу мы отомстить пока не можем, пока еще Запада боимся. Но сильно наказываем тех, кто поверил в Запад; мы искореняем «западнизм» (выражение Зиновьева) в себе. И украинец очень виноват перед нами — тем, что поверил в чужое, поверил, что цивилизация — одна. А как же наша, православная цивилизация? Помилуйте, ответит нам украинец, ведь это вы сами первые в своей истории разочаровались. Мы страдаем от своих ошибок, скажет ему русский патриот, и вот мы сейчас их исправим, встанем с колен — и тебя первого на колени поставим. Ты виноват в том, что хочешь быть европейцем. Украинец действительно виноват перед империей. Вот за это его и убивают. Вот таким образом только империя и может встать с колен.

Основания для разлуки Украины с Россией имелись. Брак был несчастливым. Отпустите Украину — позвольте же ей уйти!

Мы сегодня боимся слова «фашизм»; нам кажется, что это сугубо историческое явление 30-х годов прошлого века; понятнее туманный термин «тоталитаризм», который, думаю, и внедрен столь широко ради туманных политических спекуляций.

Но к дефинициям «фашизм» и «тоталитаризм» я обращусь в следующем письме. Сегодняшнее письмо посвящено трансформации западного либерализма в России — я настаиваю на том, что русский идеологический проект был не либерализмом, и даже не вполне западным. Если бы не моя неприязнь к конспирологическим словечкам, я бы сказал, что псевдолиберализм «перестройки» — это проект гб: О, как усердно насаждали бывшие комсомольцы и партийцы эту гламурную моду!

Как резво бежали секретари райкомов покупать яхты и произведения авангарда! Именно этот воровской либерализм и подготовил сегодняшний имперский фашизм.

Нет, нет, не спешите обвинять Европу — мы не копировали ваш подлинный либерализм. Мы не открывали книг Монтескье! Заимствовали не Ренессанс и не гуманизм, не Просвещение и не антиколониализм — и даже не подлинную демократию, ее мы тоже боялись!

Принцип Демократии построен на ограничениях — всякий контракт (общественный договор) основан на взаимной ответственности и границах обязанностей. Но идея глобального рынка не знает ограничений и границ. Когда две доктрины пришли во взаимодействие — их противоречие оказалось неразрешимым: в результате Рынок победил, и Демократия — пала.

Вот вам простой пример: русские люди голосуют сегодня за сильного царя — с упоением произносят слово «царь» и отождествляют свою жизнь с волей государства, однако никто не отрицает выгод рынка. Более того, российская экономика существует лишь благодаря спекуляциям, а отнюдь не благодаря труду — Россия живет продажей ресурсов, живет спекуляциями; речи нет о том, чтобы перейти на самообеспечение ремесленным трудом — нет, только финансовый рынок. А вот демократия не прижилась.

Мы помним, что авторитарные режимы прошлого века приходили именно на плечах либеральной доктрины. Прямота диктаторов выгодно отличалась от цинизма либеральных болтунов. Шовинизм — естественный ответ на нищету народа: диктатор зовет нацию проснуться, но приобретения либерального рынка не отвергаются, нет! Рыночные приобретения богачи не возвратят народу, но богачи как бы едины с народом в ином — едины в национальном порыве.

Россия мстит Западу за двадцать пять лет иллюзий; так второгодник мстит учителю за то, что не понял учебник.

Поворот от вороватой демократии к единой симфонии труда, объединяющей угнетенных и угнетателей, напомнил мне мысль Хайдеггера; говоря с рабочими завода Круппа, он внушал работягам — что их труд и труд Геринга (управлявшего конгломератом заводов) — суть составляющие единой мистерии. Все представители народа, говорил философ — национал-социалист, есть соучастники великой мистерии труда; просто одни люди завинчивают гайки, а другие руководят; но вместе все — великий народ.

Таким только образом мы и должны трактовать современный российский патриотический поворот — рыночные спекуляции никто не отверг, но добились того, что нация сплотилась вокруг лидера.

Русские некоторое время учились у Запада — теперь ненавидим наших учителей, но чему же мы учились? Волны преклонения и ненависти к западным учителям заполняют русскую историю — сегодня важно произнести: Россия никогда не была способна разглядеть реальный Запад, всегда училась только дряни. Россия, как всякий второгодник, всегда учила лишь тот урок, который давался ей легко. Россия заимствовала постоянно — но всегда заимствовала не гуманистические постулаты, но манипулятивные конструкции.

Сегодняшняя атака России (в рекламе событий говорится так: «Россия встала с колен») — имеет целью не Украину; Россия мстит Западу за двадцать пять лет иллюзий; так второгодник мстит учителю за то, что не понял учебник. Здесь критично важен вот какой момент, и прошу вас обратить внимание на следующую фразу: учитель отнюдь не всегда получает от ученика то, чему он ученика научил. Россия училась разумному абсолютизму у Гегеля, но российское крепостное право не схоже с гегелевским историческим детерминизмом.

Россия училась республиканскому и социалистическому духу у Маркса, однако российское издание коммунизма перечеркнуло все гуманистические основания «Капитала». Противоречия русского социализма — они не имеют ничего общего с марксовыми противоречиями.

Так случилось и сегодня: Россия брала уроки демократии — у философии постмодернизма, у релятивисткой философии. Учителя были не лучшего качества, и сегодняшнее восстание России против демократических иллюзий — проходит в полном соответствии с заветами релятивизма: нет ничего окончательного. Однако Россия добавила в релятивизм современного западного дискурса столько собственного произвола, что Европа ахнула. Релятивизм — это же не произвол! Релятивизмом Европа вооружилась, чтобы уберечься от тираний!

Однако на почве России из релятивизма родился именно тиранический произвол. Отдали Крым — забрали Крым, отпустили республику прочь от метрополии — потом взяли республику обратно. Сначала отказались от идеи Lebensraum(жизненного пространства), земли раздали былым колониям (союзным республикам); верили в демократию, верили в то, что все равны. Но оказалось, что равенства нет, рынок уничтожил равенство и братство; ну так что же? Философия релятивизма подготовила нас к тому, что нет окончательных императивов: да, вчера хотели демократии, а сегодня опять хотим быть империей.

Знаете ли вы, месье, кто резвее прочих поддерживает оккупацию Украины? Российские нувориши, гламурные журналы, ворюги, бежавшие в Лондон. Именно они громче российского правительства кричат о том, что Украина стала предателем «русского мира». И народ, ограбленный этими вот ворюгами народ, мстит вовсе не отечественному ворью и гебью — но мстит соседней стране, мстит Западу. И в этом вовсе нет противоречия.

Жизнь населения не стала лучше оттого, что от несостоявшейся республики Россия повернулась к империи, но старый добрый рецепт «пушки вместо масла» верен и поныне — люди почувствовали, что их освободили от необходимости притворяться. Мы хотим того же, чего и прежде — свободы, просто сегодня мы понимаем свободу иначе; хотим твердой руки и больших территорий. Желаем свободы и насилия одновременно. Желаем произвола как высшей стадии освобождения. И это сочетается совершенно естественно.

Мийе: Рынок vs христианство

Максим, разрешите мне в свою очередь показать, как и что происходит в Европе сегодня. Великий гигантский рынок — великий и в то же время ужасный, основанный на соглашениях Америки и Европы, рынок, в котором культура, идеи, писатели, люди, свобода значат гораздо меньше, нежели свободное движение товаров, перемещение денег или рабочей силы.

Рынок? Нет — это, скорее, место, проклятое Богом, обреченное на смерть. Это место, обреченное на гражданскую войну, и особенно в центральных странах, таких как Франция и Великобритания. Война идет между европейцами и мусульманами, между иммигрантами и коренными христианами, причем сторонами манипулирует глобальный капитализм, который более не нуждается в нациях и культурах вовсе, — я имею в виду, не нуждается в той культуре, которую мы называем христианской.

Ислам против христианства? Нет, так сказать было бы неверно. И исламизм, и христианство лишь статисты в этой борьбе, их столкновение — тень подлинной войны, ведущейся за наиболее эффективный метод управления рынками, за внедрение капитализма в страны, задыхающиеся от избытка безработных; я имею в виду прежде всего страны Южной Европы, католические страны.

Дикая иммиграция, огромное количество безработных, циничное разрушение всего, что является нашим христианским наследием, и забвение самих себя, забвение всех инстинктов, помимо основного: потребности стать маленьким буржуа. Скажите, можно так существовать?

Терроризм — это и есть ответ на возможность такого существования; и это вот и есть новая цивилизация.

Эта цивилизация противоречит всему тому, чему меня обучали честные христиане, — а я вырос христианином. Тот традиционный путь, который прошел в своем образовании я, считается сегодня ошибкой, а я считаюсь реакционером, или, если угодно, фашистом, — этот термин во Франции используют, чтобы определить тех, кто не согласен с глобальным проектом блистательной новой эры, проектом «нового бравого мира».

Французское культурное лобби, пресса, обладающая силой манипулировать, управляются лжецами (мы их иногда называем «левая икра» или «добрые души»), и у них у всех имеются родственники на Востоке и даже в странах исламского фундаментализма.

Это гибкие люди. Возможно, Франция и является той страной, в которой сила культуры является реальной силой, согласно видению Грамши. И вот как эта сила действует.

«Культура» — это имя сегодня присвоено коррумпированной демократией, тем институтом, который Деррида называл спектаклем, а Бодрияр — симулякром.

Я бы употребил более резкое слово: мы живем в порнографической цивилизации, сексуальный аспект экстраполируется. Отклонения от нормы становятся нормой, эксгибиционизм в культуре делается привлекательным, и не только в культуре. Я говорю не о кино — в политике, образовании, развлечениях, в культе тела, заслоняющем духовное развитие, в потере традиции и привязанности к одному мигу, в этике — словом, порнография везде.

Современная цивилизация, как сказал Бернанос, это заговор против духовной жизни.

Когда я гляжу на французское население, то чувствую себя иностранцем в моей собственной стране. Более того, я совершенно одинок, выброшен с культурной территории — устранен именно за то, что осмелился критиковать культурное лобби, властную культурную коррупцию; я осмелился указать на то, что глобальный капитализм убивает национальную культуру (вот вам пример: последний Нобелевский лауреат, ле Клезио, — это самый политически корректный и наиболее пустой писатель, какого можно только представить).

Прошу прощения, что приходится говорить обо мне самом, но утверждаю, что я — одна из жертв тоталитаризма нового типа, или фашизма, если вам нравится больше это слово, — но учтите, что это именно меня обвиняют в том, что я фашист: я был подвергнут остракизму и сто двадцать писателей подписали письмо, в котором говорится, что я фашист.

Да, теперь я думаю, что должен найти в себе силы и встать. Встать и сказать обо всем, что вижу очень ясно, о том, что является реальным порабощением, — сказать, даже если ясность моего суждения будет квалифицирована как фашизм.

Весьма очевидный симптом деградации общества — это разрушение языка, столь заметное сегодня во французской речи. Разрушение языка, создание новояза — это и есть матрица фашизма. Об этом писал еще Оруэлл.

Молодая польская еврейка сказала мне недавно, что невозможно понять Россию, если не учитывать азиатский деспотический дух и исконную готовность русских быть рабами. И если она права, то значит русские и европейцы действительно похожи, но, слушая ее, я вспоминал и грезил о русской культуре: Гоголь, Достоевский, Соловьев, Чехов, Мандельштам, Солженицын, Цветаева, Мусоргский, Скрябин, Тарковский, Губайдулина, Денисов, Шнитке и так далее.

Демократия теряется, растворяется в трюках, приготовленных для толпы. Мы живем с тенями фактов, в иллюзиях, отнюдь не в реальности. Отчаяние — вот нужное слово.

Как верующий католик я обязан сказать, что отчаяние — это уступка дьяволу. Я католический писатель, следовательно, у меня нет права на отчаяние. Западная Европа сегодня ненавидит католицизм — но я принимаю бой.

Кантор: Определение фашизма

Ришар, политика последних лет заключается в одном: в желании отсрочить приход фашизма. Социалистический проект отменили, демократический провалился, никаких препятствий для наступления фашизма не осталось. Фашизм пытались локализовать — объявляли его наступление то в Ираке, то в Ливии, то в Украине.

Дело не в том, какой из держав что именно на руку — все так или иначе делали вид, что существует точка, где появился фашизм и где с ним надо бороться.

Но фашизм наступил везде — прежде всего потому, что его не замечали: этим словом называли все что угодно, только не сам фашизм.

Сегодняшний либеральный гражданин охотится на призрак тоталитаризма (это крайне растяжимое понятие), но четко определенного зла он знать не желает. Книга Дебора «Общество спектакля» мне не показалась убедительной потому, что добавила новое определение к ситуации, и без того отягощенной избыточными словами. Никакого спектакля нет — есть реальность.

Мы так боимся сказать финальное страшное слово, что гораздо охотнее говорим, будто фашизм уже вовсе не существует, что он принадлежит к ушедшей эпохе. Или внедряем много дефиниций: «итальянский фашизм», «германский нацизм», «франкизм» — и вот определение уже поплыло.

Но согласитесь с простейшей мыслью: тот факт, что в тридцатые годы прошлого века было представлено полтора десятка инвариантов фашизма, говорит лишь об одном: у явления «фашизм» есть общий знаменатель, есть нечто такое, что воспроизводится постоянно, а вот в числитель может быть вынесена культурная особенность пораженной недугом страны. Это может быть венгерская гордость, русское мессианство, германское братство — то есть особенности стран, но не это главное.

Да, есть итальянский и германский фашизм, они в чем-то несхожи. Ну и что с того? Есть масса явлений, представленных в разных странах, — с отличным культурным числителем, но с общим знаменателем. Есть общий радикал, и на основании этого общего и надо определять фашизм; а то, что фашизм Салазара не похож на фашизм Квислинга, — это относится к культурным особенностям.

Есть и другая опасность: использовать слово «фашизм» для обозначение любой диктатуры. Например, сегодня либеральный диктат рынка называют новым фашизмом. Это настойчиво повторяют, и многие поверили. Между тем неолиберальная диктатура (таковая есть, безусловно) — это никак не фашизм. И теория золотого миллиарда, паразитирующего на прочих людях планеты, тоже не фашизм. И колониализм — это угнетение, но не фашизм. И египетский фараон и его власть тоже не фашизм.

Подмена понятий приведет к тому, что явление, ошибочно именованное фашизмом, впоследствии признается едва ли не положительным — поскольку фашизма в нем нет.

Так, называли Ирак фашистской страной, а Саддама сравнивали с Гитлером. Саддама обвинили в хранении оружия массового поражения — и, осуждая впоследствии западные страны за подлог, практически оправдали Саддама. Между тем Саддам действительно был тираном, и, возможно, восточная сатрапия Саддама ничем не лучше фашизма и должна быть устранена. Просто это не фашизм.

Приведу другой пример. Сегодня русские газеты используют термин «украинский нацизм», оправдывая агрессию в Украину, — ведь агрессия как бы защищает от страшного зла. Никакого нацизма в Украине нет и не было. На выборах в Украине процент сторонников «Правого сектора» (националистов) оказался мизерным. В правительстве Украины много евреев, а ограничения на русский язык совсем не означают геноцид. В Латвии, например, русский язык тоже не считается государственным, а граждане, не сдавшие экзамен на знание латышского, не получают гражданство, при том что в Риге половина населения — русские.

Когда российские пропагандисты запустили словосочетание «геноцид русского народа», они великолепно знали, что совершают подлог: такими словами всуе пользоваться нельзя; но важен был результат: русские люди пришли в неистовство. В дальнейшем стали рисовать на карте Украины свастику, показывая, что украинский народ принял фашистскую доктрину. В реальности фашистской программы нет и не было, как не было запрещения русского языка, а отмена русского как государственного произошла не вчера, а 23 года назад. Однако эти пропагандистские приемы дали свои страшные плоды.

Русским людям дали возможность заново пережить великие моменты освободительной Отечественной войны. Пафос задрали столь высоко, что подавление империей мятежа окраины (именно так рассматривают вразумление Украины вне международных законов) представили как продолжение битв Второй мировой, а граждан мятежной страны изобразили наследниками Третьего рейха.

Народу России дали пережить пафос борьбы за правое дело; люди поверили, что защищают родину, нападая на родину чужую. Так бывало в случае войны с Финляндией, например. Удивительно при этом то, что солдат, защищающих собственную территорию от вторжения, называют карателями, тогда как именно имперские войска и осуществляют карательные функции по отношению к мятежной колонии.

Есть ли украинский национализм? Безусловно; и это не вызывает симпатии. Национализм есть черта сознания освобожденной колонии, как это ни печально.

Но примите в расчет, что Российская империя всегда была беременна национализмом. Русская литература изобилует описанием вековой вражды между русскими и порабощенными Россией народами — это бремя лежит на титульной нации всегда.

Советская «дружба народов» убедительна лишь благодаря социализму. Вне социализма в империи дружбы народов нет и не было. Вспомните патологическую нелюбовь Булгакова к украинскому языку или ненависть Достоевского к полякам. Неприязнь народа, присоединенного к титульной нации, не новость: поглядите на шотландцев и ирландцев и их отношение к англичанам.

Однако далеко не всякий национализм способен перерасти в фашизм. Армяне не любят азербайджанцев и турок, однако армянского фашизма не существует; критичным является то обстоятельство, что армяне не в состоянии погубить азербайджанцев и турок: последних в разы больше, чем армян.

Малая нация может презирать большой народ: армяне — турок, ирландцы — англичан, украинцы — русских; это происходит в силу ясных исторических причин. Но представить, что армяне устроят турецкий геноцид, нереально; так же нереально предполагать, что в отношении ядерной страны России, обладающей новейшим вооружением, малая страна Украина может вынашивать планы геноцида.

Сегодня фашизм пришел в мир снова. То, что это слово возникло в политическом словаре, закономерно. На смену демократии приходит фашизм.

Мы обязаны дать определение данному явлению. Прежде всего условимся: фашизм может проявляться лишь в среде, обладающей способностью воплотить расовую доктрину. Тамбовская криминальная группировка, враждующая по расовому признаку с чеченской криминальной группировкой, не является образцом фашизма: тамбовцы не в силах устроить чеченский геноцид. Напротив, страна, накопившая достаточно ресурсов для атаки на мир, может стать фашистской.

Надо заметить, что и российская ненависть к Украине не направлена буквально против украинцев; русские всегда высмеивали украинцев, но не ненавидели — в лице Украины ненавидят Запад. Фашизм — это всегда реваншизм, месть за поражение; фашизм приходит тогда, когда побежденный накопил сил. Оскорбления в адрес Европы (Европу именуют «Гейропа») и Америки (которую давно прозвали «Пиндостан»), прозвища «толерасты» и «либерасты» (которые намекают на противоестественность толерантности и либеральности) — все это есть не что иное, как образцы характерного сознания.

В Украине произошло национальное восстание против соверена (которое всегда агрессивно и в украинском варианте связано с традициями «гуляй-поля»), но Россия увидела в этом движение «атлантизма» к границам Евразии. Всякая империя уходит трудно. Британская империя долго не могла проститься с Индией и Ирландией — было пролито много крови, прежде чем пришло понимание того, что колонии не удержишь. Только исключительная мудрость де Голля помогла расстаться с Алжиром, остановить войну.

Но всякая империя испытывает фантомные боли по отрезанной руке и связывает неудачи внутреннего строительства с потерей сфер влияния. Отсюда и появилось слово «фашизм»: в постимперском сознании былая угроза западного вторжения связалась с сегодняшним переходом соседней страны в лагерь Запада.

Представить, что сравнительно маленькая (по отношению к огромной России) Украина готовит геноцид гигантского пространства, немыслимо. Однако боль утраченной империи заставила в это поверить.

В последние годы в политическом лексиконе решающим словом стало слово «геополитика» — властная дисциплина, которая подменила идеологию: постулировано, что есть сила вещей, которая заставляет поступать определенным образом. В украинской трагедии понятие «геополитика» является ключевым, это мост, связывающий конфликт с фашизмом. Однако связь иного порядка, не та, что преподнесена телезрителям.

Объяснять феномен фашизма требуется заново. Сведения о фашизме устарели, вирус мутировал, приспособился к новой природной среде. Фашизм — это не явление 30-х годов прошлого века.

Сегодня ясно: фашизм — это перманентная болезнь цивилизации, возвращающаяся снова и снова. Сегодняшний фашизм, возникающий повсеместно, и похож, и не похож на фашизм ХХ века. Надо внимательно рассмотреть знаменатель, радикал этого явления.

Прежде всего, надо отказаться от невнятного слова «тоталитаризм».

Термин «тоталитаризм» специально внедрили, чтобы спрямить историю; «тоталитаризм» — это понятие времен холодной войны, когда потребовалось разделить достижения победителей («открытые общества») и практику авторитаризма. Создав концепцию общего зла «тоталитаризма», приравняли режимы и преступления Сталина и Гитлера. Оба обличены как тоталитарные диктаторы; таким образом, и культурная типология, и само понятие «фашизм» оказались размытыми.

Между Гитлером и Сталиным общего мало. Оба злодеи, оба убийцы, однако один националист, а другой — интернационалист; один за неравенство господ и рабов, другой — за равенство рабов. На каком основании их можно объединить?

В аду много кругов, и нисхождение в ад — дело долгое. Можно погружаться глубже и глубже в самую глубину ада, и зло имеет много лиц. Иерархия Зла (как и иерархия Добра) — это важнейшая вещь в структуре сознания, не следует ее устранять. Но холодная война требовала только черную и белую краску — и нарисовали условный, обобщенный портрет эпохи.

Думаю, это была стратегическая ошибка (разумеется, если мораль и гуманистические соображения можно отнести к вопросам стратегии). Иногда я саркастически думаю, что Ханна Арендт совершила ошибку умышленно, это такая классическая «хайдеггерианская» подмена, обобщение, меняющее смысл явления.

Возможно, она подсознательно (подчеркну: подсознательно) имела в виду защиту Хайдеггера от обвинений в нацизме; следовало показать, что все зло однородно, чистых нет вообще, все повязаны одним грехом. Все противоречивые явления вместили в общую картину тоталитаризма, и отдельные явления расплылись, как акварель, залитая водой.

Полагаю, что такой вещи, как тоталитаризм, в природе обществ вообще не существует, но есть много различных дефиниций угнетения и много (гораздо больше, нежели девять) кругов Ада. Сталин — представитель одного круга, Гитлер — обитатель другого, и эти два тирана имеют столько же общего, сколько Тамерлан и Македонский. Насилие — да, убийство — да, рык совращенной толпы — да, тирания — разумеется, да! Но Сталин не убивал, руководствуясь принципом расы, а Гитлер — именно по причине крови и расы.

Говорят, что это все равно: доктрина коммунизма столь же чудовищна, как и фашизм; мол, истребление по классовому признаку равно истреблению по расовому признаку. Не могу принять такую точку зрения — и с исторической точки зрения тоже некорректно сравнивать эти доктрины. Капиталист перестанет быть капиталистом, утратив капитал и власть; но еврей не может перестать быть евреем.

Когда историк Эрнст Нольте (я часто беседовал с ним в Берлине) ввел термин «европейская гражданская война», он изобразил ссору коммунизма и фашизма как склоку в европейской семье. Нольте настаивает на том, что геноцид по расовым признакам лишь паритетный ответ на классовый подход. Это стало великой послевоенной провокацией.

Знак равенства между коммунизмом и фашизмом поселил хаос в мозгах совершенно в духе релятивистской эпохи постмодерна. Этот хаос подготовил торжество фашизма над демократией, которое мы наблюдаем сегодня.

Любопытно, что и Эрнст Нольте, и Ханна Арендт — ученики Хайдеггера. И впрямь, все это в комбинации представляет великолепную защиту, совершенную индульгенцию для учителя. Противостоять тоталитаризму невозможно по той простой причине, что он неопределим; для противостояния тоталитаризму была изобретена такая же безразмерная, неопределимая демократия — не укорененная в определенную культуру и полис, а лишь волшебная мантра.

Примитивному блоку тоталитаризма противопоставили не менее примитивную модель открытого общества — и это привело к теоретической сумятице. Сегодняшний взрыв фашизма в Европе — это не что иное, как реакция на упрощенную модель.

Сегодня люди шагнули к радикальному решению своих бед, но вспомним: их в этом направлении подтолкнули. «Тоталитарный строй» обозначал любое социальное образование, этим словом охотно обозначали восставших бедняков из нищих стран. Испуганный рынок твердил: «Всякая революция ведет к созданию тоталитарного строя — поглядите на Сталина, Кастро, Мао, Пол Пота», — и это ничего не объясняло.

Примитивная оппозиция «условный тоталитаризм» — «условная демократия» ослабила прежде всего саму демократию. Боялись конкретных исследований конкретных обществ; как это и свойственно эпохе постмодерна, убеждения были основаны на отсутствии категориального рассуждения.

Поглядите же, что сегодня из этой абстракции получилось.

Данная абстракция породила последующую абстракцию: новым глобальным обобщением стала теория противостояния «Евразийской цивилизации» и «Атлантической». Оппозиция «Евразия — Атлантика» представлена миру совсем недавно (впрочем, Оруэлл предсказывал это упрощение еще в 1948 году), примитивная оппозиция континентов заменила прежнюю оппозицию «тоталитаризм — демократия».

Стали говорить о столкновении цивилизаций, о глобальном планетарном конфликте и туманными заклинаниями объясняли реальность.

Сегодня миллионы оболваненных готовы умереть за Евразию в борьбе с абстрактной Атлантической цивилизацией, но помилуйте, разве вчера миллионы граждан не боролись с абстрактным тоталитаризмом за абстрактную демократию? Чем же одна абстракция хуже другой?

Критично здесь то, что фашизм — это отнюдь не абстракция. Это наиболее конкретное зло из имеющихся. Всякое убийство сугубо конкретно. История всякого фашизма — конкретна.

Франкизм не похож на фашизм Муссолини, германский нацизм имеет свои специфические характеристики. Когда фашизм пробуждается в России или Венгрии, он ищет опору на культуру и историю данного организма; это всегда индивидуально прожитый рак.

Тоталитаризм был отличный ключом к идеологии холодной войны, но ключ не открывает ни одну из дверей современной истории.

У фашизма (во всех вариантах) проявляются родовые черты. Их следует обозначить. Сначала я приведу перечень особенностей фашизма, тех свойств, которые находятся в радикале любого фашистского уравнения, без которых фашизм невозможен. Затем разберу каждое из этих свойств применительно к сегодняшнему дню.

1. Национализм, идентичность нации и государства.

2. Идентичность государства и индивида.

3. Отторжение чужих, преследование «пятой колонны».

4. Создание ретроимперии.

5. Традиционализм.

6. Военный лагерь, милитаризация.

7. Язычество, паганизация национальной религии.

8. Агрессия, экстенсивный характер развития общества.

Итак:

1. Фашизм — это национальная идея, которая понимается как идея общественного договора. Фашизм всегда обращается к патриотизму как к последнему оплоту государственности. Этническая гордость — последняя карта униженного населения; когда гордиться нечем, гордятся чистотой расы.

Национализм — последняя надежда ущемленного государства, патриотизм — это то, к чему прибегает правитель при отсутствии экономических, политических и философских основ бытия народа. Сначала национальную идеологию именуют патриотизмом. Граница между итальянским карбонарием, восстающим против Наполеона, и чернорубашечником Муссолини крайне условна. Эту границу пересекают по много раз в день: всякий чернорубашечник видит себя карбонарием, а всякий карбонарий, создав империю, становится чернорубашечником. Впрочем, фашизм сегодня гибок, настаивает не на расе, а на «идее расы». Что такое «идея расы», объяснить непросто; однако в это мутное понятие верят.

Можно не быть этническим русским, но исповедовать «русские» идеалы. Это трудно расшифровать. Нет специфического русского понятия блага, правды, прекрасного. Однако представление о специфическом русском идеале имеется.

Так же точно говорили о «германском понимании мужества» и т. п. В такой риторике имеется некое нравственное начало: идея этноса — это (в понимании фашизма) условие общей судьбы людей. Фашизм ставит знак равенства между интересом одного гражданина и идеей нации, между идеей нации и правительством, эту национальную идею реализовывающим.

Национальную идею (то есть идею единства, фашины, идею сжатого кулака) принимают как моральную основу бытия. Популярное сегодня выражение «духовные скрепы», вообще говоря, имеет в виду не нравственный закон, а принцип объединения нации в единое целое. К морали и благу этот процесс скрепления народа не имеет отношения — скорее, слово «скрепы» наводит на мысль о крепостничестве.

2. Правитель и народ смыкаются в общее целое. Если вы отрицаете политическое решение правительства — вы выступаете против национальной идеи и тем самым выступаете против народа; противник правительства делается врагом народа.

Скажем, гражданин не согласен с решением правительства аннексировать Крым. Он не враг русского народа — он всего лишь не согласен с решением правительства. Но практика единения национальной идеи с правительством и государством превращают несогласного с политикой государства во врага народа.

Национальная идея, понимаемая как государственная, — этот компонент фашистской идеологии долго вызревал и много раз был отмечен и Бердяевым, и Соловьевым, и Лихачевым. Знаменитая уваровская триада «православие — самодержавие — народность» — уже содержала семена националистического (в пределе и фашистского) государства; но существенно то, что православие позиционировало себя как наднациональная, вселенская религия. В той мере, в какой православие станет религией националистической, уваровская триада станет формулой фашистского государства.

Национальной идеей можно провозгласить и духовность, и соборность, но если внедрение соборной идеи будет сугубо тотальным, то эффект фашизации неизбежен. Российский философ ХХ века Иван Ильин или российский общественный деятель Дугин пишут о величии нации, отлитой в государство, как о высшем торжестве индивидуальной судьбы; для фашиста только через единение с государством, которое едино с народом, может состояться персональная судьба.

Взрыв преданности государству воспринимается как обретение собственной судьбы. Сегодня мы наблюдаем этот процесс в России. Преданность нации = преданность государству; преданность государству = преданность народной судьбе; преданность народной судьбе = преданность правительству; круговорот тождеств возникает сам собой, и всякий гражданин должен разделить судьбу народа, а судьба народа в руках правителя.

3. Фашизм означает такое изменение общества, при котором однородность коллектива выталкивает чужих. Таким «чужим» для фашистского государства всегда будет диссидент или еврей.

По Ханне Арендт, антисемитизм — характерная примета тоталитаризма. Сегодня в мире вырос антисемитизм; появился он и в России, хотя во время перестройки антисемитизма не было. Антисемитизм был оттеснен антикавказскими настроениями, а сегодня он вернулся.

Думаю, это произошло закономерно: еврей для фашизма неуютен тем, что еврейство не имеет родной почвы, еврей не укоренен нигде, еврей — неудобный для обработки субъект: он не верит в почву и имеет своего отдельного Бога. Рискну усугубить это рассуждение, сказав, что еврейство не знает языческой старины — традиции еврейства не естественные. И болезненный микроб странствующего жида, исповедующего собственную веру, разлагает фашистский строй изнутри.

Еврей сегодня — опять агент иностранного капитала, подрывающего русский мир. Мы постоянно читаем про «жидобандеровцев», про тех, кто продал «русские идеалы». И неважно, что принципы капиталистической наживы (ростовщичество, спекуляции) усвоены русским бизнесом настолько, что вытеснили производство.

Неважно, что Россия сегодня — больший ростовщик, нежели любой жид. Критично важно лишь то, что еврей — это тот, кто не понимает смысла «русского мира», чужд великому замыслу. Национализм фашистского государства возникает вследствие обостренного чувства национальной справедливости: мы все работаем на благо отчизны, но есть те, кто работает лишь на свое благо.

Приведу характерный пример аберрации понятий. Вот фраза сегодняшнего русского писателя: «Евреи должны быть благодарны России: Россия спасла их во время Второй мировой войны, а они вместо благодарности разорили ее».

Оспорить эту фразу можно, если понять, что Россия не спасала евреев: Россия сражалась с бесчеловечным режимом фашизма за принципы гуманизма.

Советский Союз отстаивал принципы интернационализма, которые исключают долг малого народа перед титульной нацией. Но если принять то, что Россия сражалась за Россию, а евреев спасала постольку-поскольку, то рассуждение совершенно справедливое. Однако в таком случае победа России над фашизмом становится явлением временным: сегодня русские разбили германский фашизм, а завтра вырастили свой собственный. Иными словами, необходимо понять: в войне с нацистской Германией сражалась ли Россия против принципов фашизма или сражалась за свой «русский мир»?

Это важное различие. Если война была с фашизмом, то еврей ничего не должен; если война была за «русский мир», то еврей навсегда в долгу.

Особенность фашистского рассуждения в том, что еврей остается должником за свое спасение, а должник обязан понять значимость мира, который его спас и где он всего лишь гость. Антисемитизм, который можно сегодня наблюдать даже в Англии, не говоря уже о Венгрии, Франции, Украине и России, — характерная примета вернувшегося в мир фашизма.

4. Ретроимперия. В древнем Египте был фашизм? Там ведь угнетали людей — отчего бы не сравнить этот древнеегипетский режим с гитлеровским или франкистским?

Но в Древнем Египте никто не знал, существует ли альтернатива угнетению, никто не слышал о демократии и правах человека. Угнетение населения Древнего Египта осуществлялось естественным путем — только так люди представляли возможное общество.

Фашисты отлично знают, что можно по-другому, но выбирают наказание инакомыслящих и подавление слабых.

Фашизмом является вторичное образование, социальный строй, пришедший вопреки социальному прогрессу. Фашизм — это ретроимперия, возвращающая мир к насилию сознательно, поскольку демократия себя не оправдала. Насилие принимается фашизмом как единственное средство удержать традиции и порядок.

Мы насилуем Украину ради водворения «русского мира», который (в нашем представлении) некогда существовал. Ради ретроимперии и нового (то есть забытого старого) порядка мы подавляем отступников. Так называемый «новый порядок» Германии был ничем иным — как ретроспекцией, воскрешением традиций. Правда, однако, в том, что воскрешая традиции, всегда создают бутафорию.

5. Традиция. Экстенсивное развитие социума, не имеющего современной идеологии, но обращающегося за аргументами к традиции, — это и есть фашизм. Фашизму ненавистен прогресс.

Фашизм апеллирует только к былому величию. Фашизм — это всегда традиционализм. Ничего нового фашизм не изобретает, пафос фашизма — в отмене прогресса. Так называемая консервативная революция готовилась в мире давно. Либерализм помогал ей всеми силами, растлевая население, нищетой и бесправием подготавливая оправдание для консервативной революции. Похоже, что сегодня консервативная революция победила повсеместно. Вернувшись к риторике 30-х годов (ср. актуальное российское требование «дайте нам восстановить наш русский мир» — и германское требование «дайте нам исконное жизненное пространство»), мы перестали стесняться слова «империя». Так называемая консервативная революция (в России сейчас происходит именно консервативная революция) направлена всегда против навязанного идеала прогресса и в защиту родовой традиции.

Любопытно, что такое явление, как «русская весна», не связано с развитием общественного договора, а лишь с расширением зоны влияния, но главное — с возвращением самосознания гражданина большого «русского мира». Целью стало создание обширного пространства, на котором властвует общее мировоззрение, — однако каково это мировоззрение? В чем его особенность?

Прозвучал лозунг «На миру и смерть красна». Человек должен раствориться в общем мире — в этом отныне и будет состоять его свобода, коль скоро либеральная свобода обернулась обманом. Растворившись в общем мире, человек должен быть готов умереть, ибо на миру (то есть в коллективе себе подобных) и смерть привлекательна. Вообще говоря, смерть — зло; умереть на неправедной войне, умереть в защиту подлого дела — нехорошо, лучше жить и работать. Однако главным в формуле является словосочетание «на миру» — то есть вместе со всеми. Шариковское «Желаю, чтобы все!» и «На миру и смерть красна» по интеллектуальному наполнению — равновеликие мысли.

6. Военный лагерь, милитаризация общества. Фашизм рождается из противодействия внешнему насилию; это защитная реакция, агрессивная обида; фашизм — это реваншизм.

Фашизму свойственно именовать тиранией своего внешнего врага, а сам фашизм постулирует себя как режим свободы.

Вслед за новым порядком, который выдают за волю народа, приходит понимание того, что народную идеологию следует защитить от внешнего врага. Отныне государство — не аппарат чиновников, следящих за законом, но лидер народного сознания.

Нация противостоит миру — эту мысль внушают людям ежедневно. Нация — это военный лагерь, следует жить и в мирное время, как на войне. Требуется отказаться от сыра — значит, откажемся: на войне как на войне. Помилуйте, но отчего же мы на войне? Разве англичане хотят нас поработить? Выходит, что хотят, — правителю виднее, а во время войны с генералиссимусом не спорят.

Современная риторика именует либеральный рынок Запада фашизмом, а националистическое противостояние либерализму стало называться антифашизмом. Возникла смысловая неразбериха, но подоплека проста: фашизму необходим враг, который объявлен мировым злом. Таким врагом для нацизма был коммунизм, а для нового фашизма таким врагом является либерализм.

Был ли коммунизм мировым злом? Является ли неолиберализм сегодня мировым злом? Обе эти доктрины агрессивны, но ни одна из них не фашизм, ни в одной из них нет национализма. Именуя эти доктрины фашистскими, мы тем самым превращаем фашизм, им оппонирующий, в движение освобождения. Собственно, сам фашизм предпочитает себя именовать консервативной революцией — из тех же соображений.

Пропагандой последних месяцев достигнут невероятный эффект, недостижимый сталинской пропагандой: подавляющее большинство населения ненавидит западный мир, хотя западный мир ничем это население не обидел.

Сегодня в России созданы «антимайданные отряды» — по сути это штурмовые отряды. Штурмовики призваны подавлять либеральный протест, и уже много раз народный гнев выплескивался на манифестантов: не смейте выступать против нашего президента, если народ — за! Что тут возразить? Сказать, что выражаешь свое личное мнение? Но личное мнение не имеет права на существование: есть общий русский мир, который нельзя предать.

Постулировано, что либеральные демонстрации ставят под угрозу монолитность государства. Антимайданные (антиоппозиционные) дружины будут хранить однородность общества.

То, что антифашистские манифестации будут именоваться фашистскими, а фашистские — антифашистскими, то, что хунтой будет называться гражданское правительство, а офицерское правительство хунтой называться не будет, это принципиально: отныне все будет наоборот.

Само понятие «консервативная революция» подразумевает, что смыслы будут вывернуты наизнанку.

Следует осознать перемены в собственном обществе, чтобы вынести суждение касательно его природы. Для фашизма характерно существование страны в виде военного лагеря — милитаризация социума позволяет удержать иерархию отношений и зафиксировать единение вокруг лидера, как необходимость. Война для фашизма является не средством, но формой существования.

Мир отныне не нужен людям, общество существовать в мирном режиме не может, не умеет. Требуется постоянная война, стимулирующая страсть общества, его экстатически позитивное состояние. Люди рады войне, люди хотят войны — потому что мирная жизнь у них совсем не удалась. Никак не получается. Если бы общество захотело мирного строительства, то, право же, недостатка земли для такого строительства не испытало бы.

Гражданину (России или иной страны) внушают, что гражданин был угнетен интернациональными корпорациями, что капитализм унизил народную душу и требуется ответить национальным единением на интернациональный вызов.

Говорят так (цитата из речи сепаратиста): Надо создать Русский, Славянский мир и покончить с жидовскими олигархами Украины. Это не случайная цитата — это пафос борьбы. Правда, борьба эта встроена внутрь олигархической империи — но империи русской.

Если марксистская концепция состояла в том, чтобы использовать интернациональный характер капитализма для создания интернационала трудящихся и затем преодолеть рабский характер труда в масштабах всего мира, то фашистская доктрина состоит в том, что интернациональный характер капитала отрицается ради национального характера власти, ради национальной олигархии. В этот момент происходит формирование нации как военного лагеря. Отныне каждый гражданин — член армейского коллектива, и весь народ — армия, обслуживающая интересы олигархии, понятые как интересы народа.

Фашистские государства — это армии, неравенство им свойственно, но армейское неравенство фашизм получает уже готовым — от рынка. Само неравенство создал не фашизм. Неравенство уже было создано олигархией и рыночной демократией. Демократическое неравенство декорировали гражданскими свободами — его якобы можно было преодолеть. В реальности бабка из Жулебина имела прав на жизнь не больше мухи, а гипотетические возможности сравняться с менеджером Газпрома в привилегиях равнялись нулю. Но говорилось, что от голоса бабки зависит будущее, в том числе и Газпрома.

Демократическая пропаганда более не действует. Но демократическое, рыночное неравенство не отменят. Это неравенство просто закрепят конституционно, сделают легитимным и государственно оправданным.

Повсеместно в той или иной форме произойдет отмена Юрьева дня и остальных, пусть бумажных, но привилегий. Фашизм — это конституционное неравенство, которое воплощается в твердой имперской иерархии.

7. Язычество — неизбежный и важнейший признак фашистского общества. Впрочем, мы говорим не о натуральном, первичном язычестве, но о сознательном выборе почвенного, этнического сознания, отвергающего экуменистичность христианства, отвергающего интернациональную посылку веры («нет ни иудея, ни эллина»). Мы говорим о ретроязычестве — то есть о язычестве задним числом, о том, что возникает как следствие национализации религии, почвенного восприятия истории.

Некогда этот трюк был проделан лютеранством с германским сознанием: мир увидел инвариант «боевой проповеди против турок», прочитанный фюрером по поводу евреев.

Сегодня паганизация христианской культуры осуществляется во всем мире равномерными усилиями. Нельзя сказать, чтобы у России были преимущества в данном аспекте, хотя факт национализации православия очевиден; однако во всех странах христианского круга стараниями секулярной культуры произведена подмена христианских категорий языческими символами, что означало замену интернациональных идеалов на националистические.

Язычество не обязательно означает отмену отеческой религии — но это означает модификацию христианской религии, приспособление таковой к потребностям почвенного сознания. Когда исчезают социальные идеологии — коммунистическая, демократическая, рыночная, — то их замещает идеология, так сказать, первичного характера.

Требуется сохранить деление на чистых и нечистых, черно-белую картину мира. Эту работу сегодня вместо устаревших идеологий выполняет языческая вера, возведенная в ранг научной дисциплины, — геополитика. Вера фашистов ХХ века в геополитику воплотилась в изучении трудов Маккиндера и Хаусхофера; сегодняшние геополитики (Дугин, Цимбурский и т. п.) — персонажи еще более далекие от истории и философии, еще более невежественные.

То, что эти персонажи становятся властителями и поставщиками пушечного мяса, — чудовищно.

8. Экстенсивность и тотальность. Фашизм развивается захватом территорий, ибо не умеет создавать новое, — он умеет прибирать к рукам. Творческое начало в фашизме — это его тотальность.

Фашизм придет повсеместно, чистых стран не останется. Современная борьба российского государства с украинским национализмом или неолибералов — с русским авторитаризмом на стороне авторитаризма американского не только нелепа, но не соответствует задаче времени. Бороться следует с болезнью, а не с больным.

Впрочем, эпохе фашизма всегда свойственно обнаруживать болезнь в соседе. Ошибочно полагать, будто консервативная революция (реакция на долгую ложь либерализма) победит в одной отдельно взятой стране.

Уже однажды так произошло: обвально и повсеместно пришел фашизм, и на наших глазах этот массовый приход фашистской идеологии повторяется. США, Франция, Венгрия, Греция, Украина, Россия — каждая из этих стран разрабатывает свой инвариант фашизма, точь-в-точь как это было прежде. Однородного фашизма нет в истории. Поскольку фашизм — это ретроидеология, он опирается на традиции и культурные мифы своей страны, использует национальные ресурсы.

Мир оказался в том самом пункте, где он был в 30-е годы. Но надежд меньше. Демократия дискредитирована рынком. Принципы либеральной демократии трудно противопоставить фашизму, потому что именно либеральная демократия сегодняшний фашизм и подготовила. Когда беглый олигарх собирает оппозицию автократии, это лишь усугубляет социальный парадокс. Социализм уничтожен.

Оппозиция фашизму, представленная коммунистическим интернационалом, уже невозможна — не только потому, что Сталин уничтожил Коминтерн (Коминтерн собрался впоследствии собственными силами), но потому, что принципы «Человек человеку друг, товарищ и брат» и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» уничтожены либерально-демократической идеологией.

Противопоставить фашизму их нельзя. Гуманистического искусства более нет. Образное гуманистическое искусство было сознательно уничтожено западной цивилизацией в ходе либерально-рыночных реформ, его заменили гламурным авангардом.

Религия не занимает в сознании современного европейского человека не только главного, но вообще никакого места. Борьба за права вытеснила всякие представления о долге, в том числе нравственном. Фашизм прошлого века был побежден союзом демократии, социализма, гуманистического искусства и религии. Все компоненты этой победы были сознательно уничтожены. Противопоставить фашизму сегодня нечего.

Сегодняшняя битва абстрактной Евразии с абстрактной Атлантикой — это битва двух принципов: национального и интернационального. В связи с этим в лице Украины атакуется интернациональный принцип капитализма, глобализация.

Подобно схизме, которая стала моделью всей русской истории, происходит процесс отторжения национальной религии от религии католической, национального капитализма от капитализма интернационального. В интернациональном капитализме — хорошего мало, но в националистическом — заведомо меньше.

А помните, Ришар, то время, когда Россия мечтала стать частью Европы? Помните, когда появлялись наивные (пустые и даже вредные, с моей точки зрения) теории того, что Россия — европейская держава? Помните, как цитировали Екатерину? На практике это означало лишь то, что в удобную цивилизацию впустят привилегированных — большей частью чиновных миллионеров, держиморд, ведь все граждане Советского Союза в Европу не помещались. При том что Россия — азиатская страна и четырнадцать пятнадцатых ее громадной территории лежит в Азии, это был весьма провокационный лозунг.

Сегодня Россия мстит за обман и провозглашает программой «евразийство», поворачиваясь к азиатским партнерам, а те, кто поверил в Запад, становятся врагами народа. Сегодня Запад ненавидят — такой ненависти не было и при Советской власти.

Вчера было трудно в такое поверить, но народ (в лице возбужденных читателей) требует, чтобы президент покарал «пятую колонну», наказал тех, кто звал к западным ценностям. Печатают статьи «Раздави гадину!», зовут: «Царь! Где твоя опричнина?»

После опыта ГУЛАГА и разоблачений сталинизма это дико.

Но за всем этим встает страшная душная правота фашизма: нация желает быть единой и хочет раздавить тех, кто подверг угрозе ее единство.

Повторюсь: базовая ошибка либерализма состояла в том, что Сталина объединили в критике с Гитлером. И сегодняшнее обеление «оболганного» Сталина является (до известной степени, разумеется) восстановлением исторической справедливости.

Сталин был азиатским тираном, но это иной путь, отличный от германского. В противостоянии глобальному рынку этот путь сегодня пригодился.

Нет сомнений, что Россия как азиатская империя — без прозападных идеалов и без интернациональной программы коммунизма — будет отличаться от империи, ориентированной на Запад; но критично здесь то, что в современной России уже нет интернациональных и социалистических идеалов, и это двигает страну в строго определенном направлении.

Не диктатор (сколь бы он ни был упорен), но неотвратимость исторического выбора — вот что ужасает.

Россия оформляется как военный лагерь. Именно военный лагерь призван зафиксировать неравенство, достигнутое в ходе либеральных операций рынка.

Какой показательный конец европейских реформ! И как же горько писать об этом, осознавая неотвратимость, предопределенность этого конца! Нет, не такой судьбы я хотел своей Родине. Я ужасался рабскому, холуйскому положению, в который ввергла Россию неолиберальная расхитительская политика; я ужасался гибели российского искусства, сметенного циничной модой западного рынка, я твердил себе: нет, это не вполне Запад, это аберрация Запада, это дурное прочтение западной мысли, это гримаса накопительства.

Но правда требует ответа ясного и точного: рыночные реформы искусства (а с ним и сознания) носили языческий, не-христианский, не-гуманистический характер. Чтобы зло национализма пришло в мир — в тот мир, которым я дорожил, — требовалось его искусить пустым, злым языческим многобожием, маммоной. И это было сделано сознательно, месье.

О, я уверен, недобрые, циничные умы вынашивали план по ликвидации России. Но вдруг я понял: этот циничный план (как и подобный план в отношении послевоенной Германии 1919 года) подразумевает и то, что, отказываясь от него, становясь на путь национального сопротивления, Россия неминуемо совершает ту же ошибку, что совершила некогда Германия. План глобализации губителен, но националистическое сопротивление ему губительно втройне. Страна выводит себя за рамки цивилизованной политики и тем самым становится еще более уязвимой. Быть обиженным — больно, стать обидчиком — страшно: этот путь ведет в моральную пропасть.

Позвольте мне назвать фашизм — волком, демократию — капустой, а коммунизм — козой.

Признаемся друг другу, что демократия терпит бедствие повсеместно: не только в России выявилась ее несостоятельность, не только в России либеральная демократия породила нищету и горе. Но скажите, ответ на хищения либерализма — был ли он предусмотрен?

Мы все помним, как либеральный богач Джордж Сорос помогал разрушать социализм во имя демократии, — что скажет он сегодня, глядя на возрождение фашизма в своей родной Венгрии?

И правда состоит в том, что сегодня, как и восемьдесят лет назад, фашизм рожден либеральной диктатурой: он возник от разврата и от безумия рынка.

Здесь важен вот какой аспект, хочу обратить на него ваше внимание: фашизм, возникая из либерального рынка, не отвергает приобретений, сделанных рынком, — он эти приобретения присваивает.

Именно неравенство, достигнутое рынком, ложится в основу неравенства фашистского общества. Затем это рыночное неравенство закрепляется государством как законодательная иерархия. Фашизм — это легитимизированное неравенство.

Наше общество описало круг: от неравенства к неравенству, от беды к беде, но меня не покидает ощущение, что где-то на протяжении этого пути имелся выход, — мы просто не смогли его найти.

Закончить это письмо я хочу следующим рассуждением. В годы моей юности в начальных классах школы ученикам задавали загадку: как перевезти через реку в лодке волка, козла и капусту, при том что в лодку можно брать только двоих? Очевидно, что если, возвращаясь за третьим компонентом, оставить на противоположном берегу козу и волка, то волк съест козу; если оставить без присмотра козу и капусту, то коза съест капусту. Требуется несколько поездок с таким расчетом, чтобы на берегу всегда оставались только волк и капуста.

Эту загадку легко приложить к истории XX века, когда историей обозначены три общественные модели: коммунизм, фашизм и западная демократия. Позвольте мне назвать фашизм — волком, демократию — капустой, а коммунизм — козлом. Эти силы заключали друг с другом попеременно союзы, ополчаясь на третью силу.

То, что фашизм ХХ века был побежден, является результатом союза демократии и коммунизма. Сегодня мы наблюдаем реставрацию фашизма и гибель коммунистической доктрины: внедрив общее понятие «тоталитаризм», разрушили уравнение, что привело к гибели козла, и позиции волка усилились.

В этом письме я сказал достаточно. Основная мысль состояла в том, что фашизм и либерализм не являются буквальной оппозицией. Оппозицией тому и другому является гуманизм.

Я считаю себя христианином; внутри социума мои христианские взгляды заставляют меня видеть выход в социалистических идеалах. Как католический писатель и католический художник я стою на позиции христианского гуманизма — и неважно то, что в современном мире становится все труднее эту позицию оборонять.

Мийе: Культурная идентичность

Уважаемый Максим, горе сегодняшнего дня — в самосознании Европы, и, подчеркну, в самоопределении французскости, французского духа; в самоопределении национальных культур. Утрата национальной культурной идентичности — это существенная часть разрушения общей концепции мира, существенный компонент общей дехристианизации Европы.

Я согласен с вами в анализе исторических несообразностей, существующих в употреблении слов «фашизм» и «тоталитаризм», но я совсем не уверен, что Ханна Арендт внедрила понятие «тоталитаризма» чтобы обелить Хайдеггера (чей анализ техницизма мне представляется крайне верным).

Хайдеггер значит много больше, нежели его ошибки, несмотря на то, что мы должны сожалеть о том, что он не сумел ответить на поставленный Паулем Целаном вопрос о нацизме. Я думаю, что мы в состоянии выйти за пределы предложенного Арендт толкования тоталитаризма, во всяком случае, современность побуждает нас к этому.

Недавно я был публично поименован «неонацистом», меня назвал так главный редактор одной из французских газет (либеральной левой газеты, фактически рупора пропаганды так называемых либеральных ценностей). В чем был смысл этого обвинения? Во Франции вы обладаете «культурным» правом уничижительно расправляться с оппонентом, преувеличивать его дьявольские свойства; сперва вас назовут реакционером, затем очень быстро фашистом, а в довершение всего вы станете у них нацистом.

Недавняя победа партии «Национальный фронт» на европейском голосовании (25 %) объясняет реальный страх либералов против свободных писателей, и даже против тех свободных писателей, которые не буквально отождествляют себя с Национальным фронтом.

Им, либералам, нужны козлы отпущения, те, кого можно обвинить в росте фашизма во Франции. Обличение гитлеризма — сегодня это вид публичной казни, со всей очевидностью эта казнь применяется бесчестно, и это показывает нам реальное лицо демократии во Франции. Вот какой мир интеллектуальной Франции — с которым я вступил в войну.

Фашизм против тоталитаризма? Нет уже времени вдаваться в эти исторические дефиниции — мне некогда, идет реальная война. Я не историк, и я не читал Нольте, но я знаю тезисы Франсуа Фуре по поводу французской революции.

Возможно, Сталин, Мао, Пол Пот, Ким Чен Ир — наследники Гитлера. Возможно, мы должны сегодня все чаще думать о том, что Маркс называл азиатским деспотизмом, и что вошло в нашу европейскую жизнь. Возможно, пора подумать о разнице между Азией и Европой, если осталась еще такая разница в глобальном мире.

Но я говорю сейчас как писатель.

Вы правы, время не просто тревожное, но катастрофическое: христианская цивилизация проиграла. Я стараюсь описать в некоторых моих работах круги нового Ада: тот демократический мир, каким он создан сегодня благодаря политике Евросоюза и Америки.

Однажды я встречался с Александром Дугиным и заинтересовался его концепцией Евразийского мира. Но мир, в который мы включим и мусульманство тоже, меня страшит: мусульмане, особенно сунниты, благодаря американскому диктату, стали опасностью для христиан на Ближнем Востоке. И вот поэтому я всегда ярый сторонник Ливанских христиан — был таким и в 1975-ом — во время войны; вот вам еще одна причина, по которой меня записали в фашисты.

Если бы я сражался с христианами на стороне палестинцев, это был бы политически корректный поступок, мне бы, возможно, и дали Нобелевскую премию по литературе.

Американская демократия и то, как она манипулирует сознанием, — вот самый главный элемент нового тоталитаризма. Лицемерный американский тоталитаризм, — вот опасность.

Война в Ираке — это не просто военный ужас, это государственное преступление.

Любопытно как вы это квалифицируете: демократия — против фашизма Саддама Хусейна? Нет, не согласен! Демократия принесла бойню. В политике Европа сделалась американской провинцией, в культуре — потребителем всевозможной дряни: ТВ, рока, рэпа, условного английского, спорта, плохой еды, и так далее.

Американский мир — это очевидная цель Зла. И нам необходим экзорцист, тот, кто изгоняет дьявола. Чтобы раскодировать эту сложную машину манипулирования сознанием, чтобы показать, что демократия — это сегодня маска, прячущая (повторяюсь, но должен повторяться) фашизм или тоталитаризм, — надо много трудиться. Вот моя работа.

А что значит для вас быть сегодня католиком? Во Франции быть католиком (если не говорить о левых католиках, которые еще хуже коммунистов и либералов) сегодня уже почти то же самое, что быть фашистом.

Я одинок. Я читаю Библию, Блаженного Августина, Паскаля, Леона Блуа, Шарля Пегу, Честертона, Симону Вайль, Теодора Геккера.

Да, дорогой Максим, объясните, как вы работаете, о чем думаете в этом мире, и почему вы в вашей художественной и писательской деятельности именуете себя католиком? В мире, который ненавидит католицизм?

Кантор: Мираж геополитики

Уважаемый Ришар, вы пишите о гонениях, коим подверглись. Насколько понимаю, вы были обвинены «либералами» («левой икрой», как вы называете этих людей) в том, что придерживаетесь неонацистских взглядов, хотя вы не нацист, так ли это? Я не знаю реальных событий и мне сложно судить.

Безотносительно конкретного эпизода, это распространенный трюк: фашисты и анти-фашисты меняются местами. Так Геббельс именовал оппонентов тиранами и лжецами, в то время как он был, разумеется, защитником народного мнения.

Если учесть, что это народное мнение он сам и формировал, возникал perpetuummobile: пропаганда создает мнение народа, а затем пропагандист выражает волю народа — то есть, волю собственной пропаганды. Мир вывернут наизнанку. Самое печальное в надвигающейся войне то, что война неотвратима: пытаясь лечить мир, мы даем лекарство от иной болезни, не от той, чем мир в реальности болен.

Особенность наступающей войны в том, что ее начала не политика, но геополитика, а у геополитики нет карты — соответственно неизвестно, где и как пойдут бои. Нет карты, стало быть, нет генералов, нет стратегов и нет планов. Это внеисторическая война.

Вы скажете: геополитика ничем не отличается от просто политики. Нет, не согласен.

Никакой веры, помимо веры в геополитику, не осталось. В социализм, в христианскую доктрину, в коммунизм без государственного аппарата тем более — не верит никто. Да и в демократию уже не верят. Демократия это вообще инструмент, который сломался.

Во что же верят? А на это просто ответить: вера стала примитивно-плоской, на место убеждений пришла темная мистическая дисциплина — геополитика, объясняющая мир.

То и дело слышишь: «Это наш геополитический выбор» — словно есть что-то над волей людей помимо разума и этики, что диктует событиям их ход. Словно бы силы планеты, вращение земли, расположение континентов указывают, каким быть завтрашнему дню.

Помилуйте, это же махровое язычество! Но верят в это природное, данное поверх Бога и совести, поскольку идеалов уже нет, а идей и не было. В то время, когда политика (логическая дисциплина), связанная с историей, географией и религией, уже осуществила передел мира, руководствуясь страстями людей, на смену ей выдвинулась дисциплина, в которой нет убеждений, но есть вера в силу вещей. На арену вышла геополитика, трактующая историю и географию мистическим образом.

Надо дать себе отчет в том, что с реальностью эта дисциплина не связана никак. Объективность геополитики — мнимая.

Критически важно то, что циклические попытки вестернизации «русского мира» (используя заклинание путинской пропаганды) или, точнее говоря, западные реформы российской империи всякий раз кончаются одинаково.

Поворот к Западу в середине прошлого века завершился вводом войск в Чехословакию; «оттепель» закончилась 68-м годом. Поворот к Западу сегодняшний завершился вторжением в Украину; «перестройка» закончилась 14-м годом нового века.

Данная цикличность заставляет по-новому взглянуть на хрестоматийный чаадаевский постулат (в России не было истории — главный факт русской истории есть факт географический) — и на пушкинский ответ на чаадаевскую инвективу.

Петр Чаадаев именно утверждал, что Россия — не Европа, страна выпала из исторического процесса христианских государств, и бытие России является «уроком другим народам» (имеются в виду народы христианского круга, разумеется). Пушкин возразил философу сославшись на неповторимую летопись Киевской Руси; Олег и Ольга — разве это не история?

Важно в диалоге то, что Пушкин и Чаадаев говорили о принципиально разных вещах; в силу этого спор их не состоялся — ответа Чаадаева не последовало. Да и на что здесь можно было бы ответить?

Ну да, Ольга и Олег были, и Киевская Русь была, но при чем же здесь собственно история? Чаадаев рассуждал в терминах немецкой философии — под историей он понимал восхождение социума к свободе духа, преодоление природной зависимости нравственным и общественным законом. Чаадаев имел в виду цивилизационное развитие страны, а поэт Пушкин, возражая ему, говорил о преданиях старины глубокой, о фактографии, о социокультурной эволюции. Разумеется, в преданиях и сказаниях также содержится некий нравственный урок, но не пережитый и не осмысленный, данный нам на уровне опыта — но не нравственного сознания общества.

Когда Чаадаев вопрошает (это один из его наиболее радикальных афоризмов): «Может ли быть больше одной цивилизации?» — он, разумеется, не имеет в виду особенности культурного развития страны, которые у всякого социума отличны.

Британская культура не похожа на культуру Испании — разные этносы имели различную социокультурную эволюцию; искусство Англии разительно отлично от испанского искусства; обычаи и кухня, жилища и одежда — все это различается. Но вот нравственный закон, различение добра и зла, лежащее в основе бытия, объединяет различные социумы стран христианского круга.

Именно это состояние развитого общества, то есть, осмысление природного происхождения и культуры нравственным законом — преодоление фактографического опыта, размышление, находящее факту культуры место в общем нравственном положении, — именно это Чаадаев и именует «цивилизацией».

В этом отношении никакой «британской цивилизации», отличной от «испанской цивилизации», нет и в помине. Это Чаадаев (собеседник Шеллинга) и именует собственно историей и говорит, что в России таковой (то есть, нравственного осмысления культуры) не было, на это (для философии истории простое утверждение) Пушкин возражает: «А как же Ольга и древляне?» Ну, что на это мог ответить Чаадаев? Он промолчал.

С тех пор бесперспективный этот спор возобновляется в русской публицистике регулярно и столь же бессмысленно как в случае Чаадаева — Пушкина: собеседники всегда говорят о разном.

В российской публицистике принято путать понятия «цивилизация» и «культура». И, что еще хуже, принято понятия «цивилизация» и «культура» использовать произвольно — подменять одно другим.

Принципиально сопрягает эти понятия в одно целое (хотя такое целое не существует, не может существовать) — учение геополитики. В современной нам патриотической русской риторике происходит характерное смешение двух понятий, возникает смысловая каша, но именно такая смысловая каша и востребована патриотическим сознанием.

Радетели самобытной русской культуры выдают русскую православную культуру за самостоятельную цивилизацию, а их оппоненты, те, кто укоряет Россию в невосприимчивости к урокам западной цивилизации — в качестве причины провалов указывают на несостоятельность русской культуры.

Казусы «оттепели» и «перестройки» именно с тем и связаны, что уроки цивилизационные были в России абортированы ради защиты культурной идентичности.

Но никто и не мог бы покуситься на пресловутую культурную идентичность — ее невозможно отнять у люмпен-пролетариата Донбасса, даже если запретить предания русской старины в отдельно взятом городе.

Культурная идентичность пребудет всегда, неизменно, на генетическом уровне: в манере пить водку, лузгать семечки, безрассудно относиться к своей и чужой жизни, в любви к ясным просторам и мутным перспективам.

Культурная идентичность существует в преданиях, в народной памяти, в обычаях и в искусстве — но нет и не может быть специфически русского различения добра и зла, а если бы таковое, отдельное от других, различие добра и зла было, это означало бы, что страна выпала из круга христианских стран.

Принять то, что есть отдельная «православная цивилизация», которая ни Запад ни Восток, невозможно по той элементарной причине, что это звучит исключительно оскорбительно для России. Стоит нам допустить наличие такой цивилизации, как мы вынуждены будем признать, что есть такая цивилизация, в которой ломаются сложные механизмы, развитие медицины отстает от прочих мест на сто лет, богатые всегда угнетают бедных, люди живут принципиально короче, чем в других странах.

Это было бы приговором для цивилизации и ее нравственных норм. Но, слава Богу, такой отдельной цивилизации не существует. А что же есть? А есть культурный феномен, трансформатор культур, пространство, в котором происходит переключение двигательной энергии Запада на тотальную мощь Востока. Это не хорошо и не плохо — это одновременно и очень хорошо, и очень плохо.

Россия — в гораздо большей степени Азия, нежели Европа. Это христианизированная Азия, это степное христианство. Россия — это то, что хлесткий Есенин однажды определил как «неостывшее кочевье».

От обитателей России зависит, как именно дать развитие своей культуре — внутри цивилизационных норм христианского мира или взять за образец мораль Азии.

Но нет и никогда не будет отдельной «русской морали», лежащей вне христианского нравственного закона. А если такой «русский мир» и появится, это будет нечто сродни Третьему Рейху.

Дисциплина «геополитика» приближает наступление русского третьего рейха, трактуя культурные особенности страны как залог ее особого цивилизационного пути. Помимо того, что это безграмотно в философском отношении, это чудовищно с точки зрения международного права: геополитика выращивает безнравственное опасное политическое животное.

Русские патриоты всегда обижались на выражение «эта страна» применимо к России; им казалось, что так может сказать сторонний наблюдатель, относящийся к Отечеству без должной сыновней преданности.

Но в тот момент, когда Россия отвергнет общие для стран христианского круга цивилизационные нормы, она именно и превратится в «эту страну», и с этим ничего не поделаешь.

Когда Чаадаев говорил о единственном факторе, связывающим нашу культуру с миром — о факторе географическом — он, увы, имел в виду простую вещь: нравственный урок из фактографической истории не извлекли, но стали заложниками географических преференций.

Именно этим географическим фактором и занимается наука геополитика. Словно в подтверждение мысли Чаадаева геополитика объявила географический фактор в истории Отечества главным. Какая горькая ирония, Петр Яковлевич!

В реальности не существует границ стран, совпадающих с территориями обитания этносов. Нет исторических территорий этносов, совпадающих с ареалами жизни народов, нет наций, вписанных в очерченные ареалы, и нет реальных людей, соответствующих регламентам этих границ, — все всегда сложнее; нет и не может быть совпадения всех этих факторов.

Подвижность и взаимные изменения всех этих обстоятельств и есть история людей. Но геополитика оперирует символическим, условным представлением о континентах, как если бы все в мире было константно и не менялось никогда.

Посмотрите на ужас Донбасса, где по воле «геополитиков» устроена резня, в которой аргументы «статуса языка» (а никто не запрещал русский язык) — это ложь российской пропаганды. Подменили живую реальность сотканной субкультурой, в которой горнорудное производство, объективно выпадающее из современной экономики, объявлено определяющим социальным фактором. В которой люмпенизированное население выдается за пролетариат, служение империи выдано за социализм, а бандитизм — за восстание.

Поглядите, как спровоцирован национализм — причем уже обоюдный, звериный — на основании мистического «геополитического» допущения.

Именно этот подход воплощает персонаж российской политической сцены, которого вы отметили в письме (тот самый Дугин). Именно на основе геополитического (антиисторического) взгляда на реальность и рождается реваншизм: нам по праву (праву чего?) принадлежит этот участок земли.

Реваншистская риторика в России уже не прячется; мы потерпели поражение в холодной войне, уступили колонии — теперь желаем получить свои территории назад!

Дугин способствовал внедрению в массы идеи агрессивной реваншистской геополитики — а теперь уже он защищает народные чаянья: ведь народ уже считает, что когда вернутся территории, жизнь людей наладится сама собой.

И говорится это вопреки реальности — в то время, когда край разрушен диверсионной войной. Нет никакого народного восстания — это оголтелая ложь. Есть бегство народа: сейчас количество беженцев достигло полумиллиона, в то время, как в так называемом ополчении сражается 20 тысяч, из которых половина — российские солдаты.

Можно ли назвать это восстанием народа? Какая горькая ирония над реальной судьбой народа.

Геополитика и фашизм, на мой взгляд, родственники — хотя, боюсь, что словом «фашизм» мы с вами называем разные вещи. Скажу сразу: я против национального самоопределения культур, о коем вы так печетесь. Я за культурную ассимиляцию, я за тот процесс, который позволит усложнить мировую культуру, поскольку, на мой взгляд, культурная идентичность не нуждается в искусственной, охраняемой от пришельцев территории.

Чем была бы Европа без арабов и мусульман, и пристало ли нам сетовать на их диктат, если мы пользуемся арабским цифрами? У меня нет страха перед азиатским вторжением, а перед европейским фашизмом — хоть русским, хоть французским — этот страх есть.

Вам будет не по душе узнать, что я — именно «левый католик», если пользоваться вашей терминологией, и, вероятно, — представитель «левой икры».

В качестве социалиста и католика я и рассуждаю о современном положении дел.

Особенность современной войны в том, что ее начала не политика, но геополитика. А у геополитики нет реальной географической карты — есть лишь абстрактная карта: соответственно неизвестно, где и как пойдут бои.

Геополитика заменила собой историю и идеологию, геополитика совершила новейший передел мира, но как он в реальности пойдет, мы не знаем, поскольку геополитика дисциплина абстрактная.

На что мы опираемся в геополитических рассуждениях: на условные представления о территориях, подлинная культура коих нам неведома? Это уравнение с одними неизвестными, и решения оно заведомо иметь не может — только манипуляции массами.

Знаете ли, месье, геополитика относится к политике и истории примерно так, как инсталляция относится к картине: это не вполне искусство, в нем нет образа и души, но это товар на рынке, он рождает амбиции и за это платят кровью.

Тот самый Дугин, о котором вы пишете, был один из тех, кто внедрил реваншизм в сознание русской толпы и снабдил реваншизм мистическим духом. Читая ваши письма, я понял, что вы традиционалист; вероятно, даже националист, ваш альянс с Дугиным — насколько он осмыслен?

Я часто поражался западным интеллектуалам, которые выделяли из русского искусства произведения, не только не гуманные, но и принципиально противные гуманизму. Вероятно, считается, что российский гуманизм имеет уникальные черты, не вполне гуманные. Ничем иным объяснить не могу объяснить симпатии к русским националистам.

И, если подобная слепота встречалась у деятелей искусств, то уж европейские «правые» и вовсе слепы в выборе союзников. Зачем националист ищет союзника в националисте иной культуры? Вероятно, расчет на то, что националист — националиста поймет. На деле же националисты разных культур будут непримиримыми врагами.

Меня всегда поражала любовь европейского читателя к Достоевскому, скорее всего, европейцы Достоевского просто не читали. Вы заглядывали в «Дневники писателя»? Это наиболее актуальное чтение сегодня.

Разрешите процитирую, это про Крым: «Вообще если б переселение русских в Крым потребовало бы и чрезвычайных каких-нибудь затрат от государства, то на такие затраты, кажется, очень можно и чрезвычайно было бы выгодно решиться. Во всяком ведь случае, если не займут места русские, то на Крым непременно набросятся жиды и умертвят почву края…»

Достоевский был убежденным антисемитом (это причудливым образом сочеталось с христианскими экстатическими видениями) и говорил ровно о том же (в тех же терминах) что сегодняшние погромщики:

«…Если сам народ не опомнится <…> то весь, целиком, в самое малое время очутится в руках у всевозможных жидов <…> Жидки будут пить народную кровь и питаться развратом и унижением народным…»

«…Не раз уже приходилось народу выручать себя. Он найдет в себе охранительную силу, которую всегда находил; найдет в себе начала, охраняющие и спасающие, — вот те самые, которых ни за что не находит в нем наша интеллигенция…»

Интеллигенцию и гробят, и гнобят по заветам Достоевского в путинской России — и в качестве оправдания милитаристической прыти ссылаются на Федора Михайловича: вот, дескать, смотрите, раз Достоевский так думал, значит, это уж точно хорошо.

Но это отнюдь не хорошо, и Достоевский не является критерием нравственности; он был националистом, фанатиком, и мысли его далеки от нравственного начала.

Скажите, месье, вы и впрямь думаете, что, поощряя фанатика в чужой культуре, вы улучшаете перспективы своей?

Так бывало и прежде: белогвардейцы, эмигрировавшие в Европу, вставали под знамена генерала Франко, и атаман Краснов коллаборировал с Гитлером; альянс «правых» — дело привычное.

Объединяет «правых» ненависть к коммунизму и демократии, хотя сегодня говорится, что «правые» ненавидят в первую очередь капитализм. Знаете, месье, в последнее я совсем не верю. Капитализм «правые» не любят до той поры, пока капиталы у Ротшильдов. Когда капиталы оказываются в руках антисемитов, капитализм становится им милее.

Националист всегда предаст националиста. Краснова и казаков англичане легко отдали Сталину на растерзание, националистов никто и никогда не жалел — и, уверяю вас, — первый враг националиста будет его партнер по националистическому реваншизму. Но пока — пока мы еще в романтическом периоде становления националистической идеологии.

Нынче определенности в политических платформах нет: края политических фронтов размыты, знаки различий (как мы помним по Крымской кампании последних месяцев) сознательно сняты — это теперь уж стиль такой.

Диверсионная война еще шестьдесят лет назад считалась тяжким военным преступлением: солдат, воюющий без опознавательных знаков, мог быть повешен.

Теперь государство легко превращает всю армию в диверсантов, всех солдат производит в нелегальное военное формирование, не попадающее под конвенции.

Но ведь этот принцип властвует и в политической жизни. До появления неопознаваемых «зеленых человечков» в Крыму на протестных баррикадах в Москве бок о бок стояли националисты, социалисты и демократы. Это называли «внесистемной оппозицией» — и, поди разберись, кто были эти демонстранты по убеждениям и за что именно демонстрации борются.

Теперь думаю, то была сознательная провокация, инспирированная властью. Хотя участвовали в ней многие по зову сердца, было явлено много благородства — но тонуло все это благородство в провокационном выгодном для тирании нелепом гламурном протесте.

Была произведена демонстрация того, что альтернативы власти нет: на демонстрациях бок о бок шли те, кто олицетворял полярные убеждения; полифония тем легче давалась, что твердых политических убеждений не было ни у кого.

Геополитика — да, тут все понимают: интересы континентов для обывателя доступны, но спросите любого прохожего, является он сторонником социализма или капитализма, и вам не ответит ни один. Люди не знают, какой жизнью живут, чего хотят в отношении соседа, но готовы умереть за Евразию.

Посмотрите: сегодня три четверти вчерашних московских демонстрантов поддерживают агрессию в Украине. Сегодня они кричат «долой» уже не московской — киевской власти.

Тот самый национал-большевик (прошу вас, найдите отличие национал-большевизма от национал-социализма), который вчера на демонстрациях призывал к свержению Путина, который «раскачивал лодку» России, сегодня славит русского президента, говорит о подавлении Киева, о взятии Украины, он стал оголтелым русским фашистом.

Сегодняшний националист подарил термин «фашизм» — неолиберализму, вот и возникло затруднение с его собственным определением.

Но, согласитесь, затруднение временное: сегодняшние «правые» используют романтический термин «Черный Интернационал» — а термин имеет ясный адрес.

Недавно прошел очередной конгресс «Черного Интернационала». Кстати, Ришар, знаете ли вы, что конгресс этот прошел в вашем родном Париже, и прошел этот конгресс на деньги русского националиста? Знаете ли вы, что именно тот националист, который дал деньги на проведение конгресса евразийстов в Париже, спонсирует сепаратизм в Донбассе? Прошу вас, отдайте себе отчет в том, что евразийская теория имеет воплощение: почитатель Дугина — он же покровитель диверсантов. Это рабочая концепция.

Кровь Донбасса — в буквальном смысле слова вызвана заклинаниями евразийцев. И скажите (мне искренне любопытно) неужели европейский националист ждет от евразийского националиста искренней дружбы?

У сегодняшнего союза «правых» якобы общая платформа; националистам мнится, что они рука об руку стоят против глобализма; однако в случае победы фашисты встретятся друг с другом далеко не дружественно.

Есть допущение среди «правых», будто националист националисту — друг; дескать, если ты любишь свою нацию, поймешь другого фашиста, который тоже любит свою нацию. Вы видите сегодня, как русский национализм ненавидит украинский национализм, и эта ненависть поднимается у обоих народов из самых потаенных животных глубин естества. Фашизм съедает национализм, и чужой в первую очередь.

Но пока время альянсов и договоров о ненападении — национализм интеллектуалов манит.

Давно сделалось модным добавлять здоровую дозу национализма в светскую хронику. Взгляд на фашизм усложнился: российский политолог Мигранян написал в «Известиях», что Гитлер в довоенной политике был вполне приемлем, аншлюс Австрии ничем не плох — преступления начались позже. Иными словами, программа «Майн Кампф» (написана в 1923 г) признана нормой. И этот случай не единственный, напротив.

Александр Дугин славит агрессивную монолитность коллектива, наделяя этот коллектив правом захватывать пространство. Сказано даже, что расширение пространства Евразии — есть необходимое условие ее бытия.

Вокруг Дугина группируется молодежь, не так давно он громко кричал с телеэкрана: «Убивать, убивать и убивать украинцев!»

Количество людей, готовых убивать ради торжества нового порядка, огромно. Мало того: искренняя проповедь насилия выглядит морально — надоело лицемерие либерализма. Мало того: хотя нет ни единого основания считать, что обитатели Евразии моральнее обитателей Атлантической цивилизации, этот постулат — «мы лучше людей Запада» — стал предметом веры.

Граждане Евразии убеждены, что «пиндосы» (американцы) — существа ущербные, что жители «Гейропы» — жалки, а вот они, евразийцы — суть надежда мира.

И об этом тоже нам сказала геополитика.

Никого не смущает, что нравственным ориентиром для мира выбрана страна с самым низким уровнем жизни среди европейских, с самым коротким сроком продолжительности жизни, с самыми высокими цифрами беспризорных детей, оставленных без опеки стариков, с таким разрывом между бедными и богатыми, который превосходит показатели самых бессовестных режимов Африки и самых развращенных социумов Латинской Америки.

Пропасть между нищим и правительственным чиновником, который всегда миллионер, не просто астрономически огромна — эта пропасть означает лишь одно: в России — феодализм.

Страна, в которой депутаты парламента легальные миллионеры и миллиардеры, причем половина этих богачей получили свои капиталы преступным путем — коррупцией, мошенничеством или рэкетом — такая страна объявляет себя нравственным лидером мира?

Как выражался Чаадаев: «Как тут не прыснуть со смеха?».

Страна, в которой бессменно правит майор КГБ, называет себя гарантом свобод? Как тут не прыснуть со смеха?

Страна, в которой образование находится в жалком состоянии, и неграмотность охватывает все большее количество населения; страна, в которой медицинское обслуживание отстает от западных стандартов на поколения; страна, которая охотно тратит миллиарды на войну, зная, что ее собственное население в нищете — такая страна гордо заявляет, что вооруженным путем станет продвигать по миру свои идеалы. Есть от чего прийти в ужас.

Люмпен-пролетариат Донбасса (ведь в качестве представителей новой человеческой формации предъявить приходится бойцов-диверсантов) не вполне соответствует критериям «нового человека». Но «русская весна» делает ставку именно на этот цивилизационный тип.

Именно непросвещенный феодализм провозглашен духовным ориентиром мира, и этот строй (поскольку никакого иного строя не существует) и следует предъявить планете — в качестве альтернативы жалкой демократии. Это и есть гуманитарная катастроф, — и породила ее геополитика.

А то, что демократия в России получилась жалкая, с этим спорить не приходится. И жалкая, и вялая, и жадная. Это именно либеральная демократия построила в России феодальный строй, и это именно либеральная демократия сделала воров-миллиардеров сенаторами парламента.

Забавно, что лидер российской партии, которая так и называется — «либерально-демократическая» — сегодня карикатурно активный патриот, требующий аннексий, вторжений и войн.

Ах, как Россия не любит упреков в варварстве, как ранит это знание ее патриотическую душу. Более всего мы, русские, обижаемся, если нас называют рабами и стадом, поскольку в глубине души мы очень хорошо знаем, что именно так дело и обстоит.

И нет оскорбления более сильного, нежели сказать нам правду — в такие минуты мы испытываем боль и ненависть. Мы начинаем яростно возражать: мы не рабы! Нет! Мы не варвары! У нас славное государство, давшее миру Шостаковича, Стравинского и Бердяева, Пастернака, Ахматову и Цветаеву, Мандельштама, Маяковского и Бунина, Толстого, Пушкина и Лермонтова, Гончарову, Шагала и Кандинского! Пусть видит мир наши свершения.

Это неправда. Правда, как раз в том, что никто из этих людей российскому государству не был нужен. Шостаковича и Ахматову травили; Бердяев, Стравинский, Шагал и Бунин эмигрировали; Лермонтова и Пушкина сослали, Толстого отлучили от церкви, Мандельштама сгноили в лагере, Цветаева повесилась, Маяковский застрелился.

Мартиролог может быть продолжен практически всеми именами, составляющими славу России — вопреки власти и государству, а вовсе не благодаря российской власти и российскому государству. Все, что было сделано великого в культуре России, делалось вопреки молоху русской государственности, вопреки ее бесчеловечному, крепостному, рабовладельческому аппарату. Все то духовное, чем гордится русская культура — это вопреки патриотизму, вопреки русскому национализму, вопреки государственной машине.

И поэтому, когда патриот ссылается на великие имена, патриот врет: он сам таких вот мандельштамов и убивал. Нечем патриоту гордиться, кроме ракет.

Всякий раз, как государство заявляло о желании принять участие в судьбе поэта — будь то Пушкин или Булгаков — из этого выходила постыдная мерзость.

Кого это так, словно воры вора

Пристреленного выносили?

Изменника? Нет. С бокового двора

Умнейшего мужа России.

И так было всегда, и всегда так будет в России. Чаадаев, Бродский, Чернышевский, Герцен, Солженицын или Зиновьев — нет ни единой биографии совестливого человека, на которую государство российское не поставило бы свою каинову печать — так на скоте выжигают тавро, так клеймят крепостных.

Да мы и есть крепостные. Тридцать лет так называемой свободы не были свободными нисколько: то было время безудержного холуйства и либерального вранья — интеллигенция лебезила, приспосабливалась к чиновному ворью, а чиновники крали все подряд, хотели сравняться с Европой приобретениями.

Нравственные люди, дорвавшись до некоторых послаблений, выпрашивали гранты у воров, ходили в корешах с мошенниками в особо крупных, писали передовицы и колонки, оправдывая любые приобретения и захваты собственности — а как иначе?

Интеллигенции казалось, что надо вырастить класс уверенных в себе держиморд с яхтами, чтобы они, накушавшись всласть, подобрели и прикормили свое окружение.

Костерили Сталина — но оборони Создатель задеть владельца ресурса, где начисляют зарплату. Важно, считали интеллигенты, чтобы капитализм и гражданские свободы стали непобедимыми — а то, что эти свободы осуществляются за счет чьей-то несвободы, так это, увы, проблемы рынка: кто не успел, тот опоздал.

А богачи благосклонно принимали угодничество; смотрели, прищурясь, как мельтешит дворня, но сами-то, сами чиновники мечтали об одном: однажды утрем нос Западу, вернемся в бастион с ракетами. Все равно, на Западе нас за равных не считают — мы уже полмира украли, а нас все держат за плебеев; ну, погодите, мы еще вам покажем, пиндосам.

В брежневские времена гуляла обидная кличка, данная России: «Верхняя Вольта с ракетами». Как же русские патриоты ярились на эту кличку. И обижались именно на то, что страна их обитания — Верхняя Вольта, а вовсе не на то, что страна — с ракетами.

И вот, когда случилась перестройка, испугались того, что станем Верхней Вольтой без ракет. Не того мы испугались, что наука захиреет и образование сдохнет, что неравенство станет ужасающим и количество беспризорников утроится, не того ужаснулись, что вождь получит право распоряжаться жизнями подданных — точь-в-точь как в диком племени.

Нет, испугались того, что с ракетами выйдет недостача. И постарались вопреки всем кризисам опять стать Верхней Вольтой с ракетами. Получилось.

И стало по слову поэта, описавшему русское общество полтораста лет назад, после отмены крепостного права:

Искать себе не будем идеала

Ни основных общественных начал

В Америке. Америка отстала:

В ней собственность царит и капитал.

Британия строй жизни запятнала

Законностью. А я уж доказал:

Законность есть народное стесненье,

Гнуснейшее меж всеми преступленье.

Нет, господа, России предстоит

Соединив прошедшее с грядущим

И далее, как это обычно и бывает, — рождается миф о том, что наше нравственное сознание столь высоко, что мы можем дать урок другим народам. А если другие народы не поверят в то, что у нас есть основания дать им урок, мы с оружием заставим признать наше моральное превосходство.

Эта горделивая мысль посещает патриотические умы от полного ничтожества жизни, нас окружающей. Чем мизерабельнее действительность, тем агрессивнее патриот.

Страна рабов, страна господ; мундиры голубые и преданный им народ — со времен Лермонтова не только не изменилось ничего, но дошло до вопиющей, гротескной степени: обновленной Россией правит лазоревопогонное ведомство, и власть гэбэшников население воспринимает как единственно возможную.

И молят аппарат ГБ: правь нами вечно! И вот такой «русский мир» надо распространить по свету?

Забота о русском языке обуяла донецких боевиков, и это не в первый раз, когда культура оказалась заложником политического террора.

Некогда Осип Мандельштам писал: «чтобы Пушкина славный товар не пошел по рукам дармоедов, грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов». Сегодня радетелями русского языка выступают не академики Лихачев да Аверинцев, но боевики «Моторола» и «Бес», охранители русской словесности.

И можно бы ждать, что произойдет всплеск Донецкой культуры — на это прямо указывают патриотические мыслители, — но никакого всплеска русской культуры на Донбассе не будет никогда.

Культура современного мира — не в обособлении Донбасса или Шотландии. Не в национализме. На путях национализма нет ничего. Культура — единственно и только в принятии другого, в принятии чужого, в слиянии с непохожим.

Но кто привел к власти державных националистов? Кто посадил на трон лазоревопогонное ведомство? Страшный парадокс современности в том, что либералы именно националистов к власти и привели!

Патриотическая агрессивность сегодняшнего дня — она выросла из агрессивности либеральной. Есть, знаете ли, такая разновидность патриотизма — патриотизм либеральный. Есть патриоты либерализма — упорные и беспощадные. Они и призвали в свое время ГБ править страной — чтобы соблюсти контроль в свободолюбивых негоциях. И некоторое время всех устраивало то, что корпоративная мораль охраняется со всей строгостью.

Агрессивная серость либерализма, кумовство либерального дискурса, равномерное жужжание бездарностей по салонам — все это было надежно защищено; именно это местечковое сознание либералов и стало питательной средой сегодняшнего фашизма.

Замените редакцию журнала, обслуживающую интересы кружка, на ограниченную нацию, которая ищет свое жизненное пространство, — и вы получите точную копию фашистского государства сегодняшнего дня. Оттого они и обижены друг на друга, оттого они так часто и меняют лагеря, что логика — ровно та же самая.

Нас ввергают в войну, месье, но ввергают не только патриоты — либеральный дискурс участвует в этом со всем энтузиазмом.

Предсказываю, что пройдет вовсе незначительный отрезок времени и сегодняшние «либералы» обнимутся с сегодняшними «патриотами» — они и не ссорились никогда, они продолжали печататься в одних журналах и посещать одни салоны.

Сочинитель протестных куплетов и сочинитель патриотических речевок — не оппоненты, салонная сущность куда важнее любых убеждений. Салонные горлопаны опять подружатся — вот только жизни оболваненных граждан уже не вернуть.

Фашизм скоро начнет жить собственной жизнью: костер уже горит сам по себе, а «патриоты» и «либералы» не имеют ровно ничего против друг друга.

Мир на пороге войны, но когда мы победим — а мы обязаны победить фашизм — перед нами снова встанет тот же самый вопрос: как внедрить демократию, не унижая население, ставшее безумным? Как не давить рынком беспомощных? Как дать образование всем? И главное, что будет необходимо: суметь не возненавидеть тех, кого оболванили.

Как же было людям не поглупеть, когда сотни газет убеждали, что есть континентальные предначертания, против которых отдельная воля бессильна.

Геополитика стала той языческой верой, которая подменила и христианство, и категориальную философию; это квазизнание сегодня самое востребованное.

Равно и новый европейский фашизм вербует в свои ряды малосимпатичных субъектов — но из них собираются строить новый мир. Фашизм взят на вооружение миром: после краха коммунизма и разочарования в демократии просто не осталось иной массовой доктрины.

Надо со всей отчетливостью сказать, что программа Евразийства, которая в сочинениях русских евразийцев первого поколения (20-е годы) была смутной и влияния на общество не оказала, сегодня принята как идеология государства, и пункты этой программы, в интерпретации Дугина, появляются сегодня в официальных государственных документах.

Как ни называй эту идеологию (русская геополитическая стратегия, программа Евразии, Новая Российская имперская доктрина), но идеология имеет конкретные параграфы.

Замечу вскользь, что современные евразийцы куда более опираются на германскую, гитлеровскую концепцию евразийства, нежели на отечественную, российскую.

Оппозицию Атлантизму (то есть Западу) разрабатывал (наряду с российскими славянофилами, наряду с Данилевским, Ильиным, Трубецким) еще и астролог Гитлера Хаусхофер и главное — блестящим евразийским автором является Риббентроп.

Мы стесняемся произнести очевидное, но самая последовательная евразийская геополитическая книга — это «Майн Кампф», написанная Гитлером практически одновременно с выходом вялой брошюрки русского евразийства «К Востоку».

Русское евразийство было любительским: Флоровский и Трубецкой-сын, по сути дела, ничего толком не написали; русское евразийство было сметено практическим немецким евразийством.

Строго говоря, русские публицисты не были ни философами, ни экономистами, ни историками — но идеологами, практики страшились. И важно здесь то, что евразийство нашего времени, вернувшись к их наследию сегодня, соединило пан-славянский и пан-германский пафос евразийства в единый боевой клич.

Знаете ли вы, что среди российских неоевразийцев высоко ценится пакт «Молотова-Риббентропа», представляется перспективным? Дугин посвятил этой молотово-риббентропской концепции отдельный номер журнала «Элементы».

Еще лет тридцать назад Дугин начал издавать профашистский журнал «Элементы», любопытное издание, про это издание следует знать. Журнал содержал уже тогда современную идеологию: проект соединения германского евразийства со славянским.

Вдобавок в «Элементах» печатали эзотерику: теории про магию «серединной земли», энигмы и знаки; то была литература для так называемых «посвященных», для класса «браминов».

Фашисты всегда культивируют таинственность сокровенного знания: им кажется, что тайна — это залог важного знания. Если знание важное, оно, думают фашисты, выдается только избранным, знание засекречено и засимволизированно — нечего и говорить о том, что это представление о знании не имеет ничего общего с христианским представлением.

Знание — это настолько простая вещь, что Бог умудрился вместить его в простые заповеди, и на их простоте и внятности и построены отношения людей.

Но фашисту всегда хочется отличаться от толпы, коей он руководит. Народ сливается с государством, нация с народом, индивид растворяется в коллективе, но жрецы фашистской доктрины обладают сверхзнанием, засекреченным и затабуированным — и это сверхзнание делает их поварами пушечного мяса.

И народ принимает таких поваров. В эпоху дряблой демократии геополитика становилась модной — практически социальной религией. Людям вкладывали в сознание матрицу, будто война и противостояние континентов неизбежны. Почему? А на то есть тайные знаки земли. И в эту ахинею («остров Россия» вялого Цимбурского, «Серединная земля» МакКиндера») верили как в заповеди.

Помилуйте, нет никакой Серединной земли, а Россия — это совсем не остров, а неизбывная суша, не имеющая никаких выходов к морям. Но геополитика не знает реальности: согласно шаманскому заговору человек — не член коллектива, не отец, не сын, не христианин, а житель особого континента, обладающего мистической силой. Действует не общественный договор, не географические особенности, и не международное право, но принадлежность к великому тайному сценарию континентов.

Согласно евразийской концепции, Россия имеет миссию — разрушить греховный Карфаген. Россия (говорит геополитик Дугин, и говорит с экрана) должна захватить материалистический Запад, чтобы научить Запад духовным ценностям, которых Европа уже не понимает. А Россия в святости своей духовные скрепы сохранила.

Зачем для внедрения духовных ценностей захватывать земли физически, не вполне ясно, но в программе евразийства вообще ничего не ясно.

Никакой теософии и философии евразийство просто не знает. Если трактовать евразийство как интерпретацию религии, такая религия к христианству отношения не имеет; это совершенно языческое камлание. Впрочем, тенденцию к национализации религии православие несло всегда, и последовательно; в этом был пафос отторжения православия от католицизма.

Чаадаев проговорил это положение недостаточно внятно, а предмет заслуживает того, чтобы фраза была произнесена членораздельно; Чаадаев ограничился фразой, по поводу Византии сказанной, которую философу не простили: «Россия пила из мутного источника» — имел он в виду простую вещь: национализацию духовности.

Язычество евразийству необходимо; геополитика, мистическая дисциплина — мистические силы земли, вера во власть стихий, географическое предназначение. То, что отцом геополитики Харольдом МакКиндером было обозначено как «Серединная земля» (Heartland), стало единственным обоснованием Евразии — ведь Евразии как таковой нет в природе.

Нет ни исторической, ни культурной Евразии, нет такого человека — «евразиец», не существует ни евразийской религии, ни евразийского искусства. Да и способа производства евразийского нет, и быть не может. Нет никакой евразийской экономики, и быть не может.

Это мираж, дым, бред. Лишь мистическая сила тотема может объяснить, почему концепция воображаемой территории, повелевающей другими народами, и есть русское будущее. Верить в мираж — значит верить в то, что никакого разумного будущего у России нет вообще.

Создать искусственную концепцию Евразии было не труднее, чем выдумать жупел тоталитаризма; необязательность социального определения породила абстрактный ответ.

В ответ на миражи «закрытых» и «открытых» обществ возник мираж Евразии и мираж обобщенного Запада, с которым Евразия борется.

Патриотические литераторы (нет нужды перечислять фамилии этих бойких людей) агитируют за духовное пространство «русского мира»; пока у России земли мало, стране надо разрастись, забрать то, что принадлежало русской империи.

Какого качества «русский дух» воцарится на захваченных территориях, и нельзя ли для начала облагодетельствовать заброшенный город Череповец, неведомо. Это началось как ответ на поворот России к Западу: газета «Завтра» и журнал «Элементы» возникли как рупор российского реваншизма.

В языческой имперской позиции находится место для светлых православных настроений. Помню давний номер «Элементов» — я тогда изумился, что это напечатано рядом: теплые слова о Гитлере, карты будущих военных действий на территории Европы, и тут же православная риторика.

Как сочеталось? Закономерно, увы. Христианство в России всегда имеет мистический характер тайного языка, недоступного пастве, но данного иереями людям как необходимое лекарство.

Христианство в моем представлении вообще несовместимо с языческим тайнами.

Вы спросили меня, что значит быть католиком сегодня. Но, Ришар, для меня католичество — это не партийность. Я полагаю себя католиком не потому, что не люблю тех, которые не католики. Знаю очень хорошо, что католицизм бывает агрессивен; помню, что делали католики в Южной Америке с индейцами; ничего общего не имею с католической Лигой, и уж вовсе не люблю Шарля Мореаса и Аксьон Франсез.

Для меня католицизм — отнюдь не принадлежность к анти-православному лагерю; прямо наоборот: католичество, в моем понимании, — это отсутствие партийности; не национальная религия — но всемирная.

И уж если нет ни эллина, ни иудея, то и подавно нет католика и гугенота. Когда думаю о христианстве, прежде всего вспоминаю Алтьберта Швейцера (а он был протестант) и Генриха Белля (боровшегося с лицемерием католической религии). Назвал этих двух специально, чтобы подчеркнуть, что для меня религия шире конфессии. Когда я в сомнениях, как поступить, думаю, а что бы сделал сейчас Швейцер или Белль.

Почему католицизм? Потому, что не верю в феномен национальной религии. Разделяю мечту Данте о мировой христианской монархии (Маяковский называл это же явление иначе — коммунистической республикой); лишь во всемирной республике, где нет ни эллина, ни иудея, вижу альтернативу язычеству национальных государств.

Воплощением национальных спекуляций считаю Мартина Лютера, и не случайно, думаю, сходство речей раннего Гитлера с его проповедями. Католицизм для меня — не ритуал, но преодоление национального обычая и ритуала. Я верю в то, что добро разумно и добро есть результат интеллектуального выбора — как учил Св. Томас Аквинский.

Я рад тому, что католическая церковь приняла многие из уроков протестантизма, и я рад тому, что католичество встало над религиозной распрей, не ловит выгод в растерянности толп. В диспуте Эразма и Лютера я определенно стою на стороне Эразма и повторяю вслед за ним, что национализм (и национальные государства, добавлю сегодня) есть зло, и общее христианское государство — такое, где национальная спесь и патриотические амбиции не играют никакой роли — должно прийти на смену сегодняшним нациям и государствам.

Это государство не будет иметь ничего общего с национальной, этнической идеей. Вероятно, это даже и не вполне государство. Это общность людей, объединенных не принципами выживания этноса, но напротив — принципами исполнения нравственного долга по отношению ко всем людям, без различия рас и конфессий.

Пути человечества — в смешении рас, в принятии различий, в слиянии противоречивых начал, в экуменизме, в уроках, которые католичество получает от протестантизма, а марксизм — от либеральной мысли. Нет и не может быть гуманной идеи, основанной сегодня на этнической или партийной доктрине, — это тупик.

Я рассматриваю коммунистический проект как одно из возможных воплощений экуменистической идеи; я рассматриваю проект глобализации как одно из возможных воплощений вселенской идеи равенства. Это не столь наивно, как может показаться. И то, и другое было изуродовано алчностью и агрессией людей — но это ни в коем случае не значит, что проекту экуменизма следует противопоставить проект национального выживания.

Не говорите мне, что опыт мировых войн перечеркивает опыт Альберта Швейцера; для меня все обстоит прямо наоборот.

Мне повезло, я встречал людей, которые были подлинно святы в делах — при том, что не были верующими и тем более не были церковными: вера — не в конфессии.

Религия часто умеет стать партийной, и часто становится националистической — и это беда церкви. Сегодня, когда национализм становится альтернативой глобальному рынку, мы часто видим, как истовая национальная религиозность противопоставляется интернационалу капитализма; но я не желаю выбирать между двух зол. Более того, не нахожу в них различия.

Ах, как соблазнительно использовать гнев обманутого рынком народа. Как соблазнительно увлечь его проповедью, которая приведет его к обособлению от себе подобных.

И национальная церковь ждет обиженного смерда, его приютят и построят в другие шеренги. Страсти обманутой Римом паствы использовал Лютер — но лишь с тем, чтобы предать обращенных в национальную веру крестьян на расправу локальным князьям.

Это он, Лютер, настаивал на казни Мюнцера. Сегодня мы видим ту же пьесу — раздавленная интернациональным капиталом паства охотно кидается в национальные секты. Я не стою на стороне Священной Римской Империи (если вам угодно применить такую аналогию к глобальному капитализму), но и сторону курфюрста саксонского не приму. Я — с Эразмом.

Мийе: «Дьявол — в деталях»

Уважаемый Максим, в целом я соглашусь с вами, хотя касательно того, что происходит в России, мне придется положиться на ваше восприятие событий. Однако кое-какие детали вызывают мое возражение: журнал «Элементы» не может быть назван прогитлеровским изданием; если бы так было, меня бы вовсе запретили во Франции.

Я читал несколько копий этого издания, я давал этому журналу интервью; я не заметил ничего из того, что вы называете «гитлеризмом». Дьявол — в деталях, как мы часто говорим. Если вы называете «Элементы» прогитлеровским изданием, тогда уж многие неофициальные газеты и мыслители тоже могут получить такое клеймо.

Вот именно таким путем и пошла французская либеральная номенклатура, шельмуя меня, — так продолжалось много лет, но специальный скандал был раздут вокруг меня летом 2012 года, когда я опубликовал ироническую «Элегию Андерсу Брейвику», эти 18 страниц предварялись эссе, которое было названо «Фантомный язык нищей литературы».

Никто не прочел само эссе, прочли только те 18 страниц по поводу Брейвика, и далее буквально превратили меня в почитателя Брейвика.

Никто не желал слышать того, что я сказал: «Брейвик — это симптом европейского декаданса, выражение дехристианизации Европы»!

Был большой скандал. Даже премьер-министр Франции назвал меня опасным субъектом. Я должен был уйти из издательства, где работал.

На самом деле либеральная номенклатура отлично знала, что я — не поклонник Брейвика, но они не принимали мой взгляд на вещи, мое отношение к национальной литературе Франции и к языку, мое понимание различия французской и интернациональной литературы, особенно применимо к роману.

Литература — это синекдоха французского общества.

Теперь, после всего, что случилось, я — пораженный в правах человек, я — изгой!

Если публикую новую книгу — ни одной статьи, ни единой рецензии, никто не пригласит на телевидение и радио.

Меня называют неонацистом, фашистом, расистом (за то, что говорил, что массовая иммиграция во Францию неевропейцев, особенно мусульман, наносит огромный вред Франции).

Я стараюсь научиться жить в изоляции, хотя либеральная номенклатура провоцирует меня на то, чтобы я занялся саморазоблачением.

Литовская писательница Виви Луик (Vivi Luik) написала мне, что моя история напоминает ей судьбу писателей в Советском Союзе.

Да, французская интеллигенция — это все еще сталинисты, маоисты и троцкисты. Медиалитературная клика сегодня либеральная и демократическая, и, конечно, антирасистская.

Они за права человека, глобализацию, и так далее; и называют это новым гуманизмом, религией гуманизма. И вот меня показательно сожгли на костре во имя этой гуманности, во имя новой религии.

Я стараюсь, Максим, быть собой. Это самый трудный путь сегодня в наше время тоталитаризма, фашизма и неоязыческого приобретательства.

Я далек от властей (и от политических властителей, и от литературных). Я одинокий воин. Я солдат и монах: тот самый Католик, который описан в истории; я сражаюсь за будущий мир Европы в наше постисторическое время. Я верю в Бога и мое искусство. Это мое призвание — служить. Мое искусство — путь крестоносца.

Но теперь спрошу и вас: вы не ответили про свое искусство, про то, ради чего вы пишете романы и картины. Каким образом ваше искусство стало критикой современного мира?

Кантор: Дьявол в Аду

Месье, выражение «дьявол в деталях» звучит странно, поскольку дьявол обитает не в деталях, но в Аду; что касается Ада — это не деталь мироздания, а существенная его часть. Данная фраза, кстати, принадлежащая архитектору Мис ван дер Рое, сказана по поводу мелких ошибок в архитектурном проекте. Это сказал не богослов — тому связь деталей в целое была бы очевидна.

Сейчас на Донбассе убивают, но разве дьявол именно в этом фрагменте? Оказалось, что человеку нравится убивать человека; достаточно дать повод, и сыщутся энтузиасты убийства. Тут не деталь, но сущность общества: глянцевая оболочка не может устранить главное — желание насилия.

Спросите, за что убивают — вам не ответит никто. Теперь уже появилась правда войны, фрагментарная правда мести. На это и рассчитывает пропаганда: надо, чтобы война началась — а потом война сама находит себе оправдание в мелких правдах, в приказах, в логике боя.

Но причин, помимо желания убивать, не было.

Защищать русский язык? Но русский язык в Украине не отменяли. Вернуть территории в Российскую Империю? Но у России имеется безмерное количество земель, неухоженных и заброшенных, зачем еще земли? Оборонять «русский мир» от фашистов? Все знают, что фашистов в Украине нет.

Видимо, «русский мир» надо оборонять от любого иного порядка. Но разве логично убить тысячи русских людей, чтобы сохранить «русский мир»? Люди жили здоровыми, а чтобы воцарился «русский мир», многих убили — тут есть противоречие.

Грядущее счастье миллионов, возможно, и стоит убийства тысяч сегодня (есть ли такие измерительные приборы?), но никто не ответит, в чем это грядущее счастье состоит. Нет плана развития общества; совсем никакого нет.

Война сегодня началась от системного кризиса власти в стране, от полного отсутствия целей — так было однажды. Точно так же и во время Первой мировой смысл убийства объяснить было затруднительно. Просто выяснилось, что смерть нужнее жизни. Стали убивать от неумения любить семьи, строить дома, обучать детей.

Большинство убивает от бездарности. И людям, изголодавшимся по убийствам, ждущим, как бы творческим насилием заменить бездарность мирных дней, кидают патриотический лозунг. Оказывается, теперь можно убивать, потому что ты патриот.

Войну создали в пробирке, война выдумана для укрепления режима.

Прежде, до убийства, жизнь большинства бедных людей была тусклой, государство не умело ее украсить; сегодня бедняки состоялись как яркие экземпляры породы, пустив кровь себе подобным, искалечив жизни других бедняков.

Доводят себя до экстатического состояния словами о том, что Новороссия — это русская земля, и надо изгнать «укропа», но что делать на земле, не знают; то, что это была суверенная страна с мирной жизнью, знать не желают.

За что миллионы убивали и калечили в Первую мировую? За что тысячи искалечили и убили сегодня? За что лишили крова полмиллиона людей Донбасса?

В качестве ответа показывают на противную сторону: а они в нас почему стреляют? Ответь за себя, зачем ты пришел на чужую землю и стреляешь в людей? Нет ответа: зачем-то пришли, но это теперь уже не важно. Причиной массовых убийств стала фантазия далекого от моральных критериев человека.

Войну создали в пробирке, война выдумана для укрепления режима.

Во время Отечественной войны с германским фашизмом объяснить принесенную жертву можно было, а сегодня — нельзя. Попытались связать сегодняшнюю бойню с фашизмом — надо получить оправдание убийствам. Но фашизм — это агрессивный патриотизм, который применяют вместо государственной идеи.

Этого веселящего газа в самой России избыток, именно этот газ и выпустили для радости населения. Судя по социологическим опросам, рады убийствам больше половины населения нашей страны, то есть десятки миллионов людей рады смертям.

Но если так, значит, убийства — это воля народа. Народ желает крови. Но скажите, скажите: какая же у народа цель?

Какому божеству приносят жертву? Ведь люди умирают за что-то. Отдают жизни и забирают чужие жизни, зрители испытывают удовлетворение оттого, что молодых людей убивают, существование общества стало осмысленным, но в чем смысл?

Такой смысл, безусловно, есть — просто смысл не в спасении жителей Донбасса; жителям как раз не поздоровилось. И украинцев не защитили (хотя в начале диверсионной войны выдвигалась даже эта версия). И территории эти не особенно нужны. И собственных молодых людей не пожалели. Но ведь хотят войны, искренне хотят. Война действительно народная, это трудно отрицать, коль скоро народ пришел в радостное возбуждение.

Происходит народная война — война с демократией. Это народная антидемократическая война.

Происходит народная война — с демократией. Это народная антидемократическая война. Звучит странно, однако противоречия тут нет.

Не менее странно звучит обвинение «Марша мира» в том, что демонстрация мирных намерений проводится в защиту войны. Но и тут нет противоречия.

Народ России искренне убежден в том, что демонстранты, требующие остановить войну, помогают большему злу, нежели сама война. Тех, кто просит мира с собственным народом (ведь вчера украинцы считались братьями) называют «национал-предателями». Отныне народ поделен на два. Иногда, для удобства, говорится, что такой нации как украинцы нет; но украинцев ненавидят и выделяют в отдельную ненавидимую породу.

Народ России считает, что война — это восстановление «русского мира», а мир — это соглашательство с иным порядком, который хуже, чем война. Оруэлловская формула «война это мир» воплотилась в жизнь.

Утвердилось народное мнение, будто убивать — занятие необходимое, ведущее к счастливым дням в будущем; смерти сегодня нужны, чтобы остановить вестернизацию, требуется остановить враждебный общественный строй, вползающий в наши края.

Идет народная антидемократическая война.

Демократия скомпрометирована воровством, народ искренне ненавидит демократию; народ желает демократию искоренить — и даже у соседей демократия мешает.

Это слишком важный пункт, чтобы произнести его бегло.

Намеки на коронование нынешнего президента ведь не требуются — власть уже заявила о себе как о вечной и несменяемой. Видимо, лишь несменяемая монархическая структура способна удержать длинное тело России от распада.

Демократия и ротация означают распад страны; распад — это смерть культуры. Вне империи Россия существовать не умеет; следовательно, Россия убивает соседей, чтобы продлить существование. Значит, патриот должен убивать. Враг ясен — это демократическое устройство общества. Правитель апеллирует к народу, он народный царь; однако народная воля — это не демократия; не следует путать.

Противопоставить тиранию демократии на том лишь основании, что демократия может сбоить, — это нонсенс.

На протяжении истории России понятия «народная воля» и «демократия» путали постоянно; сегодня исторический казус разросся до масштабов войны.

Вообще-то факт, что судопроизводство порой допускает ошибки, не должен вести к умозаключению, что беззаконие лучше закона.

Да, демократическая, парламентарная система, принятая в странах западной цивилизации — не совершенный механизм, и внутри нее случаются сбои, но это не означает, что тирания лучше. Все обстоит прямо наоборот.

Ошибки, допущенные внутри законодательной парламентской системы Запада, в которой исполнительная власть отделена от законодательной, а президент не диктует парламенту волю, — ошибки в такой системе бывают, и их следует искоренять, исходя из ротационных механизмов демократической системы.

Что, более или менее последовательно, и происходит. Противопоставить тиранию демократии на том лишь основании, что демократия может сбоить, — это нонсенс. Однако в том случае, если тирания обещает стать строем более надежным, нежели демократия, противопоставление уместно.

Однако Гитлер, Муссолини, Перон и Франко бранили демократию за неэффективность, критикуют демократию и сегодня. Фактически, новая война — против демократического принципа в целом. Демократический инструментарий не справляется с проблемами мира — автократия эффективнее.

Демократия не умеет решить проблему социумов до конца; демократия в сегодняшнем мире живет управляемым и насаждаемым хаосом; от перманентного хаоса люди устали — не только в России, — а вот автократия сулит стабильность.

Пока еще стесняемся назвать своим именем тот строй, который атакует демократию сегодня; пока стесняемся произнести, что объявлена война демократическому принципу управления народом; но в том, что демократия не нужна, российский народ единодушен.

Мы всегда немного кокетничаем — не позволяем договорить мысль до конца; мы застенчиво утверждаем, что сегодня на нас напала Америка, а мы вот обороняемся. Иные люди недоумевают: как и где напала Америка? Разве было такое? Недоверчивым объясняют, что Америка растлила Украину — вот в чем проявилось нападение. Рассказывают о печенье, которое секретарь Госдепа раздавала демонстрантам на киевской площади. И что же, за то печенье такая жестокая месть?

По этому признаку и убивают: украинцы желают демократии, а русский народ выбирает иную форму управления собой.

Вы в ответ лучше кекс купите, зачем в ответ убивать? За печенье посылать диверсантов? Нет, конечно; печенье — это зловещая деталь, это та самая деталь, видимо, в которой прячется дьявол. Дьявольское это печенье обозначает принципиальное различие меж двумя народами; казалось бы, демократия — это правление народа; но нет, выясняется, что отнюдь не любой народ этой формы управления хочет.

Америка, навязывая демократию, совершает (и теперь это распространенная точка зрения) преступление — ведь иракцам, ливийцам, египтянам демократия не нужна.

Вот таким образом и разделился славянский этнос, по этому признаку и убивают — украинцы желают демократии, а русский народ выбирает иную форму управления собой.

Украина кричит русскому брату: «За что ты на нас напал? Мы ведь просто хотели для себя свободы!». А русский брат отвечает: «Вашей свободы не существует в принципе. Вы наша окраина, вы приговорены быть колонией; а как потенциальные демократы вы будете колонией Америки. Я убиваю вас за то, что вы пожелали сменить господ. Я убиваю вас за то, что ваши новые господа могут растлить и мой народ тоже».

Два демоса не имеют общего словаря, хотя языки схожи.

Четверть века назад и русские тоже хотели демократии, но сегодня практически весь народ (не тиран, а именно сам народ) желает централизованной формы правления. Иными словами, мы можем говорить о столкновении двух народных воль; кто-то называет сегодняшний конфликт войной цивилизаций; но речь идет об ином. Цивилизация у нас одна, мы все рассуждаем в терминах христианских различий добра и зла.

Происходящее обозначает рубеж в европейской истории. Тот поступательный процесс, который для западного рассудка кажется естественным ходом раскрепощения личного сознания, а именно: Ренессанс — просвещение — демократия, сегодня прерван.

Традиция Эразма, Кондорсе, Канта сегодня подверглись критике. Это началось не вчера; собственно, этой традиции противостоял и художественный авангард прошлого века, и авторитарные режимы Европы. Проект «консервативной революции», то есть проект контрреволюции, отменяющей просвещение, Ренессанс, демократию и социализм, сформулирован давно.

Требовалась глобальная Вандея для отмены просвещения, нужен великий белый царь планетарного масштаба; барон Унгерн, сокрушающий Атлантическую цивилизацию.

Вторжение России в Украину можно прочесть как нравственный долг русского народа.

Простите, месье, за прямой вопрос: вам, католику, традиционалисту, европейскому писателю этот белый охраняющий вас царь нужен тоже? Вы настолько боитесь мусульман, что желаете феодализма?

Можно сказать, что контрреволюция — это деталь; но деталей сегодня столь много и они так плотно подогнаны одна к одной, что складывается ясная картина нового феодализма.

Не о Советском Союзе сожалеет Россия — напрасно боятся нового витка коммунизма либералы; Россия возвращается к глубинным корням, где никакого социализма не будет. История повернута вспять: речь идет о народной воле, но отнюдь не желябовской, а вовсе с другим вектором; речь идет о «консервативной революции».

Президент России сегодня стал лидером «консервативной революции» западного мира — вы, месье, не первый, от кого я слышу, что Россия защищает традиционные ценности в эпоху однополых браков, мусульманского давления и деградации Европы.

Правые партии тянутся к путинской России как к оплоту консерватизма; на фоне данной миссии подавление Украины не кажется проблемой. Более того, дело выглядит так, словно Украина предпочла сомнительные ориентиры той Европы, которая уже изменила себе; а Россия по-отечески вразумляет колонию. Да и европейцам являет пример, как усмирять демократию.

Что с того, что и фашизм прошлого века тоже охранял нравственность; ведь прежде всего отцы церкви выступали за нравственность, и католическая традиция тоже велит быть непреклонным.

Вторжение России в Украину можно прочесть как нравственный долг русского народа, и, знаете, отрицать это очень непросто. Поглядите на православные молебны в честь насилия над соседней страной. Ведь есть же коллективное сознание нации? И если народ решил, что насилие (вторжение в Украину, например) есть его долг, что можно народу возразить?

Сказать, что нравственный долг не воплощается в агрессии? А вдруг именно воплощается? Вот про такое агрессивное чувство общего долга и писал много лет подряд Дугин в журнале «Элементы».

Вы только что подтвердили, что агитатор писал не зря. Вы, оказывается, соавтор Дугина. И охранительная миссия России вызывает уважение у многих.

Журнал «Элементы» является ярким неофашистским изданием, но, если вы предпочитаете мягкий термин, журналом «консервативной революции», а можно сказать и так: это журнал охранительный и защищающий традиции.

Это журнал про мистические откровения, эзотерические знания, про людей с миссией, про геополитику; журнал прославлял всех служителей культа мистической силы: Д’Аннунцио, Юлиуса Эволу, Эрнста Юнгера, Эзру Паунда, Мюллера ван дер Брука, Лимонова, Мамлеева, и далее — вплоть до эсэсовцев, вплоть до пассионарного лидера бельгийских фашистов времен Второй мировой Леона Дегреля.

Эвола и Юнгер — это понятно, сейчас молодые литераторы считают, что быть имперцем и немного фашистом стильно; давить Украину — это мужественно, это бодрит; но воспоминания Леона Дегреля о Гитлере, воспоминания восторженные — это, пожалуй, было чересчур.

Евразии в природе нет — но евразийская армия есть.

Подчеркивались мессианские провидческие черты фюрера, обсуждался его величественный замысел по возрождению Европы. И главный пафос нацизма — противостояние материалистической цивилизации Запада, миру потребления, продажным банкирам.

Видите ли, месье, называть американцев недоумками, европейцев — пенсионерами, говорить, что Запад погряз в разврате, стало делом привычным.

Упрек «материалистической цивилизации» (прежде всего, упрек Америке) — это настолько распространенный упрек, что напоминает проповеди о близости Страшного суда.

Бертран Рассел некогда поразился, что священник после произнесения проповеди о завтрашнем Страшном суде пошел поливать розы в палисаднике. Так вот, самым яростным противником «цивилизации потребительства» является мой знакомый работник рекламы, который своего сына сделал дизайнером модной одежды.

Моему приятелю трудно: цивилизацию потребления он не любит, однако другой цивилизации просто не знает. Было бы здраво убедить собственного сына в том, что производство модной одежды — порочно, но беда в том, что даже убогую продукцию, производимую в военном лагере патриотической страны, даже военную амуницию — и ту надобно «потреблять».

Когда президент Путин соврал, будто российские солдаты в Крыму не являются российскими солдатами, а военную униформу и оружие купили в магазине, он всего лишь утвердил, что цивилизация потребления властна даже над диверсионной армией: и диверсанты посещают магазины.

Атака на атлантическую цивилизацию «потребления» со стороны Евразии подразумевала наличие цивилизации духовной.

И дело даже не в том, что точно так же формулировал свои претензии к материалистической, буржуазной цивилизации Гитлер; дело в ином: цивилизации не потребительской просто не бывает в мире.

Это где же такая цивилизация существует, вне своей материальной оболочки? На Донбассе? Цивилизация — любая — воплощена в материальном. И судопроизводство, и парламент, и законы, и книги — это, в конце концов, материальные ценности тоже, это осязаемые явления.

Суть цивилизационного развития в том и состоит, что культура и дух материализуются, обретают форму в законах, явлениях, правилах.

И журнал «Элементы» именно такое материалистическое воплощение чужой цивилизации и ненавидел; журнал был боевым евразийским изданием, направленным на консолидацию национальных сил в борьбе с геополитическим врагом, про это говорилось из номера в номер много лет подряд.

Но ведь и национальное тоже выражается в материальном: в обрядах, в традициях, да хоть в том же сорте отечественного сыра, который рекомендуется употреблять вместо сыра буржуазного.

Отечественный сыр менее вкусный, но не менее материальный. Цивилизация «Евразия» (если бы таковая и существовала) могла бы выразить себя только через материальное и никак иначе.

Сегодня боевым листком Евразии стала газета «Известия», и программа «Элементов», растиражированная газетой, обрела статус народного мнения.

Некогда «Известия» были государственным рупором, это и сейчас важное издание; впрочем, государственные телеканалы повторяют ту же программу: российская идеология сегодня — не коммунизм, не православие, но именно геополитика.

Газета «Известия» любопытна тем, что являет сознательный выбор: вспять от европейского гуманистического дискурса к специфически евразийским ценностям. Евразии в природе нет, но евразийская армия есть.

Мы столь хотим воевать за духовность, что материальные блага нам не нужны.

Консервативная революция использует в качестве идеологического инструмента геополитику (подобно тому, как программа глобализации использовала неолиберальную доктрину). Так вот, месье, один из пунктов новой идеологии состоит в том, что мы боремся с «потребительской» цивилизацией за «духовность».

Нас не смущает тот обидный факт, что проявлений духовности на нашей обширной территории не так уж много — мы всегда можем отослать собеседника к прошлому, к Льву Толстому и Пушкину, а главное, это же очевидно, что духовность взыграет, едва мы покончим с потребительством. И мы уже встали на эту стезю аскезы, отказавшись от товаров Запада; правда, то было решение президента сразу за весь народ, но народ поддержал: мы столь хотим воевать за духовность, что материальные блага нам не нужны.

Многим кажется, что геополитика и православие вполне совместимы: геополитика учит стратегии, а православие — духовности; вот и вам кажется, что можно быть христианином и принимать участие в консервативной революции.

Это принципиальный момент — следует на нем остановиться.

Важным аспектом «консервативной революции», «традиционализма» является эзотерическое знание. «Консервативные революционеры» очень любят Лео Штрауса, которого называют философом, хотя Штраус принципиально не философ; он — антифилософ.

Концепция Штрауса состоит в том, что существует эзотерическое, тайное знание для посвященных. Есть знания для масс, а есть знания для элиты, для «браминов» — как это любит преподносить Дугин.

Штраус даже считал, что сочинения Аристотеля и Платона зашифрованы, что в книгах великих философов содержится шифр, доступный избранным. Он уверял, что есть сверхзнание, тайное знание, энигма, код; и поколения неоконсерваторов и консервативных революционеров убеждены в том, что есть особое сверхзнание, к которому не допущена толпа, но которое им, элитарным, откроется.

Показательно, что сути этого самого тайного шифра никто не открыл, никто и никогда не сказал, в чем содержится эта великая тайна, зашифрованная в общедоступной философии.

Вы, разумеется, понимаете, что данное положение в корне, диаметрально противоположно христианской идее — поскольку пафос христианства именно и только состоит в том, что Христос пришел в мир, чтобы уравнять все привилегии. Христос как раз и отказался от своих «эзотерических» возможностей (если таковые имелись) и сделал ясным то, что его судьба равна любой судьбе.

Он призвал людей к тому, чтобы разделить поровну любовь, как разделил поровну хлеба. Хлебов только казалось недостаточно для всех — вот вам притча о «тайном знании для избранных», — но любовь делится на всех легко, если делить щедро и честно.

Если вам с важным видом говорят о том, что есть некое таинственное евразийское сверхзнание, зашифрованное и доступное немногим, будьте уверены — это не имеет никакого отношения ни к философии, ни к христианству.

Никакой христианин никогда не сможет примириться с идеей тайного знания, недоступного толпе, ибо пафос христианства в том, чтобы разделить все знания и объяснить любое тайное понятными словами. Этим и занимался Фома Аквинский, каждой фразой старавшийся объяснять веру — доказывая, что верят в Бога не только душой, не только экстатически, но и на разумных основаниях: ведь это разумно — творить добро, это разумно — любить людей.

Никакой тайной энигмы христианство не признает в принципе; а сектантство энигмой живет; тайнопись секретных орденов и союзов нуждается в мистике; но суть Евангелия в том, что никаких тайн нет. Чудо — не есть тайна. Чудо любви — естественно и просто.

Никто и никогда не может скрыть от всех главного — любви, основного принципа — равенства в любви; а чудо это то, что любовь соединяет нас вопреки насилию и смерти. Но это не тайна — это именно чудо.

В этом же состоит и пафос философии. Философия затем и существует, чтобы не было тайн. Философ занимается тем, что объясняет мир и объясняет его так, чтобы люди поняли. Смысл жизни Сократа — и смысл работы Платона и Аристотеля — состоит именно в том, чтобы доказать каждому, что нельзя находиться во власти туманных, смутных символов, но надо понять суть явления и назвать явление простыми словами. Смысл работы Канта состоит в том, чтобы объяснить моральное через рациональное, найти слова для объяснения сущностного.

Если вам с важным видом говорят о том, что есть некое таинственное евразийское сверхзнание, зашифрованное и доступное немногим, будьте уверены — это не имеет никакого отношения ни к философии, ни к христианству. И, кстати, будьте уверены, что такого знания в принципе не существует. Знание бывает либо явным, либо никаким — только в момент передачи себя людям (как это сделал однажды Прометей) знание обретает смысл «знания», его можно узнать.

Эзотерический пафос Штрауса — это пафос антипрометеевский, антихристианский и, разумеется, направленный против просвещения; он вдохновил многих консервативных революционеров.

Собственно говоря, это ровно тот самый пафос, который питал Гиммлера. Черный орден СС, ритуалы посвящения, энигмы и руны, все это «сокровенное знание для немногих избранных» «браминов» есть не что иное, как обыкновенная идеология фашизма.

Дугин (в частности, журнал «Элементы») и его сторонники излагают с новой силой этот же принцип элитарного знания: в их головах «эзотерическое» уживается с христианством, им мнится, что они, будучи элитарными посвященными браминами, могут называть себя христианами.

Более того, в качестве «браминов» они пасут и ведут народы — в сторону некоей «духовности», отличной от благ «цивилизации потребления». На деле, разумеется, эта духовность есть не что иное, как языческое заклинание.

Тайные символы, обряды и таинственные руны силы, выданные за сверхзнание, коему должна подчиниться толпа — это новое язычество. Государственное имперское националистическое неоязычество — вы знаете, какое слово существует для его определения?

Новый фашизм ждет великой войны континентов против Запада и провоцирует войну каждый день.

Однако кто же сказал, что новое язычество не может овладеть массами и не может быть двигателем общества? Демократия и впрямь стала слаба, либеральный рынок ее обескровил, язычеству не впервой свергать дряблую демократию. Заменить международное право геополитическим резоном сегодня хотят многие. Мораль ушла, осталась таинственная миссия, которая вне и над моралью.

Российский геополитик показывает, что либеральный демократический мир есть противник «русской весны», что Россия должна отвоевать свое «жизненное пространство» у враждебной цивилизации.

Новый фашизм знает грехи Европы, он показательно сочувствует угнетенным демократией, обращается к этническому благородству славян и «третьих» стран, некогда угнетенных Западом, к Латинской Америке, к Индии.

Так консолидировались германские племена для разрушения ветхого мира, и не обольщайтесь, месье, новый «белый царь» именно в таких терминах и думает.

Новый фашизм ждет великой войны континентов против Запада и провоцирует войну каждый день. Великий провокатор сегодня рад: началась бойня, у которой нет прямых причин (не печенье же?), но имеются тайные пружины, но есть сокрытые двигатели — про них говорят со значением! — и эти резоны неумолимы.

Людям следует знать, какому божеству их и их детей приносят в жертву. Не равенству, не братству, не равному распределению, не будущим пенсионным фондам и детским садам, но элементам и стихиям бытия, новому язычеству.

Скажите, Ришар, вам, как католику, как христианину, было не странно публиковаться в журнале с названием «Элементы». Элементы — это ведь стихии, то есть силы не нравственные, но силы, неуправляемые разумом и моралью, силы природы и хаоса — языческие стихии — какое это имеет отношение к христианскому духу? Как христианин в принципе может отождествлять свое мировоззрение со стихиями? Я не понимаю.

Однако если принять, что существуют две субстанции, которые мы одинаково именуем «народ», одному такому народу элементы и стихии будут присущи. Сам народ в этом понимании и есть стихия. Есть небольшая надежда на то, что второй народ представляет из себя демос.

Мы свидетели важного процесса: когда устранили категориальную философию как метод суждения о мире, на вакантное место стали претендовать разные учения. Некоторое время торжествовал постмодернистский релятивизм, но недолго; вялая мода прошла. Потом пришло основательное неоязычество, в качестве идеологии провозгласившее геополитику.

Никакой Евразии не существует в природе, это воображаемая земля. Нет евразийской культуры, евразийской философии, евразийской экономики, евразийского искусства.

Теперь решено умирать за «русский мир», за евразийскую цивилизацию.

Концепция Евразии имеет уязвимый пункт — никакой Евразии не существует в природе, это воображаемая земля. Нет евразийской культуры, евразийской философии, евразийской экономики, евразийского искусства.

Касательно экономики сами «евразийцы» признавались, что экономических идей не имеют, их экономика будет носить «паразитарный характер», будут пользоваться тем, что наработано у соседей. Но ведь и «либерализма» тоже нет в природе — разве существует такой свободный и богатый человек, который искренне раздавал бы свои богатства неимущим и был бы моральным субъектом?

Его ведь тоже нет в природе, как и Евразии. Либертарианец, как и евразиец — это гомункулусы, это неоязыческие божки, агрессивные и страшные.

Вас пугает либертарианец тем, что он обрушивает на Европу проблемы колоний? Помилуйте, если вы христианин, в чем же проблема? Засилье цветных в Европе — это закономерная расплата за колонии.

У Европы было очень много преимуществ, почему бы за них не платить? Я полагаю, что у Европы осталась привилегия: помочь тем, кто живет хуже нас. Христианская цивилизация должна многим людям за то, как варварски обращалась с ними и пользовалась их трудом.

Думаю, европейцу надо быть благодарным за то, что он может расплатиться с жителями Африки и Латинской Америки за века унижений. А если видеть проблему иначе, то какие же мы христиане? И то же самое в отношении русских и украинцев — мы в долгу перед Украиной; украинская культура питала долгие годы культуру России, как шотландская питала культуру Британии.

Без Бернса и Вальтера Скотта нет английской литературы, как нет русской литературы без Гоголя, Вернадского, Костомарова и Маяковского.

Как же можно, веруя в то, что нет разницы между эллином и иудеем, яриться на засилье цветных?

К сожалению, к европейскому фашизму новый русский национализм и протягивает дружескую руку. К сожалению, фашизм в Европе проснулся опять, и закономерно. Закономерно так же и то, что, критикуя американский глобализм, разбудили именно фашизм.

Убийство не может получить оправдания, даже если заложник гибнет случайно; в этом и состоит логика террора: в превращении жертвы в соучастника преступления.

Здесь самое время сказать, что я не извиняю украинский национализм. Национализм — это всегда варварство. Мы никак не хотим признать очевидное: национальное сопротивление всегда обращается к животным страстям ущемленного народа, будь то чеченский, русский или украинский.

Украинец в борьбе с Россией вспоминает Бандеру, а русский в борьбе с иностранным капиталом вспоминает «черные сотни», это неизбежно.

Русские по отношению к внешнему миру ведут себя как обиженные дети, и одновременно с этим не принимают обиды от украинцев.

Украинцы видят, насколько смешно выглядят русские по отношению к миру; однако не понимают, что их позиция тоже уязвима.

Варварство порождает варварство. Обстрел позиций террористов, приводящий к гибели мирного населения, преступен в свою очередь. Это замкнутый круг, созданный искусственно, как сама война.

Государства не изобрели способа бороться с терроризмом, сохраняя при этом жизни заложников; а что говорить о жизнях тех, кого втянули и спровоцировали?

Гражданская война страшна тем, что, организовав ее, можно не сомневаться: пожар будет гореть долго. Убийство не может получить оправдания, даже если заложник гибнет случайно; в этом и состоит логика террора: в превращении жертвы в соучастника преступления.

Но надо понять, ради чего идет война, и какому божку приносят жертвы.

Мы все (не только мирные жители Донбасса, но все люди в мире) стали заложниками борьбы между капиталом и национализмом, между неолиберальной диктатурой и диктатурой авторитарной; выбирать из двух зол я отказываюсь.

Но есть очевидное и самое страшное зло — вырастающий из национализма фашизм. Есть проблема куда большая — подлинная причина этой войны: на наших глазах происходит неоязыческая диверсия, происходит разрушение европейского просвещения.

Парадоксальным образом именно Украина, несчастная Украина, преданная сегодня и Россией, и Европой, стала символом европейской идеи демократии, которую убивают.

Просвещение и демократия уже ни к чему в этом мире: ни либеральному рынку, ни националистической толпе они не потребуются. Европу убивают с двух сторон, и смерть Украины на этой черной мессе — знак для нас всех.

Символ украинской свободы сегодня больше самой Украины: она умирает за Европу; а Европа настолько слаба и жадна, что не может этого осознать. Мы входим в новое язычество уверенно и надолго.

Это и есть дьявол, и он не в деталях.

Мийе: Гражданская война Европы

Уважаемый Максим, я хочу прервать эту переписку. Мы не сходимся ни в чем. Вы видите фашизм там, где я его не вижу. Вы считаете проблему Украины важной и, возможно, так и есть; я же считаю важной проблему Сирии и без вмешательства Путина Сирия уже была бы исламской страной. А то, что США сделали в Ираке, для меня намного ужаснее, нежели аннексия Крыма. Таковы наши расхождения в принципе.

Когда я говорил о том, что «дьявол в деталях», я использовал словарь врага — тех европейцев, которые уже не верят ни в Бога, ни в дьявола.

Но правда, конечно, в том, что дьявол — везде; в том числе и в деталях.

Ваш анализ мира, в конце концов, совершенно схож с тем, что мы слышим от европейских левых демократов. Вы, как и европейские левые, говорите о «правах человека», об обязательном для государства антирасизме, ответственности за исторические преступления, необходимости принять иммигрантов и так далее.

Все это, все вышеперечисленное — это маски, это способы, какими новый фашизм внедряется в мир, используя аргументацию сил Добра. Тем временем, пока разрушается традиционная культура, разрушается национальная память, начинается вторжение квази-европейцев, дополнительных европейцев, которые уже не европейцы.

Мы видим вещи по-разному, и, возможно, надо признать тот факт, что вы, русский, представляете левую Европу, а я, француз, на стороне империи, на стороне старой России, Достоевского и Солженицына.

Я не так уж глубоко увлекался журналом «Элементы», и я ненавижу язычество, не принимаю оккультизм, но что такое грехи «Элементов», по сравнению с большинством французских газет, которые постоянно лгут, подслащивая реальность, и в особенности лгут по поводу иммиграции, лгут по поводу ислама, и дают возможность и право мусульманам ненавидеть нас?

Идет настоящая гражданская война в Европе, против евреев и христиан, против традиции — мою дочь недавно обозвали «грязной христианкой» и это ругательство выкрикивали алжирские подростки!

Я одинокий воин, я никогда не примкну к тому, во что я не верю, а я не верю в европейскую демократию. Я писатель, я свидетель времени. Вы отказываетесь говорить сейчас об искусстве и литературе, вероятно, потому, что вам кажется, что театр военных действий важнее.

Мы несхожи во взглядах, используем сходный словарь, но видим разные вещи. Вот за что надо бороться: за чистоту языка! Надо бороться с непониманием, надо бороться с разрушением традиций! Я стараюсь изгонять дьявола. Я сознаю, что живу в конце времен, возможно, на краю исторической катастрофы, но я двигаюсь вперед и надеюсь увидеть впереди вечный свет.

Кантор: Закон и Понятие

Уважаемый Ришар, подайте пример — напишите об искусстве что-нибудь конкретное. Я, впрочем, думаю, что ничего более важного для писателя, нежели сегодняшние войны, и быть не может — на это стоит тратить слова.

Ваше намерение увидеть вечный свет прекрасно, но это, так сказать, пожелание общего характера. На пути к вечному свету совершают много шагов — как в направлении света, так и прочь от него.

Что еще, помимо желания вечного света, характеризует вас как христианского воина?

Защита империи?

Какой тип империи вам люб? Тот, где грубые алжирские подростки знают свое место? Тот, где не будет квази-европейцев и фальшивых французов (которые на самом деле не европейцы, но африканцы)? Разумеется, алжирцы гораздо милее смотрятся на гламурных картинах Делакруа.

Та экзотическая Африка манила — без сегодняшней нищеты и неудобной европейской ответственности. Сегодня африканцы гибнут каждый день, стараясь спастись от голода и нищеты: плывут на своих суденышках в Европу — и не доплывают.

Африканская ли дикость тому виной, что люди эти отстали от западной цивилизации, или западная жадность? Швейцер уехал лечить в черную Африку, но Сесиль Родс в Африке отнюдь не занимался исцелением. Делакруа, Матисс, Марке — все, кто восхищался Алжиром, — любопытно: как бы они отнеслись к алжирской войне? А к алжирской иммиграции во Францию? Стал бы Делакруа рисовать алжирских дам в Париже? Написал бы портрет актрисы Изабель Аджани, несомненно, но вот стал бы рисовать цветных нищих или нет?

Вдруг обнаружилось что алжирские женщины, так чудно смотрящиеся на полотнах Делакруа и Матисса, имеют душу и сердце — и оказывается, (ах!) они голодают. И они даже попросили европейцев поделиться с ними своим благосостоянием. Какая неловкая ситуация возникла в богатом доме!

Если мы — христиане (не только крестоносцы, сражающиеся за традицию и империю, но просто христиане), то мы обязаны защищать их так же, как защищаем своих детей. Пусть они мусульмане, и что с того? Полагаю, русские православные обязаны защищать украинских жителей, даже католиков и униатов, желающих отделиться от российского влияния: это долг христианина — помогать, а не угнетать.

Да, эти люди хотят уйти от вас, но они от этого не перестали быть людьми. Посочувствуйте их трагической истории, их биографии, зависимой от Речи Посполитой и России. Посочувствуйте и вы — алжирцам.

Мир Запада зашел в тупик — а причина все та же, родовая: жадность.

Ведь дело отнюдь не в бедняках инородцах — не будем обманывать себя. Дело не в грубых алжирских подростках, не в молодых украинских экстремистах, не в цветных безработных, которые заполонили Лондон. Это, возможно, и неприятно белому рантье, он зажимает нос, проходя мимо, — но горя в бедности других для него нет; он этой беды не видел никогда, не видит и сегодня.

Дело не в бедных инородцах — дело в богатых инородцах; а разбогатели они по законам, вами самими внедренным.

Когда сегодня лондонцы сетуют на то, что коррумпированные арабы, китайцы, индусы, русские скупили половину Лондона (а это и впрямь так и изменило город в худшую сторону), то кого они должны винить? Собственную жадность — и только.

Да, из былых колоний и презираемых стран потянулись цветные богачи, беспринципные и часто преступные, вооруженные деньгами, которые они выдавили из нищего населения своих стран — они выдавливали деньги из нищих с вашего согласия и по вашим рецептам, а потом награбленное вкладывали в дорогие игрушки, которые вы им предлагали, цветные богачи хотели жить по законам вашего рынка. Так на что же вы сетуете? Вы сами приучили их к бусам и огненной воде, только теперь они хотят очень много украшений.

На кого вы обижены: на нищего алжирского мальчишку, который нагрубил вашей дочери-христианке, или на тот воровской космос, созданный в Европе отмытыми деньгами, награбленными в Азии? И кто же эту ситуацию создал? Не сам ли Запад?

Главная проблема Европы в том, что она, желая покорить Азию, превратилась в большую прачечную по отмыванию азиатских ворованных капиталов. Но как перестать быть прачечной? Как выгнать беззаконных инородцев и сохранить собственные циничные банковские институты? Как покарать мошенников, которые в точности такие же, как западные мошенники, не тронув бедняков-иммигрантов, не становясь при этом фашистами?

Разве опасность исходит от ислама и Востока, а не от собственной жадности? Мир Запада зашел в тупик — а причина все та же, родовая: жадность.

Путь, начатый Хмельницким, завершен; все когда-то заканчивается; наши соседи славяне хотят уйти в западном направлении, пожелаем счастья.

И в этот момент существуют уже две Европы, два Запада: культурная гуманистическая христианская традиция — и расчет капиталиста, который видит конкуренцию азиатского ворья, заполонившего его рынки. Вопрос стоит так: может ли Запад спасти свой образ жизни, сохранить связь демократии и либерального рынка, если этой моделью стал активно пользоваться Восток?

То, что именуют таинственным словом «кризис», есть не что иное, как смена исторической парадигмы: то, что внутри этого процесса меняется судьба Украины и Алжира, — закономерно.

Путь, начатый Хмельницким, завершен; все когда-то заканчивается; наши соседи славяне хотят уйти в западном направлении, пожелаем счастья. Украинцы мечтают отойти — ошибаются в прогнозах или нет, это не наше дело.

Взгляните на поворот Украины к Западу как на закономерный итог последней европейской гражданской войны. Присоединение Украины к России состоялось как следствие (одно из) Тридцатилетней войны 17-го века; разве мы не вправе заключить, что отпадение Украины от России случилось как один из результатов тридцатилетней войны 20-го века?

«Тридцатилетние» войны в истории Европы — это войны анти-имперские, и нам сегодня уже поздно применять к Алжиру и Украине имперскую логику. Обе эти колонии ушли вследствие Тридцатилетней войны, одна раньше, другая позже — но обе неотвратимо.

Страшная эта война, унесшая десятки миллионов жизней, — разве не дала она нам урок того, что главное — отнюдь не имперская мощь, отнюдь не этнические амбиции? Разве нет у русских и украинцев, у французов и алжирцев миссии в этом мире более значительной, нежели охрана своего этнического ареала? Разве нет цели у человечества более достойной, нежели строить империи?

Месье, отвлечемся на миг от русской тоски по утраченным территориям, и от горя французских колонизаторов и антидрейфуссаров. Вопрос, думаю, много серьезнее.

Речь сегодня идет ни много ни мало, как о создании новой модели развития человечества, нового принципа общежития, в котором есть и элементы социализма, и элементы капитализма найдут свое место; но важно то, что эта новая экономическая модель должна уже опираться не на имперские амбиции и не на этнические знаки, но на многовалентную реальность мира, которая объективно сложилась.

Поворачивать историю вспять к этнической гордыне и имперской традиции не только опасно в отношении военных конфликтов, но и бесперспективно экономически.

В России (которая «встает с колен») ни слова не говорится о том, какое общество собираются строить, когда с колен встанут.

Обратите внимание: в России (которая «встает с колен») ни слова не говорится о том, какое общество собираются строить, когда с колен встанут.

Это главный парадокс (чтобы не сказать девиация) современного российского правления.

Говорится о «плане Путина на двадцать лет вперед», но никто не сообщает, строят в России капитализм или социализм.

Территории расширяют, но что делать на территориях, не знают. Частная собственность или общественная? Финансовый капитал или производство и натуральный обмен? Эта невнятица всеобщая, во всем мире сложилась сходная ситуация: наступил кризис накопленной стоимости — денег в мире гораздо больше, нежели произведенных товаров — вот Россия вообще живет спекуляциями, а не производством. Так мы капитализм строить будем? Или социализм? Или «социализм с человеческим лицом»?

А если социализм, то как быть с ранее приобретенным? Создалась вязкая денежная среда, своего рода «монетосфера», «капиталосфера», которая не способствует жизни на земле — как тут не вспомнить Вернадского?

В свое время ученый Владимир Вернадский (кстати сказать, он был украинцем, даже возглавлял Украинскую академию наук, а в 20-х годах прожил четыре года в вашей стране, во Франции) — так вот, Вернадский, живя в Париже, читал лекции о ноосфере, тема совпадала с ходом рассуждений вашего соотечественника, француза Тьяра де Шардена.

По Шардену (католику, кстати говоря, проведшему долгие годы в Китае, — вот вам и связь с Востоком) все сущее, все природное наделено духовной эманацией — включая сюда даже и молекулу, и атом.

Речь идет о такой субстанции нашего бытия (как считали Вернадский и Шарден, объективно существующей субстанции), которая складывается из общих гуманитарных усилий человечества, речь идет об общечеловеческой цивилизации, о сотканной и постоянно ткущейся материи, которая так же относится к атмосфере, как цивилизация соотносится с культурой.

Молекула наделена духовным содержанием, но ведь духовное содержание человек ежедневно вкладывает своим трудом в производимые им вещи — все это образует поле духовного напряжения, это (если позволительно употребить такой глагол, не кощунствуя) есть ни что иное, как одухотворение материи человеком.

Общество, ставящие целью своего развития именно такое благо: общечеловеческое благо, — способно решить противоречия этнические и классовые; не об этом ли, в иных терминах, мечтал и Маяковский; а Данте называл это всемирной христианской монархией?

В регионе, где есть острая нужда в нормальном образовании и в медицине, вместо строительства больниц и школ завозят установки «Град» и выжигают деревни — ради чего?

На путях экуменизма, вплавления этноса в этнос, в производстве общего одухотворенного продукта, в образном искусстве — будущее человечества. Я думаю, что эти пересечения — в частности, пересечения концепций украинского и французского ученых, Вернадского и Шардена, — гораздо важнее любых национальных амбиций.

И что же вы хотите этому противопоставить?

Традицию и этнические права?

Борьба за права отдельного этноса и отдельного «мира» — хоть германского, хоть русского — представляется на фоне этой величественной задачи, стоящей перед человечеством, — несказанно мелкой; несказанно пустой.

Сегодня российский патриотический бард зовет к войне — зачем зовет, не знает сам, он находится в экстатическом состоянии. Певец кричит, что «русские своих в беде не бросают» — видимо, подразумевается, что русские, спасая русских, пойдут их освобождать в другие страны, и при этом судьба украинцев, таджиков или евреев будет им безразлична. Певец этот не очень умен, но ужас в том, что его пафос понятен людям и агрессия представляется миссией, а уродливая мораль — долгом.

То, что перед человечеством стоит задача организации нового общества, очевидно до болезненности; на фоне этого знания — какой чудовищной пародией выглядит вооруженная борьба за «Донецкую народную республику», которая имитирует социализм, борясь при этом с братской национальностью, с украинцами, и отстаивая национальную идентичность.

Нет, не профанация, не глупость, не цинизм — но нечто иное, еще более дурное, что содержится в этой спекуляции.

В регионе, где есть острая нужда в нормальном образовании и в медицине, вместо строительства больниц и школ завозят установки «Град» и выжигают деревни — ради чего? Ради торжества «национальной русской идеи»?

И боевик по кличке «Моторола» — вот это и есть символ нового мира? Дурная шутка, скверная ирония истории.

Сегодня писатели, ангажированные империей, едут в Донбасс, описывают искренность невежественных людей, готовых убивать за свою этническую идентичность — и эта мелкая цель, эта ничтожная мысль находит спрос.

Впрочем, в 1933 году советские писатели в таких же точно восторженных словах описывали строительство Беломорканала и рабский труд заключенных; империя продуцирует всегда одно и то же.

Месье, дело зашло слишком далеко, чтобы отказаться от своего соседа; планета невелика и работы впереди много — и первый пункт программы: принятие другого.

Согласитесь, это вполне христианское требование — именно не просьба, но требование. Давайте забудем об имперских амбициях, забудем о титульной нации, о западноевропейской доминанте над востоком, о российском превосходстве над Украиной — много ли это превосходство стоит в нашей бренной жизни?

В тех условиях, когда Восток уже вплывает в Европу, противостояние нелепо. Хотите вы этого или нет, Восток уже пришел, Восток поселился на Западе, и это совсем не зло и не аномалия — это исторически так сложилось; давайте считать, что это ответ на длительные Крестовые походы; и возможно, так сложилось к лучшему.

Вглядитесь: как долго Запад себя истернизировал, посмотрите, как культура Запада приняла в себя восточное мистическое начало, отказавшись от рацио; современное западное изобразительное искусство — орнаментальное, декоративное, шаманское, лишенное антропоморфных образов, ритуальное; ведь это искусство, скорее, присуще Востоку.

Не боевик «Моторола», не бандит «Бес» и не диверсант «Бородай», но те, кто работал, — вот они пусть отвечают за общество.

Стиль жизни западных богачей — он давно уже напоминает султанат. В философии пост-модернизма куда больше восточного, нежели в во взглядах беженца из Ирака, который как раз старается перенять западные привычки.

Выгнать иммигрантов из Европы просто — но вы попробуйте изгнать Восток из самих себя. Следует думать об объединении, но не об имперском вразумлении. Думать надо не о титульной нации, но об общей концепции. А ведь концепция была явлена четверть века назад; и звучала она упоительно просто: разграбим Восток, поможем Западу длить свое гламурное существование.

Не особенно хорошая концепция, согласитесь. Ах, то были упоительные годы, и как же Западу нравилось русское воровство! «Новые русские» были не вполне чисты перед законом, но прогрессивны в риторике и, главное, перспективные клиенты!

Агентов продажи недвижимости в Париже и Лондоне заставляли учить русский язык, меню дорогих ресторанов выпускали на русском языке, всякий западный богач обзаводился русским бизнесом: рынок-то какой! И всякий западный воротила отмечал, что хотя в России много воруют, но его личный русский партнер (спекулянт нефтью или алюминием): вот он — исключение.

Недавно моя знакомая англичанка посетовала на российскую коррупцию, но стоило мне спросить о ее брате, лорде и бездельнике, который вошел в правление российского банка, английская дама расстроилась.

Между прочим, кто же сказал вам, что я принимаю как должное ситуацию в Сирии? Отнюдь нет. Как и ситуация в Мали (куда вовлечена Франция), эта история требует анализа и гуманистического ответа — и я ждал от вас анализа ситуации в Мали.

Мне же пристало говорить о России и Украине, о Донецке. У меня есть право говорить об этой земле — моя семья родом из Донецка; а вот про Сирию я мало что знаю. Мой дед Моисей родился в Юзовке (так назывался Донецк) и оттуда уехал в горную академию Фрайбурга учиться горно-рудному делу — и выбор профессии был подсказан городом, где он родился. Прабабушка Ребекка всю жизнь прожила в Донецке, родила и вырастила девять сыновей; полагаю, что у меня есть основания говорить об этой земле: в ней достаточно пота моей родни.

Не боевик «Моторола», не бандит «Бес» и не диверсант «Бородай», но те, кто работал, — вот они пусть отвечают за общество.

Месье, будет хорошо, если мы разделим ответственность: я буду говорить об Украине и России, о тех культурах, о которых знаю, а вы будете говорить о Франции и Мали, где находятся французские солдаты; об алжирской войне, о том, откуда берутся грубые африканские подростки, об антисемитизме во Франции, о Марин Ле Пен, о Шарле Мореасе.

Будущее России не в подавлении свободных украинцев, а в любви к свободным украинцам.

Месье, я думаю, будущее Франции — не в свободе от алжирцев, а в любви к свободным алжирцам; будущее России не в подавлении свободных украинцев, а в любви к свободным украинцам. И расскажите мне, прошу вас, о тех евреях, что уезжают сегодня из Франции — я слышал, счет уже идет на тысячи? Как же так получилось, месье?

Что там Сирия, что там Мали — расскажите мне о своём Париже, откуда сегодня бегут евреи. Будет здраво, если я отвечу о Москве, которая мне родная, а вы ответите за Париж, который родной для вас, и мы оба поделимся болью своих городов.

Тяжело быть патриотом, когда твоя страна обуреваема гордыней и глупостью. В такие дни надо выбрать, чему служить: чести своей Родины или ее аппетитам.

Сегодняшний французский патриот, из-за амбиций которого из прекрасной Франции бегут евреи, — он — настоящий патриот или он фашист? Месье, Франция не так давно — что этот срок для истории? — знала процесс Дрейфуса и мораль Клемансо, пристало ли их воскрешать?

И бывает ли в мире благородный патриотизм? Европа беременна фашизмом — и, знаете ли, месье, я нахожу, что европейский фашизм — состояние для данного континента скорее естественное; а вот гуманность и христианство — это благоприобретенные условности.

Гуманизм не свойственен Европе, он вообще не присущ человеку, это то, чему следует учиться, вопреки морали империи, и даже вопреки религиозной догме.

Наш диалог, скорее всего, бесполезен, но я уже пишу эти письма не вам, Ришар. Настал момент, когда надо говорить подробно и много объяснить — так пусть этот текст останется как свидетельство времени.

Вы говорили о свидетельстве как о миссии писателя, не так ли? Я тоже за это. Мир расшатался; и, возможно, причина в том, что инструмент, обслуживающий данный мировой порядок, — я говорю о демократии — сломался.

Этот инструмент сам по себе неплох; но время от времени приходит в негодность; им плохо умеют пользоваться. Этот инструмент сломался во время Пелопонесской войны, когда греческие полисы, недавно отражавшие персидскую тиранию, стали воевать друг с другом. Сломался этот инструмент и сегодня.

Мы с вами — каждый со свой стороны — под углом своего зрения наблюдаем дефекты этого механизма. И я говорю о проблеме, которая питает войну в России.

Россия не оскорбилась на то, что ее население грабят — дело в том, что людей в России грабят всегда; причем грабят свои же собственные баре.

Сегодня сверхбогатые русские люди оскорбились на западную демократию, на ее двойные стандарты; сверхбогачи русского происхождения обиделись, что им не дают управлять политикой мира наряду со сверхбогатыми американскими людьми.

Постоянно звучит рефрен нашей политики: почему, если другим можно бомбить и оккупировать чужие страны, то нам такого же нельзя? Это двойные стандарты, говорят русские богачи, мы желаем равенства в праве на убийства и насилия!

Согласитесь, месье, что это упрек механизму демократии — но упрек глуповатый. Во-первых, требование равенства в праве на насилие отвергает саму идею равенства. Равенство либо есть у всех, либо его нет ни у кого: если ты можешь учинить насилие над кем-либо — значит, идеи равенства нет.

Бороться за право на насилие, чтобы доказать идею равенства, бессмысленно.

У русского начальства есть повод для обид: отечественные миллиардеры богаче западных, а прав на международные насилия не получили.

Пункт второй важнее: спор «законов» и «понятий». Здесь, на мой взгляд, скрыт механизм противостояния сегодняшнего дня. Возможно, здесь скрыт дефект демократической машины.

Российское население в восторге: наш непостижимый царь обманул западных царей! Патриоты взирают на лидера с обожанием: он показал миру, что может совершать самоуправство столь же уверенно, что и прочие цари.

Не образования и медицины для населения мы алчем, но желаем прав на насилие для нашей власти — и пусть наша власть сравнится в злодеяниях с теми царями, кто нарушает права в мире.

Некий писатель-патриот воскликнул: Россию представляют чудовищной — так пусть же она покажет миру, что и впрямь может быть чудовищной!

У русского начальства есть повод для обид: отечественные миллиардеры богаче западных, а прав на международные насилия не получили.

Новое поколение российского начальства потребовало себе адекватного места на планете. Русскому народу сказали, что речь идет о создании «русского мира» — где поймут русских людей, ведь Запад русских людей не понимает!

Надо сказать, что Запад даже не мог понять русских людей — он попросту не знал русских людей, Запад знал российское вороватое начальство.

Именно начальство и рассердилось, что на Западе его права попирают. А раз так: долой атлантическую цивилизацию! Законы атлантической цивилизации лживы, они хитрят. Газеты пишут, что война русской цивилизации и Атлантики — это вселенского масштаба драма.

Народу позволят умереть за «русский мир» и убить соседей, предавшихся атлантической цивилизации. Цель: добиться прав кроить мир без закона, как то делает атлантическая цивилизация.

Принцип «что позволено Юпитеру, то не позволено быку» жжет обидой душу русского барина. Его замок больше, его яхта длиннее, западному партнеру можно бомбить Ирак, а русскому барину, видите ли, нельзя захватить юго-восток Украины? Где справедливость? Денег у нас не меньше, а выходит, что мы живем по вашим законам?

И здесь надо, месье, со всей отчетливостью сказать: Запад сам виновен в этой ситуации — этих требовательных бар вырастили вы сами — а теперь баре, после яхт и дворцов, желают, чтобы их «понятия» были введены в ранг международных законов.

Когда вы (западные демократии) разрушали Советский Союз, вы очень торопились. Вы так хотели быстрой наживы, что не думали о последствиях.

Капиталистическому (демократическому, западному) миру было важно разрушить социалистическое хозяйство стремительно. Все боялись, что если разрушать социализм постепенно, то социализм воскреснет.

Пришлось пойти на риск, таковой казался оправданным. На руинах социалистической экономики согласились иметь класс — внешне похожий на западных миллиардеров, но абсолютно иной по сути.

Внедренная в 90-е годы бандитская мораль «жить по понятиям» стала основанием жизни всей страны.

Это был беззаконный класс бандитов-феодалов. Таких чекистов-миллиардеров прежде в природе обществ не бывало. С новыми персонажами истории смирились: казалось, что бандиты-феодалы все-таки лучше, нежели Советский Союз и плановая экономика. Тем более, что бандиты-феодалы старались походить на западных миллиардеров: завели коллекции предметов роскоши и возвели дворцы, похожие на Версаль.

Сами про себя бандиты говорили так: мы такие же, как западные воротилы, просто у них прадедушка был бутлегер, а пращур — пират, а нам, в целях скорейшего воплощения прогресса, приходится совмещать разбой и светскую жизнь в одной биографии.

Разница однако состояла в том, что три поколения между бутлегером и конгрессменом и двадцать поколений между пиратом и сенатором были заполнены общественным договором, законодательством.

Законы нужны? Так мы настрогаем за ночь законов — парламент состоит из наших людей; и в самом деле — парламент у нас адекватный. Тем паче, что некое представление о справедливости в эти четверть века возникло в России — это было не законодательное (откуда бы) чувство справедливости, не гражданское чувство, но некий бандитский контракт ответственных феодалов, так называемые «понятия».

Так и все законы, произведенные впоследствии, были не вполне соотнесены с гражданским обществом, но оставались «понятиями».

Внедренная в 90-е годы бандитская мораль «жить по понятиям» стала основанием жизни всей страны — и больше того, основанием международной политики государства.

Очень похоже на законы, но это не законы, а корпоративные представления о справедливости. То есть представления о справедливости, утвержденные не обществом, а привилегированной группой лиц.

Но согласитесь, ведь российский феодал наблюдал эту корпоративную мораль на Западе; правда, на Западе есть и гражданское право, есть и закон. Но русский богач попросту не верил, что рядом с корпоративной моралью — кодекс Наполеона, Декларация прав, хартия вольности и тому подобное — нечто большее, чем бутафория.

Русский богач не поверил в то, что корпорации считаются с Солоном и Периклом. Упрек западному партнеру прост: «Ты думал, я не замечу, что ты плюешь на закон? Я тоже уже большой — и тоже буду плевать». На этом основании провозглашен многополярный мир, где каждый действует так, как ему удобно. И русский богач никак не может понять, почему западный богач свои мошенничества осуществляет под сенью закона, а русского партнера считает беззаконным.

В противопоставлении понятий — законам, корпоративной морали — гражданскому праву и заключается драма современной истории: бык хочет равных с Юпитером прав на произвол.

Крайне оскорбительно для быка то, что совершая то же самое деяние, что и Юпитер, бык тем не менее остается быком, а богом он не становится.

Совершить масштабное злодейство, равное прегрешениям богов, возможно: но богов делает богами не злодейство. Парнокопытное останется парнокопытным, Юпитер — Юпитером.

И если не понять разницу между «законом» и «понятием», то и спор Запада и России будет не понят.

Сегодняшнее покорение Украины Россией сродни взятию Великого Новгорода Иваном Грозным.

Закон можно преступить, воспользоваться законом в своих целях, но сам закон от этого не перестанет быть законом. Страны западной демократии использовали закон в своих целях, травля Саддама Хуссейна осуществлялась с показательным использованием законодательной базы.

Это была фальсификация, но закон от этого не перестал быть законом. Закон необходим, но те, кто его нарушил, должны быть наказаны. Так, Сократ был приговорен к смерти демократическим судом Афин, и приговорен по закону, хотя закон был истолкован пристрастно. То было дурное использование закона.

В дальнейшем Сократу предложили побег — и философ отверг побег, пошел на смерть осознанно. Логика Сократа неколебима: он чтит закон, хотя закон применен несправедливо. Сам закон не стал дурен, просто его применили недобросовестные люди.

Если Сократ убежит, то нарушит закон так же, как нарушили закон его обвинители. Поскольку, в отличие от своих обвинителей, Сократ закон чтит, он идет на смерть. Этим поступком Сократ в который раз утвердил требования, вмененные им обществу, — разумность и соблюдение законов.

Правители демократического мира иногда нарушают закон, но сам закон от этого хуже не делается — плохи дурные правители. Ротация власти, существующая при демократии, оставляет возможность исправления ошибок, тогда как тирания, отрицающая закон в принципе, не считает ошибку ошибкой и исправить не может.

Вождь дикого племени уверен, что раз правитель демократической страны нарушил закон, значит, закон вообще не нужен.

В этом и состоит интрига современной истории. Воины демократии как бы легализовали тиранию; раз можно творить произвол демократам — значит, нет разницы между демократией и произволом; коль скоро закон нарушен, значит, закона нет. Но это ложное умозаключение: демократия имеет возможность исправлять ошибки, а тирания только множит произвол.

Юпитеру ошибка позволена, поскольку он — бог и совершает, помимо ошибок, много чудесных дел; а быку это же поведение непозволительно, поскольку бык всего лишь грубая скотина.

Но как быть, если закон демократии попран столь очевидно, что права быка выросли стократно? Помните картину «Герника» и победоносного быка, взирающего на разрушения? Он тоже действовал «по понятиям».

Сегодняшнее покорение Украины Россией сродни взятию Великого Новгорода Иваном Грозным (Нижний Новгород разрушили, вырвали у вечевого колокола язык, казнили людей по той же самой причине — в наказание за желание примкнуть к Литве); противостояние восточных и западных славян русские цари всегда разрешали одинаково.

Но сегодняшнее противостояние усугублено тем, что идти Украине практически некуда: сам Запад и его идея демократии — в глубоком кризисе. Европа (не только Украина, но и вся Европа, месье, и ваше письмо это подтверждает) оказалась между двух огней.

Европейский интеллектуал сегодня тяготится влиянием Америки, презирает американскую субкультуру; европейский интеллектуал страшится мусульманского мира; в этот момент ему протягивает руку новый российский тиран — но европеец не боится России, европеец не хочет в нем видеть тирана в русском царе, он видит народного лидера, который так же борется за традиции своего народа, как европеец жаждет бороться за традиции своего.

Это и есть основания политической игры сегодняшнего дня — и если говорить о мышлении традиционалиста, то именно на таких вот традиционалистов современная диктатура и надеется. В вас, месье, новая российская политика найдет опору; а так же — в Марин Ле Пен, в Йоббике, в националистах Греции и Норвегии, в том европейском инстинктивном, реактивном фашизме, который пробудила слабая демократия.

Скажите: вы надеетесь, что новый фашизм добрее прежнего, что, победив либералов, фашисты не вцепятся друг другу в горло?

Национальная гордость, твердая рука, связь диктатора с народом, живительная война — все это классические имперские средства.

Мир разворован либерализмом, демократическое общество не вырабатывает механизмы защиты, и все, что можно противопоставить, это казарма, патриотизм, традиция, национальная религия. А если будет пугать слово «национал-социализм», то придумают другое слово для обозначения старой беды.

Месье, национальная гордость, твердая рука, связь диктатора с народом, живительная война — все это классические имперские средства.

Да, вы правы, я против империй в принципе. Я республиканец и хотя не принадлежу ни к какой партии, если вы назовете меня «христианским демократом», то будете недалеки от истины.

Меня отталкивал либерализм последнего издания именно тем, что я видел, как он провоцирует реактивное имперское сознание, как он сам становится субститутом империи.

Все эти новые диктаторы-миллиардеры, собственники рудников, душащие конкурентов диктаторскими методами, — они же все — питомцы неолиберализма. То к ним на яхты вчера тянулись журналисты свободного мира — салютовать шампанским. А сегодня они надели френч с погонами — вот и вся разница.

Было ясно, что униженный народ ищет и найдет сильную руку — и виновен в этом воровской либерализм, лишенный республиканской ответственности.

Месье, в искусстве я ценю совсем иное, нежели вы; в русском искусстве, подозреваю, что и во французском искусстве, вкусы у нас разнятся. Из русских писателей вы выбрали двух — Достоевского и Солженицына; тем самым явили последовательность имперских убеждений: эти писатели традиционалисты, националисты и оба страстно ненавидели демократию.

Демократию и впрямь трудно любить — она редко появляется в здоровом своем обличье; но любить тиранию еще более странно.

Достоевский не просто поддержал войну — он звал войну и он нимало не страдал по поводу напрасных жертв; точнее говоря, он не считал жертвы напрасными.

«Нам нужна эта война и самим — не для одних лишь «братьев славян», измученных турками, поднимаемся мы, а для собственного спасения: война освежит воздух, которым мы дышим и в котором задыхались, сидя в немощи растления и духовной тесноте» — это из «Дневника писателя», видите, как несентиментально и просто.

Какие уж тут «слезинки ребенка» и прочие мелодраматические Макары Девушкины. Сколько этих Девушкиных было перебито и искалечено — этого писатель-патриот не считал; писатель вышучивал западных правителей, что понадеялись на гнев народный: «Проглядели один колоссальный факт: союз царя с народом! Вот только это и проглядели они!»

Как видите, Достоевский уже давно предложил этот рецепт — поверх голов либералов царь должен говорить с народом, и народ, измученный демократами, все поймет!

В России отношение к культуре ровно такое же, как к начальству: писатели, объявленные великими, являются авторитетом, как президент или царь-батюшка.

«Дневник писателя» — самое цельное произведение Достоевского, это написано не впопыхах, без сентиментальных эффектов и бульварной интриги; здесь писатель действительно сказал все, что думал.

Достоевский не был гуманистом, да и не стремился таковым быть — это звание не казалось ему почетным; он иначе представлял себе мораль. что до истовой веры, то христианство его было особенным. «Скорее мир, долгий мир звереет и ужесточает человека, а не война» — человек, пишущий такие строки, вероятно, понимает, что человек, убитый на войне, уже не исправит своего характера никогда; что выносить, родить и воспитать ребенка — на это требуются годы, а убивают человека в один миг. Это сегодня и происходит. И в отношении обиженных малых народов, зовущих на помощь Европу, Достоевский угадал: «Народики выпросят себе европейский концерт держав». Как видите, вы не случайно полюбили Достоевского, его сегодня многие полюбили с новой силой. В России отношение к культуре такое же, как к начальству: писатели, объявленные великими, являются авторитетом, как президент или царь-батюшка.

Их авторитет используется: от поездок на Беломорканал до проповедей в защиту войны.

Мне ближе Толстой; помните, в начале нашей переписки вы ссылались на трактат Этьена Боэсси «О добровольном рабстве»? Как раз Лев Толстой и переводил Боэсси, в частности, перевел строки о войне: «Все эти бедствия и разорения исходят не от врагов, но лишь от одного врага, которого вы сами делаете таким могущественным, за которого вы идете на войну, за которого не отказываетесь умереть». Всякое добровольное рабство постыдно, но худшее — это мириться с унижением другого человека. Поскольку война есть худшее из унижений, я не представляю себе морального человека, зовущего к войне ради войны. А именно это и делал Достоевский.

В истории России Достоевский сыграл роль, сходную с той, какую сыграл Лютер в истории Германии — он национализировал мораль, национализировал религию.

А что же будет потом? Хорошо ли будет от этой традиции и этой новой казармы христианскому сознанию Европы, той, что хотя бы на картинах Рембрандта и Шагала, Микеланджело и Грюневальда — но все еще живет?

Впрочем, в Европе и фанатиков хватало, им сегодня кажется, что в национализме спасение.

Разрешите прямой вопрос: а за кого вы голосовали? Не за Марин Ле Пен? Я знаю, это вопрос интимный; а голосования за Марин Ле Пен среди французских интеллектуалов принято немного стесняться, но тайком голосуют за Ле Пен многие: кажется, что альянс с национализмом интеллектуалу не повредит.

Мы оказались в ловушке, мы окружены, но повод ли это стать фашистами? Я — «левый», говорите? Никогда и не думал о себе в этих терминах, тем более, что ориентиры «левый» и «правый» перепутаны. Я против языческого авангарда в искусстве — значит ли это, что я «правый»?

Я за социализм и республику — значит ли это, что я левый? Но в чем я совершенно уверен, так это в том, что всякий человек заслуживает сострадания, а деления на нации — скверная штука.

Быть на стороне империи — дурно; вы как католик знаете, что Христос не одобрял империй и был на стороне бедняков; он был левым, если угодно применять эти определения. И, полагаю, Христос сумел бы сегодня найти язык для разговора с мусульманином.

Будущее Европы в межконфессиональном единстве, в принятии других наций и других вероисповеданий — без ограничения. В этом будущее и христианского гуманизма, а без него Европа не существует; сегодня мы обязаны пожертвовать своей исключительностью ради общего мира.

Часть вторая. Коричневая весна

Русский мир

Российские войска вошли в Крым, бывший на тот момент территорией Украины; Крым объявили русской территорией. А затем на востоке Украины появились русские ополченцы. Ополченцы объявили, что будут сражаться за то, чтобы восточные земли отделить от Украины. Все ждали, что Россия введет войска и туда; в Донбассе начались бои; в те дни я уехал в Берлин.

Я не выражал несогласия с внешней политикой России — просто уехал. Билеты были куплены давно.

В Москве многие считали, что границы с Европой скоро закроют. Когда ехал на вокзал, боялся, что поезд отменят. «Сколько можно, — говорили взволнованные граждане, — двадцать лет русские границы открытыми держат; кто хочет, тот и катается; не по-русски это». Парламент принял закон, контролирующий визы; имеющие вид на жительство в других странах должны были в течение двух месяцев явиться и об этом факте доложить. Кабинет министров постановил, чтобы члены правительства воздержались от поездок за рубеж; к тому же, вышло распоряжение: работники министерства внутренних дел выезжать за пределы России прав не имеют, дома надо сидеть. Секреты они, что ли, разболтают? И разве у нас враги за границей имеются? Ведь говорили: кругом друзья? Помните, поэтому и стену берлинскую ломали, чтобы среди друзей жить. Помните, собирались общий европейский дом строить? Недавно это было — войдем, мол, в общеевропейский дом, и всякое такое. Не получился общий дом, не достроили…и сразу догадка: неужели наверху потерпят, чтобы смерды разъезжали свободно, когда начальство в правах передвижения ограничили? Неужто крепостное право наизнанку вывернут? Не бывать такому. Закроют скоро границы, покатались туда-сюда — и хватит.

Интеллигенция бросилась на вокзалы, успеть в последние поезда — а патриоты смеялись над ними: вот когда страну нашу растаскивали на части капиталисты, когда иностранные жулики приватизировали русские недра, вы в те годы никуда уезжать не спешили, не так ли? Вам интересно было за процессом наблюдать. А теперь чего испугались? Русской весны испугались? Россия с колен встает, возрождение у нас. А что война идет — так ведь и повоевать надо, засиделись уже. Хватит.

Война с Украиной — это дико звучало, но говорили про войну часто и страстно, и все поверили, что война нужна. Телеведущие считали, что на Украине фашизм. Фашизм — черное слово, давно забытое слово; но вот, телеведущие сообщили, что в черниговских лесах отлежался фашизм, отдохнул, сил набрался — и вот фашизм именно в Украине-то и воскрес. С тех пор как Украина стала независимой страной, у них там все вкривь и вкось пошло. Там теперь русский язык запрещают, украинцы к Западу льнут, корни свои славянские забыли. И сказали телеведущие страшное: украинцы готовят геноцид русского народа. Всех русских людей на Украине убьют. Как же так, ахнули слушатели, не поверили сразу пророчествам. Неужели всех русских убьют? А вот так, сказали сивиллы телевизионные. Убьют русских— и и не спрашивайте даже почему. Звери на Украине потому что.

Жизнь в капиталистической России не сразу поменялась. Рестораны работали бойко, зажиточные граждане питались без перерыва, и премьеры театральные случались, но тревога вошла в души.

— Неужели опять фашизм?

— Ведь разбили же фашистов. И что же получается — опять?

— Да, нацизм. Геноцид русского населения.

— Не может быть. Мы же братья.

— Их американцы подговорили.

— Американцы приезжали в Киев и всем хохлам раздавали печенье, соблазняли.

— Печенье раздавали?

— Представьте себе. Ходил по площади государственный секретарь Соединенных Штатов и раздавал печенье. Налево и направо.

— Какой цинизм.

— Украинцы нас предали.

— Укры предали русский мир, хотят присоединиться к Западу.

Отныне украинцев называли «украми» и «укропами», еще их называли «свидомыми», а еще «еврохохлами».

— Война будет.

— Какая у свидомых армия? Полтора танка. Еврохохлы не умеют воевать— Укропы — это так, ерунда. Будет мировая война!

Странно, что говорили о войне с Америкой, хотя бои шли в Краматорске и Донецке, там украинцы стреляли в русских, а русские стреляли в украинцев. И причина убийств была не очень понятна — но, судя по всему, украинцы продали русский мир атлантической цивилизации.

Представить продажу было непросто: как это — мир продать? В банке, за деньги? Обменяли славянское братство на американские доллары? В детали не вдвались, но как-то сделку, видимо оформили, и вот теперь украинцы стали союзниками Атлантического блока — а блок этот, как всем известно, давний противник Евразии. И каждый патриот понял, что речь идет о большой беде.

Рассуждали о глобальной войне русского мира с Атлантической цивилизацией. Евразия против Атлантики — вот до чего дошло! Грядет бой цивилизаций.

Казалось бы, если конфликт столь глобален, то сражение следует вести в Атлантике, среди ревущих волн, на необъятных просторах океана — вот где подходящее место для столкновения цивилизаций! Пусть там, под крики чаек, под порывами ураганного ветра, сшибаются эскадры. Пусть там, в разбушевавшейся стихии, взрываются линкоры и горят эсминцы — однако нет, бои шли на садовом участке соседа, не имевшего отношения к атлантической цивилизации. Декорация для роковой баталии была выбрана неудачно — но уж какая есть: решили, что бои с Атлантической цивилизацией лучше всего вести в Мариуполе, под вишнями. Там и вели бои.

Это лишь прелюдия, говорили проницательные патриоты, но, если мы уступим сейчас Украину, то завтра враги войдут и в Россию.

— Как это — уступим Украину? Украина ведь отдельная страна?

— Прекратите. Нет такой страны. Украина — это часть России.

— Кто войдет в Россию? Укропы? Еврохохлы?

— Куда им! Нет, пиндосы войдут!

Пиндосами в России называли американцев. Почему так американцев называли, я не знал, но прозвище повторяли все.

— Пиндосы сговорились с укропами, чтобы вместе напасть на Россию.

— А Европа что делать станет?

— Европа кончилась, легла под Америку. Сговорились русский мир разрушить. Нет больше Европы! Воспоминание одно.

— Хохлов надо давить, все они фашисты.

— Неужели все?

— Все.

Все ли украинцы были фашистами, сказать трудно, но большинство граждан России поддержало решения правительства по присоединению Крыма. Когда русские войска вошли в Крым, все радовались.

— Крым украинским и не был никогда, — так говорили.

— Шестьдесят лет все-таки был, — отвечали некоторые.

— Не надо демагогии! Укропам повезло: Хрущев им Крым подарил. Вот так: сдуру подарил. Хрущев и сам был укроп по национальности.

— Мы восстановили историческую справедливость.

Так говорили многие, и я тоже так говорил. Я не считал украинцев фашистами, да и вообще не считал что на Украине фашизм; но Крым все-таки русская территория, пусть уж Крым будет в России. Только вот не получалось поверить, что Украина на Россию напала.

— Ты не понимаешь. Укры на нас напали!

— Не понимаю. Это ведь Россия на Украину напала.

После таких слов мой близкий друг перестал со мной разговаривать.

— Смешно. Нет такой страны — Украина, нет! Есть единая Россия, которую насильно разделили, а слово «Украина» означает «окраина России».

— Однако страна есть и язык у них свой.

— Разве это язык? Свидомиты!

Слово «свидомит» русские патриоты образовали от сочетания украинского слова «свидомый», то есть «знающий», и слова «содомит». Получилось смешно: свидомит. Почти так же смешно как слово «либераст».

— Я прикинул: получается, что на Украине три миллиона активных фашистов, — сказал мне друг.

— Неужели три миллиона? Три миллиона фашистов?

— И сочувствующих фашизму — еще миллионов десять. Укропам поперек горла все русское. А ты их поддерживаешь.

— Я не поддерживаю.

— В России действует пятая колонна. Ты с ними, с национал-предателями?

Друг перестал со мной разговаривать. В те дни многие поссорились — и правительство объяснило народу причину ссор.

Президент России сказал, что в стране действуют национал предатели, и с этих пор термин «пятая колонна» звучал официально. В Кремле устроили праздник по поводу добровольного присоединения Крыма к России — и там президент выступил с торжественной речью. И в речи, между прочим, он сказал о некоторых людях, которые предают российские национальные интересы. А потом на улицах стали вешать плакаты с портретами участников «пятой колонны». И некоторые интеллигенты испугались — гнев народа всегда страшен.

Что касается меня, я поехал на вокзал не потому, что бежал с Родины. Но билет сдавать не хотелось — а потом, когда толпа идет в одну сторону, всегда хочется пойти в другую.

Приехал. Ждал, что поезд отменят. Пассажиры стояли вдоль перрона и томились — вслух никто ничего не произнес, но взгляды были растерянные.

— Драпаете? — спросил меня человек на перроне. Потом оказалось, что он польский коммерсант.

— По делам еду в Берлин.

— А я домой еду, в Польшу. Если отпустят, конечно, домой. Всякое тут бывает.

Однако поезд отправился по расписанию: с Белорусского вокзала, через Минск и Варшаву, — прямо в Берлин.

Поезд ветхий, еще советский, купе на четырех человек — полки слева и справа, столик для нарезания колбасы и распития спиртных напитков. У меня было три попутчика: женщина с сыном Севой ехали до Минска, а польский коммерсант ехал в Варшаву.

Подростку Севе было шестнадцать лет, он был очень крупным подростком, и, когда вставал в проходе меж полок, воздуха в купе не оставалось. Польский коммерсант сразу же забрался наверх, чтобы не попасть Севе под руку и оттуда вел свои антироссийские разговоры. Говорили про Украину — а о чем прикажете говорить в такие дни?

— А помните, — сказал коммерсант с верхней полки, — президент Путин сказал всем, что российских войск в Крыму нет. Сам отправил в Крым войска, а с трибуны сказал, что это не российские войска. Ловкач! Комедия, а? Соврал, соврал ваш президент…

На подростке Севе была надета футболка с портретами президента Путина и министра обороны Российской Федерации Шойгу — футболка плотно облегала торс Севы и государственные мужи приятно улыбались с Севиной груди, а надпись на футболке гласила: «Вежливые люди».

Сева расправил грудь, потянулся и сказал густым голосом:

— Военная хитрость.

И он подмигнул мне и своей маме. А президент на широкой Севиной груди — скривил рот, но промолчал.

— Лариса, — сообщила мама Севы и подала мне лодочку своей аккуратной ладошки. И было видно, что Лариса очень одинокая и печальная женщина, а Сева возник в ее жизни случайно, плод грустного приключения юности.

Мы пожали друг другу руки. Потом и подросток Сева протянул мне широкую ладонь.

— Всеволод.

— Президент врать не должен, — сказал поляк сверху.

— Президент сам знает, что он должен, — сказал Всеволод. — Президента России еще учить будут.

— Севочка!

— Президента трогать не дам. Он Россию с колен поднял, — сказал Сева.

— В Донецк из России бандиты приехали — стреляют, войну провоцируют. — рассуждал польский коммерсант, — интересно вы с колен встаете.

— Вероятно, — осторожно сказал я, — в Донецке воюют добровольцы.

— С танками и зенитками приехали добровольцы. Я вас умоляю, вы же взрослый человек.

— Спасать надо славян, — сказал подросток, — вот и поехали храбрые люди. С фашизмом сражаются. Как наши отцы сражались.

— При чем тут твой отец? Где твой отец воевал? — сказал сверху коммерсант, свесился вниз, оглядел Севу с Ларисой и замолчал.

— Наши отцы, — сказал Сева густым голосом, — с германским фашизмом сражались, а сегодня американский фашизм.

— А Украина при чем? Вечно вы с фашизмом не в том месте воюете. И отцы ваши такие же были.

— Наши отцы — герои, — сказал Сева, а его мать Лариса смотрела на крупного сына печальными блеклыми, как пейзажи среднерусской полосы, глазами.

— Война идет, — сказал поляк, — а у людей ни страха, ни ума нет.

Война уже жила сама по себе, и так возникла отдельная от мира правда войны и другой правды теперь не было — уже нельзя было сказать, в чем причина убийств, кто прав, вообще нечего было сказать. Когда журналисты описывали войну, они все врали — кто нарочно врал, а кто врал случайно — просто потому что невозможно описать событие со всех сторон, а можно только с одной точки. Но требовалось писать ярко и кричать о войне громко — и журналисты возбуждали население; они писали так: «убитая девочка — чем она мешала киевской хунте? За что ребенка убили фашисты?» И граждане, читая такое, приходили в ярость. Про войну в Донбассе знали очень мало — но, казалось, что знают все; причину убийств назвать никто не мог — в самом деле, не за то ведь, чтобы русский язык признать государственным в чужой стране, убивают людей? Наверное, есть и другая причина. Но причиной никто уже не интересовался. Люди умирали и убивали, и слова были не нужны. Просто горела война, и надо было подкладывать в войну новых людей.

И подкладывали новых людей, и люди сгорали в войне.

И все граждане захотели войны — и граждане говорили, что герои бьются с фашизмом: на карте мира поперек Украины рисовали фашистскую свастику. Что там происходило, никто не знал — и это было уже неважно. Накапливалась правда войны, и война была права своей отдельной, особой правдой.

— Вы сами в армии-то хоть служили? — спросил Сева верхнюю полку.

— В какой армии? С кем мне воевать? — поляк ответил. — Мне семью кормить надо, а не стрелять в людей.

— А вы служили? — подросток смерил меня взглядом.

— Нет, не служил.

— Ну, я так и знал. Посмотрел на вас двоих и все сразу понял. — Подросток зевнул, потянулся. Это был рослый и крепкий молодой человек, с длинными руками. Когда Сева расправил плечи и протянул руки в стороны, то занял все пространство купе. — Родине не служил, понятно. Боялся, значит. Шкуру спасал.

— Сева, — ахнула Лариса, — взрослым надо говорить «вы».

Она возмущалась не сильно, лишь настолько, чтобы показать вежливость. На Севу ее слова не произвели впечатления.

— Прятался… Жизнь берег…

Сева зевнул, зевал долго — а его мама переживала, что я обижаюсь.

— Сева, так нельзя говорить со взрослыми. Ты ведь не знаешь всех обстоятельств. Может быть, дядя очень болел.

— Чего это он болел?

— Заболел и не смог пройти службу в армии.

— Как Родине послужить — так все и заболели.

Лариса искательно посмотрела на меня — вероятно, надо было сказать Всеволоду, что я болен; требовалось исправить впечатление, восстановить веру подростка во взрослых людей. Но я ничего не сказал. Я не служил в армии сознательно, и никогда не жалел о том, что не служил.

— Спать я хочу, мама.

— Передохни, сыночка.

Всеволод стянул футболку с президентом и обнажил белый торс. В одежде он выглядел пристойнее, длинное мучное тело его оказалось волосатым; голый живот выглядел так словно открылась сугубо интимная часть Севиного тела.

— Ладно, поговорили. Пора отдохнуть. — Сева пошевелил дородным шерстяным телом, повертел головой; искал, за что ухватиться — чтобы влезть наверх. Взялся за края полок, подтянулся, и все купе наше содрогнулось от его тяжести. На мгновение перед мной оказалась спина Севы, голая белая спина с черными завитками волос. На пояснице Севы, выбиваясь из-под трусов, рос курчавый куст. Может быть, у его мамы был восточный кавалер, возможно, отцом подростка был человек, обладающий густым волосяным покровом; возможно, то был кавказец — южных людей теперь много в столице.

— Ты бывал на Кавказе, Сева? — спросил я.

— Чего я там не видел, на этом Кавказе, — ответил Сева густым голосом. — Смотреть еще на них, на чурок. — Верхняя полка Севе покорялась постепенно, мохнатая поясница подростка оставалась у меня перед глазами.

Почему Сева не сбреет ужасный куст, думал я. Почему его мать, милая женщина Лариса, не посоветует сыну?

Лариса перехватила мой взгляд; лицо ее болезненно исказилось.

Всеволод тем временем совершил усилие, взметнул длинное тело на верхнюю полку, раскинулся, затем свесил вниз огромную ногу.

Теперь он находился напротив поляка и там, наверху, они повели разговор.

— Что думаете о Путине?

— Ничего не думаю.

— Как это — ничего не думаете?

— Вообще не думаю.

— Некрасиво получается. В страну нашу приезжаете, в гости к нам. А о президенте не думаете. А про Крым что думаете?

— Взяли чужое, что тут думать.

— А мы вот с братанами решили, что президент молодец. Мужик крепкий. У него железные яйца.

— Как это — железные яйца?

— Крепкий он. С характером. Мы с братанами так говорим: у него железные яйца.

— У тебя есть братья? — спросил я.

Спросил и посмотрел на его маму, Ларису, аккуратную женщину пятидесяти лет.

— У Севочки нет братьев. Братаны — это его товарищи по классу.

— Хорошо, что в классе такая крепкая дружба.

— Да не особо крепкая, — честно сказал Сева сверху. — Подонков хватает.

— Ты же их братьями называешь.

— Дело у нас есть общее. Хотим с братанами поехать в Донецк, Родине послужить.

— Зачем же в Донецк, Севочка? — тревожно сказала Лариса. Она, видимо, часто это говорила в последние дни — такая усталость была в ее голосе.

— Не надо в Донецк, — сказал я верхним полкам, — там ничего не понятно.

И Лариса благодарно посмотрела на меня.

— Видишь, что взрослые люди говорят. Еще не ясно, Севочка. Президент решения пока не принял.

— Так он же в армии не был. Что он может знать.

— Взрослые люди знают больше тебя, Сева.

— Отдать жизнь за други своя! — Севочка неожиданно использовал старославянский оборот, распространенный в годы Первой мировой. Ему, наверное, в школе подсказали, подумал я.

— А у тебя в Донецке есть друзья?

— Други своя — это так говорится просто. Выражение такое. А друзей у меня там нет. Но Родине служить надо. Отдать жизнь за други своя.

— Своя твоя не понимай, — сказал поляк ехидно, — мало ли чего твоим соседям нужно. Война им точно не нужна.

— Разберемся, — сказал Всеволод и покачал ногой в проходе меж полками. — Русский мир всем нужен.

— А русский мир — это как? — спросил поляк.

— Увидите, — сказал подросток, — Все увидите скоро.

Он равномерно покачивал огромной ногой.

— Победите Украину, и будет кругом русский мир, да?

— Да, — сказал Сева, — будет русский мир.

— А потом, наверное, и за Польшу возьметесь. Там тоже славяне.

— Надо будет, так и возьмемся.

— И русский мир везде построите?

— Вы меня за лоха не держите. Агрессора из меня делать не надо. Помогать братьям будем. Жизнь отдадим за други своя. Русский мир построим.

— Хорошо будет?

— Ну.

— А что вы там делать станете, в русском мире?

— По-русски говорить будем, понятно? А то укропы по-русски говорить запрещают.

— Севочка, Севочка, — всполошилась мама, — не надо так резко со взрослыми.

— По-русски будем говорить! — напористо сказал Сева, — Русские книги будем читать!

— Сева, — спросил я подростка, — а какие русские книги ты любишь?

— Всякие люблю, — сказал Сева.

— Хорошо, что вы его спросили, — зашептала мама Севы, — в то ведь не читает ничего, играет на компьютере. Теперь подростки так мало читают. А мы Пушкина в его возрасте. Как было хорошо.

— Я, мама, в батлу играю, — сказал Сева густым голосом.

— Во что? — спросил я.

— В батлу.

— Игра такая компьютерная, — пояснила Лариса застенчиво.

— Да ладно, что он, про батлу что ли не знает, — сказал Сева матери.

— Все-таки, скажи, Сева, а что хорошего в русском мире? Вот, завоюем всех, а потом?

— Во-первых, мы никого не завоевываем. Свое берем назад. Что у нас украли. Ясно?

— Ну, хорошо, вот мы все заберем назад. Еще больше страна станет. Будет очень большой русский мир. А дальше что делать станем?

— Любовь будет братская, понял?

— Ой, Севочка, не надо так со взрослыми!

— А что я такого сказал? Любовь, говорю, будет братская. И точка.

— Любовь будет?

— Ну.

— Сева, так, может быть, не надо откладывать с любовью? Может, прямо сейчас и начать? Еще до того, как все захватили? То есть, вернули? Может быть, прямо сейчас уже и любить соседей?

— Кого любить? Укропов свидомых?

— Да, и украинцев тоже любить.

— Укропов полюбишь, а они тебе нож в спину.

— Сева, подумай, — сказал я, — Ты говоришь, что есть единый русский мир. В этом русском мире, говоришь ты, нет разницы между украинцами и русскими. А есть только один народ, испытывающий чувство всеохватной любви.

— Как вы хорошо говорите, — сказала мама Севы. — Севочка, ты слушай внимательно. Сева занятия в школе иногда пропускает, — сказала мама Лариса застенчиво.

— Значит, внутри нашего «русского мира» должна царить общая любовь. Ты сам это говоришь. И украинцы и русские — это одно целое, утверждаешь ты. Стало быть, нет никаких укров свидомых? Это злая выдумка, Сева. Не надо никого ненавидеть.

— Вы американское радио слушайте больше, — сказал Сева. — Еще и не такое скажут. Таких как вы зомбируют. Пятую колонну делают в моей стране. Враги нации. Вы русофоб, да? Русофоб, чувствую.

— А что такое русофоб?

— Это который все наше русское не любит.

— Сева, это ты русофоб. Ты вот не любишь укропов, а сам же говоришь, что укропы — это такие же русские. Значит, ты сам и есть русофоб. Разберись, кого именно не любишь.

— Это все пропаганда пиндосов, — сказал Сева, — Они уже Ирак разбомбили, а теперь к России подбираются. Знаете, сколько пиндосы истратили на Украине? Знаете? То-то и есть, что не знаете. Купили укропов с потрохами. Пять миллиардов дали, хорошие денежки, а? — и Сева засмеялся густым смехом взрослого человека, — Всякому такие денежки захочется… Хорошо, что Путин успел у пиндосов Крым отобрать. Из-под носа увел, ловко!

И Сева смеялся, довольный маневром своего президента.

— А теперь в Донбассе война, — сказал поляк сверху, — И кому это надо? Ну зачем туда русских послали?

— За Россию бьемся, — сказал подросток.

— Донецк — это Украина, — сказал поляк.

— Если мы Донецк не отстоим, тогда и Крым придется отдать. Они уже говорят, укропы, то есть, говорят: отдавайте нам Крым обратно! Губу раскатали. А потом и на Россию нападут. Пиндостан план оккупации России имеет. Русофобы они.

— Русофобия, — сказал коммерсант с верхней полки, — чуть что — сразу русофобия. Сто пятьдесят миллионов населения, самая большая страна в мире, — а переживают, что их любят недостаточно. Воровать надо меньше и в подъездах не блевать. Если вас не любят, вы сами себя любите — вон вас сколько.

— Русофобия, — сказал Сева. — Двойные стандарты.

— Сева, ты заблуждаешься, — сказал я.

— Вернемся от бабушки, сразу поеду в Донецк, — сказал Сева мрачно. — Родине надо послужить. Жизнь желаю отдать за други своя.

— Севочка, — воскликнула его мама, — ты по возрасту еще не подходишь! Не могут тебя на войну призвать!

— Ничего, в ополчение возьмут. А если по домам отсиживаться, то укропы с пиндосами всю Россию захватят. Надо Родине служить.

— Сева, не ходи на войну, — сказал я, — не надо! тебя убьют, и ты уже никогда не сможешь играть в «батлу». Представляешь, как обидно будет? Ты будешь мертвым, и у тебя не будет совсем никакой «батлы» — будет только могила и черви. Закопают тебя, Сева, в землю. Съедят тебя черви, Сева.

— Зачем вы так? — мама напугалась, — нельзя так с детьми говорить.

— Надо же мне его напугать, чтобы он на войну от вас не убежал.

— Никуда он не убежит, — сказал коммерсант с верхней полки, — Диванные войска. Пиво пьет дитятя, попкорн жрет, телевизор смотрит. Пороть надо было. Да, видать, некому пороть. Безотцовщина.

— Как вы смеете! — мама Севы заплакала внезапно, словно готовилась заплакать давно.

Сева гордо сказал:

— Ты не очень здесь! Пороть он меня собрался. Пойдем в коридор выйдем, я тебя на четыре кости поставлю.

— Пойдем, выйдем, — согласился шляхтич. — Пойдем, я тебя воспитаю, раз отца нет.

— Севочка, — вскрикнула мать, — не ходи никуда, родной! А вам стыдно! Взрослый человек! Женщину оскорбили, с подростком связались. Европеец! Вы Россию обокрали, вывезли все! Удобрения наши вывезли, газ украли!

— Какой газ? Опомнитесь, мамаша. Я кастрюльками торгую.

— Алюминий вы из нашей страны вывезли! Народ русский обокрали!

— Дура! Вы, русские, сами себя обокрали. Как вы можете!

Поляк спрыгнул вниз, вышел из купе, хлопнул дверью.

Я вышел вслед за ним.

— Вы не должны так разговаривать с женщиной, — сказал я, — Извинитесь.

— А за что извиняться?

— За слово «дура». Немедленно извинитесь. И слово «безотцовщина» было обидным. Судьба тяжелая, но разве женщина виновата в своей судьбе?

— У всех судьба тяжелая. Какие у тетки проблемы? Не вышла замуж? Сама виновата, что не вышла.

— Стыдно так говорить, — сказал я.

— Знаю, что говорю. Опыт имею.

— Видите ли, — сказал я, — вы ничего особенного в этой жизни не совершили. То, что вы спекулируете скобяными изделиями, говорит о предприимчивости. Но не дает оснований на суждения морального порядка.

— Много я наспекулировал! — сказал поляк с досадой, — Воротилу нашли, как же. Купил кастрюлю за один евро, продал за полтора, а три ушло в налоги…Всю жизнь спекулирую, а государству остался должен. Это не газом торговать… Не Юго-Восток перекраивать. Сейчас, небось, на хохляцкой войне серьезные деньги делают…

— Послушайте, — не удержался я, — а скучно, наверное, кастрюльками торговать? Сегодня кастрюльки, завтра кастрюльки…

— Убивать, наверное, веселее. Вот, подрастает солдат.

— А грубить все-таки не надо. Стыдно.

— Воспитать меня решили… Перед кем вам стыдно? Вот, поедет дурень в Донецк, станет в людей стрелять… Вам за меня стыдно…А перед тем, кого дурак убьет, не стыдно? Кто виноват, что женщина дебила вырастила? Капитализм американский виноват? Ротшильд? Стыдно вам за меня!

— Если наладить образование в стране… — сказал я.

— И что будет? Посмотрите на прыщавую рожу! Мальчик или сопьется или станет убийцей. Хорошенький мальчик — центнер весом… А завтра поедет убивать.

— Никуда не поедет, — сказал я, — Сева всего боится. Вы заметили, он с вами в коридор выйти испугался, а ведь он вдвое крупнее вас. Они нестрашные, этим подростки. Просто неразвитые.

— А если таких мальчиков сто? А когда из них собирается армия? Вам за меня стыдно… Вы бы лучше на этой Ларисе женились.

— Как это? — я растерялся.

— Женитесь, серьезно говорю. А что еще можно сделать? Женитесь на этой тетке. Живите с ней в одной комнате. Спите в одной постели. В кино водите. Воспитайте болвана — ее сына. Неприятно, да? Потерпите. Может быть, через десять лет из мальчика выйдет человек. Может быть, он программистом станет.

— Почему именно программистом?

— А кем же еще? Композитором? Композитором вряд ли станет.

— Считаете, другого способа нет? Только жениться?

— Понятия не имею. Как дуру сделать счастливой? Может быть, никак не сделать. Может быть, способа такого в природе нет. Но вы попробуйте. А? Попробуйте.

— Не хочу, — сказал я.

— Правильно. И никто не захочет. Дураков нет. А, если вы не хотите истратить жизнь на эту бабу, так не обижайтесь, что у нее получаются дрянные дети. Воспитывать некому. Других детей у нее никогда уже не будет. Только бандиты и уроды.

— Не преувеличивайте.

— Знаю, что говорю. А учить меня не надо. Кастрюли вам не нравятся. Я же не спрашиваю, что именно вы в Берлине продаете. Едете, можно сказать, к врагам России — вчера еще с немцами воевали.

— Это вы верно заметили.

— А вы, тем не менее, едете в Берлин, совесть свою придушили, верно?

— При чем тут совесть?

— Лагеря по всей Европе немцы поставили, вот уж где фашизм-то был.

— Так они раскаялись…

— Держи карман шире.

Мы постояли молча. А что тут сказать.

— Вы все-таки извинитесь перед женщиной.

— Извольте. Мне не сложно.

Мы вернулись в купе, и поляк извинился.

Лариса поджала губы, на польские извинения ничего не ответила.

Подросток Сева сказал:

— Не надо нам вашего извинения. Обойдемся. Мы Украину освободим, а потом еще и в Польшу придем.

Ехали молча; скоро все задремали. Среди ночи вагон остановился, и поляк злорадно сказал, что поезд дальше не пойдет — объявили войну с Белоруссией.

— Как? С Белоруссией? — ахнула Лариса.

— А так. Русский мир чтобы построить. Выведут нас сейчас в поле и грохнут.

Однако поезд пошел дальше, медленно, толчками — но шел вперед. Потом объявили, что поезд прибывает в Минск.

— Вот как хорошо. Приехали мы, Севочка. Сейчас бабушка нас встретит. Радость какая, Севочка. Ты ведь рад, что к бабушке приехали? И драники свои любимые поешь. Со сметанкой.

Лариса застегнула чемодан, рукав желтой кофты остался снаружи. Она потащила чемодан по проходу; крупный подросток Всеволод шел за матерью, руки в карманах. Они не попрощались.

Мы остались с поляком вдвоем.

— Не все патриоты такие, — сказал я, — Мальчик просто глупый. А есть идейные, умные, страстные люди.

— Умные еще хуже. От большого ума нашу Польшу в крови топили, от ума и страсти.

— Вы про польское восстание? Про Суворова?

— А, что теперь вспоминать. Да мне, признаться, все равно. Утопили в крови, и ладно. Значит, так надо было. Какой я поляк? Я из Таганрога. Женился двадцать лет назад на полячке, варшавянином стал. Хотя развелись давно.

— Дети есть?

— Общих не было; у нее от первого брака двое — девчонка славная, а сын по карманам шарил. Не подружились. Разбежались мы с паночкой. Давно в Польше живу, можно сказать ополячился, сам паном стал.

— Скучаете по России?

Он пожал плечами.

— Жизнь прошла. Скучай — не скучай, лишних лет не добавят. Эту жизнь доношу, и ладно. Пойду в вагон-ресторан, соточку приму и покурю. А там уже и Варшава. Прощайте.

— Всего доброго.

Он ушел, а я стал смотреть в окно на белорусские, а потом и на польские степи. Потом поезд остановился, постояли пять минут в Варшаве. Потом вагон качнуло, опять пошли за окном одинаковые плоские пейзажи, пакгаузы и кирпичные пристанционные бараки, которые во всех странах мира одинаковые. До Берлина было еще шесть часов езды.

Я пожалел, что бросил курить.

Последняя скрепа

Политика последних лет заключается в одном — в желании отсрочить приход фашизма. Социалистический проект отменили, демократический провалился, никаких препятствий для наступления фашизма не осталось. Фашизм пытались локализовать — объявляли его наступление то в Ираке, то в Ливии, то на Украине. Дело не в том, какой из держав что именно на руку: все, так или иначе, делали вид, что существует точка, где появился фашизм, и там с ним надо бороться.

Но фашизм наступит везде.

Предотвратить его не смогут. Фашизм придет на плачах либерализма, по причине алчности и компрадорства, спровоцированный безответственным рынком.

Неверно думать, что либерализм — оппозиция фашизму. Либерализм — это ступень к фашизму, точно так же как демократия — ступень к олигархии, а олигархия — ступень к автократии. В тот момент, когда демократию поставили в зависимость от рынка, дальнейшее было предрешено.

Демократия живет взаимными обязательствами и ограничениями, то есть социальным договором. Рынок живет без границ и только победами, не щадя никого. Когда возник гибрид «демократический глобальный рынок», принцип демократического общественного договора умер. Появился класс олигархов, стоящих вне общества; неолиберализм превратился в колониализм (вспомните: в XIX веке либералы были антиколониалистами); население унизили и ограбили — объяснили грабеж демократическими принципами.

Отныне обман и грабеж связали с демократией, а отказаться от рынка как символа прогресса, доказать автономность от рынка демократия не смогла.

Превращение олигархата в автократию произошло закономерно — не раз описывалось в античной литературе: безудержным воровством народ подготовили к тиранической справедливости. Дальнейшее развивалось по известному в истории сценарию. Управлять массами отныне будет голос крови.

Собственно, национализм есть последняя скрепа разобщенного, раздавленного рынком народа.

Первый постулат фашизма — это национальная гордость. Национальная идентичность — это то, что рынок оставляет народу, то, что либерализм и колониализм не в силах отобрать. И национализм просыпается повсеместно, ставя равенство между собой и справедливостью. Требуется заплатить по счетам всем интернациональным доктринам, которые одурачили страну.

Национализм — идеология, к которой прибегают, разочаровавшись в прочих. Сначала национальную идеологию именуют патриотизмом. Граница между итальянским карбонарием, восстающим против Наполеона, и чернорубашечником Муссолини крайне условна. Эту границу пересекают по много раз в день: всякий чернорубашечник видит себя карбонарием, а всякий карбонарий, создав империю, становится чернорубашечником.

Второй постулат фашизма — единение народа с государством. Вслед за народной идеологией — национализмом — приходит понимание того, что народную идеологию следует защитить от внешнего врага. Отныне, не соглашаясь с политикой государства, ты будешь не согласен с народом, со всей нацией. Отныне государство — не аппарат чиновников, следящих за законом, но лидер народного сознания. Те, кто выступит против чиновного решения, станут пятой колонной и врагами самого народа. Единение воли миллионов людей с волей правителя — естественно: нация противостоит миру, нация — это военный лагерь, следует жить и в мирное время как на войне.

Третий постулат фашизма — традиция. Апеллировать будут только к былому величию. Фашизм — это всегда ретроспективная программа. Фашизм — это ретроимперия. Ничего нового фашизм не изобретает, пафос фашизма — в отмене прогресса. Так называемая консервативная революция готовилась в мире давно. Либерализм помогал ей всеми силами, растлевая население, нищетой и бесправием, готовя оправдание для консервативной революции.

Похоже, что сегодня консервативная революция победила повсеместно.

Четвертый постулат фашизма — неравенство. Фашистские государства — это армии, неравенство им свойственно, но армейское неравенство фашизм получает уже готовым — от рынка. Само неравенство создал не фашизм. Неравенство уже было создано олигархией и рыночной демократией. То, демократическое неравенство декорировали гражданскими свободами: его якобы можно было преодолеть.

В реальности бабка из Жулебина имела право на жизнь не больше мухи, а гипотетические возможности сравняться с менеджером «Газпрома» в привилегиях равнялись нулю. Но говорилось, что от голоса бабки зависит будущее в том числе и «Газпрома». Демократическая пропаганда более не действует. Но демократическое неравенство не отменят. Это неравенство просто закрепят конституционно, сделают легитимным и государственно оправданным. Повсеместно в той или иной форме произойдет отмена Юрьева дня и остальных пусть бумажных, но привилегий.

Фашизм — это конституционное неравенство, воплощается в твердой имперской иерархии.

Пятый постулат фашизма — его тотальность. Фашизм придет повсеместно; чистых стран не останется. Современная борьба российского государства с украинским национализмом или неолибералов с русским авторитаризмом на стороне авторитаризма американского не только нелепа, но и не соответствует задаче времени. Бороться следует с болезнью, а не с больным.

Впрочем, эпохе фашизма всегда свойственно обнаруживать болезнь в соседе. Ошибочно предполагать, будто консервативная революция победит в одной отдельно взятой стране.

Уже однажды так произошло: фашизм пришел обвально и повсеместно, на наших глазах этот массовый приход фашистской идеологии повторяется. США, Франция, Венгрия, Греция, Украина — каждая из стран разрабатывает свой инвариант фашизма, точь-в-точь как это и было прежде.

Однородного фашизма в истории нет. Поскольку фашизм — это ретроидеология, он опирается на традиции и культурные мифы своей страны, использует национальные ресурсы. Германский фашизм не был похож на итальянский или испанский; нет буквального сходства и сегодня. Но модель — общая. Многовариантным фашизм будет и сегодня.

Шестой постулат фашизма — язычество. Язычество не обязательно означает отмену отеческой религии; но это означает модификацию христианской религии, приспособление таковой под потребности почвенного сознания. Когда исчезают социальные идеологии — коммунистическая, демократическая, рыночная, — то их замещает идеология, так сказать, первичного характера. Требуется сохранить деление на чистых и нечистых, черно-белую картину мира.

Эту работу вместо устаревших идеологий выполняет языческая вера, возведенная в ранг научной дисциплины, — геополитика.

Вера фашистов ХХ века в геополитику воплотилась в изучении трудов Маккиндера и Хаусхофера; сегодняшние издания геополитики совершенно такого же качества.

Мир оказался в том самом пункте, где он был в тридцатые годы. Но надежд меньше.

Демократия дискредитирована рынком. Принципы либеральной демократии трудно противопоставить фашизму, потому что именно либеральная демократия сегодняшний фашизм и подготовила. Когда беглый олигарх собирает оппозицию автократии, это лишь усугубляет социальный парадокс.

Социализм уничтожен. Оппозиция фашизму, представленная Коммунистическим интернационалом, уже невозможна — не только потому, что Сталин уничтожил Коминтерн (Коминтерн собрался впоследствии собственными силами), но и потому, что принципы «человек человеку друг, товарищ и брат» и «пролетарии всех стран, соединяйтесь» уничтожены либерально-демократической идеологией. Противопоставить фашизму их нельзя.

Гуманистического искусства более нет. Образное, гуманистическое искусство было сознательно уничтожено западной цивилизацией в ходе либерально-рыночных реформ, его заменили гламурным авангардом.

Религия не занимает теперь в сознании современного европейского человека не только главного, но вообще никакого места. Борьба за права вытеснила всякие представления о долге, в том числе нравственном долге.

Фашизм прошлого века был побежден союзом демократии, социализма, гуманистического искусства и религии. Все компоненты этой победы были сознательно уничтожены. Сегодня противопоставить фашизму нечего.

Призрак Евразии

1

Закончился очередной «западный» период российской истории. Регулярные ученические годы в истории России нужны; это время перевооружения и накопления капитала. Потом следует война с Западом.

Вчера говорили про «общеевропейский дом»; писали о том, что Россия — европейская держава, и по недоразумению (татары и большевики) выпала из европейской истории. Сегодня очередная смена вех.

Россия развернулась к Азии, с западными иллюзиями покончено.

Смена идеологий произошла внезапно, готовилась давно. Поворот к Востоку огласил президент России; но президент высказал то, что волнует народ — довольно терпеть иго Запада.

Демократию западного образца не полюбили, а собственная «суверенная» демократия не прижилась; сегодня почти не скрывая, говорят о возвращении Российской империи и евразийстве — вместо западничества.

Демократия и либерализм — в том виде, в каком они были явлены в нашем Отечестве — оставили скверную память. То было время циничное: были распроданы недра России, конституционно принадлежащие всему народу, а вовсе не правительству и даже не государству. То было время, когда разрыв между бедняком и богачом сделался непреодолим. То было время, когда русский народ и русскую историю объявили неполноценными субстанциями, осмеяли прошлое. Было предложено считать, что российская история есть черновой набросок истории западной; следует перенимать навыки Запада, а для этого надо распродать свою страну. Логики в такой посылке нет, но следовало примириться с нищетой как бы в наказание за косность нации и зло, которое принес в мир коммунизм.

Бичуя коммунизм, принялись уничтожать все русское; русское воспринималось миром как условия возникновения коммунистической доктрины.

Провели операцию в три хода.

Во-первых, было декларировано, что национал-социализм есть ответ на коммунизм, что геноцид по расовому признаку есть ответ на геноцид по классовому признаку. С теоретической точки зрения это чепуха: Маркс никогда не призывал к физическому уничтожению капиталистов — торжество коммунизма вообще не связано с существованием капиталистов — но связано с тем, что рабочий класс отмирает, и люди становятся свободными. Но Маркса не читали. Эрнст Нольте, один из тех, кто внедрял теорию паритетного зла, отлично знал, что он говорит не о марксизме, но о практике сталинизма — но в дефиниции не вдавались. Уравняли коммунизм с фашизмом.

Во-вторых, создали теорию тоталитаризма, в которой уравняли Гитлера и Сталина; тираны похожи не более чем Македонский и Тамерлан, — но утвердили, что это личности и явления одного порядка. Вообще говоря, Восток и Запад не похожи ничем, процессы в Европе не схожи с процессами в Азии, да и вообще зло не однородно. Однако — сравнение утвердили.

В-третьих, указали, что при прочих равных, первопричина бед в Сталине и коммунизме, а Гитлера просто втянули. Таким образом, Россию признали виновной в бедствиях века.

Это был необходимый теоретический базис.

В дальнейшем, любое унижение России воспринималось как борьба с тоталитаризмом.

Только крайне наивный человек мог полагать, что ответа России не последует. Невозможно унижать нацию в течение четверти века, разграбить гигантскую страну, объявить о ее скором развале — и полагать, что страна не ответит никак.

Как выражался герой пушкинского «Выстрела»: «В шутку вы дали мне пощечину, в шутку прострелили на мне фуражку, в шутку сегодня дали по мне промах. Теперь и мне пришла охота пошутить».

Герой Пушкина не стал убивать обидчика, лишь показал свое мастерство, всадив пулю в пулю, и ушел. Россия на героя Пушкина нимало не похожа.

В отличие от пушкинского Сильвио, Россия — не романтический герой. Ответ воровскому либерализму оказался страшен. И — ровно по той же логике, по какой, уничтожая коммунизм, били по России, — произвели зеркальный ответ: отвергая либерализм — отвергли Запад.

2

Никакого либерализма в России, по сути, не было — это был азиатский либерализм, феодальный либерализм. Фронда Болотной площади на аболиционизм и на антиколониализм (а это классика либеральной мысли) похожа не была. Боролись за сословные привилегии, за то, чтобы судьба «креативного класса» была иной, нежели судьба простых людей, которых назвали «анчоусами». Классическая борьба баронов с абсолютизмом — выражалась сегодня в противопоставлении корпоративной морали — общей судьбе; в корпоративном мире и государство, и народ воспринимались как корпорации, причем не успешные корпорации. Государству предложили занять роль служебную по отношению к корпоративной морали, и народ понял, что и народу скоро предложат удалиться со сцены. Люди были не так уж далеки от истины: цитировали злополучное высказывание о том, что тридцать миллионов, не вписавшиеся в рынок, должны винить сами себя. Население заняло сторону абсолютизма, а обиженная Фронда баронов назвала население — «быдлом». Таким путем был создан исключительный ресурс народного гнева — его надо было однажды использовать.

По плечам дряблого либерализма всегда приходит тирания, процесс описан еще в античной философии: тиран протягивает руку народу поверх голов воров-олигархов, тиран говорит о славе Отечества, и народ рукоплещет: людей избавили от компрадорства. Корпоративные интеллигенты предали нард; капиталисты и служилая интеллигенция приняли участие в осмеянии отечественной истории — и теперь, поверх корпораций, отвергая мораль капитала, нация пожелала объединится вокруг лидера и дать бой миру наживы. Мир наживы — это чужая, навязанная нам извне история; жив в памяти мир общинной — бедной, но честной, как кажется сейчас, — социалистической жизни. Номенклатура, социализма, баре крепостного строя находятся (так кажется сегодня) в доверительных отношениях с народом — симфония власти и народа — это не подлость чужой корпоративной морали.

Впрочем, ничего не вернули; приватизацию не отменили, национализации недр не произошло; тирания никогда не отвергает завоевания олигархии — завоевания олигархии тирания просто присваивает. Как не было ничего у народа — так ничего и не будет; однако есть минутное торжество над обидчиком, есть катарсис единения. душевный подъем усилен тем, что народу дали понять, что централизованная власть готова объявить войну внешнему врагу — ради спасения его, народа, интересов. Народу сказали, как зовут общего врага, чего хочет враг, чему служит пятая колонна, вокруг какого знамени собираться.

Прозвучало название того, что народ защищает в войне — это Евразия. Слово значительное, величественное.

Иногда говорят «русский мир», но имеют в виду, по слову поэта, «русское море», которое шире собственно России, в нем сольются славянские ручьи. Это море великое, это Евразийское море — оно противостоит Атлантическому океану.

Русский мир, Евразия, Российская империя — эти выражения употребляют как взаимно заменимые. Некоторые усомнились: зачем сражаться за империю — ведь империя социальной справедливости не предполагает. Объяснили: сначала надо построить империю — а социальная справедливость приложится. Главное сегодня — отстоять Евразию.

Объяснили, в чем разница между Евразией и Атлантической цивилизацией.

Евразийская идея — это идея народной духовности, евразийская симфония противостоит материалистической цивилизации Атлантизма. Миссией евразийства является внедрение в мир соборности — это произойдет на том основании, что мир лежит во зле, а Евразия лежит в добре. Западную культуру (собственно, на это указывал еще славянофил Хомяков) «сгубило» римское наследие, аристократизм, государственность, основанная на насилии. Западная культура, некогда кичившаяся перед славянским миром, суть агрессивное скопище пороков. Европа сегодня являет зрелище жалкое — ее принято именовать Гейропа, подчеркивая приверженность нетрадиционной сексуальной ориентации; Европа умирает, ее историческая миссия завершена. Славянский же мир, являющийся центром Евразии, молод и здоров; он зиждется на примате нравственной свободы. Причиной нравственной свободы славянства (так считали славянофилы) являются национальные черты характера славян: миролюбие, восприимчивость к чужому, отзывчивость, способность к изменениям. Борьба начал неизбежна: история человечества, согласно концепции Хомякова, есть борьба полярных миров (Хомяков именовал силы «иранством» и кушитсвом», но в дальнейшем, разные идеологи, описывая ту же условную идеологему, подставляли иные термины общего характера— «борьба цивилизаций», «борьба этносов» и т. п).

Чем доказано миролюбие славян, и точно ли данное качество будет востребовано при захвате ими внешнего мира — это неизвестно. Данная истина из разряда тех, что постигаются через веру. Почему миролюбие и восприимчивость к чужому должны явиться основанием для вразумления чужих — это не прописано в сочинениях; впрочем, «восприимчивость к чужому» можно рассматривать с точки зрения восприимчивости к чужой территории. Точно ли Европа суть погубленная пороками земля, точно ли российская государственность нравственнее римской государственности — ничем не доказано. Во всяком случае, Хомякову было ясно, что Россия должна сыграть всемирно-историческую роль в деле обновления человечества. Благое пророчество было тем упоительные слушать, что в тот момент, когда оно произносилось, Россия роли освободителя не играла, а напротив — являла собой общество с неизжитым рабством (в отличие от всей Европы, которую Россия собиралась учить благу, крепостное право на тот момент в России еще существовало) и именовалась «мировым жандармом». Однако сознание того, что в будущем держава непременно облагодетельствует целый мир ободряло патриотов. Спасти мир путем его покорения и внедрить миролюбие путем завоеваний — здесь содержится противоречие; но противоречия не замечали. Вы не смотрите, что у нас деревни с голоду дохнут; завтра мы всех вокруг научим всемирной любви: «так любить, как любит наша кровь, никто из вас давно не любит»! Это великое: «завтра мы вас освободим от вас самих» легло в основу великого мистического учения.

Так, исцелив болезнь порока

Сознаньем, скорбью и стыдом,

Пред миром станешь ты высоко

В сиянье новом и святом! —

так пишет о грядущей России славянофил Алексей Хомяков о России. Произойдут ли внутренние перемены в России, об этом Хомяков не пишет. Не вполне понятно, состоится исцеление европейских пороков до того, как будут изжиты пороки российские, или же собственное здоровье врача не есть обязательное условие лечения. Вразумление греховного мира к покаянию — обычный мотив патриотической лирики:

Мы пришли, чтоб помочь вам раскаяться,

Рассчитаться за прошлый позор!

Принимай нас, Суоми-красавица,

В ожерелье прозрачных озер!

Так писал последователь Хомякова, советский поэт, описывая вторжение советских войск в Финляндию. «Исцелить болезнь порока» соседних цивилизаций, помочь сопредельным народам раскаяться в своем позорном бытии — вот историческая миссия России. Евразийство стало политическим продолжением славянофильства, евразийство стало новой российской идеологией — другой идеологии у России сегодня нет.

Оруэлл предсказывал бесконечную борьбу Евразии, Атлантиды и Истазии, заменившую всякую идеологию вообще: упрощенную картину мира рисуют, не утруждая себя деталями. Газеты «Известия», «Завтра» и «Лимонка», телевидение — сегодня эти средства информации убеждают, что мир находится в состоянии глобальной борьбы континентов.

Гражданам всегда предлагают абстрактную борьбу — чем лагеря условнее, тем легче манипулировать сознанием гражданина. Противные лагеря обозначают обобщенно: белые — красные; католики — протестанты; социалисты — капиталисты. Сегодня даже дремучему человеку понятно, что борьба с мятежной Украиной есть фрагмент великой битвы цивилизаций! Сегодня человек в первую очередь евразиеец, а потом уже — муж, отец, служащий, пенсионер, вкладчик банка и т. п. Обывателю может быть любопытно, за что именно ему предлагают умереть.

3

Пушечное мясо уверено, что мясорубка нужна в борьбе за идеалы.

«Фашизм» меньшей страны, проявленный по отношению к стране, вооруженной ядерным оружием, нелеп — но дают понять, что речь идет о борьбе с фашизмом нового типа. Идет битва с американской мировой гегемонией, которую сегодня именуют разновидностью фашизма. Сегодня «фашизм», «русофобия» — есть идеология большого атлантического образования, к которому Украина якобы примкнула. Тем самым, борьба идет с Украиной, но символизирует схватку России с миром Атлантизма. Поговорка «бей своих, чтобы чужие боялись» стала политической программой.

Ситуация интересна симбиозом прологов Первой и Второй мировых войн: речь идет о защите капиталистических расчетов — но империалистическая война выдается за борьбу мировоззрений. В реальности, идеалы владельцев концернов (американских, украинских и российских) — не различаются. Но Первая мировая война желает, чтобы в ее жадных причинах видели идейные причины Второй мировой. Говорится так, что Россию могут захватить — однако не поясняют, что сделают со страной, если страну захватят. Вероятно, порушат святыни и уничтожат язык — впрочем, культура уже разрушена собственными усилиями. Поскольку никаких планов по изведению русского населения не существует, то возможно, речь идет об экономическом рабстве, которое невозможно допустить. Однако основная масса населения России и без глобальной войны находится в экономическом рабстве — вероятно, речь должна идти о каком-то сверхрабстве, о такой диктатуре, которую рабочие Череповца еще не видали от своих нынешних хозяев. Это довольно невнятная угроза. Но в нее верят, евразийская идеология угрозу толкует подробно.

«Евразийство» стало рабочей идеологией будущей войны — и нарисовало дислокацию. Новый евразиец А. Дугин обозначил географические цели, он говорит о «цикле расширения границ, превышающих прежние максимальные пределы» Эти ритмы расширения границ «напоминают сердцебиение» «Каждое следующее расширение увеличивало общие размеры России. Дугин написал учебник «Обществоведения»: «Идея «большой России» это проекция в будущее объективного анализа прошлого русского народа и логики его истории».

Масштаб влияния новой России «должен превосходить границы влияния Советского Союза». Это «не ностальгия по прошлому, но взгляд в будущее». Когда укрепится вертикаль власти, расширятся границы, вот тогда русское «традиционное общество» в полной мере победит атлантическое «общество модерна». Это звучит несколько обобщенно — но прилагаются карты.

У обывателя существует уверенность в том, что ему предъявлен утилитарный аспект «евразийства» (расширение территорий, выход к теплым морям, и т. п.), а помимо практического, есть еще и теоретическое, философское евразийство, которое гражданину знать не обязательно, которое он не поймет по причине сложности идей, но которое все объясняет. Там, в этом сложном философском евразийстве разверзаются бездны скрытых истин и дух совершает восхождение в горные выси. Там рассказано про Логос и Эйдос, про традицию и теодицею, про феномены и ноумены; а гражданину в доступной форме излагают практическую суть вопроса — мол, укров надо мочить. И гражданин верит, что жрецы и политики сами оперируют высоким умственным евразийством, а до воинов доносят практические следствия. Есть, думает гражданин, великая философия евразийства, вот к ней-то, к истокам, мы сейчас и приникли. И, надо сказать, современные «евразийцы» это соображение в гражданах поддерживают, говоря о «посвященных», «жрецах и кшатриях» эзотерическом знании, примордиальных откровениях — произносится много загадочных слов, за которыми не стоит ровно ничего. И прежде всего — за этим нет никакого знания и философии.

Важно понять следующее: философия в принципе отрицает тайны. Когда вам говорят о каком-то тайном мистическом знании для посвященных, то будьте уверены — к философии это не имеет, и не может иметь ни малейшего отношения. Философия, по определению своих занятий, стремится мир понять, всякое явление стремится истолковать и объяснить, не стесняясь простых слов. Пафос философии — в понимании и в объяснении. Все, чем занимался Сократ — это устранение мистификаций и стереотипов суждений, требование понять, сравнить, найти точные определения сути вещей. Все, чем занимался Кант — это разумные доказательства моральных императивов; все, чем занимался Гегель — это разумное объяснение действительности. Область философии — все, что находится в пределах разума, и, хотя слово Эйдос и звучит загадочно, в этом понятии нет загадки: Эйдос — это всего лишь концентрация многих смыслов, это атом, который философия постоянно расщепляет, обсуждая и доказывая разумность или кажимость. Тайн философия не признает. Более того, тайн и мистики не признает и христианская религия.

Таинство — не есть тайна. Пафос Фомы Аквинского в том, чтобы утвердить знанием и пониманием душевную веру — вне осознания и понимания веры нет.

В силу сказанного никакой «философии евразийства» не существует. В основе евразийства лежит мистическое понимание действительности, данное пастве избранными, вмененное жрецами представление, у которого нет ни единой опоры — ни географической, ни социальной, ни исторической. И уж, разумеется, нет никакого категориального рассуждения.

Гуру современных евразийцев (в частности, евразийцев) — мистик Рене Геннон, ненавидевший системные концепции Западной цивилизации и говоривший о «примордиальных» знаниях, истинах, данных в откровениях, существовавших до академического знания. Разумеется — это к философии отношения не имеет.

Читатель должен был бы насторожиться, когда в списке литературы нового евразийства указывают Эволу, Парвулеску и Генона, когда значительно сообщают, что это «энигматичская, эзотерическая, конспирологическая, тайная и мистическая» область знаний. Но все такое — энигматическое и шифрованное — кажется на редкость умственным. А это совсем не так, прямо наоборот.

Что касается классического русского евразийства, возникшего в 20-ые годы, то это понятие идеологическое, никаких философских категориальных рассуждений в этой науке нет, да это и не наука совсем, книг научных по этой дисциплине тоже не существует.

Движение первых «евразийцев» было коротким, и помимо коротких сборников манифестов ничего создано не было. В то время возникало множество «интеллектуальных» объединений, выпускавших громокипящие декларации. Художница Наталья Гончарова, опубликовавшая манифест, в котором она «отряхает прах Запада с ног своих и устремляет взоры на Восток», как теоретик и мыслитель немногим уступает Трубецкому-сыну. Формальные «евразийцы» (Трубецкой, Флоровский и тп) опирались на философское и публицистическое наследие славянофилов — Хомякова, Данилевского, (отвергая, впрочем, общину и народничество), опирались на националистическую публицистику Достоевского, использовали риторику своей философских предшественников (как Н.Трубецкой — прямых родственников), и как бы присовокупляли философские страницы, написанные прежде — к своей публицистике. Любопытно то, что современная публицистика связывает с евразийством даже экумениста Владимира Соловьева, склонявшегося к католичеству, который евразийства вовсе не принимал. Можно бы говорить о евразийстве, как о религиозном течении, поскольку «евразийцы» в своих программах отвергали «системные философии» и обращались к мистическим идеалам русского пути, который явлен в провиденциальном выбора Православия. Но никаких теософских трактатов «евразийцами» вовсе не написано. В какой-то степени, «евразийство» это политическая утопия, рассказ о том, что религиозный путь развития общества, основанный не на разуме, но на интуитивном, приведет к решению социальных проблем, создаст особый путь страны. Разумеется, никаких социальных и экономических программ «евразийство» не имеет. Социализм и большевистскую революцию «евразийцы» ненавидели, катастрофу европейскую признавали, и даже катастрофичность истории обозначали как причину возникновения своего союза. Но никаких собственных программ не имели, несмотря на брутальность общих заявок.

Пафос евразийцев напоминает пафос Есенина, который начинает свою поэму словам «Не устрашуся гибели, ни копий ни стрел дождей, так говорил по Библии пророк Есенин Сергей!» После такого душераздирающего начала ждешь прозрений, указаний и рецептов бытия. Но их нет. Помимо грозно вступления, в поэме не сообщатся ничего — далее про тополя и березы. Так же и с евразийством.

Современный «евразиец» А. Дугин оправдал отсутствие экономических программ тем, что евразийство — это «идеократия», и «отказывается от претензии на выработку особой экономической ортодоксии». Вообще говоря, власть идей могла бы привести к возникновению хотя бы одной идеи экономического характера, но не привела. «Евразиец» объясняет, вот буквальные слова: «Экономика — средство, а не цель. Это предопределяет паразитизм евразийского учения применительно к экономической сфере». Так, собственно, поступали и монголы: сжигали лес и шли дальше — но в эпоху развитой цивилизации принцип паразитизма усложняется.

Планирование паразитического хозяйства евразийской цивилизации уживается с намерением захватить полмира, и намерением лечить от грехов другую половину мира. Все вместе это декларируется как духовная миссия Евразии. Вероятно, надо понимать так, что паразитическая модель будет занимать половину планеты, осуществлять идейное руководство, а греховная часть земного шара будет работать на просветленных правителей. Поскольку ни единого внятного плана у евразийства никогда не было, при современном состоянии хозяйства в России, можно утверждать, что экономических планов и не будет в будущем. Зато политические планы есть — это грандиозные намерения; населению за воплощение этих намерений предлагают отдать жизнь.

Каким образом конкретные социально-экономо-хозяйственные планы могли бы появиться у Евразии, если Евразии в природе совершенно нет? Такой земли попросту нет, это мистическая гипотеза — вычленить и обособить политически земли, которые не связаны общей религией, экономикой и культурой. Николай Трубецкой (лингвист по образованию) пытался провести опыты по выработке некоего универсального языка на базе тюркского — но и этого, разумеется, не получилось. Что касается мусульмано-христианско-буддистской религии, синтетической азиато-европейской культуры, то такое химерическое образование является полной галиматьей. Евразия — утопия (и безумная метафора В.Цимбурского «Остров Россия» указывает утопический адрес), однако в отличие от Мора, создателя острова Утопия, авторы проекта «Евразия» (или «Остров Россия») не интересовались, как именно будут евразийцы добывать хлеб насущный. Возможно ли сочетание азиатского и европейского производства? Это слишком далеко и смутно. Вероятнее всего, евразийцы станут продавать нефть, но кому нефть продавать, когда весь мир будет покорен?

Поразительно, что аппетиты Евразия обозначает до того (и вместо того), как решает, что она на завоеванных площадях станет делать. Организовать игорную зону — это лишь звучит вопиюще вульгарно, ничего иного в принципе быть не может.

В ходе сегодняшнего, очередного вразумления Украины российский писатель-патриот Проханов восклицает: «в Новороссии образуется новое общество, свободное», и т. п. (Одновременно он выражает желание поднести кринку парного молока солдату, присоединяющему Украину, дабы воин «испил млечной свежести»). Разумеется, никакого нового общества, нового хозяйства построить нельзя. Рабочий Украины перейдет в подчинение олигархам Москвы, и рабочему объяснят, что быть холопом русского барина почетно, а быть холопом украинского — дурно. Будет тот же старый, единственно возможный на безмерной территории «Евразии» экстенсивный феодализм. Поскольку Россия как черт ладана боится федерализации, то борьба всегда идет за устранение мятежей, подавление вольных бояр, приближение бояр послушных, создание системы подчиненных феодов. Прибирание земель под руку одного царя и есть история страны, другой истории нет. Мы помним из прошлого не законы (их всякий правитель меняет и никто не соблюдает), не конституцию (которая переписывается и трактуется как угодно), не морального человека, идущего поперек царской воли, — мы помним лишь геройство, выраженное в присоединении новых и новых земель. Царь понятия не имеет, что делать с территорией, богатой, но вялой — и на протяжении всей истории России экономическое бессилие нуждается в новых территориальных присоединениях, дабы иллюзия роста, хоть бы лишь физического, сохранялась. Безмерно разбухшее пространство обязано жить централизованным, но приказ, исходящий из центра, никогда не доходит до окраин, и нет мысли, объединяющей это пространство — и уже не будет. И когда произойдет по желанию писателя-патриота и «желто-черная ленточка победы опояшет земной шар», это будет лишь означать, что земной шар умер.

Определить размер выдуманной Евразии нельзя — поскольку ее в природе нет.

Иногда сообщают, что Евразия — это, попросту, сама Россия; это самоназвание России, вроде как Альбион у Англии. Но чаще говорится, что Евразия — это то неохватное, что возникнет, когда Россия присоединит к своей невероятной территории еще и прочие земли. Размеров державы, сколь велики бы ни были сегодня, пока не хватает, но если захватить проливы Босфор и Дарданеллы, и т. п., вот тогда воцарится Евразия. А дальше? Что дальше-то будет? — может спросить растерянный обыватель. Захватим все, а потом? Дальше, судя по всему, наступит просветление и братская любовь.

Генеральный евразийский план развития любопытно сравнить с текущей ситуацией в Донецке. Признано, что самопровозглашенная республика является форпостом евразийства в битве против «атлантизма», однако сказать, за что сражается отдельный боец — невозможно. За Евразию, но за какой именно социальный строй? Часть ополченцев прокламирует социализм и национализацию предприятий; лидер вооруженных сил исповедует белогвардейские идеалы и говорит о Российской империи; премьер-министр считает себя евразийцем, а успевший прославиться боец Бабай мечтает о создании казачьего автономного государства. В какой мере чаяния рабочих совпадают с имперской концепцией, ответить просто: ни в какой. Все вместе это и есть «евразийство»: смысловая каша.

4

История «классического» русского евразийства простая и короткая: после невнятных деклараций место русского евразийства на исторической арене заняло ясное евразийство германское — и тем русское евразийство и закончилось. «Heartland» (Серединная земля) воспетая Мак Киндером, была апроприирована Хаусхофером и Гитлером, и евразийские концепции русских смотрелись на этом фоне и дилетантскими и несвоевременными. Н. Трубецкой мечтал эмигрировать из Европы в Соединенные Штаты (к атлантистам хотел, добавим саркастически), но не успел уехать, умер.

Евразийство германского издания — было разгромлено вместе с гитлеровской Германией; спустя годы евразийство воскресло вместе с нео-фашизмом, воскресло вместе с так называемой «консервативной революцией», возникло вновь, как альтернатива коммунизму и одновременно — альтернатива американскому финансовому капитализму. «Консервативную революцию» — романтизировали, к консервативной революции обращались от романтического желания противостоять «цивилизации потребления», некоторым представлялось это сопротивлением тоталитаризму.

Фашистами стали многие «модные» люди — рок музыканты и литераторы, политические журналисты и те, кто именовал себя философами — это был такой романтический фашизм, отрицание системности и насилия капитализма.

Anarchists and fascists got the city

Orders new!

Anarchists and fashists, young and pretty

Marching avenue!

(Анархисты и фашисты взяли город —

Порядки новые!

Анархисты и фашисты, юные и прекрасные,

Маршируют по проспекту!)

Это написано Э. Лимоновым в эмиграции: писатель, наблюдая гнилой рынок буржуазии, мечтает об обновлении общества. И это обновление, практически всегда, романтики связывают с фашизмом. Но боролись не только с буржуазностью, неприятна системность Запада, в которой не остается места удалому напору «молодого этноса». Здесь оказался востребованным этногенез Гумилева, и несмотря на огрехи теории (так спад «пассионарности» британского этноса приходится на правление Елизаветы), приняли как данность то, что этнос Евразии моложе. Почему так — не вполне понятно; однако, условились считать так. Любые обобщения всегда грешат — как «атлантические», так и оппозиционные им. Неприязнь вызывала книга Толкиена «Властелин колец», в которой мифологически системно было показано, как гуманный цивилизованный Запад обуздывает варварский Восток — и реакция закономерна:

Помнишь, брат, как давили эльфийскую мразь?

Как бежали на запад их гнусные орды?

Мы месили гондорскую грязь,

Чтобы ярче сиял белокаменный Мордор! —

это пишет литератор Елизаров; сегодня приятнее назваться орком, нежели эльфом — коль скоро эльфы представляют Запад, а орков и Мордор ограбили и унизили.

И сбылось по желанию поэта — стали орками, ждущими реванша за четверть века унижений.

Во время Веймарской республики — министр Германии Ратенау воскликнул: «Германию поместили в сумасшедший дом, и она сошла с ума». А с ума сходят все одинаково.

Казалось бы пустяк: ну, не согласен человек с политикой правительства. Но сегодня политика правительства приравнена к воле народа — и оппозиционер стал врагом народа. И прозвучало «пятая колонна»! И патриотические домохозяйки поверили, что певец Макаревич их враг, это из-за него жизнь не сложилась, это поэт Быков не дает расцвесть России! со страниц газеты Завтра взывают: «Государь, где твоя опричнина?» и люди построяют это — и не краснеют. И молят царя: Батюшка, не томи, начни войну! Долго ли унижаться в преклонении перед Западом?

Молодость, здоровый фашизм, братство сильных, есть что-то невыразимо прекрасное в марширующих батальонах. Если вдуматься, что ждало бритоголовых мальчиков в мирное время? — бессмысленное корпоративное существование. Офисный планктон пустили на пушечное мясо — чем худо? Лучше погибнуть в кратере евразийского вулкана, чем киснуть, подсчитывая чужую маржу! Не вполне ясно, что будет потом, когда закончится романтическая сага и начнутся евразийские будни — неужто возвращаться в офисы?

В те романтическо-фашистские годы возвращения евразийского проекта молодой еще А.Дунин стал издавать журнал «Элементы», в котором впервые (для тех лет революционно) заговорил в положительных тонах о Гитлере, объясняя его евразийский — антиатлантический! — план. В журнале «Элементы» публиковали любопытные прогитлеровские тексты (как например, беседу с Гитлером бельгийского лидера фашизма Леона Дегреля, в которой Гитлер был подан как «последний древний грек», борец за античную европейскую цивилизацию. Пафос борьбы с Атлантизмом за Евразию — вот что составило суть новейшего евразийства. Христианская риторика первых евразийцев (Трубецкого и шире — Трубецких) была незаметно заменена на таинственную, мистическую, энигматическую терминологию — о, посвященные поймут! Есть сверхзнание!; журнал «Элементы» уже самим своим названием вызывал к язычеству: элементы — то есть, стихии — никак не относятся к христианской проблематике, это антихристианство. На страницах «Элементов» говорилось о «примордиальном» знании, о тайных откровениях, о браминах нового евразийства, о посвященных и о мистическом духе, который противостоит корысти Атлантической прагматичной цивилизации.

Первоначальное евразийство возникло как христианский поиск, новейшее евразийство — тоска по языческому. Новые языческие евразийцы анализировали причины того, почему евразийский проект в середине века не состоялся. Пришли к выводу, что фундаментальной ошибкой была ссора русского евразийства — и германского евразийства.

И на этом этапе российское консервативное движение стало принципиально сотрудничать с европейским фашизмом — как в лице неофашистов, так и в лице правых националистических партий. В самых первых номерах «Элементов» публиковали интервью с с Ле Пеном, с Аленом Бенуа, на этом отнюдь не остановились. Когда недавно было выражено пожелание вернуться к духу пакта Молотова-Риббентропа в противостоянии экспансии «атлантистов», это уже не удивило.

В современной евразийской «борьбе с фашизмом» первые ряды занимают Дугин, Проханов и Лимонов — но важно и то, что рядом с ними стоят Молотов с Риббентропом.

5

Евразия — не константная величина — это развивающаяся субстанция, ее развитие поглощает соседние земли; процесс захватов и есть возможность существования. Собственно, это военный план. Иной Евразии помимо военной в реальности быть не может.

Китайцы — представляют Восток, англичане — воплощают Запад; французы — европейцы, таджики — азиаты; а евразийцы — это кто такие? Если бы «евразийцев определяли по принадлежности сразу к двум областям мира, к Азии и Европе — то евразийцами были бы русские, казахи и турки. Но проблема в том, что евразийцы турок не жалуют. Российское «евразийство» обозначало своей целью завоевание Стамбула (см. Достоевский: «Константинополь должен быть наш»), и альянса с Турцией не предусматривалось. Ничто условное пространство Евразии не объединяет, ни обычаи, ни религии, ни ремесла.»Евразиец» — существо мифическое, нечто наподобие русалки. Такого человека, носителя евразийской культуры, — в природе нет.

Есть Россия — особенное образование, служащее, по слову Блока «щитом» между Востоком и Западом. Есть гигантская таможенная зона, в которой западные законы конвертируются в восточный характер власти. Девять десятых (точнее: четырнадцать пятнадцатых) России находится в Азии и лишь столица страны располагается на самом краю восточной Европы. Россия, в сущности, азиатская страна — однако хочется это оспорить.

Трагическая российская история дает основания говорить о России как о великой, небывалой, ни на что не похожей земле. Россия трижды спасала западный мир, трижды в ее просторах тонули завоеватели — ценой русской крови Запад трижды спасался. Россия — великая страна, но русским постоянно кажется, что окружающие мало знают об их великом величии. И это правда — гигантское тело России представляет постоянный интерес для алчного Запада. Такова уж особенность Российской истории и географии, что федерализма страна позволить себе не может, а управлять дальними своими частями не может также.

Это противоречивая судьба. Несколько раз случалось так, что именно Россия возглавляла прочие народы — так произошло и в 1812 и в 1917ом году — и миссия России была освободительной. Но по горькой исторической иронии эта миссия сменилась жандармской службой, и освободитель стал вертухаем. Вечное противоречие — вертухай-освободитель, святой жандарм — это и есть Евразия.

Миф, трактующий двуприродность России как знак избранности — один из самых тяжелых в истории. Появились рассуждения о русском «всечеловеке», соединившем культуры мира, которому внятен «и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений», но который всегда может повернуться к Западу «своею азиатской рожей».

Культурно-исторический шантаж (признайте нас европейцами, не то станем азиатами) возник задолго до аргумента газовой трубы. Следует допустить, что «всечеловек» не разобрался в галльском смысле, коль скоро критерием правоты приводит наличие азиатской рожи — но этим вопросом ни Блок, ни Газпром не задавались.

Душевная страсть имеется, дикая обиженная страсть и есть субститут мысли. Мысль одна, ее повторяют, заговаривая разрушенную экономику и народные беды: мы, евразийцы, придем и научим обветшавшую Европу духовности. Духовность, забытая и растраченная развращенной Европой, сохранилась в евразийских степях; теперь мы, евразийцы станем новыми учителями человечества. Мы же освободители, когда мы не вертухаи! Это столь же величественно невнятно, как черный квадрат — да и вообще, «Черный квадрат» Малевича есть наиболее точное изображение евразийской концепции.

По отношению к российскому обществу, к его реальной культуре, евразийство играет разрушительную роль. По мере внедрения идеологии евразийства и проникновению геополитики в церковную риторику, русское Православие склоняется в сторону национальной религии — что противоречит замыслу Православия. Быть протестантской и националистической Православная церковь не собиралась, но союз с евразийством выбора не оставляет. В сущности, Достоевский сыграл в России роль Лютера, национализировав христианскую мысль предельно. Его милитаристические «Дневники писателя» как «Боевые проповеди против турок» Лютера — не являются примером морали, но призваны учить морали. В государственной политике евразийская концепция стремительно эволюционирует в «русский фашизм», о котором предупреждали и Бердяев, и Лихачев, и Соловьев. Русские люди самонадеянно кичатся тем, что однажды они разбили фашизм, а потому у них есть прививка от фашизма. Это совсем не так. Фашизм образуется из реваншизма, из тоски по империи, из единения нации и правителя, из единства народа, достигнутого травлей несогласных. А главное — из мистической миссии. Именно мистическая миссия нации, ее энигма и ее «примордиальное» предназначение — и есть условие возникновения фашизма.

Все вышеперечисленные упреки воспринимаются евразийским пропагандистом болезненно. Природа обиды сформирована завистью. Чем они лучше? Боль евразийцев — это предъявления претензий странам, которым посчастливилось быть полноценным Западом, кои образуют «клуб избранных». Почему им можно, а нам отказано? Вот Англия чего делает, и ничего, с рук колониализм сходит! Америка бомбит — и мы желаем что-нибудь разбомбить. Детские обиды в неокрепших душах сатрапов приводят к беде.

Так возник термин «русофобия», описывающий чувства «евразийца», который подозревает, что его не принимают всерьез. Он может повернуться к Западу азиатской рожей, захватить пол-Европы, напугать ракетами, а его все равно числят дикарем и дураком. И обидно будет всегда — потому что романтическая концепция евразийства не соответствует истории; битвы меж цивилизациями нет.

Дело в том, что Атлантическая цивилизация существует (это очень условный термин «атлантическая цивилизация» — надо бы говорить о культуре стран христианского круга), но вот Евразийской цивилизации не существует вообще. Нет такой цивилизации. Россия есть, а Евразии нет, и евразийской цивилизации нет.

Венедикт Ерофеев описал переживания героя в привокзальном ресторане. Глядя в меню, Веничка обнаружил, что имеется блюдо «вымя», однако напитка «херес» не подают. И он возмутился: Вымя, значит, есть? А хереса нету?!

Официант ответил: Да. Вымя — есть. А хересу — нету.

Дело обстоит именно так, хотя это оскорбительно. Атлантическая цивилизация есть. Евразийской цивилизации нет. По этой досадной причине — бой между ними невозможен.

Можно разбомбить полмира и занять Константинополь и Нью-Йорк. Однако совершенно непонятно, что делать на разбомбленных пустырях — какого рода любовью их напитать.

И возникает существенный вопрос: если проект всеохватной любви имеется, то почему бы не начать деятельность евразийства прямо с любви, употребив ее для начала по отношению к соседним хотя бы народам?

На вопрос Владимира Соловьева «Россия Ксеркса иль Христа?» — евразийство изобрело поразительный ответ, утверждая образ сатрапа с профетическими амбициями, не то базилевса, не то держиморду, не то спасителя человечества. Хочется сильной руки, но одновременно хочется верить в то, что рука с кнутом — святая. Эта политическая горгулья недолговечна — государство в современном мире можно строить лишь на основании равенства, демократии и соблюдения международного права. Любые амбиции передела мира, геополитические мантры и фашистские фантазии могут победить на время — но безусловно будут уничтожены историей.

Либерализм и демократия были истолкованы криво и косо, они развратили общество, создали почву для имперских фантазий — однако, когда приходит беда, никакого иного решения у истории нет и не будет. Только демократией, либерализмом с тем христианством в котором нет ни эллина, ни иудея — и будет преодолен националистический морок.

Украина — модель России

1

Полуофициальная, но принятая сегодня повсеместно риторика сводится к тому, что русские и украинцы — это единый народ, и данным фактом обосновано природное право России решать судьбу соседней страны. Если принять аргумент «единого народа», то надо согласиться и с тем, что беды и проблемы одной части народа являются родовыми, присущими всему народу в целом.

Этот следующий шаг в рассуждении необходим, чтобы понять неизбежность происходящего.

Результатом в международной политике является обособление России от внешнего мира, отмена иллюзии общеевропейского дома. Вчера еще горячо отстаивали идею, будто Россия есть часть европейской цивилизации, просто неуспешная, замедлившая развитие, отброшенная от Просвещения татарами и большевиками. Сегодня этот тезис уже не вспоминают. Россия демонстрирует свою самостоятельность: она представляет отдельную цивилизацию и в другую цивилизацию входить не намерена.

Для такого утверждения, безусловно, имеются основания. Поскольку единой цивилизации человечество еще не произвело и тот процесс, который Кант называл «эволюция справедливости», очевидным образом буксует, сегодня приходится исходить из исторической реальности, из традиций и культурных алгоритмов, присущих разным странам.

В исторической реальности разными культурами производятся разные общественные модели: то, что на огромном евразийском пространстве, где протекала история, не схожая с европейской, возникло особое общество, — естественно.

Арнольд Тойнби употребляет термин «православная цивилизация»; противоречия этой цивилизации, говоря словами Гердера, заключаются в близости к немцам, в то время как тылы открыты для влияния Востока. О двойственной природе российской культуры говорено довольно, отрицать таковую нелепо. Напротив, любое рассуждение надлежит строить исходя из этой особенной двойственной природы. Эта цивилизация и желания имеет противоречивые.

2

Революция на Украине ненастоящая: у революции нет лидера, вы видали такие революции? В Венесуэле — Чавес, на Кубе — Кастро, а кто представляет идеи украинской революции? Яценюк? Кличко? Какая программа у революции? Есть ли социальная, международная, экономическая политика?

Если есть, то почему допустили отождествление восстания с бандеровским движением? Ведь просто опровергнуть! Но не опровергают. Какова цель восстания? Примкнуть к Европе? Но разве национализм — ценность, которую исповедуют в Европе? В чем именно содержится самостийность Украины — где пример ее собственной воли?

Говорили, что восстание началось с требований справедливости; это вообще революционному сознанию присуще: Робеспьера называли «Неподкупный». Кто не подкупен среди киевских руководителей? Тимошенко? Рассказывают, что Янукович не чист на руку, — а кто чист? Революция должна образовать политический класс. Украинские олигархи, они же губернаторы, — это и есть новый политический класс Украины?

Начинаешь защищать идею восстания, а защитить нечего: дым, абстракция. Это муляж революции, выглядит муляж как настоящая революция, слова говорят с пафосом, но перед нами имитация.

Теперь разверните это рассуждение, примените его же — к России. Кто именно из революционных деятелей России последних тридцати лет является примером для подражания и моральным авторитетом? Гайдар? Чубайс? Горбачев? Революционные требования справедливости и отсутствия привилегий, звучавшие из уст Ельцина в первых актах российской драмы, завершились пактом, требующим личной неприкосновенности его клану, столь тесно переплетенному с кланом олигарха Березовского, что уже непонятно, кто кого на что подвиг.

Каков политический класс в России, если практически все депутаты и сенаторы являются миллионерами и миллиардерами? Если целью российской перестройки было вхождение в сонм европейских народов на основании правил европейской цивилизации, то как объяснить презрение к собственному населению и собственной истории, демонстративно явленной русскими либералами. Завоевания европейского Просвещения — прежде всего в уважении к народу, тому народу, который, согласно Мишле, должен быть учтен в первую очередь. Но именно эта масса и была принесена в жертву.

Сегодня, глядя на пренебрежение к бедам русскоязычного населения на Украине, Россия запоздало реагирует на то, что она сделала с собственным русскоязычным населением.

Отменить преподавание русского языка на Украине — плохо; однако ничуть не лучше расправиться с образованием внутри самой России. Скверно не знать русский язык — но если счесть количество малограмотных сегодня по сравнению с временами советской власти, то окажется, что ущерб, нанесенный временным правительством Украины, смехотворен. И когда борются с диверсией, учиненной против русской культуры на Украине, — борются с тем вредом, что причинили русской культуре в России. Украина — просто зеркало.

3

Украина, как всякая малая страна, помещенная внутрь большой страны, являет собой попросту модель большого организма. Сегодня принято утверждение, что Украиной управляет «хунта»; вообще говоря — хунта есть собрание военных, узурпировавших власть армейской силой; греческая хунта или чилийская хунта — наглядные тому примеры.

Конечно, можно термин толковать расширительно, но по отношению к явным штатским этот термин звучит уморительно. Однако если злонамеренный человек применит его по отношению к России, где во власти много генералов и полковников, то станет не до смеха.

Это лишь пример терминологический, но Украина представляет нам наглядно те самые процессы и явления, которые в куда большем масштабе представлены в России.

Украина так и не смогла решить, куда она, собственно, хочет податься — в Европу, которая так манит правами, или назад, в Россию, где есть преимущества общинных договоров. Но разве сама Россия за тридцать лет демонстрировала единую волю в вопросе выбора пути?

Эта нерешительность — типично русская проблема, точнее — проблема не народа России, но русского крепостника, который не хочет расставаться с преимуществами крепостного хозяйства, но досуг предпочитает проводить на Западе, в атмосфере равенства с другими богачами.

Сознание русского барина не может допустить, что у его западного приятеля, такого же, как он, богача, вообще нет рабов — русский крепостник считает, что его западный партнер лукавит: есть же африканские колонии, есть латиноамериканские гешефты, вот Ирак разбомбили, Югославию расчленили — у тебя, братец, у самого грехов хватает. Поиск грехов западного богача составляет основу политики русского барина — некоторое неудобство состоит в том, что западный богач грабит дальние страны, а русскому богачу приходится вразумлять свою собственную страну; эту техническую помеху отметил еще Данилевский.

Этот мыслитель, крайне популярный сегодня, сетовал: а кого нам прикажете колонизировать? Чуть что — кричат: не трогайте горцев, этих паладинов свободы!

Ситуация действительно непростая, и за тридцать лет нового решения она не обрела: и равенства нет, и внешних колоний нет, а внутренней колонией может являться только собственный народ; и что с этим прикажете делать?

Приходится говорить одновременно, что украинцы и русские — единый народ и что украинские проблемы русскими не являются, а так не бывает.

4

Сегодня считается, что Беловежские соглашения — недоразумение; и если принять это рассуждение, то никакого украинского государства нет, есть смута в братской стране, вдохновляемая извне.

Над армией Украины смеются: разве это армия; и политиков на Украине нет — только марионетки. Украина — заложница глобальной распри; в моде геополитика, говорят о противоречиях Атлантической цивилизации и Евразии. Но если противник ясен и этот противник не Украина — почему же не воевать с реальным врагом? Решать распрю с большим противником избиением младшего брата — занятие малопочтенное. Бей своих, чтобы чужие боялись, — это логика русского крепостничества, и от нее никуда не убежать.

Точно так же обстоит и с проблемой украинского фашизма. Лозунги так называемого «Правого сектора» — националистические, имя Степана Бандеры — нарицательное. Но ни премьер-министр Украины, ни президент не исповедуют фашистской программы; подавляющая масса населения — тем более; «Правый сектор», сколь бы ни был он ужасен, не представляет всю страну. Применен прием отождествления, согласно которому сегодняшние экстремисты, последователи Бандеры (мифологического сегодня персонажа), оказываются виновными в Волынской резне и в сотрудничестве с Гитлером.

Но теперь поверните это же рассуждение — по отношению к России. Сегодня в России многие граждане с пониманием относятся к роли Сталина, победившего в войне. Однако обвинить современного сталиниста в создании лагерей на Магадане было бы неточным.

Поэтому когда поперек карты Украины рисуют свастику, то этот жест имеет скорее декоративный, театральный характер. Обобщениями такого рода добиваются головокружительного эффекта: русские патриоты верят, что вступили в бой с гитлеровцами, а украинские патриоты полагают, что противостоят вертухаям из ГУЛАГа. И то и другое — эффект театральной постановки; сколь бы ни были страшны проявления сегодняшнего национализма, они не идентичны гитлеровскому нацизму.

Но стоит сказать, что исторический генезис важен для трактовки сегодняшнего дня — и тогда в рассуждение неизбежно будет включен и голодомор, и переселение крымских татар из Крыма.

Увы, воссоздать малыми средствами атмосферу великой войны невозможно; разворошить весь исторический муравейник страшно, а использовать локальную декорацию трудно. Достигнут пафос Второй мировой войны в конфликте с теми, кого в первых строках определили как часть собственного народа; хорошо ли это?

5

Но и этим не исчерпывается проблема малой модели общества — внутри общества большого. Национализм — это зараза: единожды возникнув, национализм распространяется как вирус, и вот уже те, кто недоволен проявлением национализма в украинцах, именуют последних «украми» и «еврохохлами», и это еще самые мягкие из эпитетов.

Сегодня принято рассуждение, будто фашизм украинский — это данность, а фашизма великорусского не может быть по определению. Это рассуждение оптимистично, поскольку нет практически нации, избежавшей фашизма. Странность сегодняшней ситуации в том, что ряды русских борцов с украинским фашизмом возглавляют Лимонов, Дугин и представители газеты «Завтра», и ассоциировать антифашизм с ними невозможно.

6

Но и это еще не все, эффект отражений достигает кульминации, когда речь заходит о социализме и общественном договоре. Восстания юго-востока Украины, возникшие стихийно, Россией одобрены; поддержан их социалистический аспект. Во многих изданиях сегодня говорят о пересмотре грабительской приватизации, о самосознании рабочих, о свержении режима украинских олигархов.

Здесь возникает странная ситуация: данные социалистические протесты не могут вылиться в реальную социалистическую действительность, поскольку присоединение к капиталистической России сулит рабочим просто смену хозяина, и только. Происходит квазисоциалистическая революция, на юго-востоке Украины явлен своего рода колониальный социализм, встроенный в капиталистическое имперское общество. Никто не отменил капиталистического характера производства, более того, госмонополии собираемой империи представляют таковое еще ярче, нежели отдельные олигархи.

Прозвучало утверждение, что, собирая империю, Россия тем самым как бы готовит эту империю к качественным переменам: один из журналистов высказал мнение, что, собрав империю, ее потом сделают социалистической. Это, пожалуй, самое безумное заявление последних месяцев, поскольку идея империи и идея социализма в корне противоречат друг другу — однажды противоречие привело к краху Советский Союз.

В связи с планом собирания земель интересно спросить: какой замышляется Российская империя сегодня? Это любопытство праздным назвать никак нельзя.

Поскольку Запад переживает кризис демократии и либеральные ценности пошатнулись очевидным образом; поскольку глобального рынка не получилось; поскольку общая валюта под угрозой; поскольку обозначен ощутимый раскол мира и единая цивилизация отвергнута — исходя из всего перечисленного надо бы знать: какую именно империю мы собираемся строить? Социалистическую? Капиталистическую?

Звучали слова «православная империя», но термин ничего не объясняет; это заклинание. Сказать, как это заявил один пылкий журналист, что сегодняшняя идеология — это геополитика, все равно что сказать, что целью поездки является вращение колес.

7

Беда малого государства Украина, которая не может решить — капиталистическая она или социалистическая, республиканская или олигархическая, демократическая или авторитарная, есть зеркало русской проблемы. Ответа на эти вопросы нет в самой России.

В ходе украинской кампании, в связи с антифашисткой риторикой, театрально преувеличенной, возникли термины «пятая колонна» и «национал-предатели». Эти термины, помимо того что воскрешают времена Сталина, остаются крайне смутными.

Чтобы нечто предавать, надо знать, что именно ты предаешь. Крайне затруднительно предать планы своего Отечества, если ты с таковыми не знаком.

Поскольку непонятно, какую империю мы строим, то непонятно, кто именно согласен с планом строительства, а кто — нет. В целях уточнения термина «пятая колонна» необходимо понять, чем занимается государство, которому данная пятая колонна вредит.

Но этого не знает никто — ни на Украине, ни в России. Население воодушевлено идеей собирания земель; звучат слова «Россия встает в колен», связанные с тем, что Россия увеличивает свое жизненное пространство (надо сказать, и без того немаленькое).

Все понимают, что речь идет о собирании того пространства, которое некогда называлось Российской империей. Теперь, кстати, и сказано, что эта заново собранная империя будет противостоять Западу, а вовсе не вольется в него. И в этом нет ничего дурного: у всякой цивилизации есть основания строить собственную жизнь по собственным законам. Но только пока неясно, что же именно будут строить. До какой степени экстенсивное развитие подменяет интенсивное?

Планов нет — и в этом совсем не вина украинской стороны.

8

Очевидным образом, борясь за сплочение нации, следует озаботиться ее нравственным здоровьем.

Войны часто укрепляли самосознание, люди делались отважнее и нравственнее. Бывали и обратные примеры, когда нечетко поставленные цели ссорили людей понапрасну и не приводили к нравственному здоровью.

Бедственное положение Украины очевидно. Смута на Украине — очевидна. Но это отражение общей российской невнятицы.

За тридцать лет существования неолиберальной доктрины не сделано ничего для свободы и прав народа, но лишь подготовлена почва для прихода любого авторитарного правления — как это видно на украинском примере.

Почва подготовлена многолетним унижением людей. Грабежом страны, оплевыванием собственной истории — и закономерно, что ответом на это становится национализм: как украинский, так и русский. На малой украинской модели виден общий закономерный процесс. Этот процесс хрестоматиен, мир проживал его не раз: на плечах дряблого, бездарного либерализма, жадного и глухого к чужой беде — приходит авторитарное правление. Это правление будет естественным образом опираться на обиженный народ, иного и ждать не приходится.

Вам не нравится то, что происходит в Киеве? Позвольте, разве не звучало утверждение, что мы — единый народ, отдельная от Запада цивилизация? Или кто-то полагает, что процессы, объективно происходящие в одной отдельно взятой цивилизации, по-разному касаются регионов этой цивилизации? Так думать отрадно, но наивно.

То, что происходит, — внутренний конфликт православной цивилизации — относится к разряду самоедства; возможно, сторонний наблюдатель применит и более обидное определение: самоубийство.

Но говорить так не хочется. Хочется думать, что мы входим в новый этап жизни своей отдельной цивилизации.

И впрямь, верить в современном мире не во что: только вера в мистическое слово «цивилизация» еще и осталась. Рядовому гражданину планеты дают понять, что он (хочет того гражданин или нет) является представителем или одной цивилизации — или другой. Это уже потом — он муж, отец, пролетарий, христианин, поэт и пенсионер. Но определяет его жизнь то, что он — представитель цивилизации (Атлантической или Российской — тут варианты сужаются до оруэловских Истазия, Евразия, Океания). Прочие деления отступили в сторону.

Сегодня гражданин уверен, что вот новое объяснение мира — самое верное. Религия могла быть ложной, классовое деление было спекулятивным, феномен «тоталитаризма» и «демократии» трактован фальшиво, но вот конфликт цивилизаций — вот это уже полная истина.

И активисты говорят: в огне брода нет! — ты выбирай: либо в этой цивилизации, либо в той.

Эта геополитическая теория распространилась одновременно с жанром фэнтези и стала популярна среди политиков разных стран. Поскольку прочие заклинания очевидным образом истрачены, прибегли к этому.

Новая вера всеобщая: ее выдумал не Обама, не Путин, не ЕС — тут нет никого виноватого конкретно. И нет никого, на кого можно было бы показать пальцем и сказать: вот он — новый диктатор, разрушитель мира.

В этом отношении никто не стал исключением, все вместе упоенно играют в новые солдатики — по новым правилам. В результате в обществе не осталось иных аргументов, помимо племенной общности, уз крови. Именно к ним, к природным узам, и апеллируют, хотя слова могут произносить возвышенные, духовные.

В какой степени племенная общность сможет выполнять функции современного государства, сказать сложно; вряд ли стрельба в родственников сделает этот вопрос проще.

Пестрая лента

Единственная реальная проблема украинской ситуации — в том, где именно пройдет граница между Восточной и Западной Украинами. Дело в том, что единого украинского государства не будет, единое украинское государство в принципе невозможно. Это утверждение обидно для украинского патриота, но это, увы, исторический факт.

Как единое государство Украина могла существовать только внутри огромного образования — Советского Союза с интернациональной (пусть лицемерной фактически, но конституционно интернациональной) идеологией. Как единое национальное государство многосоставная Украина не существовала самостоятельно никогда, а в период после 1917 года на этой территории было аж 15 самопровозглашенных государств.

Никакой самостоятельной государственной единой идеи у этого государства нет, с неба искомая идея не упадет. Соответственно, украинский фашизм (некоторые лозунги восставших заставляют говорить именно о фашизме) не имеет под собой никакой идеологической базы. Невозможно представить себе фашистскую доктрину, базирующуюся на центробежных силах, а Украина именно разбегается во все стороны.

Украинский фашизм — это всегда инвариант национальной борьбы, реакция на Россию, причем ненавистный коммунизм выступает здесь лишь в качестве идеологии ненавистного сюзерена. Когда националисты ломают памятники Ленину, они ломают памятники, олицетворяющие Россию. Однако никакой собственно фашистской идеологии у них не появится — ей взяться неоткуда.

Перед историей — идеологические руины, мусорная свалка отживших концепций. Если возбужденный человек выкрикивает антисемитские лозунги и режет комиссаров (такое случалось с украинскими националистами часто) — это еще не значит, что он фашист, это прежде всего значит, что он бандит и дурак.

Противостоять некоему условному украинскому фашизму тем более нелепо — что противостоять ему может точно такой же условный русский антифашизм. А этого русского антифашизма тоже в природе не существует. Существуют фантомные боли Российской империи и тоска по утраченным территориям.

Однако подменять российский интерес и желание вернуть утраченное, государственную заботу о территориях — желанием бороться с фашизмом, значит, совершить социальный подлог.

От имени империи с фашизмом не борются. Сам фашизм и есть национальная имперская идея. Бороться за империю с империей — невозможно. То есть возможно, но это называется империалистическая война, и антифашизм здесь ни при чем.

Янукович не был республиканцем, никаких анархо-синдикалистских хозяйств он не создавал, а организовывать интербригады ради защиты российских госмонополий — это самая курьезная мысль, какая может прийти в голову.

Никакого фашизма в умирающем государстве быть не может и никакого антифашизма в госмонополистическом капитализме тоже не бывает. Выдавать имперские патриотические чувства за антифашизм — желание необъяснимое, продиктовано истерикой момента.

Людей защищать и спасать надо. Как — непонятно; потому что спасаться некуда — государство развалится непременно, а где пройдет раздел — пока неизвестно; вероятно — везде, в том числе через семьи. Это национальная трагедия. Зарабатывать на национальной трагедии либеральные или патриотические лавры — дело в истории привычное.

Происходит оно и сегодня. Из положительных эффектов наблюдаем лишь один — ликвидированы противоречия наших движений алой и белой ленты. Это отныне две стороны одной медали, которую можно выдавать за киевскую кампанию. Носят наградной знак на пестрой ленте.

Людей Украины исключительно жалко. Когда первая истерика пройдет, надо разрабатывать эффективные способы их спасения в случае гражданской резни, сопровождающей развал государства.

Скифы в банке

Зрители пережили то, что порекомендовали пережить: экран не способен вместить историю конфликта — показали наиболее острые фрагменты. Возникло чувство единения в борьбе с нацизмом. Правда, в ходе антифашистской кампании конкретика утрачена: никто точно не знает, сколько нацистов было и какой процент нацисты занимали от собственно евро-мятежников; трудно понять, как сочетается нацизм с ориентацией повстанцев на Европу, официально не принимающей нацизм; не ясна судьба упомянутых нацистов сегодня — главного негодяя объявили в розыск, а что с остальными? Хулиганы то были, или осмысленные последователи идеологии Риббентропа? На пике борьбы у зрителей возникло ощущение, что в Украине собирались установить филиал Третьего Рейха, хотя это, видимо, не вполне соответствует программе мятежа. Затем про нацистов говорили меньше — а больше говорили про интересы России. Первые лица государства лишних слов не произносили, но народ прокричал: воссоединение русских, спасение исконной земли.

Тех, кого решили защищать вчера, последние двадцать лет не защищали — многие из подзащитных успели помереть в бедности, а сотни тысяч уехали с родины, чтобы работать прислугой в заморских краях. Неожиданное желание защитить разгорелось ярко. Когда столь хочется спасти, то становится безразлично, от какой именно беды — от бандеровцев, от украинских олигархов, от европейского влияния, от униатской церкви; защищают разом от всего.

Острием проблемы стал фашизм, и армейская компания стала фрагментом Великой Отечественной, но речь все же шла об ином.

Бандеровцы встали в передовые колонны евро-мятежников не случайно, они воплощают в наиболее радикальной форме намерение мятежа — отъединиться от русской судьбы. Если бы такой сценарий осуществился, геополитические интересы Отечества оказались бы ущемленными — про это написали многие; в обществе про это говорили все. Спасали не столько от конкретного фашизма — ну, сколько там этих бандеровцев? — сколько от будущих угроз. Титульная нация былого Советского Союза выразила единодушие в желании вразумить соседа — ведь он наш брат, кому, как не нам надлежит сделать внушение. В ходе борьбы с «фашизмом на Украине» соседей пренебрежительно именовали «украми» и «еврохохлами» — данные клички трудно отнести к антифашистской риторике, но дело здесь в ином, в фашизме совсем уже не гитлеровского толка. Этот фашизм новый, пришедший в мир на плечах современного неолиберализма, и он прописан не только в Украине, и не одними бандеровцами воплощен.

Идеология фашизма сделалась популярна после уничтожения коммунистической доктрины — фашизм давно признали закономерной реакцией на коммунизм. Если данное (реваншистское) соображение осуждали представители Франкфуртской школы в 70-х годах — то с тех пор оно вошло в сознание обывателей как аксиома: про это написаны труды, прежде всего труды людей либеральных — но есть и теоретики так называемой «консервативной революции» — Эрнст Нольте, Александр Дугин. Имеются социальные исследования, подчеркивающие «вторичность» (тем самым, меньшую виновность) фашизма по сравнению с коммунизмом. Гитлер и его режим — это реакция на Сталина и его режим, а, следовательно, фашизм есть реакция на коммунизм и даже фашизм менее виновен перед лицом истории.

Фашизм не то, чтобы вывели из-под суда, но вину фашизма существенно уменьшили, разделив вину на двоих (с коммунизмом), а то и на троих (учитывая фактор варварства отдельных народов). Фашизм не то чтобы оправдали, его объяснили.

Крах Советского Союза и социалистической идеологии означал реактивное торжество идей фашизма — слишком долго его поносили, чтобы не возникло реакции. В освобожденных от советской власти республиках в той или иной форме прошло признание фашизма — как этап в борьбе с российской экспансией. По Латвии регулярно проходят парады СС и лишь с недавнего времени эти парады не посещает премьер-министр страны. Борьба за национальную свободу от советского гнета — объединена с лояльным отношением к фашизму.

Удивляться фашистской риторике тех, кто избавляется от российского влияния, не приходится — но важно совсем иное: фашистская риторика вошла и в русскую культуру точно так же.

И, прежде всего, так произошло в сознании самого русского народа, той его части, которая осуждала советскую идеологию. Российские книжные магазины сегодня полны литературы, трактующей нацизм если не в героической тональности, то с пониманием миссии германских войск.

Но и это еще не все. Фашистская идеология — понятая как необходимость в борьбе с интернационалистической идеологией лицемерного коммунизма — была принята как исторический образец. История испанских интербригад показывает, что твердая националистическая идея — легко разбивает зыбкую интернационалистическую. Уроки этой победы сказались повсеместно.

Фашистская мораль — то есть, братство избранных, имперская национальная идея — начисто вытеснила все былые социалистические лозунги. В самой России (не говоря уж о бывших республиках СССР) возникли организации и движения фашистского толка. Фашистские ритуалы (или напоминающие фашистские), фашистская символика, знаки коловратов, бритые затылки, черная униформа, агрессивная национальная агитация — все это стало привычным для российского патриота.

Те, кто порицал бандеровцев в Украине и требовал введения войск для спасения русского населения, отнюдь не были интернационалистами. Русскому журналисту сказали, что в гражданской войне нет правых и виноватых, он ответил просто: главное то, что выгодно России. Это не единичный, но типичный ответ; рефреном звучала странная формулировка «в эти трудные для России дни» — так сказали тысячи телезрителей. Звучит выражение дико: казалось бы, дни — трудные для Украины, на территорию которой собираются ввести войска; но нет, в сознании русского обывателя основная трудность выпала на долю русского населения — под угрозой оказалось нечто сверхценное, то, что надо защитить вопреки любой напасти — под угрозой общая русская судьба.

Именно этим и были вызваны эмоции: спасали не конкретных людей от конкретных бандеровцев, каковые мгновенно растаяли аки дым, но спасали от покушения на единство русского народа. Если бы спасали конкретных людей, тогда бы требовался десант в эпицентр событий; но спасали народ в целом, спасали сознание народа, его историческую миссию и судьбу. Именно это нашло отклик в сердцах. То была не рядовая операция по обезвреживанию бандитов — но нечто судьбоносное — и это почувствовали все телезрители.

Реакции зрительного зала были соответствующие «в эти дни я сделал выбор — я русский, и это навсегда», «отечество в беде», и так далее; иным эмоции покажутся преувеличенными, наигранными — ну стоит ли тратить столько страсти из-за сотни бандитов? Даже зловещий Сашок Белый, который мог бы добраться до атомной электростанции, не кажется поводом для демонстрации армады: злодея можно обуздать меньшими средствами. Но речь не о бандитах. И речь даже не о соплеменниках. До тех пор, пока миллионы соотечественников прозябали в Украине в пределах безвизовой доступности, их судьба никого не беспокоила. Когда возникла угроза раскола — тогда настали «трудные дни». И это понятно. Можно определить это настроение как ответственность за общую русскую судьбу. Ответственность выражают агрессивно — что делать? Спонтанная агрессия доминировала вчера у телеэкранов.

Началось это давно, сразу после падения Советской власти. В первые годы т. н. «гласности» стал издаваться журнал «Элементы» (издатель А. Дугин), в котором фашизм трактовался как идеология борьбы с атлантизмом, как идеология Евразии, необходимая России. Российские философы-евразийцы (наиболее радикален Ильин, но и Данилевский весьма напористый философ) сделались крайне важны для осознания исторической миссии народа. У философа Ильина можно отыскать такие цитаты, которые послужат руководству к действию — и на пепелище идеологии, когда опереться было не на что, оперлись на евразийство. Евразийцы (правильнее называть их идеологами, это не категориальная философия в германском понимании, скорее учение жизни) смыкаются в восприятии с идеологами наподобие ван дер Брука или Юлиуса Эволы, с идеологами т. н. Консервативной революции, Третьего пути. Идеология европейских «цивилизованных» фашистов подавалась в журнале «Элементы» как выгодный России рецепт бытия, в нем же печатались малоизвестные и интригующие беседы Гитлера, провокационные высказывания Розанова и т. д.

И этот журнал был далеко не единственным — но показательным чтением, наряду с мистикой Мамлеева, Рене Генона, романтикой Селина и Эзры Паунда. Модным писателем стал Эрнст Юнгер, модным стало быть «немного фашистом». Для борьбы с американской экспансией и «атлантической державой» — фашизм выбирался как действенное оружие, — как прикажете восстановить разрушенную империю? Фразеология газеты «Завтра», не скрывавшая «имперскости» мало чем отличается от традиционной фашистской, но, так сказать, в «хорошем смысле» — ведь никто не зовет к геноциду — зовут лишь к единству и победе над захватчиком.

Поскольку интернационала трудящихся больше нет, формой общего сопротивления становится единство в нации, единство в судьбе народа. Так возникла партия «национал-большевиков» (а тот, кто захочет найти отличия в идеологии национал-большевиков и национал-социалистов, пусть пишет диссертацию). От уродливых и быстро забытых моделей фашизма (партия Баркашова и общество Память) перешли к более солидным — и более романтическим — конструкциям. Помимо прочего, возник особый, популярный в авангардных кругах гламурный фашизм — эту версию представляет писатель Лимонов и его последователи, ряд художников имперцев, в том числе и те, кто считает себя «левыми» — хотя исповедует имперскую доктрину.

Гламурный фашизм сегодня вполне вписан в кап-действительность и даже участвует в образовании моды — этакие кружевные трусы со свастикой. Авангардное искусство поддерживает эту версию, а молодые литераторы-патриоты добавляют искренней народной слезы. Это скорее эстетическое явление, но, поскольку данный вид творчества постоянно апеллирует к массам, к сознанию оскорбленного русского народа, эффект такой эстетики имеет значение и социальное. Эту квази-фашистскую идеологию классическим образом разогревал нормальный, естественный, закономерный реваншизм. Исключительно обидно то, что Советская империя рухнула, и смотреть на то, как компрадорская мораль либералов ее растаскивает на куски — больно.

Было бы опрометчиво, говоря о возникающем фашизме, упустить роль отечественного либерала, который фашизм звал усердно. Развитию отечественного имперского сознания помогала либеральная компрадорская политика. Страну разворовали, растащили народное достояние по феодам, а феодалы переместили доходы за границу — тем самым, стану вывезли за рубеж. Это даже не дань, которую платят в Орду, это фантастическая ситуация, при которой существование страны эфемерно: ее богатства лежат глубоко под землей, а наземные богатства находятся за ее пределами, у потенциальных врагов. Оправдали воровство тем, что надо развалить коммунистическую страну и плановое хозяйство. Чтобы не жалеть обкраденной страны, оболгали ее прошлое — тут уж громили все подряд, одним разом избавлялись от ненавистного коллективного хозяйства. Клеймили Красную армию, Сталина, Ленина, Маркса, Маяковского, разоблачили подвиг Зои Космодемьянской, оборону Ленинграда, революцию, комиссаров, космонавтов, фигурное катание и сельское хозяйство; надо было все советское уничтожить, и лакейское сознание заставляло сделать более, чем даже просят.

Когда твою страну разворовывают планомерно и сладострастно много лет подряд, а народу говорят, что это происходит заслуженно, поскольку народ глуп, возникает естественная реакция — иной реакции быть не может. Произошло то, что не могло не произойти — идея желанной империи сопряглась не с интернационалистической (проигравшей) идеологией, а с националистической, на которую отныне вся надежда. Советская империя развалилась под влиянием центробежных сил; но существует идея иного порядка, лучшего — Российская империя.

То, что вокруг нас — легко трактовать как проявления фашизма; действительно, напористая глобализация очень напоминает колониализм, а колониальная политика Запада непосредственно связана с фашизмом. Россия в кругу алчных интересов, рвущих ее рыхлое тело на части.

Таким образом, борьба за Российскую империю стала в некотором роде борьбой с фашизмом. Но это лишь кажется. Это абсолютно фальшивая посылка.

В этом месте возникает смысловая каша. Невозможно одновременно бороться против фашизма и за империю. Фашизм — это и есть имперская национальная идея. Невозможно бороться за империю против империи. То есть, можно, разумеется, но у этой борьбы есть специальное название — империалистическая война. Именно империалистическая война, а совсем не антифашизм.

Разберитесь в посылках: вы против фашизма, за «братскую помощь славянам» или за присоединение утраченных территорий? «Помочь братушкам-славянам» — этот лозунг позапрошлого века звучал недолго; затем решили братьев вразумлять ради воссоединения русской нации, а сантименты — в сторону. Есть соблазн назвать происходящее ответом фашизма на фашизм; но и это неправда. Фашизма нет нигде — ни с одной из сторон.

Намек на фашизм есть, дрейф в сторону фашизма имеется, но это далеко не фашизм. И откуда бы ему взяться? Чтобы появился фашизм, нужна мощная цивилизационная идея — таковой нет. Радикальной имперской идеи у Запада нет, он ослаблен демократией и олигархией, обескровлен идеологически. «Глобализация» — единственная, небогатая программа, которая на наших глазах почила в бозе, какой уж тут фашизм.

И Россия — совершенно не фашистская держава. Сравнения Путина с Гитлером (или Сталиным) не выдерживают никакой критики. Системная ошибка оппозиции Путину состоит в том, что волевого президента сравнивают то с Гитлером, то со Сталиным. Но это иной тип, совсем не похожий на Гитлера, и на Сталина не похожий. И Гитлер, и Сталин — носители идеологии; сила Путина в том, что у него никакой идеологии вообще нет.

Это не оскорбление властителя, но просто особенность данной власти. Оппозиция ищет в режиме Путина зловещую идеологию наподобие гитлеровской — вот и аншлюс случился, вот и Судеты, и т. п. — но это иной тип, не европейский. Путин, разумеется, наиболее мощная фигура современной политики, хотя бы потому, что спорить с ним невозможно — нет никакого повода для спора. Точнее говоря, на месте России возникла империя не европейского типа, но степная, азиатская империя.

Особенность русской истории настоящего этапа в том, что огромное пространство оказалось лишенным идеологии. А лишить идеологии — значит лишить стимула строительства. Строят хаотично и без стиля, а чаще за границей — нет и не может быть стиля у кочевников. Социалистическую идеологию снесли, и ничего вместо нее не построили. Запад усердствовал в разрушении социализма, полагая, что это пустое место затопит капитализм европейского разлива. Ну да, хлынул капитализм без профсоюзов, напоминающий феодализм; возникла система феодов с компрадорским капиталом и тд, но это все не главные характеристики. Главная же характеристика в том, что возникшая иерархия работает; кажется, что у нее есть система подчинения, но объяснить эту идеологию невозможно. Нет ни образования, ни своего искусства, ни науки (необходимых для идеологии дисциплин); вот власть есть — а идеологии нет. Это кажется европейскому аналитику невозможным.

От бессилия прибегают к сравнениям с Гитлером, и эти сравнения заслуженно порицаются. Нет в российской идеологии ни нацизма, ни европейского мессианства, ни желания построить новую Римскую империю, да и самой идеологии нет. Это, скорее, описывается словом «судьба»; есть судьба обширного кочевья, живущего принципами, помогающими выжить и шириться. Это кочевье, вынужденное защищаться и нападать, использующее все, что можно использовать для победы. Руководить этой подвижной массой бесправного народа может лишь лидер иного, совсем не европейского типа.

Как реакция на авантюрное желание видеть мир всецело европейским, подчиненным одной цивилизационной модели, возник ответ Азии. Огромное пространство России вычистили от социализма и коммунизма, роднивших с Европой идеологий — и, когда снесли идеологическую надстройку, обнажился степной радикал. Христианство, абсолютизм, социализм, Советская власть — все эти интернациональные доктрины стояли между судьбой наследницы Орды и сегодняшней Россией. Но идеологию снесли начисто, выбелили лист до основы — а там написано одно: Орда. И в итоге на пустыре появилась личность, сформированная по типу Алариха, Тамерлана, Бабура, Чингисхана.

Не следует искать аналогии со Сталиным; во-первых, Сталин был в очень большой степени приверженцем марксизма (Маркса знал поверхностно, в сущности, опровергал, но был идеологизирован насквозь); Сталин — продукт идеологического времени России, он мог сформулировать, каков тот мир, во имя которого он убивает так много людей. Тамерлан или Чингизхан — не утруждают себя формулировками; за них это скажет интеллигенция Каракорума. Степной правитель возникает именно как противник всех идеологических спекуляций и бессмысленных разговоров. Азия — в ответ Европе — порождает лидеров-воинов в обилии. Бабур, Тамерлан, Чингизхан и многие иные потому вгоняли в дрожь европейцев, что те не могли объяснить их природу — немногословные, коварные, жестокие — но их цель не поймешь никогда. Это потому так, что цели нет. Есть коварство, но иное коварство, не по типу Ричарда Третьего; есть воля, но иная воля, не та, коей обладал Бисмарк.

Идеологии в такой личности нет никакой — в этом и состоит ее сокрушительная мощь. Поскольку нет идеологии — нет повода ее разоблачить. Можно легко доказать порочность фашизма и нацизма, можно показать лицемерие социализма и несбыточность коммунизма — но у Чингизхана и Тамерлана нет идеологии, которую можно разоблачить. Он, тем самым, неуязвим для критики. Возьмите великую идею Священной Римской империи и покажите, что Гитлер ей не соответствует — с газовыми камерами; это нетрудно. Возьмите идею всеобщего равенства и братства и покажите, что Колыма выпадает из проекта — это легко сделать.

Но у Тамерлана нет никакой идеи — никакой идеологии — только власть и сила. Это не совпадает с идеологизированной Европой, как не совпадают размеры железнодорожной колеи — и невозможно спорить. Есть мощная, сокрушительная, как пожар, власть, она неуязвима для критики по праву; цель у нее лишь одна — хранить Азиатские пустоши от распада. Это титаническое намерение оспорить нечем; когда предлагают провести демократические выборы в степи — это пожелание равно тому, чтобы Чингизхан принял участие в конкурсе на лучшего полководца. Правитель правит, пока сидит в седле, вот и вся идеология. Другой нет, и повода для референдума нет.

Так возник новый город Москва, новый Каракорум — город и похож на прежнюю Москву, и совсем иной, окруженный невозделанным кочевьем. Город уже не олицетворяет оседлое государство — сегодняшнее государство ничего не производит для оседлой жизни и не стремится к таковой, оно всегда в седле. Иногда — в турпоездке, иногда — в танке; но дома — нет. Так возник русский патриотизм нового типа, отчасти похожий на предыдущий, но с новыми, татаро-монгольскими, чертами. Слово «русский» сделалось своего рода заклинанием — это уже не коммунист, и совсем не православный, это представитель страстного обиженного народа, имеющего географическую судьбу и особую миссию. Какую судьбу — трудно сказать, это уже не миссия «всечеловека» или миссионера крестьянства, сегодняшняя миссия определяется словами «выжить» и «идти вперед»; это сильный импульс, как у воина степей.

И Запад глядит, разинув рот: что скажешь против степной логики? Что скажешь Тамерлану? Борись за демократию? Тамерлан лишь улыбнется в ответ — он не плох, и не хорош, он просто такой, какой есть: идет вперед, как степной пожар, вот и все. Возразить ему невозможно. Западу нечего противопоставить Тамерлану; организм Запада дряблый и ожиревший от демократии, Запад сам угробил свою философию и искусство, он не умеет ничего сказать поперек — говорит только то, что выгодно. Никакого гуманизма, никакой философии — остался один постмодернизм и декоративные квадратики вместо искусства.

Тамерлан — естественный азиатский ответ на эту дряблость. Тамерлан и степняки равнодушны к культуре, но инстинктивно тянутся ко всему, что может пригодится. Финансовая цивилизация? Ну, пусть будет и она: какая есть, такую и возьмем; мы идем вперед и забираем территории и все, что блестит. По пути возникают проблемы, мы проблемы решаем. Много славян в банке не поместится — и так судьба Украины была решена. Фашизм классический здесь совсем не при чем. Это просто такая новая степная история.

Сумма истории

1

Словом «капитал» обозначен порядок, правящий миром. Капитал есть изъятая из человека жизнь, которая стала овеществленной стоимостью. Данный процесс описан Марксом подробно.

Но первое значение слова, вынесенного в заглавие, отсылает к богословским трактатам, к «Сумме» Фомы Аквинского (словом «сумма» обозначали сопряжение разных понятий воедино).

Правильно читать название «Капитал» как «Сумма истории»; Карл Маркс написал труд, который подводит итог развития западной цивилизации: надо объяснить, почему много горя, и найти выход из беды.

В те годы, когда Маркс взялся за работу, западный мир переживал очередной кризис управления, который (в силу технического главенства западной цивилизации) отражался на мире в целом.

Такое состояние в обществах наступает с известной регулярностью: все механизмы портятся. В сходных условиях разлаженного механизма Римской империи рождались проповеди Нового Завета.

Маркса часто изображают причиной коллапса: не будь марксизма, развитие цивилизации продолжалось бы мирно и ширилось. Булгаковский профессор, у которого революционные побирушки украли калоши из парадного, думает, что воришек подучил Маркс. Шпенглер называл марксизм предвестником гибели западной цивилизации, хотя Маркс все свои труды посвятил именно спасению таковой — и гибели западной цивилизации (в отличие от Шпенглера) не предрекал. Маркс даже капитализм отнюдь не ненавидел, все наоборот. Он полагал, что именно капитализм способствовал развитию цивилизации, но однажды стал препятствием этого развития, — и Маркс фиксировал особенности мутации капитала. В сущности, Маркс хотел спасти то, что построил капитал и что рушилось у него на глазах, от дальнейшего хаоса. То, что этот хаос наступает, он увидел и объяснил причину и характер беды. Он предложил выход из положения — так врач выписывает рецепт. В дальнейшем те, кто приняли некоторые из прописанных лекарств (не все и бессистемно), разочаровались в рекомендованном лечении; некоторые усомнились в наличии недуга.

Написал бы Маркс свой «Манифест коммунистической партии» или нет, это не отменило бы череду европейских революций 1848 года, Франко-прусскую войну и последовавшую за ней войну мировую. Толпы рабочих, скандирующих: «Хлеба или свинца!», и генерал Кавеньяк, делегированный для расстрела рабочих, — это совсем не Маркс придумал.

Подобно тому как нет вины Ленина в том, что началась Первая мировая война, которая сделала русскую революцию возможной (или неизбежной), так нет и вины Маркса в том, что в 1848 году пришло время подводить итоги европейской истории.

Фраза «Век расшатался» звучит в мире, когда кончается очередной цикл мирового порядка. Должен прийти человек, который соединит распавшуюся связь времен. В те годы нашлось несколько людей, претендующих на роль спасителя Европы: именно таким был Бисмарк, подобные амбиции имел Наполеон III, вот и Маркс взял на себя эту миссию. Время нуждалось в директивном решении: прусский юнкер стал собирателем германских княжеств (в перспективе — конструктором Европы), племянник Бонапарта, авантюрист, стал президентом, затем императором Франции, в те же годы живописец из Экса Поль Сезанн решил, что восстановит гармонию в искусстве: надо, по его словам, «оживить классику на природе», т. е. воссоздать утраченный порядок.

Восстановление — весьма существенный компонент рассуждений: никто из них не был просто ниспровергателем, но каждый мнил себя восстановителем порядка вещей. Собственно, Луи Наполеон говорил практически то же самое, что и Поль Сезанн; надо сказать, что, когда все эти люди подыскивали слова для выражения идеала, они часто пользовались одними и теми же словами. То, что Маркс обозначал как цель социального развития, выглядит как античный полис, лишенный обязательного рабства; Бисмарк желал возродить рейх, т. е. античную империю; Сезанн хотел приспособить классический канон для современного видения природы — это все тоска по утраченной античной мере вещей. Выражаясь словами Христа: «Не изменять закон я пришел, но исполнить». Подобно прусскому юнкеру и живописцу из Прованса, журналист «Новой рейнской газеты» почувствовал в себе призвание вдохнуть в западную историю новые силы.

Каждый из этих планов претендовал на универсальность: так и во времена крушения Pax Romana существовало несколько проектов переустройства сознания Европы — помимо планов готов или бургундов, помимо логики мелких землевладельцев существовала также христианская доктрина, которая наряду с другими претендовала на глобальный план изменения общества. Все эти проекты состоялись.

«Классика на природе», прусский порядок, призрак коммунизма, бродящий по Европе, — это все разные названия одного и того же явления: пользуясь выражением Гегеля, данное явление следует назвать «мировым духом». Всякий пытался определить мировой дух, выразить его через арсенал понятий, каковым располагал. Однако цель разнородных усилий сходна: все тщились гальванизировать титаническую мощь западной цивилизации. Это не имеет отношения ни к смене цивилизаций (модель Тойнби), ни к угасанию активности этноса (теория Гумилева), ни к закату цивилизации (прогноз Шпенглера). Речь об ином: история Запада подобна истории феникса, она приходит к концу, сгорает и тут же возрождается из огня; то, что в исторических циклах именуется «возрождением», есть оживление античного проекта; внутри данной западной цивилизации, рефлективно-традиционной, и строились рассуждения.

К конкурентам-спасителям относились ревниво. Маркс выделял Луи Наполеона как объект особого презрения, и Бисмарк тоже Наполеона III презирал; так Пушкин концентрировал презрение на историческом писателе Булгарине, а Гоген специальным образом не любил салонных импрессионистов — большой мастер не терпит профанаций.

Трудно отрицать влияние Бисмарка на мировую историю, однако многим показалось, что Маркс повлиял на мир сильнее всех прочих: он в корне изменил историю человечества. Впоследствии выяснилось, что изменения относительны, и тогда на Маркса обиделись. Бисмарк, как полагает большинство, был человеком ответственным, хотел разумного; а Маркс — шарлатан. Не дал бы немецкий еврей (так высокомерно именует Маркса англичанин Тойнби) нам своих таблеток, мы бы жили припеваючи; из-за рецептов «Капитала» совсем худо стало.

2

Невозможно признаться в любви к Марксу без того, чтобы быть заподозренным в агрессивных наклонностях. Например, поклонников Бисмарка не корят за расстрел Парижской коммуны; но славить Маркса без того, чтобы тебя обвинили в голоде Поволжья, трудно. Произносишь имя, а в глазах собеседника — а как же ГУЛАГ и экспроприация собственности? Надо открещиваться от сталинизма, отрицать концентрационные лагеря, критиковать последователей, которые учение Маркса извратили: вместо ясного утверждения «я марксист» образуется застенчивое объяснение причин, по которым ты (вопреки доводам прогресса) склонен извинять тоталитаризм. Теория идеолога либерализма Поппера, обвиняющая марксизм и гегельянство в возникновении сталинизма и фашизма, внедрение единого понятия «тоталитаризм» и использование этого понятия для определения любого общества, в котором свобода индивида ограничена коллективом, сделали разговор нелепым. С внедрением этого нейлонового, легко растяжимого и внеисторического термина возник эффект знаменитого вопроса Карлсона, заданного фрекен Бок: «Перестала ли ты пить коньяк по утрам?». Ответа на вопрос о генезисе тоталитаризма не существует; можно лишь сказать, что коньяк утром никогда не пили, следовательно, не могли перестать его пить, — иными словами, поскольку единое понятие «тоталитаризм» спекулятивно и в истории культур единого «тоталитаризма» вообще не существует, то и теория открытых/закрытых обществ несостоятельна.

Тем не менее для спасения репутации Маркса старательно разводили личности самого автора «Капитала» и его последователей.

Приводить слова Маркса о том, что он сам «не марксист», странно: Христос и не может быть католиком, а Сезанн — кубистом. Однако тот факт, что Христос не католик, не отрицает того, что католики верят в Христа; и кубисты вдохновлялись Сезанном, хотя сам художник про кубизм не слыхивал; нелепо отрицать, что марксизм, т. е. учение, основанное на работах Карла Маркса, имеет отношение к Марксу. Маркс сформулировал ряд ясных положений (история, выраженная в классовой борьбе, например), которые можно разделять. Сравнение фанатичных последователей Маркса с инквизиторами (мол, именем Христовым творили зло, но учение Христа от того не хуже) тоже не убеждает.

Спаситель переместил бесов из людей в свиней, а свиней низринул в море, но инквизиторы не обладали способностями трансгрессии, а потому жгли непосредственно людей; да, Христос ясно говорит про геенну огненную, но вам скажут, что Маркс не Бог, чтобы избирательно карать. Главный упрек Марксу состоит в том, что он взял на себя миссию пророка, возбудил паству, а пророчество не сбылось. Конечно, не все обещания Христа исполнились; а саддукеи, например, считали, что Иисус преувеличивает степень родства с Богом. Разумеется, учение каждого из конструкторов Запада было искажено: Бисмарк пришел бы не в меньший ужас от Гитлера, чем Сезанн от Малевича, а Маркс от Троцкого. Однако каждому приходится отвечать за свои собственные пророчества.

После короткого опьянения марксизмом наступила пора скепсиса, исторический цинизм сочли отрезвлением.

История — так было принято считать, пока мода на Маркса не вернулась в связи с последним кризисом капиталистического общества, — науку Маркса опровергла. Считается, что социализм покончил самоубийством, характер труда изменился, рабочий класс (как он был описан Марксом) более не существует. Экономисты недавнего времени (в пору еще цветущего финансового капитализма) любили опровергать частности экономической теории Маркса — показывали ее анахронизм. Теоретические положения опровергали фактами: компьютеризацией, кредитной экономикой, демократией на местах. Было принято говорить о новом изобретении — о «бескризисной» капиталистической экономике, о perpetuum mobile приумножения богатств, и социологи клялись, что циклическое развитие общества устранили навсегда: теперь путь лежит только вперед и вверх. Никакого иного философа не опровергали с таким удовольствием — ни Аристотеля, ни Канта не старались уличить в несоответствии реалиям нынешнего дня (хотя сделать это несложно). Желание уличить Маркса связано с тем, что его сочинения имеют для людей не умозрительный, но сугубо прикладной характер; ведь философ сказал, что хочет «изменить мир»! Отрицая или прославляя Маркса, гражданин осуществляет выбор линии поведения по отношению к себе подобным. Можно считать, что категорический императив Канта также формирует стиль поведения, но в Канте нет директивности: автор императива постоянно указывает на экстерриториальность человека, а экстерриториальность допускает в числе прочего и нежелание следовать императивам.

С Марксом иначе. Одна из особенностей его философии — отрицание экстерриториальности человека: речи о возделывании своего сада быть не может; каждый работает в общем вертограде; этим объясняются как ураганное распространение учения, так и его глобальное отрицание; и то и другое безудержно.

Есть две стихотворные строчки, передающие эту аффектацию марксизма. Первая принадлежит Маяковскому, это призыв всех людей на борьбу: «…а если у которого нету рук — пришел чтоб и бился лбом бы!» — именно так, истово, из последних сил, отдавая все свое существо борьбе, надлежит следовать марксизму. Вторая цитата — строка советского диссидента Галича: «…бойтесь <…> того, кто скажет: „Я знаю, как надо!», кто скажет: „Всем, кто пойдет за мной, рай на земле — награда»«. Назидательности и директивности «я знаю, как надо» Марксу простить не смогли, тем более что развитие событий не всегда совпадало с его прогнозами.

Тем больший ажиотаж вызвало то, что пузырь «бескризисной» экономической модели лопнул. Неужели немецкий еврей все-таки прав? И взоры растерянной общественности обратились к оплеванному пророку. Уж слишком напористо он говорил, вот если бы он был вежливым, мы бы послушали.

Марксу действительно присущ безапелляционный назидательный тон, оскорбительный для мещанина, чувствующего себя самодостаточным; уже в ранних работах Маркс говорит, как отцы церкви. Тоном утверждения очевидной истины говорил и сам Христос — это оскорбляло книжников, имевших основания полагать, что они тоже знакомы с предметом. Маркс уже в возрасте семнадцати лет написал (в сочинении на тему выбора профессии), что хочет, как Христос, служить всем людям сразу, сообразно намерению формировались и амбиции. Это ошеломляющее по претенциозности заявление; среди интеллигентных людей такое делать не принято. Эту претензию Марксу не простили сегодняшние книжники (читай: софистепы, читай: экономисты, читай: обыватели). Критика Маркса Хайеком, равно как и критика Христа первосвященником Каиафой, базируется на принципиальном различии понимания гносеологии: то, что есть знание для Каиафы, для Христа не есть знание вообще; то, что образует референтную группу аргументов Хайека, для Маркса — набор несущественных слов.

Очевидно, что Маркс и Христос оперируют иным представлением об истине, нежели их оппоненты. В случае Христа тезис общеизвестен: «Не человек для субботы, но суббота для человека», в случае Маркса дело обстоит точно так же. Особенность историософского (это заезженное слово, ставшее пустым; в данном случае слово «историософский» обозначает такой подход к историческим фактам, который формирует категориальное суждение о реальности) анализа Маркса в том, что он использует лишь те категории, которые добываются из самой истории. Эта фраза звучит парадоксально, поскольку философская категория — понятие, вообще говоря, идеальное; однако Маркс добывает категории опытным путем (об этом методе А. Зиновьев написал работу «Восхождение от абстрактного к конкретному», и Г. Лукач посвятил ему немало страниц). Цитата из ранней работы Маркса «Немецкая идеология»: «Абстракции сами по себе не имеют ровно никакой ценности. Они могут пригодиться лишь для того, чтобы обеспечить упорядочение исторического материала». Процесс формирования категорий и оснований исторического суждения (именно этому посвящен первый том «Капитала») имеет ту особенность, что действительности и история не существуют отдельно от нашего сознания. Само сознание, сам процесс мышления также выступает компонентом той самой реальности, которая должна стать основанием для выработки суждения о реальности.

Знаменитый раздел первой главы «Капитала», посвященный товарному фетишизму (тот самый, про который Ленин говорил, будто его невозможно понять, не освоив предварительно Гегеля), представляет собой основание для философского понимания политэкономии Маркса: Маркс использовал термины политэкономии как философские категории, в этом особенность данной книги. Политэкономия есть реальность капиталистических расчетов; философия — абстрактное категориальное мышление; Маркс их сопрягает. Можно пояснить этот метод на примере картин Сезанна.

Как известно (постулировано многократно), Сезанн трактует природу на основе куба, конуса и шара, геометрическими умозрительными формами измеряется зримый мир. Эти формы суть категории мышления; однако категории эти привнесены в холст не механически (как то будут делать кубисты), но извлечены методом наблюдений из самих изображаемых предметов, из дома, из облака, из дерева. Художник изображает дерево посредством того, что находит геометрическую классическую форму, к которой это реальное дерево стремится, и в дальнейшем исходит из того, что уточняет саму умозрительную форму — а реальное дерево рисуется как бы попутно. Сезанну принадлежит чрезвычайно парадоксальная и вместе с тем исключительно точная характеристика своего метода: «по мере того как пишешь (масляными красками. — М. К.), рисуешь». Как прикажете числить данный метод — по ведомству идеализма или материализма? Веками художники наносили на холст рисунок, который заполняли цветом, Сезанн предлагает делать это одновременно. Для сравнения: классик Пуссен использует идеальный канон для изображения неидеальной реальности, интерпретирует реальность в связи с умозрительными правилами; он сначала рисует основу, потом ее раскрашивает. Импрессионисты следуют тому впечатлению реальности, которое осталось на сетчатке глаза: они пишут цветные пятна и рисунка не знают, потому что глаз рисунка не способен увидеть, рисунок — это абстрактный закон. Сезанн же формирует умозрительное правило изображения реальности, исходя из того закона, который содержится в самой реальности: это метод, постоянно уточняющий сам себя. Иными словами, картина Сезанна сама становится частью природы, растет совсем как дерево, но растет осмысленно. Теперь представьте себе критику Сезанна, осуществленную с позиции импрессиониста, который скажет, что в лучах заката крона дерева теряет четкий контур, и этот факт восприятия отменяет законодательную форму конуса, в который крона вписана на картине. Импрессионист будет настаивать, что факт реальности — его «видение», импрессионизм будет уверять, что Сезанн всего лишь «видит» иначе, нежели он, и Сезанн вменяет свое частное видение как общий закон. Живописец академический (болонской, предположим, школы) скажет, что существует закон изображения дерева: следует рисунком передать его типическую форму, потом найти цвет, соответствующий природной окраске листа, затем соединить результаты в едином предмете. Импрессионист (эмпирик) и академист (метафизик) будут критиковать диалектику Сезанна бесконечно — и оба будут правы; но к сезанновскому методу их критика отношения не имеет. Сезанн открыл иной метод изображения — как и Маркс открыл иной метод философского описания реальности, именно потому, что его намерением было «оживить Пуссена на природе», и в данном предложении важно каждое слово. Критику марксизма трудно поверить в то, что Маркс отнюдь не желал внедрить «диктатуру пролетариата», диктатура совсем не его цель. Пролетариат объективно стал в некий исторический момент тем классом, который перестал зависеть от продукта труда, соответственно, его развитие должно было обеспечить освобождение всех людей от этой зависимости. Тот факт, что пролетариат в дальнейшем мимикрировал, тот факт, что пролетариата, описанного Марксом, более не существует, не меняют в высказывании Маркса ровно ничего — как не изменят ничего в методе Сезанна закатное освещение дерева или тот факт, что данное дерево спилили. Речь шла не собственно о пролетариате, речь шла не собственно о данном дереве — хотя и о них тоже; это сочетание конкретики и законообразования, т. е. то, что отличает диалектику от метафизики, понять непросто.

Смотреть Сезанна так, чтобы видеть, что именно художник нарисовал, — занятие, требующее внимания. Иные снобы-марксисты уверяют, что чтение «Капитала» — захватывающий процесс: мол, читается книга легко и написана весело; это неправда. Шутки в тексте имеются, но написана книга тяжело, местами невыносимо скучно, в лучших традициях немецкой философии, пережевывающей один и тот же пункт десять раз. Из-за того, что суть первого тома заключается в выработке философской категории на основании экономического фактора, приходится читать текст внимательно; это утомительное занятие. На свете есть несколько необходимых и скучных книг; это одна из них. Впрочем, даже сравнительно короткую и детективно интересную «Божественную комедию» мало кто дочитал до конца.

Подобно «Комедии» Данте, «Капитал» представляет собой ясную конструкцию бытия. Параллельно с «Капиталом» были созданы иные концепции, по видимости оппонирующие Марксу. Имперская идея (которую представлял Бисмарк), равно как и идея республики (которую представлял Сезанн), также получили диалектическое развитие. Надо сказать, что эти идеи парадоксальным образом дополняют друг друга (например, концепция Луи Наполеона родственна сезанновской), они антагонистичны и комплементарны в одно и то же время. В своей совокупности эти идеи представляют нам историю западной цивилизации.

3

Противоречия экономической теории Маркса отметили все: главной экономической переменной для него был труд, а не цены; поскольку на рынках происходит обмен не количества труда, но товаров с их ценами, приходилось увязывать количество труда, необходимое для изготовления предмета, с ценообразованием; он даже стал изучать алгебру — хотя технический прогресс двигался быстрее обучения. Он никак не мог примириться с тем, что избранный им философский глоссарий — а он превратил экономические термины в понятийный словарь — ускользает из-под контроля. Вообразите, что Сезанн вдруг видит, что яблоки сгнили, а гора Сен-Виктуар рассыпалась. На концепцию в целом это не влияет: античность на природе требуется оживить все равно, но материал работы пропал. Маркс наделил экономические термины категориальными функциями, но технический аспект рынка изменился, и философские категории расшатались. Яблоки на столе можно заменить, экономические показатели спустя столетие вернулись в то состояние, которое исследовал Маркс, — стараниями Тэтчер и прочих марксистские положения актуализировались; но историческая точность была поставлена под вопрос, более того, оказалось, что точность уже ни к чему: большинству людей учение Маркса явилось в априорной бездоказательной ипостаси. Равно и слово Христа большинством воспринимается в отрыве от толкований церкви — никто не просит священнослужителя накормить паству пятью хлебами, а разъяснений проповедника мало кто дождется.

Этот смысловой разрыв (принята на веру категория, которая постулирует себя как результат исторического анализа) стал причиной спекулятивного спора о марксизме: как может быть религией то, что по сути своей антирелигиозно?

Отрицать простой факт, что влияние Маркса на человечество сопоставимо с влиянием Христа и Мухаммеда, невозможно. Выглядит это утверждение кощунственно, хотя бы потому, что Маркс представил человечеству не религию, но научную систему взглядов. Однако это наука особого рода: будучи подвергнуто критике в техническом аспекте, учение Маркса продолжало существовать в профетической ипостаси, а сегодня чудесным образом восстанавливает и свою научную достоверность. Советская идеология, создавшая из марксизма своего рода культ, способствовала его пониманию как квазирелигии: появлялись работы, указывающие на родство марксизма с иудаизмом (пролетариат играет роль избранного народа и т. п.), а Т. Парсонс писал о родстве пролетарского мессианства с природой Христа (Иисус избег бренной участи, обнаружив божественную природу, а пролетариат преодолеет отчуждение труда, став революционным классом). Некоторые исследователи (Р. Такер, например) говорили о том, что Маркс прежде всего написал этическую программу, а вовсе не политэкономию; впрочем, Э. Бернштейн говорил именно об отсутствии этического компонента в революционной идеологии и выражал желание соединить марксизм с Кантом. Но в любом случае марксизм — так казалось — не научное знание, а его субститут.

Известная шутка («Карл Маркс — экономист. — Как тетя Сара? — Нет, тетя Сара — старший экономист») показывает, какое место научная теория Маркса занимала в сознании образованных горожан: ее ценили невысоко. Образованная, секулярная часть городского населения склонна была считать марксизм надувательством: вы что-то говорили о роли пролетариата? и где эта историческая роль? Слово «гегемон» стало бранным, так именовали спившегося сантехника — мол, вот она, надежда марксизма, полюбуйтесь. Считаете заработную плату унизительной? Это потому, что вы не умеете считать сложный процент: обучитесь, и у вас с зарплатой будет все в порядке.

Главным отрицателем марксизма стал слой общества, который принято связывать с прогрессом. Так называемый средний класс вопреки ожидаемому торжеству пролетариата устоял, не пожелал уступать первенства. Средний класс, выступавший во времена Просвещения двигателем истории, в течение последнего столетия эволюционировал; менеджеры нового типа сформулировали претензии к Карлу Марксу от имени социальной эволюции. Маркс усомнился в том, что они по-прежнему передовая страта общества, — и менеджеры доказывали историчность своего бытия и невозможность иного гегемона. Крайне убедительно упрек в научной несостоятельности марксизма звучал 30 лет назад, сегодня убедительность упрека поблекла: научные данные, с позиций которых обнаружили невежество Маркса, оказались в свою очередь несостоятельными.

Интерес к Марксу как к ученому оживился, однако это не значит, что не появится новой научной базы, сызнова опровергающей марксизм. Всякое новое опровержение будет основано на конкретике дня — без исторических обобщений; зачем наделять зарплату категориальными функциями, если она приятна именно своей данностью? Как раз в отсутствии обобщений и состоит правда среднего класса: мы живем сегодня, для себя и своих детей, зачем нам прожекты будущего? Обыватель воспринимает мир без перспективы: не прижилась ни обратная перспектива иконы, ни прямая перспектива Ренессанса — средний класс нуждается в одномерном пространстве текущего дня.

Среднему классу мнится, что проблемы мира решаются техническим прогрессом: теперь не надо долбить породу киркой, следовательно, свобода личности возросла. Когда сегодняшний капиталист говорит, что его производственная база иная, нежели у его коллеги XIX в., что метод добывания денег принципиально иной, нежели у владельца мануфактуры, что жизненные силы, которые забирают у рабочих в обмен на заработную плату, не столь критичны, как это было 100 лет назад, то капиталисту кажется, что он опроверг «Капитал»: ведь Маркс не знал о современных методах добычи прибавочной стоимости. Этот аргумент похож на тот, что применяли атеисты, ссылаясь на развитие космической индустрии: «Вот Гагарин в космос летал, а Бога не видел». Действительно, Гагарин не видел Бога, а современный бизнес не похож на мануфактуру. Но Бог не живет в космосе, искать Бога там бесполезно, а Маркс не связывал теорию товарного фетишизма с конкретным методом производства. Суть вопроса в том, что товаром становится жизненная энергия человека, что время, силы, фантазия индивида отданы отчужденному труду; а в чем выражается этот труд, создающий прибавочную стоимость, в часах ли, проведенных у компьютера, или в работе на конвейере, роли не играет. Продукт, поименованный товаром, может быть каким угодно; товаром может быть не только машина, но информация о машине, мода на машину, потребность в новой машине, и даже свобода приобрести машину тоже может быть товаром — суть товарного фетишизма от такой перемены не станет иной. Если свободу хорошо продавать, то она рано или поздно превращается в товар.

Капитализму кажется, что он стал совершенно иным; он подрос и теперь не похож на самого себя в юности, но речь не идет о внешних чертах. Чтобы опровергнуть теорию Маркса, не надо доказывать, что менеджер у компьютера тратит меньше сил, чем рудокоп; надо доказать, что продукт труда наемного менеджера относится к его личности иначе, нежели добытая руда к личности рудокопа; надо доказать, что менеджер состоится как свободный человек в связи с телефонными звонками и реакцией на показания монитора; надо доказать, что его свободное время насыщено мыслью, а труд не превратил его в моральное ничтожество. Доказать это невозможно: миллионы менеджеров представляют из себя точно такую же управляемую интересом капитала субстанцию, как рудокопы XIX в. Маркс ненавидел труд — тот труд, который не формирует личность, а превращает человека в зависимый от рынка инструмент капитала; чтобы опровергнуть Маркса, надо утверждать (как это делал Хайдеггер), что онтология труда объединяет менеджера и главу корпорации, рудокопа и Круппа в партнеров в едином действе: неважно, в качестве кого ты приобщился к великому процессу труда, важно быть причастным. Маркс считал иначе; его теория построена на том, что человек может состояться как свободная личность, лишь когда будет покончено с отчуждением труда. Такое положение дел до сих пор сохраняется без изменений. Опровергнуть Маркса можно иным способом: сказать, что, хотя предназначение человека в том, чтобы стать свободной личностью, но свобода — это вовсе не то, что полагал Маркс. Таким путем пошла современная индустрия искусства и развлечений, так называемый второй авангард, культурная инженерия, которая лепит из Homo sapiens одномерного болвана, гордо полагающего себя свободным. Этот метод испытан со времен Древнего Рима; впрочем, количество унифицированной продукции таково, что даже некритичный обыватель начинает сомневаться: как это может быть, что авангарда столь много, все разом думают прогрессивно и одинаково, так разве бывает?

Собственно говоря, вопрос формулируется просто: считать ли современного менеджера, соучастника финансовых операций, реализующего свою свободу через отдых на Майорке и посещение музеев с инсталляциями, — считать ли этого субъекта венцом развития истории? Вот этот тип человеческой особи — он ближе к образу и подобию Божьему, нежели Шекспир? Если ответ утвердительный и конец истории действительно воплощен в этом субъекте, то отчужденного труда более не существует, воцарилась гармония и марксизм с повестки дня снят. «Что человек, когда он занят только сном и едой? Животное, не больше», — сказал однажды Гамлет. Что надо добавить к этим занятиям, чтобы перестать быть животным? Смотреть на инсталляции, играть на бирже, посещать курорты? Спектр занятий современного человека на удивление узок — Гамлет был бы разочарован.

Марксистский упрек капитализму прост: материал, который должен служить жизни, господствует над ее содержанием, предназначение человека отрицается его собственным трудом. Это фундаментальное противоречие трудовой деятельности — и относится оно отнюдь не к сфере политэкономии, хотя выражено в экономических терминах, но это сугубо философское противоречие. Маркс формулирует его следующими словами: «Осуществление труда выступает как выключение рабочего из действительности, опредмечивание труда выступает как утрата предмета и закабаление предметом, освоение предмета — как самоотчуждение».

Данное фундаментальное противоречие человеческой деятельности в рамках капиталистической экономики никто не опроверг. Внедрение финансового этапа капитализма, компьютеризация, изменение облика наемного рабочего — эти изменения важны, но не сущностны; технический аспект капитализма к сущности противоречия труда никакого отношения не имеет.

Впрочем, претензия к Марксу глубже; лишь на поверхности эта претензия связана с техническим аспектом капитализма. Дело совсем не в этом.

Причина неприязни к Марксу среднего класса — здоровое чувство самосохранения, которое в секулярном обществе проявляется по отношению к любой назойливой религии. Ненависть гражданина к Марксу имеет ту же природу, что и ненависть ко всему великому вообще. Мещанин не любит крупные форматы, он ненавидит величественное как отрицание масштабов собственного бытия, он не желает знать, что можно быть принципиально человечнее его: это ущемляет чувство собственного достоинства. Никому не будет приятно, если ему постоянно указывать на его мелкость; и дистрибьютор холодильников, и портфельный инвестор имеют свою гордость. Им кажется (и у них есть на это некоторые основания), что они — люди, они имеют сердце и душу, они любят своих детей и верят в Бога. Доза гуманности и порядочности, которая существует в современном обществе, признана за необходимую и достаточную; избыток вреден — и мещанин подозревает, что избыток гуманности сулит беду. Когда говорится о сверхгуманности и сверхответственности, то возникает подозрение. Желание добра ограниченному кругу лиц понятно; но как хотеть добра сразу всем? Мещанин уверен, что такое желание лицемерно. Мещанин приветствует философию Вебера и мораль протестантизма, аккуратное оправдание стяжательства и удушения себе подобных кажется обоснованным: зла мы не хотим, но так устроен мир, в этом правда соревнования — а желать общей ответственности всех перед всеми может только тот, кто хочет казармы. Да, мы желаем счастья близким, трудимся и получаем вознаграждение — что здесь неправильно? Благосостояние небольшой группы людей, возможно, связано с тем, что большинство людей на планете находятся в значительно худших условиях; но постоянно жить с этой мыслью невыносимо.

Равным образом трудно поверить в искренность желания подставить другую щеку после удара по первой щеке — здесь видится некий подвох, находятся аргументы: а что же крестоносцы не подставляли щек арабам? И впрямь, прекраснодушные проповеди легко разоблачать. Мещанин склонен видеть во всем величественном подвох, спрятанную расчетливую схему — сам пророк якобы за равенство, однако сам он не работал, жил за счет Энгельса… легко, знаете ли, на чужом горбу… знаем мы это ленинское «отдайте детям», а сам Ильич, небось, в три горла жрал, и т. д. Уличить пророка в бытовой мелкости стало своего рода спортом мещанина; начиная с Нидерландской революции, отказавшейся от огромных помпезных католических картин ради описаний честного быта отдельного бюргера, секулярное мещанство противопоставляет «великим несбыточным целям» достойное бытие честного семьянина. Величественное противно среднему классу — это доказано на примере малых голландцев: мещанину оказалось достаточно натюрморта с селедкой и пивом, а рембрандтовское «Возвращение блудного сына» бюргеру уже ни к чему. Мещанину мир понятнее, когда он видит рациональные причины и следствия; мещанин — стихийный позитивист. Все, что выходит за рамки сегодняшнего разумного, таит опасность, и это логично. Маркс хотел быть как Христос; это звучит просто до идиотизма, но понять затруднительно: как Христос сегодня — это как?

Фраза Маркса из письма Вейдемейеру о том, что он принес в жертву делу свое здоровье, здоровье и счастье своей семьи, жизнь своих детей, но не «мог повернуться спиной к страданиям человечества», для гражданина, приверженного так называемой протестантской этике, звучит кощунственно. В обывательской городской среде бытовал анекдот: некто ест булку, ему намекают на голодающих Африки; любитель булки резонно возражает: «Отсюда мне булку все равно не докинуть». Принес жизнь детей в жертву каким-таким абстрактным страданиям человечества? Это звучит апофеозом лицемерия: невозможно представить, что некто отдает жизнь детей за абстракцию, невозможно представить себе, что для кого-то «страдания человечества» не абстракция, а конкретное несчастье. Конкретное несчастье выглядит иначе.

Четверо детей в семье Маркса умерли: дочь Женни — в возрасте 38 лет; Гвидо, Франческа и Эдгар — в младенчестве. Умерли дети Маркса от нищеты. Эта простая фраза ужасает. Известно, что некоторые революционеры терпели ежедневные муки в течение многих лет; страдания Бланки, Кампанеллы, Чернышевского, Грамши были следствием их персонального выбора. Однако ни один из этих мужественных людей — ни в римской тюрьме, ни в Вилюйске — не терпел ежедневного голода собственных детей. Прибавьте к этому чадолюбие евреев — а Маркс чадолюбием обладал не в меньшей степени, чем его соплеменники. Многолетняя жизнь в нищете, скудный быт, постоянные болезни — и смерти детей, следовавшие одна за другой: скажите, есть ли что-то на земле, во имя чего можно пожертвовать детьми? Некоторые восхищаются фразой Сталина, не захотевшего обменять своего сына, находившегося в плену, на фельдмаршала Паулюса; в дальнейшем Яков Джугашвили погиб. В судьбе Маркса не было театрально драматических моментов — только ежедневная работа: курение, исписанные коробы бумаги, кофе, книги, в которых он заламывал страницы, чтобы не забыть цитату, сломанная мебель, которая ужасала посетителей, бесконечные болезни, которые рано сделали его стариком, ежедневное отсутствие нормальной еды, и, как следствие, смерть детей. У семьи не было денег на гроб дочери Франчески — и крик рвется из груди мещанина: ради чего эти жертвы? Во имя лагерей? Казарм? Продразверстки?

Он предлагал жене вернуться с детьми в Трир к ее родителям; жена отказалась, хотела умереть рядом с мужем; из Берлина в Париж, из Парижа в Брюссель, из Брюсселя в Лондон — и везде та же нищета. Истовое принятие судьбы напоминает не то протопопа Аввакума с женой («ино еще побредем»), не то отношения в семье Модильяни. Однако Модильяни — художник, богема, пьяница; протопоп Аввакум — человек веры, отменяющей доводы рассудка. В случае Маркса перед нами человек, превосходящий по интеллектуальным данным любого из современников, гений рассудительности. Он так поступал обдуманно. В знаменитой анкете на вопрос: «Ваша отличительная черта?» — он отвечает так: «Единство цели». Какова должна быть цель, ради которой отдают жизнь детей? Сознание среднего класса вместить такую цель не в состоянии — представляется, что перед нами сумасшедший или до крайности жестокий человек. Он был ослеплен, он ошибался, он фанатик миражей — и это самое мягкое, что про Маркса говорят.

Это упрек того типа, что бросает священнику Панлю героический доктор Риэ («Чума» Камю), глядя на труп ребенка: «Этот, надеюсь, ни в чем не успел согрешить?». Пафос доктора состоит в том, что надо делать дело текущего дня, а рассматривать чуму как наказание Божье непродуктивно. Камю не дает возможности священнику ответить так, как следует ответить священнику; с течением времени Панлю просто вливается в отряды обороны, признав, что от молитв толку мало; будь на его месте Христос, он бы показал доктору, что в их позициях нет расхождений, просто его метод иной: Христос просто воскресил бы мертвых. Но для воскрешения необходима вера, а веры светский человек опасается: квазирелигии XX века принесли много бед.

Религиозный аспект в учении Маркса, безусловно, присутствует: было бы лицемерием отрицать, что прорехи между теорией и историческими исследованиями заполнены истовой убежденностью. Никогда бы не срастить знание о прибавочном продукте и призыв к интернационализму, если бы скрепой не служила фанатичная вера. Но то, что объяснимо у одного автора, неприемлемо в науке. В Советской России (стараниями Ленина в первую очередь) выражение «марксистский анализ» означало прямую противоположность диалектике. Никаких противоречий в суждениях не допускалось. Слово «диамат» (диалектический материализм) стало символом неподвижности суждения. Так называемые диаматчики проделывали привычную процедуру оболванивания себя и окружающих: «Факт берется из действительности, чтобы стать философской категорией? Но социалистическая действительность прекрасна — почитайте передовые газеты. Нищета и пьянство, которые наблюдаются в отдельной деревне, суть нетипичные пережитки капитализма. В чем диалектика? Марксистская диалектика — в умении отделить типичное от случайного. Ergo: программа коммунистической партии есть передовое философское учение». Этот доктринерский бред люди слушали 70 лет подряд. Марксизм мутировал в религиозное учение — на российской почве его часто называли «большевистским православием», имея в виду краснознаменный обряд.

Впрочем, верой и обрядом заполнены лакуны всех социальных доктрин — сколь бы объективно ни смотрелись светские рассуждения. Речь не только о черных мессах национал-социализма и имперских декларациях, это крайний пример. Бисмарк однажды сказал: «Бонапартизм есть религия petty-bourgeois», это едкое и точное определение сознания мещанина, столь же справедливое и в отношении любви мещан к авангарду. Светская религия, оправдывающая цивилизованные насилие и жадность нуждами прогресса, столь же характерна для капиталистического мещанина, как для советского человека догматичная вера в марксизм. Вера в рынок — такая же догма, как «диамат». «Авангардное», прогрессивное мышление стало религией нового среднего класса, права и свободы сделались предметом культа, что привело к фетишизму гражданских прав (ср.: «товарный фетишизм»); так демократия стала религией, и то, что должно было служить инструментарием в постройке общества, сделалось его самоцелью. Знаменитое заклинание Черчилля «У демократии много недостатков, но это лучший из порядков» — ровно такая же бездоказательная мантра, как ленинское «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», однако «свободу» и «права гражданина» мы склонны считать научно доказуемой субстанцией, а «равенство» — своего рода культовым обманом. Яснее прочих (и уже давно) эту мысль выразил Алексис де Токвиль, автор объемного исследования демократии. В своей речи о праве на труд Токвиль формулирует так (впоследствии эту фразу почти дословно повторил Черчилль): «…у демократии и социализма только одно общее слово — „равенство», но почувствуйте разницу: демократия хочет равенства в свободе, социализм — равенства в нужде и рабстве». (ср. у Черчилля: «Врожденный порок капитализма — неравное распределение благ, врожденное достоинство социализма — равное распределение лишений»).

Демократия обеспечивает равенство возможностей, а затем вступает в действие либеральный принцип: кто был усерден, тот добился денег и власти, а кто оплошал, тот не добился, хотя возможности были равны. В современном либеральном обществе понятие «неудачник» (loser) чрезвычайно распространено. Поговорка «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» описывает то «равенство в свободе», о котором говорят Токвиль и Черчилль. Свобода рассматривается как изначальная посылка (человек был «свободен» стать успешным), а не как обязательный результат. Никто не говорит о том, что нищий свободен; нищие неудачники, разумеется, несвободны, но их «несвобода», как считается, произошла по их собственной вине. Нищий был свободен, когда имел шанс стать богатым, в дальнейшем его свобода улетучилась. Иными словами, свобода дана всем людям на старте, в результате соревнования свобода оказывается у немногих людей. Мы имеем дело с отчуждаемой свободой, ровно на том же основании отчуждаемой, как отчуждаются труд и его результат — товар. Мы за частную собственность, но это не означает, что у всех будут яхты; более того, чтобы яхты были у некоторых, нужно, чтобы у большинства их не было. Свобода (как и товар) становится магическим властителем либерального сознания, но обладание свободой дано не всем: большинству свобода дана как фетиш.

Маркс понимал проблему свободы иначе. Для него свобода выступает целью истории, т. е. целью развития всего человечества, каждого человека. Здесь существенно то, как Маркс понимал становление человеческой индивидуальности, — об этом пишет историк Эрик Хобсбаум в предсмертной книге «Как изменить мир: истории Маркса и марксизма». Хобсбаум говорит о том, что Маркс различает становление «социального животного», т. е. осознанное выделение человека из природы, его кооперацию с другими особями, что, например, происходит благодаря техническому прогрессу, и обретение человеком индивидуальной личности. «Человек индивидуализируется (vereinzelt sich) только через процесс истории». Человек, состоявшийся как субъект истории, и «социальное животное» — это отнюдь не одно и то же.

Требуется уточнить понимание истории Марксом. Существенно разведение понятия «история» и собственно хроники случившихся событий. В книге «Двойная спираль истории» К. Кантор показывает сосуществование и взаимодействие двух процессов бытия: социокультурную эволюцию и историю как восхождение к божественной парадигме. Эти процессы не тождественны, но и не противоположны — история представляет собой осмысление социокультурной эволюции, и, наоборот, социокультурная эволюция осуществляет практическое внедрение исторической идеи — со всеми аберрациями, связанными с культурной типологией, техническим прогрессом или природными особенностями. Под историей же в данном случае понимается восхождение к свободе, как ее понимал Маркс, участие в общем процессе освобождения от разных форм зависимости. Имеется в виду не стартовая свобода, не свобода стать, но пребывание свободным всегда. И пребывание свободным возможно лишь тогда, когда свободно все общество, когда процесс истории делается всеобщим.

Для Маркса свобода не фетиш, но благом — Heil («счастье, благо»), а совсем не Wohl («благополучие»); его понимание освобожденного труда, свободного развития корреспондирует с платоновским пониманием блага и не имеет ничего общего с пониманием свободы как стартовой возможности благополучия. Иными словами, у Маркса речь никогда не идет об индивидуальном благе. То, что, говоря о Платоне, многие именуют «общественным благом» (Поппер, например, считал, что Платон оперирует лишь понятием «общественного» блага) и чему противостоит понятие «индивидуального» блага (т. е. гражданских прав и свобод), для Маркса представляет единую нерасторжимую субстанцию. Знаменитая формула «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех» говорит именно о том, что индивидуальной свободы и индивидуального блага не существует: если это подлинная свобода, то она непременно обеспечит общественное благо. Именно такое понимание свободы не позволяет быть счастливым одному отдельно от несчастья другого — а в пределе не дает права на индивидуальное счастье. Он искал «не жалкую эгоистическую радость, но счастье, которое будет принадлежать миллионам людей» — фраза из раннего сочинения; «…чтоб землей обезлюбленной вместе» — это уже цитата из Маяковского, который, как и Маркс, не отделял частной биографии от коллективной; замечу, что этой же коммунистической морали в отношении любви придерживался и Данте Алигьери (последний даже полагал, что любовь движет солнцем и светилами).

Мы знаем биографии фанатиков-коммунистов, ставивших общественное выше личного; но для Маркса противопоставления личного и общественного не существовало вовсе; он верил в то, что это нерасторжимо. Сегодня можно посмеяться над его ошибкой: он пожертвовал жизнью детей, отстаивая единство личного и общественного, в которое верил, а ничего не получилось. Вон, поглядите, как у здравых людей все гармонично складывается. Впрочем, не только у Маркса, но и у Христа сразу ничего не вышло.

4

Во времена Маркса детская смертность была делом обычным — из пяти детей бедняков двое умирали. Но детей в XIX веке еще не душили «Циклоном Б». Маркс писал о том, что рабочий выключается из действительности и капитал безразличен к его физическому существованию, но до какой степени капитал равнодушен к человеческой жизни, представить не мог.

Он писал в условиях первой Франко-прусской войны, «Капитал» направлен против той войны и причин ее возникновения. С тех пор положение усугубилось: капитал, как выяснилось, не знает границ — социалистическая экономика оказалась зависима от военных расходов, как и капиталистическая; совместные капиталистические концерны существовали одновременно с фабриками смерти — узники лагерей, перед тем как идти в газовые камеры, работали на приумножение прибавочной стоимости. Прибыль, полученная в результате мировой бойни, — главный источник доходов минувшего века. Мир всегда жил войнами, но масштабы предприятия ХХ века вообразить было трудно.

И что важно — перманентная европейская война XX века развивалась как бы сама собой, с неотвратимостью и логикой производственных отношений; ее словно вырабатывали промышленными методами. Это буквально так: война XX столетия есть война менеджментов, ее основания — логически вытекающие из процесса труда, а вовсе не вызванные амбициями монархов; бельгийцы, вспарывавшие животы немцев, и англичане, стрелявшие в австрийцев, никак особенно не ненавидели друг друга, их монархи (если говорить о первой фазе мировой войны) были родней и не хотели кровопролития; война меж народами случилась как-то сама собой, по той же логике, по какой цены на золото растут, а зарплата сокращается, так получилось по законам рынка.

После первой Франко-прусской случилась вторая Франко-прусская (Первая мировая), а затем и третья Франко-прусская (Вторая мировая началась именно как франко-прусский конфликт), и тот сценарий, который Маркс набросал, осуществился полностью. То была новая европейская Столетняя война, разросшаяся до мировой. В ходе войны (сначала монархической, а затем демократической, как бы народной) определялся тип управления, выясняли форму владения миром, т. е. уточняли форму капитализации мира. Франко-прусская война означала столкновение двух систем управления — обе (та, которую представлял Луи Наполеон, и та, которую представлял Бисмарк) претендовали на глобальность. В этом смысле книга «Капитал» непосредственно связана с историей войны, войной спровоцирована и отвечает на войну — как на квинтэссенцию капиталистического порядка.

Уместно вспомнить, что Маркс и Энгельс — прежде всего военные историки. Их редко так называют, хотя в данном эпитете нет преувеличения. Не в меньшей степени, нежели Лиддел Гарт или Клаузевиц, Маркс и Энгельс могут считаться знатоками сугубо технического аспекта войн. В течение многих лет Маркс писал регулярные статьи в газеты, посвященные анализу международного положения, чаще всего войнам; Энгельс написал тома по вопросам войны как культурного феномена. Маркс сопрягал все знания («сумма»), война и экономика были предметом исследования именно в своей взаимосвязи.

«Претворение труда в действительность выступает как выключение рабочего из действительности до такой степени, что рабочий выключается из действительности вплоть до голодной смерти».

Эта фраза (в суконном переводе) не вполне понятна. Суть в том, что отчужденный от рабочего продукт его собственного труда (товар использует рабочего, предмет использует человека), товар, делается существенно важнее жизни человека, произведшего его. Не только нация или фанатичный коллектив становятся угнетателем индивидуального существования (ср. лозунг нацистской диктатуры: «Ты ничто, а твой народ — все»), но прежде всего процесс капитализации, процесс социальной деятельности — человек участвует в процессе производства того, что делается намного ценнее его жизни. Нефтяные скважины и алюминиевые карьеры значат много больше, нежели люди, приглашенные для их обслуживания, — больше именно как стоимость, как ценность. Прежде чем убить человека на войне, никчемность его существования доказывают в мирное время; война лишь добивает — доделывает то, что уже сделано.

Современный капиталист с удовольствием опровергает «Капитал»: помилуйте, институты пособий функционируют бесперебойно. Капитал регулярно создает рабочие места, кормит людей, а не лишает их жизни. Голодная смерть если случается, то в местах, не тронутых печатью демократии. Войны неизбежны по причине неокончательной победы демократии в мире, по причине неоднородности трудового договора и нестабильности рыночных отношений. При современном капитализме народы переходят в состояние войны не злой волей королей, но как бы силою вещей. Сказать, что спекуляции неизбежно приводят к убийствам, будет не вполне точно; однако еще более неточным будет игнорировать связь рынка и войны. Для того чтобы быть поданным к столу войны, гражданин должен перейти в ранг неодушевленного предмета; когда войны стали волеизъявлением народа (феномен демократической войны снимает с капиталиста вину за массовые смерти, войны происходят по решению демократического правительства, выражающего волю народа), превращение людей в пушечное мясо происходит по законам их мирной жизни. Иными словами, «мясо рынка» и есть тот самый товар, который на другом прилавке называют «пушечным мясом». Происходит этот ребрендинг постоянно и повсеместно — ровно по закону, описанному Марксом.

В условиях либерального рынка, когда якобы благородные войны идут «за свободу» и «против рабства», возникает любопытный парадокс: свобода вменена цивилизацией как главная ценность, как тот общественный принцип, за который людям стоит умирать; однако это так называемая свобода возможностей, свобода на старте, а отнюдь не субстанциональная свобода. Отдает жизнь за стартовую свободу тот, чья субстанциональная, всегдашняя свобода принесена в жертву легко, и на том основании, что этот индивид не состоялся в качестве свободного и успешного, человек отвоевал себе лишь судьбу рядового. Процесс отчужденного труда превратил его в пушечное мясо, но в этот процесс он включился по своей свободной воле, ему был дан шанс выбрать, и он, воспользовавшись свободой на старте, стал тем, кем сумел. А теперь он умирает за эту самую свободу — ведь это его личная свобода. Он отдает жизнь за свободу на старте, за свободу, в сущности, временную, а взамен приобретает смерть навсегда.

На войне демократий (а Франко-прусская война 1870 г. была прообразом демократических войн XX в.) основной принцип капитала проявляется в полную силу — просто товарный фетишизм переходит в разряд фетишизма свободы.

Франко-прусская война уже давно не означает конфликт Парижа и Берлина, это словосочетание выражает кризис управления западной цивилизацией. Сегодня западный мир находится в том состоянии, когда очередной франко-прусский конфликт неизбежен, кризис рынков выдается за кризис истории — так происходит в сознании среднего класса, отождествившего себя с историей; это нонсенс, это неправда, но средний класс верит в то, что свобода на старте имеет отношение к благу. Мир ищет новую форму контроля, новую форму распределения «индивидуального блага». Франко-прусская проблема, возведенная в степень проблемы цивилизации, означает поиск приемлемой формы управления большими массами свободнорожденных людей в целях наживы. В ходе такого поиска многих из людей лишают жизни.

5

Утилизация марксизма шла повсеместно — к своим нуждам его приспособили не только советские аппаратчики. Прежде всего Маркс пригодился как раз капитализму — для демонтажа старой государственности в угоду корпоративному сознанию.

Корпорация — это ведь ячейка либерального общества, корпорацию можно трактовать как общину; это без малого фаланстер, это своего рода коммуна нового типа, чем же не похоже на артель и гильдию? Отличие имеется: корпорации не образуют общество, они общество раскалывают. Город и, соответственно, городская культура возникали как следствие взаимодействия цехов и взаимовыручки гильдий; но сегодня общество и народонаселение — обуза для корпоративного строительства. По видимости, корпорации выполняют роль «марксистскую», дерзновенную — разрушают формы старого мира; по сути же государство как инструмент насилия капиталу не мешает; отныне мешает государство как конкурирующая корпорация. Любому президенту корпорации мешают пенсионные гарантии; объединение тружеников на почве, отличной от корпоративного интереса, нежелательно — и находка последнего века состоит в том, что для борьбы с социализмом уместно использовать «левый» марксистский дискурс. Труженику объясняют, что в его интересах отказаться от полицейского государства; оживляется правозащитная риторика прошлых веков: «Мы сообща боремся за твои гражданские права», — объясняет президент корпорации наемному рабочему. Отныне данная риторика значит противоположное. Марксизму навязывается роль центробежная (ведь марксисты хотели отказаться от государства), и в колонны менеджеров корпораций вливаются рабочие, обиженные на режим. На деле марксизм говорит об отказе от государства в пользу «царства свободы»; речь идет о поле взаимной ответственности, т. е. еще более цельном общественном институте, нежели теперешнее государство. Но гегемон-менеджер заставляет пролетариат принимать участие в своей борьбе — и за цели, совершенно чуждые пролетариату.

Передовым отрядом корпораций выступают новаторы мысли, совсем как в коммунах. Сезанн строит картину так же, как строят общество: мазок к мазку, плечо к плечу, человек к человеку. Так же последовательно происходит обратный процесс: человек — прочь от человека, мазок — в сторону от мазка. Картину в современном искусстве рушат, а вслед за картиной рушат общество с институтами взаимных обязательств. Картина, вообще говоря, представляет нам структуру социума: перспектива, тональность, пластика — это разновидности взаимных гарантий, вместе образующих гармонию. Но не Поль Сезанн потребен для новых задач: прежняя гармония отменяется.

Сезанна сменяет Малевич, Малевича — Мондриан, Мондриана — Уорхол. Утопия коммунистическая мутировала в казарменную, казарменная — в фашистскую конструкцию, а фашистская доктрина становится корпоративной. В той же степени, в какой современная корпорация несхожа с коммуной, изменились и сами новаторы, изменяется и самая суть авангарда.

Спросите банкира, кто его любимый художник, и финансист, разумеется, назовет имя какого-нибудь «авангардиста», радикального бунтаря, очередного «неомарксиста», делающего инсталляции из ночных горшков. Маркс был поклонником античной гармонии, но что с того? Марксизм, как известно, не догма. Теперешние «новые левые» выполняют те функции, которые навязаны им капиталом, и делают это с именем Маркса на устах, но разве подмена понятий происходит впервые?

Мы часто вспоминаем о кратком пребывании в компартии Пикассо и Магритта, о левых взглядах Хемингуэя и Сартра. Поскольку то были люди, артикулировавшие мысль четко, прока от их исканий рынку было мало. С тех пор знамена левого дискурса рекрутировали тысячи темных радикальных новаторов, и работа закипела. Так называемые новые левые — анархисты и концептуалисты, троцкисты и авангардисты, художественная артель «Жижек и Ко», оформляющая слеты капиталистов социалистическими лозунгами, — разрушали застарелую мораль повсеместно. Международные биеннале petty-bourgeois давно стали мастер-классами марксизма, и это всем удобно. «Что надо сделать, чтобы спрятать лист? — спрашивает Честертон. — Надо посадить лес». Именно насаждение разжиженного марксизма в головы «авангардистов» способствовало процветанию нового корпоративного порядка. Нет более надежного лекарства от революций, чем антиреволюционная вакцина в виде салонной революции. Подобно тому как словом «авангард» стали именовать гламурные произведения рынка, так «социальными бунтарями», «социальными философами» стали называть фразеров, развлекающих буржуазию в театрах. Протестная частушка, исполненная перед финансовыми магнатами в лондонском театре, или лекция об авангардном сознании, прочитанная на Венецианской биеннале, — салонный протест востребован временем. Так называемый второй авангард, явление сугубо декоративное, и то социальное явление, которое можно именовать «протестным движением менеджеров», по риторике напоминает марксизм: диспутанты атакуют власть и т. п. Обличения государству (конкурирующей корпорации) бросали интеллигентного вида конферансье и новаторы, похожие на настоящих художников; их терминология почти соответствует марксистской, правда, они трудящихся освобождать не собираются.

Парадоксальным образом сегодня трудящиеся заинтересованы в государственной защите, в сохранении института государства, которое выплатит пенсии, а функцию революционного класса на площадях выполняют рантье. Атака второго авангарда и менеджеров на государственный аппарат атрибутикой похожа на революцию, но это, разумеется, контрреволюция, это то явление, которое Маркс называл «18 брюмера Луи Бонапарта».

Некогда Гегель сказал, что история повторяется дважды, а Маркс добавил, что второй раз история повторяется в виде фарса. Эту фразу из «18 брюмера Луи Бонапарта» любят цитировать, не вспоминая при этом о содержании статьи, а оно крайне неприятно для нынешнего дня, ибо день нынешний воспроизвел фальшь и фарс Наполеона III. Маркс показал, как на смену революциям XVIII в. приходят маленькие буржуа, изображающие из себя революционный класс, готовые предать и рабочих, и друг друга по первому требованию финансовой необходимости. Алгоритм повторяется бесконечно, а фарсовый эффект неумолимо нарастает.

Буржуазные революции в мире сменились революциями petty-bourgeois; трагические пролетарские революции мутировали в революции менеджеров, которые обозначили себя сегодня как «гегемонов»: им так хотелось оттеснить от процесса истории рабочих, что они потребовали оценки своего первородства, а пролетариям дали чечевичную похлебку — и испытанное средство подействовало.

Маркс вовсе не имел в виду спасение одной страты населения: он предполагал, что пролетариат своей свободой даст пример всем, разрушит «царство необходимости», но в результате скверного прочтения «Капитала» случилось соревнование за право быть гегемоном и за чечевичной похлебкой выстроилась очередь.

Новый класс-гегемон ждет нового вождя, его пока что нет. Революции менеджеров замерли в ожидании Луи Наполеона, скоро возникнет пародия и на Луи Наполеона, ибо даже герой Седана по отношению к сегодняшнему менеджеру выглядит излишне серьезно.

Ждут ведь не лидера — вопрос, кто будет лидером Европы, тем нелепее, что абсолютно нет плана, в каком направлении будущему лидеру двигаться: на юг или на север. Европа в кризисе самоидентификации, и ждут не лидера — ждут еще более мелкого Луи Наполеона, чем обычно; ждут корпоративного менеджера, который поведет Европу к новому Седану. Московские бунтари-филистеры, антилионские ткачи, негодующие на стогнах Европы, ждут очень маленького Бонапарта; масштаб сегодняшнего (некрупного) представляется избыточным. Ничего экстраординарного не требуется: фокус Луи Наполеона в том, что он ровно такое же ничтожество, как и все прочие, не оскорбляет масштабом. На роль годится практически любой статист (современных регентов иногда именуют «пиночетами», нужен просвещенный менеджер либерального толка, умеющий прикрикнуть на подчиненного) — эту роль может сыграть и Луи-Филипп, и Тьер, и Луи Наполеон, и даже Медведев годился бы; индивидуальные черты лидера размыты. Рыночная экономика, широкополосный Интернет, права инвестора, псевдоантичная архитектура, гражданские свободы, ограниченные либеральной экономикой, — вот цель! Фон Мизес, восторгавшийся ницшеанской программой Айн Рэнд, — достаточная иллюстрация будущего, казалось бы; но всегда хочется разглядеть дрянь подробнее. И оболваненные толпы кричат: «Даешь!». И подростки, идущие за менеджерами, чувствуют себя едва ли не марксистами.

Жирные губы воспроизводят революционную риторику, но совсем не в защиту освобожденного труда; сегодняшние лозунги произносятся от имени филистеров, которые вовсе не хотят трудиться. Звучат слова, что написаны в «Капитале», но с легкой редактурой. «Даешь свободу без равенства и братства!», «Рантье всех стран, соединяйтесь!» — идет борьба за корпоративную свободу, антиреволюционная революция имеет ту же природу, что и так называемый второй авангард.

«Потешные полки» русских царей — и в подражание им устраиваются потешные революции, потешное авангардное творчество. Желание российской интеллигенции пробудить в себе «русского европейца» само по себе потешно. Никто по доброй воле не желает стать инвалидом, а Европа сегодня именно инвалид. Однако стараниями прогрессивной риторики в России утвердилось желание «стать европейцами». Разумеется, под «европейцами» понимали элиту Европы — отнюдь не народ. Никто не собирался быть работающими европейцами, хотели стать паразитами, какими ухитрились быть некоторые из европейцев.

Ради благородной мечты проходят потешные бунты; впрочем, потешные полки однажды пустят в дело. Рантье ждут своей Франко-прусской, ждут своих пятнадцати минут славы, своего Седана, своего Луи Наполеона, в пределе — своих пруссаков.

Уже убили образное искусство, угробили категориальную философию, отменили историю и знание прошлого — нынче торжествует самовыражение; менеджерам осталось немного до совершенной свободы.

Есть еще один аспект, важный для понимания сегодняшней аберрации марксизма. На наших глазах происходит феноменальное явление: бунт рынка против трудящихся.

Маркс, в сущности, предсказывал это: товар устранит человека. Восстание рынка против трудящихся лишь материализует эту мысль. Впрочем, диалектика предусматривает такой поворот.

В пределе восстание рынка против трудящихся — это война.

Франко-прусская война (т. е. кризис управления капиталом, ибо Франко-прусская война есть выражение кризиса капитала) развивается неумолимо, а люди как были пушечным мясом, так и остались.

6

Авангардизм в его сегодняшнем понимании, псевдорадикальность Марксу претили — прежде всего одномерностью. Менее всего Маркс был озабочен самовыражением. Нельзя выразить нечто одно без того, чтобы не отвечать за целое.

Выражение целого, того эйдоса, т. е. совокупности идей, о котором писал Платон, той суммы знаний, которую искал Пико делла Мирандола, сопрягая разрозненные учения, — вот это и есть метод марксизма.

Маркс создает такое поле знания, которое следовало бы назвать «единым социальным знанием», — это совокупность знаний о мире, где категориальное мышление, пластическое восприятие, практический анализ, геометрические соответствия не могут существовать в отрыве от бытового поведения и поступка; в сходном едином звучании мы видим явление суммы знаний в религии, а также в философии Платона. Однажды Кант отметил эти свойства нерасторжимости практики и теории у Платона, сказав, что именно это заслуживает восхищения и подражания, — и Маркс заслуживает восхищения ровно в той же мере.

Общественное и личное суть одно и то же; человек есть сумма людей; сознание есть сумма законодательства и практического выполнения закона. Это учение можно было бы назвать директивным, если бы оно не было антидирективным по своей сути: приказ ничего не значит без выполнения приказа, и отдать приказ человек может только сам себе.

Идеал Маркса — тот феномен, который привычно именуют «возрожденческая личность»; подлинно радикален антропоморфный образ, а образное искусство Возрождения и гуманизм Ренессанса — вот наиболее «радикальное», революционное проявление искусства. Марксизм следует трактовать как реабилитацию Ренессанса, как оживление «античности на природе», если использовать метафору Сезанна; в данном случае имеется в виду «античность», христианизированная стараниями Микеланджело и Фичино, Мирандолы и Лоренцо Валлы.

Следует оговориться — ни эпоха Ренессанса как эпизод хроники человечества, ни античность как таковая в ее реальном воплощении не были идеалами Маркса; мы произносим магическое словосочетание «возрожденческая личность», нимало не заботясь о том обстоятельстве, что это не обязательно положительная характеристика, это лишь символ того, что могло бы быть. Мы говорим об античной гармонии, забывая о том, что видим эту гармонию глазами людей Ренессанса (точно так же, как мы видим Ренессанс глазами германских романтиков), для которых это были символ, образец и абстракция.

Цена, заплаченная за античную гармонию, оказалась для западной цивилизации непомерно высока: рабство, войны, разврат элиты, экстенсивное развитие общества — все это перевесило республиканские идеалы и скульптуры Фидия; Платон довольно подробно описал эволюцию демократии в тиранию.

И ровно то же самое случилось с Ренессансом, родившим много гениев, но еще больше подонков. Краткое существование Флорентийской республики, колыбели нынешней западной культуры, связано именно с тем, что прекрасной «возрожденческой личности», которую мы принимаем за культурный феномен, в реальности не было. Было иное: мгновенное, как вспышка молнии, явление гармонии знания и власти, искусства и политики; была попытка придумать задним числом античность — такую, которой тоже не было в реальности, этакий «недосягаемый образец»; был расцвет творчества и самовыражения — философов, художников, банкиров, кондотьеров; но побеждал в соревновании амбиций отнюдь не философ. Сегодня стараниями германских романтиков создан миф о том, что развитие общества определяла академия Фичино, а не личности типа Малатесты или Коллеоне. Но неоплатоновской академии Фичино даже не существовало как отдельного института — были совместные прогулки по окрестностям виллы Фичино и дискретные беседы; неоплатонизм существовал не благодаря поступательному напору общества, но вопреки. «Декамерон» Боккаччо, описывающий куртуазные беседы на вилле, окруженной чумой, — лучшая иллюстрация действительных событий. Цветущее общество, объявившее себя свободным, стремительно было продано и предано собственными гражданами, разменяно на сотню амбиций и аппетитов.

Но как Ренессанс христианизировал античность, снабдив мифы и страсти теми чертами, коими оригинал, возможно, и не обладал, так и марксизм стал оправданием Ренессанса — ровно в той же степени. Подобно тому как Возрождение гуманизировало античность, ретушировав языческую жестокость, поместив в тень рабство, так и гуманизм Карла Маркса ретушировал Ренессанс, придав ему более гуманные черты, нежели требовал бы точный рассказ. Перечисляя любимых поэтов, Маркс назвал Эсхила, Шекспира и Гете, указав на ступени развития западной гуманистической культуры: от античности к Ренессансу, от Ренессанса к германскому Просвещению. Предполагалось сделать следующий шаг. Но прежде чем эту фразу произнести, надо понять, что и предыдущие шаги существуют весьма условно.

Марксизм прежде всего есть восстановление истории — в ее сопротивлении социокультурной эволюции, в способности истории выживать вопреки хронике. Коммунизм в данном списке представляет собой развитие христианизированной античности, ренессансного гуманизма, культуры Просвещения — это (по мысли Маркса) следующая ступень восхождения человеческого духа. То, что это в принципе возможно, доказывает существование Микеланджело — вопреки Борджа, Сенеки — вопреки Нерону, Христа — вопреки Тиберию. Коммунизм не в меньшей степени реальность, чем выдуманный Ренессанс, который остается гордостью человечества; коммунизм не в меньшей степени правда, нежели христианизированная античность, которая осталась навеки на потолке Сикстинской капеллы. Подобно тому как реальность росписи капеллы не зависит от конкретной политики Ватикана, так и реальность идеала Маркса не зависит от сегодняшних спекуляций. Равенство и взаимная ответственность, освобожденный труд и жизнь каждого ради всех — это было идеалом и Христа, и Микеланджело, и Маркса; с тех пор этот идеал не померк. Когда мы сегодня рассуждаем о коммунизме, мы невольно проделываем ту же работу, какую совершал сам Маркс (а до него Фичино), по отношению к гражданам греческих полисов: хроника могла быть всякой, но история и хроника — не одно и то же.

Здесь необходимо привести взгляд философа, выстраивающего перспективу преемственности в исторических проектах. К. Кантор («Двойная спираль истории») рассматривает марксизм как один из парадигмальных проектов истории — наряду с ренессансным проектом и христианским; все они суть развитие Первопарадигмы, т. е. общего замысла Творца. Эти концепции последовательно сменяли друг друга, не отменяя, но обновляя общую цель; эти проекты находятся (по К. Кантору) внутри единого направленного исторического процесса и связаны между собой; процесс, однако, не линейный, поскольку история корректируется социокультурной эволюцией, что заставляет историю возвращаться и начинать путь сначала. Восхождение к свободе, тем самым, происходит по спирали, с неизбежными потерями и повторами.

То, что марксизм и христианство связаны, говорили и прежде (так, К. Поппер вынужден был признать, что «влияние Маркса на христианскую религию можно, по-видимому, сравнивать с влиянием Лютера на Римскую церковь. Обе эти фигуры привели к контрреформации, к пересмотру этических норм. Если христианство стало сегодня на путь, отличный от того, которым следовало 30 лет назад, то этим оно обязано влиянию Маркса»), отмечали это и Шестов, и Федотов. Однако Кантор говорит не о влиянии христианства на марксизм (и наоборот, как видит процесс Поппер). В «Двойной спирали истории» рассматривается такое развитие истории, при котором модели христианства, Ренессанса и марксизма действуют, как бы перенимая эстафету единого божественного замысла: «…у Христа, а вовсе не у Гегеля и не у Сен-Симона принял Маркс эстафету всемирной истории» («Двойная спираль истории»). В этом понимании истории моим отцом, как и вообще в преемственности мысли от отца к сыну как главной метафоре истории, я вижу сегодня надежду развития.

Поворот к марксизму сегодня есть поворот к категориальному и — что критично важно — историческому мышлению.

В годы советского догматизма, как и в годы недавней культурной контрреволюции, употребить имя Маркса среди интеллектуалов считалось едва ли не зазорным; историческое мышление было высмеяно, категориальное полагание — опровергнуто. Требовалось интеллектуальное мужество, чтобы продолжать думать о том, что освобождение человечества — не демагогия, что помимо прогресса есть иные ценности, что свобода и права личности — не конечная цель истории.

Скажем, те, кто верит в Христа, считают, что жизнь души — это реальность, причем в большей степени реальность, нежели существование корпорации «Газпром». Маркс считал, что существование исторической цели столь же очевидно, как существование жизни души. И, надо сказать, эти утверждения не находятся в противоречии. Нам явлен единый замысел. Марксизм не может умереть, пока живо христианство, т. к. это одна из трактовок божественного промысла, это один из вселенских соборов и, возможно, важнейший.

7

Когда все идет прахом, граждане стран, поименованных прогрессивной цивилизацией, спрашивают: почему опять? Неужели не научились? Неужели жадность опять всем помешала? Неужели нельзя было вместо яхты построить больницу?

Паникерам терпеливо объясняют, что не в яхте дело: ну откажется этот заслуженный буржуй от яхты, ну построят одну больницу — и что, детская смертность уменьшится? Смотрите на вещи глобально. Граждане причитают: а что если все яхты обратить в больницы? Если все дворцы сделать детскими садами? Что если вообще яхты не строить для частных нужд? Если все будут работать не на свое собственное благополучие, но на общественное? Таким оголтелым людям объясняют, что так уже пробовали, ничего не вышло. Видимо, нужен разумный компромисс: брать всего по одной яхте в руки, строить не более двух дворцов на одну семью буржуев. И граждане, пристыженные, умолкают — понятно, что в концлагерь они попасть не хотят. Уж лучше пусть у буржуев будут яхты. А мир между тем сползает к войне, и концлагеря строят заново.

На руинах цивилизации собирается ответственная группа правителей — и правители не могут договориться, как мир спасти: никто не в силах произнести антицивилизационный лозунг. Очень трудно отказаться от стяжательства, особенно когда многие мудрецы утвердили, что именно рынок есть основа прогресса. Рынок ведет к прогрессу, а прогресс движет историю — вот и все, какие еще вопросы? Однако мир треснул, и вопросы появились.

По-видимому, прогресс и история — понятия не тождественные. И вопросы следующие. Возможно, рынок хорош не всегда? Ни Ван Гогу, ни Данте, ни Рабле рынок точно не помог, а миллионы бедняков погубил; а вдруг совсем не в обмене, но в единении спасение? Цивилизация обмена рождает прохвостов — на рынке всегда и все ловчат; ценно только то, что дается даром. Но произнести такие кощунственные слова не решаются; лидеры демократий, сегодняшние Луи Наполеоны, обмениваются приветствиями, плотно кушают, разъезжаются по своим кабинетам. Не договорились. Восстали против коррупции в одном месте и утвердили коррупцию повсеместно: собственно говоря, коррупция имманентна либеральному рынку — происходит превращение любого движения души в меновую стоимость. Победить коррупцию в принципе невозможно: коррупция есть главный мотор прогресса. И какой же договор получится там, где надо «обменяться» гарантиями взаимных выгод? А «обмен гарантиями выгод» исключает отрицание обмена как панацеи истории.

Они никогда не договорятся, но что делать остальным?

8

Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма.

Все силы современной демократии, или, точнее сказать, того субститута демократии, который выдается за ее истинное лицо, объединились для священной травли этого призрака.

Здесь прежде всего авторы того проекта, который провалился, — проекта глобальной демократии, строя, мало чем отличного от выдуманного пугала «тоталитаризма». Этот жупел «тоталитаризм» изобрели поверх истории и вопреки истории как заклинание против призрака; но магическое слово не работает, призрак опять появился. Он бродит по старым площадям обедневшей Европы, он заходит в старые университеты и сидит среди школяров. Он подкладывает студентам тома Данте и Рабле, он раскрывает на нужной странице «Дон Кихота», он читает на ночь Маяковского и Толстого. От него отмахиваются: не надо нам этих книг, сегодня Уорхол важнее! Но призрак упорен, и вдруг среди ночи звучит Нагорная проповедь, вдруг на стене зажигается: «Мене, текел, фарес».

Призрака боятся — значит, он и впрямь существует; однажды призрак обретет плоть.

Его ненавидят финансисты чикагской школы, его боятся приватизаторы России; его страшатся воры, которые убеждены, что воровство лучше диктатуры; впрочем, воры уже пролили больше крови, нежели тираны.

Люмпен-элита нынешнего дня выпестовала интеллигентную обслугу, которая убеждает ее, что призрак коммунизма нереален, справедливости и равенства на самом деле больше не существует, это вредные химеры; а вот тендеры, залоговые аукционы и сложные проценты — это реальность. И люмпен-элита спокойна, но иногда ночью тревога закрадывается в жирное сердце: а вдруг призрак шагнет через порог?

Но сервильная интеллигенция, служилые колумнисты, вожаки избирательных кампаний, бойкие прощелыги-куплетисты успокаивают: что вы, вашество, это лишь игра теней. Нет призрака, объективно не существует! Хотите развлеку вас: спляшу вприсядку? Желаете, анекдот расскажу? Инсталляцию не угодно ли прогрессивную?

Но призрак дышит в затылок.

В борьбе с призраком Европе пришлось отказаться от своего прошлого: пришлось отречься от образного искусства, от гуманизма, от христианской культуры. Авангардисты, рисующие квадратики и полоски; концептуалисты, составляющие инсталляции; радикалы, плюющие на прошлое своих отцов в угоду иностранным рынкам, — вся эта сервильная интеллигенция создает видимость того, что культура прекрасно обойдется без сострадания к ближним и гуманизма; лишь бы коммунизм не воскрес. В журнальных кружках и телепрограммах, на конференциях проплаченных журналистов и на авангардных биеннале, на митингах дрессированной оппозиции все уверяют: история идет вперед, призраков нет! Что нам призрак коммунизма, если цены на нефть стабильны, если авангардист получил премию. А сами боятся, озираются, потому что никто не знает, куда ему идти без начальства, а начальство само в растерянности.

Призрак здесь, он рядом. Мы слышим его шаги на Востоке, его видели в Латинской Америке, мы видим его отражение в глазах наших стариков и детей, мы знаем, что это призрак нашей собственной истории, которую мы не хотим знать.

Если бы этого призрака не было, положение было бы безнадежно. Учение Маркса возвращается в мир — и возвращается вместе с любовью к философии и истории, вместе с потребностью в категориальном мышлении, вместе с тоской по прямой незакавыченной речи. Что еще важнее, через Маркса осуществляется возврат к пониманию Первой парадигмы бытия — к Слову Божьему.

Меж ними нет противоречия. Призрак коммунизма не существует отдельно от христианства. Не отрицать закон он пришел, но исполнить.

Правило прямой спины

1

Мир сломался, как всегда, от жадности.

Когда победили фашизм, договорились строить демократию — общество, в котором права всех людей равны. Демократию поставили в зависимость от рынка, объяснили, что это необходимо. Затем на рынке одни люди попали в кабалу к другим. Тогда некоторые усомнились в комбинации глобального рынка и демократии. Глобальный рынок не знает границ, а демократия хороша ограничениями. Демократия есть свод взаимных обязательств внутри полиса: безмерность полиса превращает обязательства в ничто.

Гибрид рынка и демократии был удобен для политиков: иногда использовали законы ограничений, иногда — отсутствие границ рынка. Противоестественное устройство сломалось.

Недовольные рассердились на демократию — отождествили с рынком. Жадность как двигатель истории сохранилась, но жадными стали на кровь. Обиженные считают, что «честная» война лучше бесчестного мира. Другим война нужна, чтобы защитить приобретения.

И тем и другим потребовалось очередное деление мира на черное и белое. Прежние принципы деления (социализм — капитализм, демократия — тоталитаризм) устарели: во всех странах режим однородный. Тогда заговорили о сферах интересов цивилизаций. Новое деление слишком общее, но в его актуальность поверили — все равно ничего другого не осталось, все украли. И граждане втянулись в масштабный конфликт, где их маленькие судьбы не имеют значения. Так за семьдесят лет общими усилиями превратили демократию в режим, напоминающий фашизм. Люди стали вспоминать о фашизме постоянно.

Прошел очередной исторический цикл, описанный Платоном: от демократии — к олигархии, от олигархии — к тирании.

2

Мир во зле лежит; иногда лежит настолько плохо, что взять его ничего не стоит. То, что плохо лежит, берут, получается война.

Шпенглер писал о том, что в лозунге «свобода, равенство, братство» соединены несовместимые понятия (равенство — мечта французов, свобода — потребность англичан, братство — идеал германцев); идеология ХХ века использовала другой метод: дала единый рецепт всем культурам. Говорили, что африканец, араб и русский должны верить в обобщенные понятия «свобода» и «демократия», — этот продукт стал религией, вытеснив веру в Бога или в солидарность трудящихся. И, хотя общей религии у народов быть не могло, поверили в нового идола.

Впрочем, у всякого племени было свое представление о свободе; считалось, что идол многолик. Предполагали, что равновесие меж разными свободами установит «невидимая рука» рынка.

Равновесия нет, и решения, как его добиться, тоже нет. Консилиумы лидеров стран выносить суждение отказались. Мы во власти политического цугцванга: а) целью истории провозглашен единый идеал — демократия и свобода; b) тем самым постулировали, что мир — единое целое, с) как единое целое мир нуждается в общем лечении, d) однако то, что объявлено общим организмом, лечат фрагментарно, опровергая первую посылку; это привело к гибели организма.

От беспомощности лекарством выбрали войну; отменить рынок или отменить демократию не захотел никто.

А химера (существо, соединяющее противоречивые начала) хотела пребывать в своем химерическом состоянии вечно.

3

Представьте таблицу наподобие менделеевской, в которой понятия «власть», «свобода», «человек», «война» приведены в согласование; это и есть философия. Таких таблиц существует несколько, их принято обновлять, заново обдумывая категории.

Систему давно не обновляли. Старой мерой вещей не пользуются — а новой таблицы не делали; последние десятилетия считалось, что правила вредны: провоцируют диктатуру. Вместо общей таблицы ввели домашние философские системы.

«Моя философия» — в демократических странах это распространенное выражение. «Жена ходит на выставки авангарда, а я по субботам играю в футбол — это моя философия». Люди употребляют слово «философия», желая сказать «образ жизни». Стихийные последователи Протагора, мы считаем человека мерой всех вещей, причем не идеального человека, а любую личность, которую декларируем «свободной». Личная свобода скорректирована уголовным правом, размерами желудка; но баланс между общими и личными интересами решен в пользу личной свободы. У такого взгляда есть основания: считают, что только свободная индивидуальность может строить свободный мир. В этом смысле права человека оказались выше прав мира.

И даже когда в условиях войны верховный правитель призывает поставить интересы нации выше интересов отдельного человека — даже в этом случае принцип торжества «частного» над «общим» сохраняется. Дело в том, что понятие «нация» — это не моральный критерий и не философская категория, нация — это точно такой же индивид, просто крупный. Право нации — это точно такое же частное право, просто возведенное в превосходную степень. Это всего лишь более крупное частное право, подавляющее мелкое частное право, — и ничто иное. Даже в фашистском лозунге «Ты — ничто, твой народ — все», даже в этом сугубо антииндивидуалистическом лозунге нет ни на грош общечеловеческой морали, это лишь субъективное правило ограниченного кружка людей, объявленное истиной.

Распространена подмена понятий: общий интерес народа подается как критерий истины, поскольку интерес принадлежит не одному человеку, а многим людям сразу. В этом пункте — принципиальная путаница. Да, действительно, истина — это общий закон, но вот то, что становится общим, не обязательно есть истина. Общим часто выступает дрянь: пропаганда, болезнь, эпидемия, дурной вкус и так далее; от того, что дурное распространилось на всех, это дурное не делается благом.

Благо не утилитарно и никем не может быть присвоено, в том числе народом или нацией.

Абстрактная философия не была востребована демократией рынка, ставящей интерес выше общей категории; демократия по своей природе материалистична — склонна получить немедленную выгоду. Общего знания не хотим, дайте штучный и удобный в пользовании товар. Возникла история, рассказанная для американских школьников, и история, рассказанная для русских школьников, история красных и история белых. История приватизирована, как квартира; а домашняя философия востребована статусом свободного гражданина.

Сотрясающая общество вражда либералов и патриотов — мнимая: в данном пункте позиции либерала и патриота сходятся; ни тот, ни другой не желают знать, что существует истина, которая выше личной свободы или выше родины. Утверждение «Истина выше Родины» представляется патриоту кощунством, для патриота понятие «Родина» священно, это априорное сосредоточение блага; равным образом для держателя ценных бумаг кажется очевидным, что благо сконцентрировано в свободном предпринимательстве. Пристрастия либерала и патриота тождественны, несмотря на поверхностную конфронтацию: в сущности, национальные государства так же разрушают представление о Священной Римской империи и мировой монархии, как либеральная личность разрушает представление о плановом хозяйстве. Фашистское государство вырастает из корпоративной морали, просто нация становится самой успешной корпорацией, вот и все.

Неудобство приватизированных истин в том, что они не могут надолго удержать общий мир: получается война. Сегодня требуют моральных констант (вариант — «духовных скреп»), но если бы таковые появились, они бы скрепляли людей поверх индивидуальных и национальных интересов — этого ни национальное государство, ни свободный индивид не могут себе позволить.

Желаем получить прибыль с вклада в «Рудник Голубого Крота»!

Желаем умереть за Родину!

При всей несхожести этих пожеланий (первое звучит материалистично, второе возвышенно), оба они находятся вне моральных категорий, произнести такое может как Адольф Гитлер, так и Альберт Швейцер, и оба искренне.

4

Пожелание Платона, чтобы философы правили государством, основано на допущении, что разум нужен людям. Допущение опровергнуто при жизни Платона: он пытался участвовать в политической жизни Сиракуз и был продан в рабство. Письма Платона к тирану Дионисию стали постскриптумом «Государства»: короткая логика тирана сильнее логики протяженной.

Подобно тому как изобразительное искусство ХХ века отторгло изображение с перспективой и (соответственно) с иерархией сознания, была отвернута и картина мира с выстроенной системой ценностей. Системный взгляд на вещи неудобен: личные достижения могут лишиться первостепенного значения. Плоское изображение, знак, националистическая идеология вытесняют категориальную систему.

Категориальная философия существовала столь же недолго, как и перспектива в картине; и то и другое неудобно для правителя. Не всякий выдержит, подобно оппонентам Сократа, бесконечные сравнения масштабов: воля к власти сильнее любопытства.

Зачем план планеты, если строим банк? Когда в казарменной России изголодавшиеся по независимости люди стали жадно строить частные особняки, возникали казусы: балконы выходили в стену. Казус преодолели, позвали архитекторов, но понимания того, что особняк есть часть города, не появилось; возвели особняки, но город разрушили. Можно преодолеть и этот казус, восстановить город и даже воссоздать империю — но нет силы, заставляющей учесть, что страна живет внутри мира. Организация частностей в единую систему и есть философия — поэтому, кстати, не может быть философа-националиста. Однако сегодня — изобилие философов-националистов и писателей-патриотов.

Всегда ли надо знать вещи общего характера, чтобы обладать частным? Утешаем себя тем, что существует схема сборки деталей в одну картину; если нужда заставит, из национального интереса получится общечеловеческий. Но это не так; схема сборки не принадлежит ни частному лицу, ни нации, ни государству. Схема сборки — это идея; а идея не принадлежит никому.

5

Идея государства, сформулированная Платоном, трактуется как апология казармы. Но платоновского государства в реальности быть не может — это желток, даже не цыпленок. Идеального воплощения у идеи государства нет. И, подобно всякой вещи, государство меняется к худшему. То, как меняется государство, мы сами видели; мы наблюдаем метаморфозы, описанные древним греком.

В диалоге «Государство», затем в «Политике» Платон описывает процесс деградации общественного договора по стадиям; этот путь в XX и в XXI веке пройден неоднократно. Золотой век демократии длится недолго, республиканский период всеми любим, но он краток. Приходит олигархия как результат идеализации соревнования. Наступают неравенство и общественный разврат. Затем, через голову олигархии, неизбежно приходит тирания — как ситуативная справедливость. Тирания устанавливает всеобщее равенство в рабстве. Такое равенство подается как защита от демократического разврата. Внедрить рабство тем проще, что демократией общие категории уничтожены. Тиран говорит от лица морали; народ, уставший от двойных стандартов, охотно поворачивается к моральным постулатам тирана.

Разница между категорией справедливости и моралью тирании в том, что тираном мораль присваивается, тогда как мораль по определению есть ничья собственность. Тиран делается собственником морали, он «спикер от лица общественной морали», точно так же как олигарх — собственник недр и пространств, которые по замыслу Создателя принадлежат всем людям.

Если сказать коротко, пафос Платона состоит в следующем: надо остановить процесс преобразования демократии в тиранию. Иными словами, надо остановить приватизацию категорий. Смерть любого общества неизбежна — вещи ветшают; однако существует изначальная идея вещи, по отношению к которой следует фиксировать перемены. Вот об этой неумирающей идее и написано «Государство», а вовсе не о внедрении казармы.

Выше всего Платон ставил закон, то есть форму, в которую отлита идея блага.

Сама идея — не собственность государства, идею нельзя присвоить. Но закон — это форма (как форма для песочных куличиков, например), которой пользуются, чтобы зафиксировать правовые отношения между людьми. Закон — это не идеология, закон нейтрален; идеология появляется в обществе вместо закона, подменяя и сам закон, и идею, которая наполняет закон. Когда правитель создает рабочую идеологию, он совершает подлог: идея не может принадлежать государству и находиться у государства на службе. Все прямо наоборот: идея в каком-то смысле обладает государством; государство есть инструмент для создания и выполнения законов, а само по себе оно не представляет ценности. Тирания есть наиболее вопиющей форма беззакония, поскольку тирания отождествляет государство и идею.

Платон презирал демократию, это правда. Он полагал, что при демократии страсти будут выдавать за свершения, а стяжательство подменит мораль. Шаг к тирании станет самым естественным шагом демократа; и действительно, этот шаг человечество совершало неоднократно.

Современные демократы упрекают Платона в апологии застоя — он действительно хотел остановить перемены. Впрочем, остановить демократию на пике ее развития хотели решительно все, прежде всего сами критики Платона.

Для Платона общественное благо прямо зависит от неизменности отношений отдельных частей целого с общим организмом. Для защитников прогресса равновесие неприемлемо: количество свободных личностей должно расти. И разве общее благо — это не безмерное количество свободных? Для Платона это не так; он спрашивает: когда личная независимость достигнута, где гарантия, что движение не будет продолжено дальше? Некогда Марсель Дюшан, пошутив с писсуаром и усами, пририсованными к портрету Джоконды, потребовал, чтобы появился регламент на шутку: можно вышучивать классику, но нельзя вышучивать шутку. Усы можно пририсовать лишь один раз; но что если кто-то захочет пририсовать еще и бороду?

Сторонники теории «открытого общества» полагают, что «открытое общество» будет саморегулироваться; наступит застой высшей пробы. Желание и неостановимого прогресса и остановки прекрасного мгновения приводит к оппозиции двух парадоксов.

а) Платон идеализирует застой потому, что признает неизбежность изменений, b) его демократический оппонент восхваляет движение, ожидая, что оно приведет к лучшей и несменяемой форме государственности, к «открытому обществу», которое будет саморегулироваться постоянно.

По сути, и то и другое утверждение имеет в виду «застой» как единственную возможность уберечься от общественного зла. Историю хотят остановить все, подчас непонятно, почему она не останавливается; состояние мира, в котором мы сейчас оказались, — это результат инерции истории.

6

Наша индивидуальная неповторимость, считаем мы, — залог того, что государство будет свободным. А что если наша «неповторимость» повторяется много раз и перестает быть неповторимой? В какой момент мультиплицирование свободной воли превращает свободу в штамп? Сколько свободолюбивых квадратов абстрактных картин дублируют друг друга? Сколько личных домашних философий совпадают, хотя рождены разным сознанием? Из тысяч индивидуальностей с экстерриториальными системами маленьких ценностей складывается большая управляемая толпа: выясняется, что маленькие ценности совпадают. Чем отличается мораль одного национального государства от другого? А ведь каждое такое государство — это «родина» для его граждан, и оно представляется высшим благом. И получается так, что различные «высшие блага» (воплощенные в национальных государствах) начинают войну.

Так случалось не раз: любовь к личности трансформировалась в любовь к подавлению личности — и все это ради любви к еще более крупной «личности», то есть к государству. В природе чувства не меняется почти ничего, лишь укрупняется объект симпатии. Набор благ, которых патриот требует для своей родины, ничем не отличается от набора благ, которых либерал-обыватель требует для самого себя: богатство, независимость, жизненное пространство. Ни тот ни другой не рассматривают в качестве блага справедливость.

Цикличность событий заставляет предположить, что метаморфоза «сокровенно личного» в «ущербно общественное» закономерна. Принято умиляться тому обстоятельству, что умственный юноша начинает карьеру как индивидуалист и либерал, а заканчивает жизненный путь националистом и государственником. Однако никакого прозрения или предательства идеалов не случилось: либерализм закономерно перетекает в идеологию национального государства, точно так же как частный вклад в банк стремится разрастись и присвоить себе банк целиком.

7

Платон работал после Пелопоннесской войны — то есть после того, как свободные греческие полисы вступили в войну друг с другом. Всего лишь пятьдесят лет назад Аристид и Павсаний стояли бок о бок в битве при Платеях, а сегодня афиняне и спартанцы — враги.

Нам легко вообразить подобный казус. Союзники, называвшие себя защитниками свободы, сражались единым фронтом с фашизмом, олицетворявшем абсолютное зло, но едва закончилась война с фашизмом, как они принялись воевать друг с другом. Пелопоннесская война была жесточайшей: жен и детей продавали в рабство, мужчин убивали поголовно. Свободный мир пожирал сам себя — но прекрасные слова свободнорожденных звучали столь же страстно. И слова обесценились, точно так же как обесценились сегодня слова «право», «свобода», «солидарность».

В сороковые годы прошлого века страшнее фашизма не было ничего. По прошествии короткого времени объявили, что не только фашизм повинен в войне; называли разные причины: коммунизм, варварство, несходство культур. Но если фашизм определен не точно, если фашизм не абсолютное зло, как быть с моральными кодексами, лежащими в основе сегодняшнего международного права? Мораль постфашистского общества возникала на пепелище в абсолютной уверенности что все — решительно все — надо принести в жертву общей идее справедливости и взаимовыручки. Но это намерение не существовало дольше, чем потребовалось принять решение о подавлении греческих мятежей социалистов. На щекотливые вопросы отвечали апофатическими истинами Поппера и Арендт, вырабатываемыми от противного. Избавлялись от доктринерства и морализаторства, и сегодня в таблице первоначальных критериев зияют пустые места; а дыры заполнят чем угодно. Ждали, что заполнят личной состоятельностью (а уж моральная личность постарается!), но заполнили имперским пафосом; впрочем, разве это не одно и то же?

Сократ, терпеливо разбирая с очередным собеседником, что лучше — терпеть несправедливость или причинять несправедливость, прибегал к простейшим аргументам: всякий раз требовалось начинать объяснение с азов; впоследствии категорический императив свел это к простейшей формуле, внятной школьнику. Но греческая философия имеет ту особенность, что это первая из элементарных таблиц, составленных человечеством. Не на что было сослаться — помимо правил геометрии. Невозможно было, как принято сегодня, сослаться на авторитет (а вот Хайдеггер считает, а Ницше писал) — оставалось показать, почему прямые не пересекаются.

Впрочем, тогда роль свадебных генералов философии играли оратор и учитель красноречия; софисты учили о гражданственности, о праве, а люди (ровно как сегодня) любили послушать о правах.

Сократ не любил красноречия. В последний раз ему удалось продемонстрировать презрение к ораторскому мастерству на суде, когда, приговоренный к смерти, он отказался от яркой защитительной речи, написанной для него знаменитым оратором Лисием («речь прекрасна, но разве ты не знаешь, что красивая одежда и красивая обувь мне не подходят?»), — он стал защищать себя сам, говоря простыми словами. Его последняя речь завершает долгие споры с мастерами красноречия; и Сократ — выигравший столько споров! — в последнем проиграл.

Тогда, как и сегодня, противник демократии непременно определялся как сторонник тирании. Спустя две с половиной тысячи лет Поппер повторил аргументацию судей Сократа уже в отношении Платона. Обвинение обоим состоит в подрыве демократических институтов, в идеологической диверсии. Сократу (а затем и Платону) предлагают выбрать между демократией и тиранией, объяснить, на чьей они стороне. Они терпеливо объясняют, что тирания происходит непосредственно из демократии и противопоставления здесь нет. Если принять участие в антитираническом конгрессе, организованном олигархом, это не будет реальной оппозицией тирании, поскольку тирания из олигархии и произошла.

Весьма быстро Сократ стал «нерукопожатным», пользуясь сегодняшним салонным выражением, — он усомнился в благе либеральной демократии; по контрасту с былой тиранией, которую данный строй сменил, это казалось кощунственным. В то время уже складывалась новая тирания, страшнее прежней, однако эйфория от пребывания на гребне исторического успеха была сильна.

Обвинителями Сократа выступили идеологи демократии: гражданственный поэт Мелет, патриот Анит, участвовавший в свержении режима тридцати тиранов, и демократический оратор Ликон. Вместе они олицетворяли тот самый интеллектуальный салон, который Сократ презирал, и салон платил ему ненавистью. Легко представить, как ярко судьи переживали свою правоту и победу. На стороне обвинителей Сократа — герои-демократы, коими мы восхищаемся, патриоты отечества: Перикл, Фемистокл и так далее. Они не присутствуют буквально на суде, но судят их именем, и, главное, Сократ не оспаривает того, что он может быть их именем осужден. Просто для Сократа авторитетами были совсем не эти имена, но логика и геометрия.

Сократ был уверен, что а) истина существует, b) истина — одна, их не множество, с) истину следует постулировать законодательно; причем этот нравственный закон выше таких понятий, как «личность», «свобода» или «страна».

Страна и государство в понимании Сократа существуют постольку, поскольку исполняют закон, а не потому, что они управляют законом. Помимо прочего доктринерство Сократа есть реакция на политический хаос.

Сократа приговорили к смертной казни за «развращение умов», в то время как он выступал против разврата.

Следует уточнить, что коррупция, с которой борется демократическое общество, — это отнюдь не монетизация политической власти; это социальный разврат, при котором частная выгода уравнивается с общественным законом. Надо лишь правильно понимать, что есть общественный закон. Закон — это не произвол государства; закон — это то, что выше государства и то, ради исполнения чего государство существует. Тиран — это тоже частный интерес, а отнюдь не исполнение закона.

Если это понять, то очевидно, что, борясь с коррупцией, демократия борется сама с собой.

Демократическое государство и объединяет демократию с либеральным рынком ради совмещения общественных и частных интересов. Мы убедились в результате на собственном опыте, а Сократ упрекал Перикла (патриота и законодателя) в том, что демократическое правление сделало афинян «ленивыми, трусливыми, болтливыми и жадными».

Получив смертный приговор, Сократ прикладывает силы к тому, чтобы приговор привели в исполнение. Власти откладывают казнь и провоцируют побег; Сократ от предложенного побега отказывается, демонстрируя последовательность позиции. Согласно убеждениям Сократа, над обществом первенствует закон; закон не хорош и не дурен — он благ. Этот закон оказался в руках людей, развративших государство, но закон выше данного государства и выше данных людей. Если Сократ откажется закон выполнить, потому что закон применен неверно, он таким образом согласится с тем, что есть много истин, станет на позиции демократического плюрализма.

Жизнь Сократа венчает типичный парадокс софиста. Сократ — жертва диктатуры; диктатура возникла как результат развращенной демократии; Сократу предлагают воспользоваться услугами развращенной демократии и убежать от приговора тирании. Сократ поступает так, как всегда поступал в спорах с софистами, — спрямляет разговор. Он считает, что единственно неоспоримая вещь в данной ситуации — это закон; следовательно, закон должен быть исполнен. И ради утверждения закона дает себя убить.

8

В то время в Афинах появляется особая социальная группа — сикофанты: то были люди, промышляющие сутяжничеством. В Афинах нет общественного министерства — непомерное самовыражение приводит к тому, что всякий имеет право донести на всякого; социум в поисках правды! Возникает паранойя доносов, появляется особая категория «правдоискателей», выискивающих чужое имущество, доносят все на всех, доносят на провинции и города, живут конфискациями. Кляуза становится формой бизнеса. Сикофанты — не доносчики сталинских времен, нет, это своего рода народные обвинители, говорящие от имени демократии.

В обществе, где корпоративная мораль олигарха, государства или нации подменяет закон, без сикофанта не обойтись. Тиран, оглядываясь на народ за поддержкой, видит и слышит сикофантов. Сикофанты говорят от имени народной морали, и это как бы подменяет спящий закон. Сикофанты — менеджеры демократии, они готовят почву для тирании. Менеджмент подменяет производство, город катастрофически беднеет, но возрастает значение ростовщичества и доносов.

Распространенным обвинением становится обвинение в заговоре с попыткой установить тиранический режим; угроза тирании — любимая тема софистов и ораторов, слова «свобода» и «право» чередуются с перечислением финансовых требований.

«Вам мерещатся тираны, заговорщики везде, / Обсуждаете ль вы дело важное или пустяк; / Между тем о тирании уж полвека не слыхать, / Ну а вы соленой рыбой меньше заняты, чем ей. / На базаре даже стали о тиранах все кричать» — пишет Аристофан. Сократ называет это состояние «нравственным параличом». Именно в этот момент — во время паники в связи с приходом мнимой тирании — и приходит тирания реальная, сплющивающая общество, доводящая людей до носорожьего состояния, пользуясь образом Ионеско.

9

Для Платона демократия была не символом молодости, но симптомом увядания государственного организма. В сущности то, чем занимается философия Платона, это вопрос почти медицинский: можно ли остановить смерть. Неизбежна ли война, неизбежно ли превращение демократии в тиранию. Философия Платона — это древнегреческий Ренессанс, попытка вернуться к классической Греции на новом этапе, изжив кошмар Пелопоннесской войны.

Вернуться следовало к забытому принципу единства общества, к утраченной гармонии. А для того чтобы вернуться к гармонии целого, необходимо вернуться к категориальной философии, к закону, который превыше государства.

Что для этого необходимо? Критическое мышление?

В наше время этим могут хвалиться многие. Гражданин, успевший побывать антисоветчиком, ждавший демократии как избавления и разочаровавшийся в ней, — такой гражданин приобрел опыт и совершил умственное усилие.

Он совершил даже два умственных усилия, что выделяет его среди толпы. Сначала гражданин разочаровался в советской власти: понял, что обманывают лозунгами. Затем гражданин разочаровался в западных свободах: понял, что права человека распределяются избирательно. Гражданин осознал, что демократия — не панацея от несправедливости мира. Он пошел дальше в разоблачении своих юношеских надежд, решил, что его советский мир развалила сила, которая была хуже, чем советская власть. Гражданин понял, что стал жертвой пропаганды, осознал, что обвинял Родину в преступлениях, в еще большей степени присущих чужеземной стране, которую он ставил в пример своему Отечеству.

Нет, гражданин не вернулся к вере в коммунизм, но преодолел антисоветскость и стал антидемократом: оказалось, что демократическая догма еще догматичнее, нежели та, советская догма, которую он ненавидел в юности.

Так гражданин дважды прозрел и укрепил критический разум.

В последние тридцать лет, после крушения коммунизма, граждан приучали к тому, что все вещи управляются противостоянием «тоталитаризм — демократия». И неожиданно гражданин приходит к пониманию того, что это выдуманная оппозиция. Гражданин понимает: так нарочно сочинили, чтобы держать мир в повиновении, в вечном делении на черное и белое. Прозрение потрясает.

Умственные усилия граждан, сперва отринувших тоталитаризм, а затем усомнившихся в демократии и либерализме, привели к созданию новой концепции бытия.

Концепция последнего дня основывается на том, что граждан дважды обманули. Борьба белого с черным существует на самом деле, говорит гражданин сегодня, но это иная борьба. Противостояние имеется, но это совсем не противостояние «тоталитаризма и демократии», — так отныне считает дважды обманутый человек.

Теперь говорят о том, что в реальной истории человечества имеет место борьба двух цивилизаций. Теперь говорят не о правах человека и не о теории прибавочной стоимости; говорят о геополитике, о сущностном разделении мира.

Тоталитаризм, демократия — это отныне гражданину кажется декоративным орнаментом, нанесенном на глобальный конфликт.

Опыт двойного умственного усилия казалось бы, должен был его уберечь от веры в дихотомии, однако, как ни странно, этот опыт заставляет гражданина в третий раз поверить в оппозицию сил добра и зла. Два умственных усилия были слишком невероятным опытом, отныне гражданин считает себя умудренным, и в третий раз он выбирает правильную дихотомию.

Сперва гражданин поверил в противостояние «социализма» и «капитализма»; жизнь научила его, что это фальшивое противостояние. Затем гражданин поверил в оппозицию «тоталитаризма» и «демократии»; жизнь показала, что это ложная оппозиция. Но уж в третий-то раз гражданин не ошибется! Теперь он свято верит в противостояние цивилизаций! Капитал — ерунда, выдумка Карла Маркса; тоталитаризм — выдумка Ханны Арендт, подлинная история намного сложнее. Реальность — это противостояние Евразии и Атлантиды. Вот именно эта оппозиция и объясняет мир, теперь уж точно понятно, кто подлинный враг, а прежде гражданин заблуждался.

Дважды гражданина провели: напрасно он верил в светлое будущее коммунизма, напрасно он верил в будущее демократии, зато теперь он верит в светлое завтра своей исконной цивилизации. Вот эта вера не подведет!

Вообще говоря, единственный вывод, который можно было сделать на основании двойного обмана, заключается в том, что зло многолико. Насилие находит новые оправдания; диктатуры возникают из либерализма, и фашизм имеет много вариантов.

История ушедшего века показала как раз то, что разные государства, не схожие друг с другом, имели основания называть себя демократическими, воля народа присутствовала, и во всех случаях ею манипулировали. История показала, что не бывает однородного фашизма, фашизм всегда другой — сходен знаменатель, в числителе может значиться что угодно. Однако этого вывода гражданин не сделал.

Гражданин отныне верит в свою цивилизацию с той же безоглядностью, с какой прежде верил в социальное происхождение, а после — в конституционные права.

Данная вера культивируется, это новый инструмент манипулирования сознанием, и новый инструмент тем эффективней, что риторики для такой веры требуется немного: вера базируется не на социальных обязательствах (как коммунизм) и не на морали (как демократия). Новая вера основана на родовом начале и пробуждает в человеке силы природного характера. Из такой веры диктатура получается легко.

Оруэлл прозорливо обозначил конфликты абсолютных диктатур как борьбу Истазии, Евразии и Океании, огромных пространств, которые осознают себя не как страны, но как «цивилизации».

Забыты религиозные, классовые, династические войны. Не существенны социальные разногласия. Субъект осознает себя как гражданина Евразии, а пролетарий он или капиталист, дело десятое.

В сознании включают общий, базовый механизм — родовую принадлежность. Все прочее будет играть служебную функцию. Социальные, классовые, религиозные мотивы будут использоваться попутно, но именно использоваться. Так, квазисоциалистическое восстание Донецка против украинских олигархов выдают за классовое, пролетарское. По риторике восстание таково и есть, только это колониальный социализм, игрушечный. Этот социализм стремится стать частью российского капитализма, в котором у рабочих прав будет не больше, чем тогда, когда они трудились на заводах украинских богачей. Фактически борются рабочие не за социализм и не за конституцию. Они борются за то, чтобы их территория стала частью русской цивилизации.

Можно ли сказать, что рабочих обманули, запутали? Нет, проблема в ином: у общества нет адекватной моменту терминологии, оно умеет изъясняться в рамках старого, классового словаря. А нового, эпохи войны цивилизаций, еще нет.

Что можно противопоставить войне цивилизаций? Религиозной распре можно противопоставить научное знание; классовой борьбе можно противопоставить демократические принципы. А как возразить аргументу цивилизационному?

Написано давно, но цитаты сегодня кстати: «Если же олигархическая власть или демократия, обладая душой, стремящейся к удовлетворению вожделений, требуют этого удовлетворения и в то же время не могут сберечь ничего и одержимы ненасытным, неостановимым недугом, и при этом они, поправ прежние законы, станут управлять государством <…>, — тогда нет средства к спасению». Это из «Законов» Платона.

10

Отчего-то мы думаем, что уничтожение страны выглядит непременно как ее развал; это не так, все происходит прямо наоборот: уничтожение Германии тридцатых годов произошло благодаря ее формальному укреплению.

В этом месте принято спрашивать: если демократия ведет к разврату и тирании, то сам Платон что предлагает? Критиковать легко, пусть предложит свое.

Исходя из того, что идеальное государство недостижимо, а можно рассматривать лишь модификации такового, Платон рассуждал о государственном устройстве, которое нашло бы середину между монархией и демократией: «государственное устройство вообще всегда должно придерживаться середины». Из утопий Нового времени к платоновскому плану ближе, как ни странно, отнюдь не социалистические режимы, но христианская монархия, описанная Данте, и Телемская обитель Рабле. Суть в том, что распределение обязанностей достигалось соблюдением общего нравственного закона, а не приказом и тем более не выгодой. Платон считал, что общественного равновесия можно добиться. В его представлении общество не должно делать того, что сегодня нам кажется достижением, — общество не должно «развиваться» и «меняться». Кстати сказать, в собственных семьях мы предпочитаем константные отношения, но, говоря о коллективной истории, настаиваем на необходимости перемен; поскольку Платон не различал личной и общественной морали, то и суждения в отношении перемен у него были постоянными.

Гармония — не в погоне за молодостью, не в угождении моде и не в приобретении богатств. В «Государстве» в уста Сократу он вкладывает насмешливые слова: «в при таком порядке вещей учитель боится школьников и заискивает перед ними <…>, а старшие, приспосабливаясь к молодым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными». Заискивание перед модой — естественная черта демократии, стремящейся представать передовой и юной. Циничная ирония, принятая как образец поведения, уничтожает суждение — «стыдливость они называют глупостью».

Платон фиксирует все то, что закон должен защитить, — ему приходится вводить ограничения; новое время не простило ему регламента. Копируя законы Спарты, Платон вводит запрет на приобретение украшений и драгоценных металлов. Обжорство и прихоти вызывают у него презрение.

Так возникает (помимо Государства) конкретный план устройства общества.

Платон думал о Сиракузах; померещилось, что тиран Дионисий прислушается к предложенной сложной системе выборов (всякое сословие выбирает из сословия высшего по отношению к себе, и так по стадиям), согласится с необходимостью административной ротации, подчиненной верховной власти; каковая, в свою очередь, контролируется советом; была предложена сложная система тройного контроля. Примечателен пункт, посвященный равенству: «каждый человек должен мыслить обо всех без исключения людях», «не может управлять тот, кто не знает подчинения», «богатый смотритель рынка должен в течение двух лет ежедневно отведывать тяжкую и бедственную жизнь» и т. д. Это продуманная жесткая система, исключающая личный произвол. Принято упрекать Платона в том, что он, ориентируясь на кастовое общество Египта и на спартанское рабовладельческое устройство, создавал классовую систему, иерархию гнета. На деле он постоянно взрывал классовые барьеры требованием равенства — да, эти законы написаны для рабовладельческого государства, но идеалом гражданина выступает Сократ, который равнодушен к богатству, который бедностью может поспорить с рабом.

Платон полагал, что гармония в управляющем классе — залог стабильного государства; но гармонии в лице Дионисия-младшего он не нашел.

Можно сказать, что это усилие (наряду с «Законами», «Государством», с «Монархией» Данте и Телемом Рабле) — очередная утопия; так часто говорят. Наше время бахвалится тем, что создает практические вещи, но завершилось наше время созданием диктатур. Заводные либералы и государственники (при том что нет ни либерализма, ни реального государства — есть идеология наживы и торжества над себе подобными) в абсолютном согласии друг с другом создали почву для мировой войны — это и оказалось единственной практически употребимой вещью, сошедшей с конвейера новых идей.

11

Проблема, которую обсуждает Сократ (Платон устами своего учителя и героя), — одна и та же, она обостряется от диалога к диалогу, пока не взрывается жестокими «законами», — но вспомните Второзаконие Ветхого Завета: Господь тоже был строг! Проблема в том, как свободная воля (в том числе национальная воля империи) вписана в волю Демиурга и существует только как фрагмент общего, общечеловеческого (как сказали бы последователи Эразма). Нет и не может быть патриотизма иного, нежели любовь к человечеству и к каждому человеку; нет и не может быть личной состоятельности, кроме как в сострадании к каждому — самому убогому и сирому. Рабле в своей утопии решал этот вопрос наивно просто: над входом в Телемское аббатство было написано «Делай что хочешь!», а в дальнейшем выяснялось, что все телемиты хотят делать добро друг другу. Платон, однако, наблюдал, как жители греческих полисов, якобы недавно желавшие друг другу добра, стали резать друг друга, исходя из свободной воли. Задача была — найти общий язык.

12

Современной общественной риторике (патриотической пропаганде или либеральной колумнистике) весьма трудно принять пункт платоновских рассуждений о единстве субъективного и объективного при определении феномена свободы, трудно принять, что субъект свободен тогда, когда говорит от лица всех. То есть страна будет свободна тогда, когда примет законом общечеловеческое благо, а не геополитическую выгоду. Не от лица нации следует говорить (нация есть субъект), но от лица истины, отлитой в законе. На материале античной философии такое единство тем легче показать, что божественное начало тождественно природному, а природное находится в интимных отношениях с человеком. Герой мифа может соединять божественное и земное по факту рождения. Остается лишь сохранить достоинство происхождения, не уронить замысел мелким поступком.

Существенно здесь то, что собственно эстетика — в том числе эстетика нашей повседневной речи — возникает на основании единства субъекта и объекта, более ни на чем. Эстетические категории суть описание единения — и только.

Личная судьба, сколь бы ярка она ни была, дает лишь пестрые возможности для осознания единства — если человек пристально вглядывается в свое предназначение.

Платон считал, что разные дисциплины, соединяясь, образуют единую ткань — иначе он вообще не мыслил процесс познания.

«Царское искусство плетения государственной ткани (диалог «Политик»), <…> соединяет нравы мужественных и благоразумных людей, объединяя их единомыслием и дружбой, создавая таким образом великолепнейшую и пышнейшую из тканей». Сравнение государственного управления и законов гармонии повторяется неоднократно. Если оболочка образа связана с изначальной идеей вещи, то гармония присутствует; если политическая жизнь воплощает идею разумного государства, то она достойна. Мысль единства государственного управления и законов эстетической гармонии не оставляла Данте в «Монархии». Плотин, рассуждая о «тройном принципе единства сущего», часто возвращается к платоновскому образу «Демиург обернул своею душою мир» — то есть слияние красоты и разума задано изначально.

Данный эстетический принцип выступает залогом сопротивляемости общественного организма: прекрасное прекрасно потому, что правдиво и нравственно.

Термин «благо», сколь расширительно его ни толкуй, оставляет ощущение того, что навязали представление о хорошем. Однако «благо» — простой рабочий термин, как слово «кирпич» в разговоре о строительстве.

Это своего рода закон пластики; наиболее точным аналогом, объясняющим это состояние, служит слово «стать». Платон постоянно говорит о «статности» — гражданина, философа, государства. Это наука держать спину прямой, не унижаться и не унижать других. Это моральный закон, который приводит в движение все вокруг. Вы не имеете права поставить себя выше ближнего; вы не имеете права унизить другого; вы не имеете права поставить частный интерес — интерес нации или своей страны — выше истины. Ваша свобода состоит в моральном единении с себе подобными. Данте выразил это простым предложением: «Любовь, что движет солнце и светила».

Самоуничтожение культуры

Интервью с Геннадием Кацовым

Геннадий Кацов: Максим, я знаком с Кантором-литератором, с Кантором-художником, с Кантором-драматургом, с Кантором-трактователем исторических событий, с Кантором-толкователем истории искусств, с Кантором-исследователем гуманизма и фашизма, войны и мира, преступления и наказания, бури и натиска, шума и ярости… Такое впечатление, что вы создаете некую собственную «Сумму» — по типу «Суммы Теологии» Фомы Аквинского, или «Суммы технологии» Станислава Лема. То есть, своего рода Энциклопедию, в которой эссе, рассказы, романы и иллюстративный материал сообщают, в итоге, обо всем. Можете ли вы кратко и ясно изложить суть вашего мировозрения? Подобно, к примеру, Ван Гогу, который лаконично резюмировал свой труд художника: «Цель моих стремлений — писать крестьян в их повседневном окружении».

Максим Кантор: Чтобы дать лаконичный ответ, требуется долгое вступление; ведь и Ван Гог, дав короткий ответ, снабдил его томами писем, проясняющими смысл сказанного. В конце концов, и Франсуа Милле, и Луи Леннен тоже писали крестьян в повседневном окружении — как отличить их творчество от Ван Гога?

Резюме будет в конце рассуждения, обещаю.

Все, чем занимаюсь, мне интересно. Ни одной минуты я не работал по заказу, и не смог бы. Воспитан так, что работой считаю только то, что хочу делать сам, остальное — это повинности, служба. Служить не умею; в партиях находиться не умею; причем ни в каких партиях: ни в политических, ни в кружках светских единомышленников.

Занятия, перечисленные Вами, не выбирались — они для меня естественны. Без философии невозможна живопись, без живописи нет литературы, в моем представлении эти занятия связаны. С детства, лет с пяти, я знал и всем объяснял, что буду писателем и художником одновременно; говорил именно эти слова. Сообразно этому себя и веду.

Интерес к философии и истории мне привил отец, Карл Кантор; считаю его главным — возможно, единственным — своим учителем. Кстати, отец, критикуя мои картины, был во многом и моим учителем рисования, хотя он философ, не художник. Отец читал мне в детстве Платона, объяснял про эйдос — это такой изначальный сгусток смыслов, в котором сопряжены разные идеи и направления, но который вместе с тем един, нерасторжим. Отец с ранних лет объяснил феномен цельности человека; говорил о том, что все проявления обусловлены личностью, сформированной философией, моральными постулатами. Например, Пико делла Мирандола считал что знание — это целостность, он стремился объединить все дисциплины в едином знании мира. Нет ни единого поступка, жеста, занятия, которые бы не участвовали в формировании общего целого — именно это целое и отвечает за создание человеком конкретной вещи. Допустим, ты пишешь картину — но в написании картины участвует весь личный опыт; если не продумаешь политическую декларацию или не поймешь важную книгу, если согласишься с несправедливостью — то и картина получится неубедительной. Все занятия, объединяясь вместе, призваны создать единый образ — и важно то, что пример такой многогранной личности у всех перед глазами.

Мужчин не удивляет, что их жены и матери рожают детей, готовят пищу, шьют одежду, наводят порядок в доме, воспитывают малышей. Велите повару работать воспитателем в детском саду, портным и дворником — попробуйте! А миллионы женщин делают это легко. Поразительным образом, только в домашней хозяйке сегодня сохранился феномен свободной личности эпохи Возрождения. Разве это не упрек мужчине, который просто сидит в офисе и говорит по телефону?

Отец (и я вслед за ним) считал эпоху Возрождения — кульминацией христианской истории, пиком ее самосознания. Мы много рассуждали о феномене человека Возрождения и людях эпохи Германского Просвещения, о тех многогранных характерах, занимавшихся сразу многими предметами. Отец говорил, что узкая специализация обедняет, делает человека зависимым от мира. Отец вообще считал талант нормой, а бездарность — аномалией; недоумение у него вызывали культурные рантье, их очень много, это распространенный сегодня тип, наподобие советского инженера. Помните, в советские годы было много страннейших людей с высшим инженерным образованием, которые ничего не строили и стояли в курилках? Но выпускники гуманитарных вузов, обслуживающие колонку в редакциях, от этих инженеров мало отличны.

Отец не мог понять гуманитарного безделья: все эти круглые столы, слеты, рецензии, междусобойчики; для нас это повседневность культурной жизни — хотя по сути, это пустозвонство, не работа. В представлении отца, неумение созидательно работать круглые сутки было чем-то сродни моральной запущенности. Он не мог понять, почему писатель не знает истории, почему художник не знает философии, и так далее. Он вообще не мог понять перерыва в сознательной деятельности, того, что называется «отдых»; когда уставал, переключался на другую работу. Мечтой было иметь огромный кабинет (мы жили тесно), в котором стояло бы несколько столов — по числу занятий: эстетика, философия, языки, генетика, история. Он учил новые языки, интересовался биологией, химией, генетикой — при том, что его основные занятия были связаны с категориальной философией.

Здесь надо попутно сказать важную вещь, уточнить понятие. Философов не так много, их реальное количество не совпадает с количеством выпускников университетов. Философ — только тот, кто умеет сопрягать знания. Вот этим качеством — сопрягать знания — мой отец был наделен в высшей степени. Отец показал мне, что лишь сопрягая многие знания, можно видеть общее.

Кстати сказать, совмещения дисциплин не редкость. Разве художники-концептуалисты не совмещают слово и изображение? Разве современные авторы перформансов не нуждаются в толкователях-кураторах? Отличие в том, что я занимаюсь литературой и живописью параллельно, как отдельными дисциплинами; картина живет автономно от романа; хотя, впрочем, я сделал несколько иллюстрированных книг, например, перевел баллады о Робин Гуде и проиллюстрировал их литографиями. Также у меня есть альбомы офортов («Пустырь», «Метрополис», «Вулкан») в которых изображение сочетается с текстами. Но чаще я занимаюсь рисованием и литературой параллельно.

Есть славная традиция: Гюго был великолепным рисовальщиком, Микеланджело великим поэтом, Пикассо и Шагал писали стихи, Маяковский рисовал огромные плакаты, Вильям Моррис совмещал несколько профессий, и так далее. Меня скорее настораживает неумение сочетать профессии.

Здесь уместно упомянуть литературную форму, которой я воспользовался в своих романах. Для нашего времени эта форма неожиданная, но она существовала в эпоху Ренессанса; я имею в виду сочетание философского трактата, исторического сочинения и художественной прозы. Убежден, что именно такое сочетание необходимо литературе сегодня — в наше время так называемая «художественная» литературная форма устарела; крайне скучно читать художественные тексты. Должна появиться романная форма, сочетающая основательный исторический трактат, философскую систему, и некоторую долю вымысла. Собственно, эта форма существовала и раньше; вспомните роман «Дон Кихот» и диалоги рыцаря и оруженосца; вспомните структуру «Комедии» Данте. А диалоги Платона, думаю, стали образцом для пьес Брехта.

Сходная задача и в живописи: я люблю сложносочиненные картины, поддающиеся разным уровням толкования — на бытовом, на символическом, на метафизическом уровне; но сплавлено это единым пластическим языком. И, разумеется, в свою очередь живопись и литература тоже связаны, взаимодействуют.

Простите долгую преамбулу. Но проще нельзя ответить.

Да, все это вместе образует единую систему, «сумму» — в латинском понимании слова. Этим словом пользовались деятели Возрождения и, разумеется, я думаю об эпохе Возрождения постоянно. Целью полагаю возрождение Возрождения, если этот оборот речи понятен. Я настаиваю на антропоморфном образном искусстве, на том, что в основе литературного произведения — образ человека и героя; в основе творчества — гуманистический замысел; я социалист и христианин — и строю свою эстетику сообразно этим принципам. Я убежден в том, что парадигма Ренессанса не исчерпана, но, напротив, течение всей истории обусловлено постоянными воскрешениями Ренессанса — всякий раз очередное воскрешение становится оппозицией современному язычеству.

Я уверен, что обновление политической философии, обновление социаольного устройства, в том числе и экономического, может произойти только в случае радикального прорыва в эстетике. Собственно говоря, историю западного мира можно трактовать как взаимодействие двух генеральных линий — языческого авангарда и христианского Ренессанса. Разумеется, «возвраты» и реинкарнации не означают буквального повторения, но происходят с учетом конкретного времени. Мне данная трактовка представляется наиболее продуктивной.

— В 2006 году вышла ваша книга «Учебник рисования». Полторы тысячи страниц о 20 годах русской истории, с середины 1980-х. Дмитрий Быков сравнил ваш роман с «Войной и миром». Сегодня, в известной российской традиции, историю опять переписывают, критикуя Перестройку, отрекаясь от смутных 1990-х, ведя все достижения РФ с 2000-го, что понятно, учитывая 14-летнее правление Владимира Путина. В «Учебнике» вы ведь нарисовали не только знакомую вам творческую российскую среду, но и весь сопутстсвующий антураж, то есть была поставлена глобальная задача: по-замятински структурировать социум и в художественной форме дать его анализ. Что дали и что отняли эти годы у России? И почему сегодняшее российское руководство, кровь и плоть того времени, так рьяно от него открещивается?

— «Учебник рисования» большая книга, так получилось оттого, что требовалось многое сказать, время оставило много вещей без ответа и даже спрятало вопросы. Какое общество мы строим взамен утраченного? Какие законы внешнего мира мы хотим перенять и почему? Что делать с нашим прошлым — стыдиться, гордиться, забыть? Какой будет эстетика нового мира?

Когда я начинал писать роман, я понимал, что придется сказать о многом — ограничиться коротким рассказом невозможно. Не сказали об этом и сейчас. В почете малая форма — люди словно специально фрагментируют свое сознание, чтобы ими было легче управлять. Прошлого нет. Я (как и многие) люблю писать короткие рассказы, это занятие приятное. Но речь шла о том, чтобы поднять пласт времени. Я избрал в качестве художественного метода анализ эстетики авангарда — как языка победившей формации. Впрочем, повествование относится не только к среде искусства, но к истории общества в принципе. Кстати, сказать, практически все, что происходит сегодня в политической жизни России, было обозначено в «Учебнике рисования» — в том числе и образ президента, он поименован в книге «рыбоволком» — и националистический имперский поворот предсказан. Любопытно, что в то время либеральная интеллигенция относилась к Путину толерантно, он считался продолжателем дела Ельцина, коего любили — и до сих пор любят. Сегодня даже в прогрессивных компаниях Ельцина ругать не принято, а тогда в прогрессивных издательствах критика Ельцина и Путина не принималась, страницы критики предлагали снять.

Что касается меня, я не делю произошедшее с Россией на полярные, оппозиционные периоды: из вялого воровского неолибералима всегда рождается национализм и даже фашизм; это реактивная реакция организма. Происходящее сегодня закономерно: либеральная безответственность не осталась без ответа. Право же, у русских «реформаторов» было довольно времени, чтобы приготовиться к этому сценарию; если бы не патологическая жадность — народ России и не вспомнил бы о своем имперском статусе. Россия не в силах проститься с имперской сущностью; во всякой стране переход от империи к республике давался непросто. И в республике увидели только нищету.

Вопрос, однако, серьезнее; не только Россия потеряла имперский статус — всему западному миру в целом приходится прощаться с доминирующей ролью.

Нельзя сказать, что сегодняшняя проблема именно в России; правильнее сказать так: Россия аккумулировала многие проблемы западного мира. Мне представляется, что роль личности президента страны минимальна, он статист. Его значение преувеличено. Идея вернуться к империи — идеей по сути дела не является, это, скорее, фантомные боли страны, невозможность смириться с ходом истории, отсутствие политической воли, отсутствие планов и стратегий. Нет перспектив экономических, алчность правителей безмерна, население в нужде — и тогда вспомнили об Империи.

Но это, повторюсь, общая беда всего христианского мира сегодня. Слава и величие западного христианского мира под вопросом. Взгляните на современное искусство — оно вялое и растерянное; нет более верного барометра. Россия выражает общий процесс увядания более страстно и уродливо, нежели прочие страны — но это уж такая особенность нашей страстной страны.

— Ваш взгляд, как философа и художника, на президента России Владимира Путина, его 87 % поддержку россиянами и стремительно растущий культ? К его 62-годовщине (именно так и говорилось: не к 62-му дню рождения, а «к годовщине», как к годовщине Великой Победы или Октябрьской революции) в Москве открылась выставка картин президента-Геракла «12 подвигов Путина», стартовала продажа маек с его портретами и было представлено патриотическое граффити с «Тополь-М» на торце московской многоэтажки. «Удивительным образом события древних преданий о мифическом герое Геракле можно переложить и на наши дни, когда Трехголовый пес Цербер напоминает США, истребление Стимфалийских птиц — остановку авиабомбежки в Сирии, а очистка Авгиевых конюшен — это борьба с коррупцией», — отмечают организаторы выставки «12 подвигов Путина» на странице в Facebook. Чем, по вашему, грозят России подобные параллели и уход в мифологию? Кстати, Геракл совершил свои подвиги, когда он находился на службе у микенского царя Еврисфея, то есть сравнение Путина с Гераклом явно не в пользу первого: чью волю исполнял Путин, совершая свои подвиги? Да, и подвиги какие-то несостоявшиеся: и бомбежку в Сирии не остановил, и с коррупцией так никто в России по существу не борется, и проект Новороссия прогорел, да и порождение Тифона и Ехидны, трёхголовый пёс Цербер — США — живет себе припеваючи, все также успешно охраняя выход из Аида, то есть вход в американский Федеральный Резерв.

— Частично я уже ответил на этот вопрос. Мне не представляется продуктивным анализ личности политического деятеля современности; скорее интересен механизм, который выталкивает среднеарифметических людей на поверхность, приводит их к власти.

Тот факт, что президентство Путина отмечено тремя (по крайней мере, тремя) войнами — с Чечней, с Грузией и с Украиной, на мой взгляд, говорит о нем, как о слабом политике: фактически, это были войны с собственным народом, и убиты десятки тысяч граждан той самой страны, в которой он родился, граждан СССР. Декларируется внешняя угроза «русскому миру», но убивают русскоговорящих граждан; страна занимается саморазрушением.

Вероятно, в каждой культуре запрограммирован механизм самоуничтожения — гражданская война одно из проявлений, но сегодня гражданская война усугублена ликвидацией промышленности, медицины, образования и т. п. Трудно иначе объяснить иррациональное уничтожение русских людей во имя «русской весны». В пропаганде последних месяцев допущен дикий логический сбой: декларировано одновременно что: а) русские и украинцы — это единый народ и б) украинцы фашисты и враги.

Иначе как саморазрушением этот процесс не назовешь. Можно сколь угодно апеллировать к американским бомбежкам Ирака, но Америка старалась беречь жизни американцев — здесь же наблюдается крайняя небрежность по отношению к собственному народу. Но, повторюсь, важно не то, что Путин слабый политик. Важно то, что общественный механизм выталкивает вперед заурядных персонажей, назначая их главными писателями, масштабными политиками, важными философами, великими художниками. А уж последствия такой селекции — предсказуемы.

Последние полвека были временем катастрофически мелкого масштаба, временем эстетики лилипутов. Характеры, сформированные этим периодом, — очень мелкие характеры, ничтожные. Когда говорят (а до недавнего времени это было распространенной фразой) что Путин самый яркий политик современности, это звучало как печальный диагноз всему миру. Дело в том, что это почти что правда. Какой из современных политиков разумен и велик? Мне такой неизвестен — и Путин на общем фоне блистал потому, что авторитарный режим всегда даст больше возможностей для проявления личности правителя: вождь говорит и его распоряжения выполняют.

Президент демократической страны часто оказывается заложником демократической бюрократии; в России, с марионеточной Думой, президент есть образец деятельных решений. Причем, с равным успехом можно было бы сказать (почти не погрешив против истины) что Путин — самый великий мыслитель, самый оригинальный философ, самый лучший критик, и т. п. Писатели смотрят ему в рот, журналисты внимают его остротам, экономисты цитируют его фразы.

Все настолько мелко, что маленький человек, встав на котурны власти, становится великаном. Поставьте Путина главным редактором любого издания, главой телеканала, президентом компании — и он наверняка станет лучшим на этом поприще; все остальные очень мелки. У него нет идей — а у кого они есть? И какие же это идеи? Поэтому раздражение народа России на свою оппозиционную интеллигенцию очень понятно: Путин хотя бы стоит на котурнах, а среднеарифметические редакторы-кураторы — это точно такие же Путины, но совсем маленькие, даже без котурнов.

Подвиги, приписываемые мифологизированному правителю, — это наивно; но поглядите, сколько подвигов приписано вялому искусству и снулой литературе. Ведь современное искусство, современная экономика и т. п. — тоже мифологизированы. Современные мифы создаются в отношении буквально всего. Дамиен Херст — великий художник? Отлично, тогда Путин — великий политик. Произведение Дамиена Херста купили за сто миллионов долларов? Ура! А за Путина проголосовало полтораста миллионов избирателей. Вот и договорились. Нет-нет, Путин — подлинный герой нашего времени, которое будет именоваться в истории его именем, а российские художники-философы-социологи-кураторы будут называться деятелями эпохи Путина. И это справедливо.

Равным образом, я не вижу сегодня головокружительных достижений Америки; напротив того. Разве есть сегодня великий американский философ, композитор, писатель, художник? Мне такие неизвестны. Я не говорю, что гении должны расти как грибы и гоголи, но культура ориентирована на пики, не на равнины. Разве ворота в Аид (воспользуюсь вашим образом в отношении банковской системы Америки) так уж незыблемы? На протяжении последних пятнадцати лет эти ворота очень часто шатались.

Россия в скверном состоянии, сегодня болезнь прогрессирует стремительно, дикий национализм последних месяцев и имперская пропаганда — это крайняя нелепость. Но когда из соседних палат показывают на Россию пальцем — это создает иллюзию у прочих пациентов, что уж они-то здоровы. А они не здоровы.

Кризис общий, кризис мировой, а Россия лишь один из фрагментов, один из очагов болезни — и если определять, что это за болезнь, то я бы сказал, что это кризис нерожденного социализма. То, что новая форма общежития, распределения, социального обеспечения, новая форма трудовой занятости и лидерства — необходимы капиталистическому миру, это было очевидно полтораста лет назад. Мучительная история последнего века именно связана с тем, что рождение нового мира было обязательно, но нежелательно; рождение социализма принимало уродливые формы, отторгалось, абортировалось.

Мы говорим о том, что Россия мучительно расстается с имперской идеей; но не менее (возможно, более) мучительно для капитализма расстаться с идеей капитализма. Исторический процесс последнего века — это проблема нерожденного ребенка; случился выкидыш социализма, и это трагично. Трагично прежде всего потому, что проблема никуда не делась — а организм мира пережил выкидыш болезненно. Сегодня процессы социализма в латентной форме идут повсюду — в Европе, кстати сказать, социализма сегодня больше, нежели когда-то в России.

Вопрос, поставленный в 1848 году ответа не получил, и эти постоянные выкидыши истощили организм мира; а вопрос остался без ответа. Считать, что вся беда мира в дикой имперской России — на мой взгляд, наивно; равно как наивно считать Россию флагманом позитивных перемен, коль скоро она атакует западный гнилой мир, восстанавливая свою империю. Имеется общее болезненное состояние всего организма, больной мечется по койке, его лихорадит.

— Максим, и все-таки, ваше объяснение факту всеобщего, практически, обожания россиянами президента РФ? Ведь за 14 лет, кроме всенародного слогана «Россия встала с колен», одни провалы: госпроекты, «Сколково», санкции Запада, бреши в бюджете, и не только благодаря потере почти $60 млрд. на Сочинскую олимпиаду… Если проводить параллели с Третьим Рейхом, с его пропагандистской машиной и схожим реваншизмом, то немцы хоть получили то, что им обещали: благосостояние, почти 10-летнюю уверенность в мощи государства, хлеб и зрелища. Россияне сегодня в восторге от КРЫМНАШ, поглощены новостями из Восточной Украины, люто ненавидят США и, традиционно, презирают Европу и ей завидуют. При этом создается впечатление, что их не беспокоят рушащаяся экономика страны, рабочие места, медицина, пенсионное обеспечение, состояние социальной сферы услуг, унижающие страну показатели среднего возраста жизни и количества сирот, отсутствие реальной политики и уничтожение независимых СМИ. Список можно продолжить, но как вы объясняете то, что электорат, российский народ не обращают внимания, массово поддерживая действующую власть, на то, на что в первую очередь смотрят обыватели в прочих цивилизованных странах? Что здесь, вариант агарофобии — боязни открытых дверей, в нашем случае — открытого, свободного общества?

— В России существует социальный закон, важный закон, недоступный пониманию стороннего наблюдателя. Это общинная культура, и поэтому беда, приключившаяся со страной — даже если эта беда вызвана жадностью правительства, бездарной политикой, неправедным режимом — беда переживается народом как общая. В этот момент оппозиция начальство-народ уходит, и остается общинное сознание. Крепостные идут в бой за своих бар, отдают жизни за тех, кто их порол вчера и будет сечь завтра; в эти героические минуты безразлично, что баре жестокие — жизни отдают за общину. Хороша или плоха эта общность не обсуждается — другого уклада нет; и не будет. Уклад сам по себе нехорош, в мирное время его осуждают — но умирают именно за воспроизводство этой крепостной модели.

Неважно, что бездарная политика Николая Первого привела к Крымской войне; неважно, что Сталин был тиран; неважно, что в Первую мировую умирают по прихоти безвольного царя. Важно лишь то, что со страной стряслась беда, и эта беда всех сплотит. Страницы «Дневника писателя» Достоевского, зовущие войну как средство воспитания общества, — с точки зрения гуманистической морали, чудовищны. Это уродливые мысли. Но Достоевский выражает своеобразную российскую гуманность: страна объединяется в беде, и безразлично, чем именно вызвана беда. Пусть даже тем, что страна стала агрессором — какая разница мужику-рекруту. Солдат идет умирать за общий уклад жизни, а этот уклад подразумевает и несправедливость правителя и то, что начальство всегда врет.

Как же может быть иначе? Умирать за финансовые интересы группы жуликов — нелепо, но в некий момент причина отступает на второй план; не все ли равно, в конце концов, за что умирать? Единение хорошо само по себе — так проявляется самосознание нации, это высшая стадия самосознания народа. Нельзя даже сказать, что власть этим свойством народа цинично пользуется; власть тоже подчиняется этому правилу. Власть — это такой же народ, и чиновники тоже готовы отдать свои жизни: они подневольны, как и крепостные, они тоже встроены в шестеренки великого молоха. Их сошлют, посадят, отберут награбленное — или напротив, наделят награбленным, но все это будет происходить в связи с жизнедеятельностью материи общины.

В России много крадут; но крадут в огромный воровской общак — миллионы и дворцы могут отнять и передать новым верным. Здесь вот что важно: даже чиновные воры встроены в общенародную судьбу. И другой жизни нет — только общая. Да, эта общая судьба регулируется царем или тираном; но про это все забывают: взяли Крым или не взяли — какая разница, если всем миром терпим санкции.

И вдруг важнее становится общенародное испытание, а причина этого испытания — забыта. В некий момент происходит чудесное превращение неправды в правду — причем, это не ложь, не пропаганда, не эффект оруэлловского оболванивания, нет. Происходит трансформация идеологической чуши в народную судьбу — судьба-то у народа действительно есть, судьба и впрямь зависит от бессмысленных и подлых решений правительства, и что теперь делать? Судьба есть, ее требуется разделить.

Вы скажете: как можно разделять неправое дело? Но делят ведь не неправое дело. Делят окопы, лишения, голод, холод. А если причиной тому — подлость власти, это дело десятое. Не будешь ведь с бабкой из Орехово-Борисово анализировать сколько процентов правды содержится в речи телевизионного пропагандиста. Да она и не слышала этой речи. Просто когда жизнь катится под откос, требуется проявить солидарность, вот и все, а кто толкнул судьбу бабки под откос — неважно.

Все вместе толкнуло: власть, климат, крепостничество. Не Крым, так Колыма, не санкции, так продразверстка — какая разница? Не украинцев бьют, так космополитов, не космополитов, так троцкистов — какая разница? Бабка не против космополитов, и не против украинцев; а все попутные беды валятся на нее. Этот закон общей судьбы для России важнее многого прочего. Я не считаю, что это хорошо. Но это так. И жизнь народа не может быть ошибкой. Это просто такая форма жизни народа: не правовая — но по понятиям.

Тут надо сказать очень определенную вещь. Ведь это действительно дело самого народа — как жить и как организовать свою власть. У нас с вами нет никакого права судить народ. Если русскому народу нравится иметь президентом Путина, то как же мы можем сказать, что народ не прав? Есть примеры стран, в которых население жило при автократии и, в целом, это никому не мешало; или мешало меньшинству. Вот, скажем, Испания при Франко; Португалия при Салазаре. Кому-то такое положение дел не нравится. Такой недовольный человек, вероятно, может сменить место жительство — он ведь в меньшинстве.

Скажем, я не стану жить в авторитарном государстве ни единого дня — но это лишь мое дело и как же мне свое мнение навязать миллионам, коим режим нравится? Повторюсь, в авторитарном режиме есть (наряду с недостатками) свои плюсы: стремительность выполнения команд, общая пассионарность граждан и т. п. И если народу страны хочется видеть свою страну диктатурой — почему бы и нет; есть мнение, что Франко и Пиночет помогли своим странам. Критично то, что часто авторитарные режимы нарушают суверенные права других стран — полагают другие страны частью своего имперского мира; в этот момент мнение того, кто не согласен с политикой страны получает право на существование.

— Российская интеллигенция. Сегодня с именами Чехова, Мандельштама, Толстого, Достевского на устах представители российской культуры идут в услужение властьимущим, готовы оправдать любое действие Кремля и клясться ему в верности. Единицы, выступающие со своей позицией, скорее несогласия, нежели открыто критической, подвергаются шельмованию и становятся изгоями общества и париями без перспектив и видов на будущее. Со словами любви к родине, режиссеры, писатели, театральные деятели, актеры, музыканты, художники готовы оправдать аннексию Крыма, не замечать лжи первого лица государства по поводу присутствия российских войск и техники в Крыму и Восточной Украине, поддерживать антиамериканскую воинственную риторику и прочее. Вспоминается «Сдача и гибель советского интеллигента» Аркадия Белинкова, романы вашего доброго знакомого Александра Зиновьева, соответствующие места в «Театральном романе» и «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова. Наши-то современные, похоже, этих произведений не читали? Что происходит с «прослойкой» (между классами рабочих и крестьян), как называли интеллигенцию в советские времена? А ведь в досоветские, в известном сборнике «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» (1909), она определялась, в первую очередь, через противопоставление официальной государственной власти.

— Александр Зиновьев был отнюдь не добрым знакомым, а моим близким другом — и, вероятно, одним из ближайших друзей моего отца. Их отношения длились почти шестьдесят лет; я же дружил самостоятельно с Александром Александровичем с 1987 года, когда приехал к нему в Мюнхен; часто мы встречались втроем — отец, Зиновьев и я. Но не менее часто мы беседовали с глазу на глаз — я приезжал к нему, он — ко мне; я его очень любил, думаю, и он меня любил.

Судьба Зиновьева складывалась поразительно — это был человек, умевший всегда возразить общему мнению; он был воплощенный нонконформист. В 1976 году он опубликовал книгу «Зияющие высоты» с критикой коммунизма; затем выступал против «западнизма», как идеологии, сменившей коммунизм в России — этим словом он именовал нечто вроде идеологии западного капитализма; не следует это путать с западной культурой, которую Александр Александрович чтил и любил.

То, что из него сегодня лепят российского «государственника», отвратительно. Покойник уже не возразит; как говорил Маяковский: «его кулак навек закован в спокойную к обиде медь». Вообразить, что Зиновьев приветствовал бы возрождение «российской Империи» с ее уваровской триадой «православие-самодержавие-народность» — может лишь тот, кто не представляет о Зиновьеве вообще. Зиновьев отзывался о православии резко, об империях уничижительно, а возможное возрождение российской православной империи иначе как мракобесием не называл.

Зиновьев всегда оказывался в оппозиции к общему мнению — это была его особенность.

Он был антисталинист в то время, когда все были сталинистами или, во всяком случае, не открывали рот для протеста. Он был антикоммунистом и написал «Зиящие высоты» в то время, когда интеллигенция выработала тактику умеренноего сотрудничества с властью, ровного коллаборационизма.

А он отказался сотрудничать и всех подвел. Помню, как журнальные зоилы негодовали: «Мы все тоже советскую власть не любим — но зачем же так громко об этом! Он же выскочка! Это безвкусица так высовываться из общего ряда!»

Но Зиновьев в общем ряду никогда не стоял. Когда во время «перестройки» фрондерами стали все — он уже испытывал брезгливость по отношению к разрешенному протесту против сталинизма. Протест задним числом всегда жалок. Это можно сравнить с эффектом удесятерившегося количества участников Сопротивления во Франции — так и в постсоветской России уже не было даже и продавца в бакалее, который бы не имел своего смелого мнения о преступлениях большевиков. Количество героев-интеллигентов, как и количество героев Сопротивления во Франции, было обратно пропорционально реальной смелости. Причем в геометрической прогрессии. И Зиновьев это «свободомыслие» презирал. Мертвого льва пинать легко.

Тем паче, что реальные проблемы страны уже не были связаны с советской властью: империя распалась, народная собственность была похищена кучкой феодалов и авантюристов и продана по дешевке: ради вилл и яхт, ради гламурного образа жизни паразитов. Это видели все — и при чем же тут Советская власть? Так Зиновьев стал критиком «перестройки» — и «интеллигенция» на него обиделась. Интеллигенция искренне переживала катарсис свободы, а Зиновьев, который выпустил «Зияющие высоты» за двадцать пять лет до катарсиса свободы, в то время, когда все еще мочились в штаны от страха — он в этом празднике разума участвовать отказался.

И тогда Зиновьева записали в ретрограды; а он еще к тому же выступил с критикой Западного общества. Это уже было непростительно вовсе. Тот факт, что западное общество критиковали также Бальзак, Диккенс, Монтень, Рабле, Данте — не принимался в расчет. Запад в те годы был вне критики! Интеллигенция записала Зиновьева во враги демократии.

Важно понять, что из себя на тот момент представляла «интеллигенция».

То городское сообщество, которое мы по привычке называем «интеллигенция», а Солженицын называл «образованщина», это просто идеологические работники. Заметьте, употребляя слово «интеллигенция», мы практически всегда говорим о политологах, культурологах, журналистах, менеджерах, кураторах, системных администраторах — о разнообразных меж-ведоственных профессиях, но не о врачах, не об учителях, не об ученых. Когда речь заходит о врачах, говорят просто «врачи».

Слово «интеллигенция» сегодня обозначает служащих, занятых вопросами общественных коммуникаций. Историк общества должен трезво отнестись к вопросу: художник сегодня это не тот, кто часами стоит у мольберта. В девяти случаях из десяти — это мастер хэппиненга, акции, он общественнвый персонаж, своего рода конферансье. И то же самое касается десятка иных полу-профессий. Многие из них имеют высшее образование и домашнюю библиотеку, доставшуюся от бабушки; но их ежедневная деятельность не связана с чтением, хотя они работники культуры. Их деятельность состоит в формировании идеологии: они воздействуют на умы заметками, рецензиями, телепрограммами, фестивалями, аукционами, галереями и т. п.

Буквально на наших глазах произошла смена идеологии в России — это готовилось в течение всего путинского правления, сегодня произошло обвально. В течение последних двадцати пяти лет (поздние годы Зиновьева приходятся на этот период) интеллигенция обслуживала про-западную идеологию, а сегодня обслуживает про-российскую. Перемена вектора произошла внезапно. Неожиданно черносотенная газета «Завтра», казавшаяся гибельно вчерашней, стала самой актуальной. Выдвинулись новые фигуры, но любопытно, что многие персонажи сменили идеологическую ориентацию без внутренних драм. Идеология демократии как-то незаметно, под сурдинку, сменилась идеологией империи — и эта перемена (вообще говоря, разительная) прошла безболезненно: интеллигенция — народ служилый.

Помилуйте, никто и никогда не говорил, что русский народ собирается строить империю — со всеми вытекающими последствиями, — нет! Говорили, что строим демократию! Но незаметно знаменатель подменили — сегодня почти везде и почти каждый склоняет слово «российская империя», «русский мир», «русская весна»; незаметно вернули славу Сталина, то есть, сделали то, чего не сумели сделать в самые спорные годы Брежневского правления. В 1977-ом году наметился поворот к сталинизации, связывали это с фигурами Романова, Гришина, Суслова. Сталинизации в те годы не случилось, Сталин в учебники не вернулся, но страх был. Сегодня можно говорить о том, что сталинизация — совершившийся факт. Сталина признали великим строителем России. И, в целом, это обществом — в том числе, интеллигенцией, принято.

Уместно говорить о том, что интеллигенция усердно возвращает себе роль привилегированной «прослойки», подкармливается у олигархов, принимает зарплату сатрапов. В меру свободолюбиво, в меру сервильно, блюдет корпоративные нормы поведения. Грустная судьба — судьба корпоративная; чтобы выжить в своем анклаве, интеллигенты, как и чиновники, должны постоянно вариться в общем бульоне, говорить одни и те же слова и словечки, думать приблизительно одни и те же мысли, читать одни и те же короткие книжки, ходить в одни и те же гости.

Это вовсе не похоже на миссию гуманистов или просветителей, или на то, изначальное понятие «интеллигенции», каким именовали образованных людей, стоящих между властью и народом. Сегодня это скорее корпорация служащих, со своей корпоративной лигикой и корпоративной правдой. Они ведут себя одинаково, похожи до неразличимости. Вся эта журнальная, галерейная, издательская масса не то чтобы оппозиционны тирану. Они не то, чтобы противны народу. Нет, просто для выживания в качестве идеологических работников надо выполнять столько мелких, но постоянных ужимок и трюков, что после трех-пяти лет меняется общий габитус человека. Сами журналисты, менеджеры, стартаперы и кураторы великолепно знают про себя все; однако самоназвание «интеллигенция» как бы приподнимает их над заурядным бытием.

Поразительно, какое количество сравнительно образованных людей мирилось с расхищением народной собственности; какое количество сравнительно образованных людей сознательно подалось в глашатаи капитала; но еще более поразительно то, сколько сравнительно образованных людей сегодня голосует за империю и зовет к войне с собственным народом.

Все эти аберрации корпоративного сознания — потрясают. И, знает ли, доминантной чертой этой страты, я считаю страх. Страх — выпасть из окружения, страх — остаться одному, страх — не проводить дни в вязких, мокрых разговорах ни о чем; этот страх даже губительнее, нежели приказ и воля тирана.

Эта страта сама себя высекла, увы. Персонажи типа Дугина или Лимонова — были выращены в этой вялой и пугливой среде от невозможности ясно и твердо обозначить свою точку зрения. Вспомните эти диковинные марши протеста, на которых Лимонов (а он фашист), ходил об руку с Каспаровым (который вероятно, считает себя анти-фашистом). Эта смысловая каша возникла совсем не случайно: от трусости; «интеллигенты» привечали монстров, боялись сказать имперцам и нацистам — что их позиция аморальна. Нет, силы тратили на создание удобных кормушек, на борьбу за чистоту трусливых рядов. То, что конферанс не родит реальной оппозиции фашизму, известно давно, грустно в этом в очередной раз убедиться.

— Ваш альбом офортов «Вулкан. Атлас» — это в форме изобразительного памфлета история ХХ века, своего рода пророчества. У Нострадамуса они высказаны катренами, у вас — выражены рисунками. Ваш альбом открывается 1881 годом — как и ХХ век, с покушения на Александра Освободителя. Исходя из этой концепции, век еще не закончился. Каждый литографский лист в этом цикле — это повесть о закате и вырождении гегелевского европоцентричного мира. Предыдущие альбомы — «Пустырь» (кстати, огромное вам спасибо за присланный мне по почте четыре года назад экземпляр) и «Метрополис», были посвящены России и современному Западу, соответственно. Вопрос к вам, как к пророку: каким вы видите ближайшее будущее, допустим, в 2024 году? В год очередных президентских выборов в РФ? Что будет с либерализмом, уже сегодня потерявшим свое лицо? И с традиционными «западными ценностями», в текущую эпоху кризиса западной цивилизации? Насколько столкновение Запада и Востока — эволюционный процесс (хрестоматийная миллионнолетняя война единицы и массы, вещи и вещества, кристалла и бесформенности, в нашем случае — одного голоса западного избирателя и послушного, «безголосого» восточного большинства)?

— Многим сегодня очевидно, что идеология, державшая мир в относительном равновесии последние полвека — вышла из употребления; инструмент управления массами поломался. Народа на земном шаре прибавилось, ожили страны, спавшие прежде, а принцип организации пришел в негодность. Поэтому и заговорили о войне — война как раз представляет собой ясную форму организации общества; а уж после войны как-то что-то там устроится. Не то, чтобы кому-то принципиально империи нравятся больше, нежели демократии; такие фанатики имперской власти есть, но в основном люди просто мечтают о стабильном, а не о властном; но стабильности нет. И вот теперь думают о том, что стабильность придет благодаря войне. Это страшная мысль. Это анти-человеческая, подлая мысль. Любой, самый унизительный, мир лучше самой «хорошей» войны. Но тем, кто управляет массами так не кажется — им надо чтобы механизмы работали. А механизмы уже не работают.

Демократия уже не действует — ее хотели внедрить глобально; не получается, поскольку демократия (как и любая иная форма управления) зависит от культуры и истории народа; в Африке, Азии, России и Америке — просто не может быть одинаковый общественный строй, если все прочее различно.

Но ведь что-то должно работать? Заговорили о цивилизациях, так, словно этнические отличия подскажут систему хозяйствования и управления; это спекуляция — но на эту спекуляцию попались многие. Слово «геополитика» стало магическим, хотя оно ничего не объясняет. Открылась новая глава истории — и наше время страшно тем, что никто не знает ее содержания. Никогда нельзя сказать, что началось новое, если завтрашний день очевиден. Но сегодня — завтрашний день неясен; ХХ век завершен, а что на уме у XXI-го не знаем. Восток? Какой? Я начал ХХ век с убийства Александра Освободителя, а не с Первой мировой войны, как это предлагает, например, Эрик Хобсбаум, считавший минувший век коротким: от выстрела в Сараево до падения Берлинской стены.

Я, напротив считаю ХХ век чрезвычайно длинным, начинаю его с 1881-го, и думаю, что он закончился недавно — в противостоянии России и Запада. Век ХХ — это век попытки социализма, век попытки демократических форм управления огромными обществами, которые до того были империями. Это век соревнований демократических укладов: ведь даже Гитлер и Муссолини старательно показывали, что выражают лишь волю народа.

Одно дело демократия в полисе, где все граждане знают друг друга в лицо (население полисов измерялось тысячами), совсем иное дело демократия в странах, население которых, как в Китае или Индии, превышает миллиарды людей. Одно дело демократия в полисе, который можно обойти ногами, иное дело демократия в централизованной стране, протяженностью десять тысяч километров.

Как технически создать ротационную избирательную систему в необъятном пространстве и с необъятным коллективом? Систему неравенства построить можно, а как построить равенство? Помимо прочего, двадцатый век показал, что ни компьютер, ни телевизор не решают этой технической задачи: выявление способного и честного среди равных, если в знаменателе уравнения — десятки миллионов людей.

Думаю, что перед западным христианским миром стоит та же самая задача, что стояла в XIX-ом веке — преобразовать капитализм в социализм; не революционным кровавым путем, а социальными реформами. Задача усложнена тем, что опыт демократии, как глобальной формы управления, не увенчался успехом.

Случившееся вовсе не означает того, что демократия — дурная вещь; ошибки были и будут. Вероятно, сочетание демократии с либеральным рынком оказалось критичным. Полагаю, сегодняшний крен мира вправо (национализм проснулся повсеместно, не только в России) опасен, но имеет и положительный эффект: например, консолидация Европы, которую можно наблюдать сегодня, во многом спровоцирована политикой России в Украине. То, что Россия пошла имперским путем — плачевно; это тупик; это, думаю, не сулит стране никакого будущего. Путь западной цивилизации должен развивать идеи Просвещения, то есть, анти-имперские идеи. Дороги прочь от гуманизма — нет.

— Ваша книга художника (livre d’artiste) «Генрих Вон Клайст. Битва Арминия» (2013) — совместный проект с Виктором Топоровым, осуществившим перевод. Летом 2013 года Топоров внезапно ушел из жизни, оставив после себя немало друзей и врагов. Вы тесно общались последние годы его жизни. Ваш взгляд на деятельность Топорова, как известного переводчика, литкритика, культуролога, культуртрегера (еще одно пересечение с Топоровым: в 2013 году ваш роман «Красный свет» вошёл в шорт-лист учрежденной Топоровым литературной премии «Национальный бестселлер»)? Топоров ведь занимал такую необычную лакуну, как критик и публицист, о чем вы написали в посвященном его памяти некрологе в «Известиях»: «Топоров в коротких эссе изобразил всю литературную и общественную жизнь России — он высмеял светских мещан так, как их высмеивали Зиновьев и Эрдман, Горенштейн и Грибоедов, Салтыков-Щедрин и Зощенко. Это традиция русской литературы, и Топоров добавил к традиции необычный жанр — воплотил сатиру в дневниковых заметках. Это и литературная критика, и поэзия, и обществоведение — всё сразу; это человеческая комедия… Символом пустобреха для него стал журналист Быков, а затем Топоров придумал собирательный персонаж — молдавского правозащитника Обдристяну, существо воплощающее фальшь наших дней. Обдристяну был героем ежедневных заметок — подобно Свифту и Зиновьеву, Топоров умел короткой фразой выявить моральное ничтожество субъекта…» То есть, такой «санитар леса», рыцарь без страха и упрека, бичующий все и всех подряд; своего рода, жгучая смесь из В.В.Розанова с Герценом, вернувшимся вместе с Колоколом из иммиграции. С другой стороны, как и Розанов, Топоров высказывал достаточно скользкие, на грани фола, антисемитские суждения, публиковал пророссийские статьи в духе компатриота, основателя «неоевразийства» Александра Дугина. Интересно, что несколько дней назад мне попалась на глаза статья питерского молодого писателя Вадима Левенталя «Премия за оккупацию». Известный ученик Топорова, написал лизоблюдскую, с челобитной Кремлю заметку, в которой шведский Комитет по присуждению Нобелеских премий пристегнул, правдами и неправдами, к аннексии Крыма. Итак, Топоров — блестящий переводчик с нескольких языков на русский, фигура скандальная, неоднозначная, в немалой степени одиозная. Ваше мнение? Есть ли Топорову сегодня замена в культурно-просветительской своей деятельности, на том месте, которое он занимал в гордом одиночестве годами?

— Топоров был независим, в том числе и от любого ярлыка. Ничего общего с Розановым (юродивым, по сути) в Топорве, разумеется, не было. Он не любил привилегированную, светскую чернь, то служилую интеллигенцию, которую я описал выше. Но при чем же тут Розанов? Гламурных фрондеров не любили все русские писатели — от Щедрина до Булгакова, от Маяковского до Толстого. Перечитайте страницы «Мастера и Маргариты», посвященные МАССОЛИТу или описания салона Анны Павловны Шерер, перечитайте «Горе от ума» — и вы увидите те же самые типы, которые сегодня воспроизведены в любой московской либеральной гостиной. Те же оппозиционеры Репетиловы и Подсекальниковы, критики Латунские, и т. п. — они ничуть не изменились.

Поразительно, что сегодняшняя светская гостиная уверена, что она наследует Мандельштаму и Цветаевой, а совсем не Репетилову с Подсекальниковым. И этот самообман воспроизводится от салона к салону: персонажи новой комедии считают себя творцами, а про персонажей прежней комедии понимают, что те, прежние, были марионетками. Но себя ассоциируют с героями мучениками, с декабристами, с диссидентами. Это смешно. Топоров, как и Щедрин, как и Зиновьев, как и Герцен — испытывал брезгливость по отношению к массовому, групповому вольнодумству. Вольнолюбие избегает групп и общих собраний; собрания вольнодумцев, интриги вольнодумцев — это всегда немного комично. А именно этим и занималась московская журнальная публика.

Виктор Топоров никогда не поддерживал власть — это обычная системная ошибка в рассуждении о нем, или о Зиновьеве. Любимой присловкой Топорова была строка Мандельшата «власть отвратительна как руки брадобрея» — то, что власть в России всегда дурна, не обсуждалось; обсуждался гламурный фрондерский привилегированный протест. Вот это было противно — имитация оппозиции. Собственно предположение, что Топоров мог быть «за» власть — основано на том, что гламурная фронда полагала, что она «против» власти; однако это не так. Никакой внятной оппозиции власти не было в помине. Внятная опозиция власти обязана была упредить фашизм, внятная оппозиция власти обязана была протестовать против власти олигархии, по плечам которой всегда приходит тирания. Этого не было. Была борьба за привилегии — этого Топоров действительно не любил.

Здесь надо сказать, впрочем, одну малоприятную, но, увы, объективную вещь.

Отталкиваясь от гламурной, прикормленной олигархами публики — Топоров или Зиновьев почти неизбежно оказывались втянутыми в орбиту черносотенной, имперской риторики. Это в России, увы, так. Сопротивление коллаборационизму — почти всегда оборачивается национализмом, это уж такой закон. Надо обладать поистине железным характером, чтобы сказать «нет» и тем, и другим.

Характер у обоих был твердый, но пыл полемики их выносил так близко к патриотической толпе, что патриоты считали их своими. В свое время я очень откровенно и болезненно говорил об этом с Зиновьевым, к которому в гости хаживали малосимпатичные персонажи. Он спокойно ответил: «Но больше никого рядом нет, Максим. Мне где-то надо печататься». Думаю, он преувеличивал неизбежность выбора; к тому же, у него всегда была уверенность в том, что он в последний момент сумеет в очередной раз совершить неожиданный кульбит — и оттолкнуть толпу.

Надо понять важную в отношении Зиновьева вещь. Обычно его рассматривают как человека, сперва выступившего против коммунизма, но затем изменившего мнение и атаковавшего Запад. Это не соответствует действительности. Феномен свободного сознания этого («зиновьевского») типа состоит в том, что диссиденты, восставшие против коммунизма, обнаружили, что и на Западе тоже неправда. Этот шаг — от неприятия коммунизма до неприятия западной формы оболванивания — оказался настолько сложен, что большинство исчерпало интеллектуальные силы в умственном усилии.

Между тем, осознание того, что «правды нет и выше» должно было научить сомневаться в любой догме в принципе. Вчера отказались от коммунистической догмы, сегодня от демократической, но завтра потребуется отказаться от патриотической догмы — в этом и состоит урок «зиновьевского» сознания. Увидеть лишь половину урока (отказался от коммунизма, а потом передумал и отказался от западной демократии) это значит — не понять, о чем идет речь. Отказываться следует от всего, что противно разуму и гуманизму, от всего, что унижает достоинство другого, от всего, что угнетает человека. И если позавчера это был коммунизм, вчера неолиберализм, а сегодня — патриотизм, то следует последовательно выступать против любой догмы.

Зиновьев так делал всегда, он всегда шел поперек движения толпы, пошел бы и сегодня. То, что его именем клянутся имперцы — неприятно; но трагедии я здесь не вижу. Подобные аберрации неизбежны; так франкисты присвоили себе имя Мигеле Унамуно, испанского философа; затем Уномуно впал в немилость; к сожалению, сам Зиновьев не может отказаться от вульгарной интерпретации — стало быть, за него это сделает время.

Он был другой. Однажды мы гуляли по окраинам Мюнхена и говорили об омещанивании коммунистической идеи, о той мелкобуржуазной морали, что растлила общество. Мы сошлись на том, что развал уже гнилого, но все еще живого социалистического пространства начался с буржуазного движения «Солидарность», имитровавшего борьбу пролетариата. Мы над этой ситуацией иронизировали. Потом я спросил: «Скажите, а если бы тогда Россия ввела танки в Польшу, что бы вы делали?» Зиновьев посмотрел на меня — был у него такой круглоглазый взгляд, удивленный в непонимании собеседником очевидного: «Как это — что бы я делал? Сражался бы в рядах польских повстанцев. Разумеется».

Реакцию Зиновьева на имперские амбиции России угадать несложно; эти простые вещи в отношении Зиновьева и Топорова надо понимать как дважды два.

Вы также спросили про антисемитизм, присущий имперской идеологии и антиеврейские настроения Топорова. Ответ прост: Топоров боялся профанировать еврейство — местечковой моралью.

Топоров был стопроцентный еврей, щепетильный и гордый человек — местечковость он презирал. Он считал, что принимая культуру страны, следует разделить буквально все, что творится со страной и не иметь отдельного, мелкого, мещанского счета; в этом, полагал он, состоит долг еврея по отношению к России. Впрочем, он бы весьма удивился, оказавшись в антисемитском окружении; а это, боюсь, неизбежно в ходе имперского развития. Во время наших разговоров мы касались и этого пункта — причем не раз. Он видел главную опасность в подмене общей морали — моралью корпоративной. Это и впрямь серьезная, фундаментальная опасность. И я его опасения и неприязнь к гламурной оппозиции вполне разделял. То, что общая социальная гражданская мораль — будет столь унижена, что найдет себе выход в националистической, имперской идеологии — этого предвидеть не мог никто. То есть, хрестоматийно это было понятно; я и сам про это именно писал десятки раз. Но увидеть как это происходит, стать свидетелем стремительного процесса деградации сознания — этого не ждал никто.

Вы вспомнили о книге фон Клейста «Битва Арминия». Это характерный пример; я рад, что мы вместе с ним сделали эту книгу — это был памятник дуржбе. Сама книга поразительно созвучна событиям: это рассказ про сопротивление германцев римскому (цивилизованному) игу. Книгу эту, надо сказать в Германии не поощряют, поскольку ей вдохновлялся Гитлер. Некогда Клейст написал драму в знак протеста против вторжения Наполеона в германские княжества, а Гитлер использовал драму во время анти-английской и анти-американской кампаний. И вот Топорову эта драма напомнила ситуацию в России: сопротивление коренного населения — бессердечным ценностям так называемой цивилизации. Это злая, беспощадная пьеса.

Переводя пьесу (а книга описывает резню в Тевтобургском лесу), Топоров заставил германцев кричать «Хайль!», чего в оригинале вовсе нет. То есть, переводчик увидел, и в переводе это показал, как национальный протест — естественным образом перетекает в фашизм. И Топорова это уже тогда насторожило.

Знаете ли, делать из Топорова русского националиста — занятие смехотворное: Топоров — нонконформист во всем, в каждой детали своего бытия, а национализм это, по сути, конформизм. Романтическая фаза национализма проходит стремительно. Мы говорили с Топоровым о том, что от карбонария до чернорубашечника — всего один шаг. Не сопротивляться насилию над нацией — невозможно; принять унгетение — невозможно; отказаться от культурной идентичности — невозможно, но сопротивление почти неизбежно выводит к формуле фашизма.

Сегодня этот шаг от карбонария до чернорубашечника многими пройден.

Позорная война с Украиной, имитация схватки с фашизмом в обычной братоубийственной имперской колониальной войне — это стало поворотным пунктом в истории распадающейся, угнетенной России. Потребовалось найти еще более униженную, еще более зависимую нацию, нежели своя собственная, и покарать ее — в ее лице отомстить за свои неудачи, за свое бессилие. Эту братоубийственную резню назвали «русской весной». На битву Арминия не похоже нисколько.

Что касается Вадима Левенталя, петербургского писателя, разрешите ответить подробно — я считаю Левенталя своим другом и мне было бы странно оставить без ответа несправедливые слова, сказанные в его адрес. Вадим — гордый независимый человек, по определению не способный написать «лизоблюдскую» статью; напротив. Весь пафос учительства Топорова (если можно назвать отношения Топорова с молодежью этим словом) состоял в том, чтобы привить человеку независимость мышления; умение не петь в хоре — даже (и особенно в том случае) если это хор либеральный. Топорова (да и любого думающего человека) часто посещала мысль о том, что «свободолюбивый хор» — это смысловое противоречие, перформативная контрадикция. Свободные люди в хоре не поют; специфическое коллективное фрондерство, умение всем вместе думать одинаковую свободную мысль — это смешило Топорова. Он органически не переносил подделок; был брезглив. Репутацию свободомысла завоевать ничего не стоило, да и стоила эта репутация недорого.

Я знаю Вадима как благородного человека и полагаю, что Вадим — как и некоторые иные люди, раздраженные десятилетиями культурного компрадорства — выступает против культурных шаблонов; это его полное право. Шаблоном последних десятилетий было культурное компрадорство, угодничество перед идеалами чужих стран. Иное дело, что отрицая угодничество — было бы странно полюбить в собственной стране агрессивность и варварство.

Иное дело, что в последнее время возникла плеяда молодых литераторов — патриотов со смещенными моральными критериями; их пассионарность мне представляется вульгарной. Но это лишь мое мнение, возможно, читателям такое и нравится. Молодые патриоты, романтические пассионарии — это и амбициозно, и пусто; но общество оказалось между Сциллой и Харибдой: выбрать трудно.

Пустота не могла не привести к агрессивности, но разве это сегодня лишь стало понятным? Еще раз скажу, не боясь повторяться: мы получили сегодня патриотизм столь же фальшивый, антигуманный и дрянной — сколь фальшива и дрянна была недавняя так называемая демократия. Это оборотная сторона медали: и мало того, добрая половина сегодняшних патриотов была выпестована либералами; да и сейчас, неужели вы думаете, что они поссорились друг с другом?

Либерал и патриот остаются добрыми приятелями по общим рыночным литературным гешефтам. Обратите внимание, какая из-за этой нравственной сумятицы — возникла сумятица идей: боевики в Донецке будто бы строят социализм, сумасшедшие активисты — «историки» сравнивают боевиков с испанскими республиканцами 1936 года, вооруженные люди называют себя интер-бригадовцами; квази-социалистические бригады сражаются за воцарение Российской империи. Вы имперский социализм представить можете? Лидеры называют геополитические интересы России и русскую империи главной целью. Геополитический социализм бывает? Борются с украинскими олигархами, в то время как в России уже откровенно говорят о крепостничестве, как о скрепе общества. И такая дикая смысловая каша в голове у большинства.

Говорят пылко и глупо о весне нации, о пассионарности. И каждой строчкой оправдывают убийства — ведь цель войны возвышенна. Вы обратили внимание на то, как изменилось в обществе отношение к Первой мировой войне? Прежде эту войну (в традиции социалистической) считали империалистической бойней, но сейчас — героическим подвигом русского народа; президент сказал о том, что победу у русского народа вырвали, благодаря предательству (большевиков). И это славословие империалистической бойне идет рука об руку с мелодекламацией об интербригадах. Все это пишут и говорят люди, которые считаются историками, писателями, социологами.

А то, что газеты, в которых печатаются радетели весны, стали рупором евразийства, рупором геополитики — стремительно сделались этакими «Фолькишер беобахтер», так это нормально; трансформации печатных изданий совершаются быстро. Писателей не жалко; жалко читателей. Русская литература должна будет найти ответ на дегуманизацию общества; национализм этого ответа не даст, империя и «русский мир» тем более.

Специфическая российская проблема звучит так. Россия — своими размерами и устройством своей сырьевой экономики приговорена быть империей; Россия выживает только как империя. Противоположной (и тоже сугубо российской) концепцией является феодальная усобица, раздел на уделы, на улусы чингизидов. Такой опыт у России тоже есть — страна была раздроблена на княжества в до-московский период; страна распалась на автономии во время Гражданской войны; страна тяготела к этому сценарию в 90-е годы; легко прогнозировать, что дробление на улусы приведет к локальным войнам, тем паче что своего производства в большинстве улусов не будет. При разделе Советского Союза пропали миллионы людей, провалившихся меж границ и убитых на гражданских войнах; при разделе России на улусы будет еще хуже, поскольку делить уже практически нечего — есть просто неурожайные земли, есть земли с разрушенным производством. Поэтому сберечь целостность страны — в какой-то мере вопрос выживания народа; нельзя сказать, что сегодняшняя тоска по империи возникла на пустом месте. Но, желая спасти народ от будущего развала, людей убивают сегодня — лишая пенсий, посылая на войну, закрывая больницы. Крепостничество — не способ борьбы с колониализмом; но ничего иного предложить в качестве оружия против колониализма не сумели. А как с крепостничеством и национализмом бороться, на это и вовсе нет ответа.

Мы вошли в полосу тумана.

— Магритт рисует трубку и подписывает: «Это не трубка». Вы всегда, в своих романах, эссе, статьях, картинах, рисунках, циклах, выступлениях — Максим Кантор? Приходится ли идти на компромиссы, изменять себе, пусть и незначительно, подстраиваться под ситуацию? Ведь легче всего критиковать российских деятелей культуры, находясь за пределами России? Насколько вас интересует мнение российской культурной элиты, и что есть сегодня круг элиты мировой? Может ли вообще художник быть независимым и свободным? Насколько художник и литератор могут самостоятельно строить свою творческую судьбу, или этим, равно как и формированием вкусов и рынка, занимаются аукционы и коллекционеры (музеи, галереи), и издатели (критики, критические рейтинги, вроде The New York Times Book Review)?

— Задавая этот вопрос, вы, думаю, и сами отлично знаете ответ. Если я чем и известен, то неумением идти на компромиссы. Это не хвастовство, чем же тут хвастаться — в компромиссе есть много мудрости. Но так повелось, что я всегда шел поперек течения, против мнения кружка — будь то в школе (я выпускал антисоветские стенные газеты, был исключен), будь то комсомоле (я вышел из комсомола), будь то в союзе художников (я организовывал подпольные выставки), в среде авангардистов (я выступил против авангарда) в среде либералов (я выступал против нео-либерализма) или в среде патриотов — которые вообразили, что я с ними, коль скоро не люблю разграбление страны и демократическую светскую публику, а я выступил против возрождения русской империи и против вторжения в Украину. О каких компромиссах тут можно говорить? Так уж получилось, что я последовательно выступил против всех возможных лагерей. Я знаю, что общение со мной крайне неудобно, и знаю, что вызываю раздражение, если не ненависть, у многих — прежде всего независимостью. Именно независимостью и дорожу.

Насколько меня интересует мнение российской культурной элиты? Даже не знаю, кто это. Работники журналов? Я не считаю кукольный театр за элиту, более того, находиться в их обществе я не хотел бы, считаю это невыносимой мукой. Мне несказанно повезло: я дружил и дружу с умнейшими людьми столетия: с Эриком Хобсбаумом, с Александром Зиновьевым, Витторио Хесле, Тони Негри, Карлом Кантором. Я перечисляю не знакомых, но близких друзей. Это были не формальные отношения, не шапочное знакомство, но глубокая дружба — с Хобсбаумом мы просиживали часы за беседой; с Витторио, крупным философом современности, мы обмениваемся письмами еженедельно, и это большие содержательные письма — ну, о какой иной элите вы говорите? Другой элиты нет, да и быть не может.

Но это не полный ответ. Полный же ответ в том, что мне безмерно жалко времени на светское общение. Когда я нахожусь в какой-то светской жужжащей среде, я физически ощущаю, как от моего короткого века отрезают часы — и это мучительно. Сегодня я со стыдом вспоминаю всякую минуту, проведенную с этими кукольными людьми, — ведь я, как и прочие, ходил в галереи, сидел в гостях, посещал издательства, трещал, журчал, смеялся анекдотам — и эти часы безвозвратно потеряны. А я мог бы провести их со своим прекрасным отцом, читать вслух Платона, слушать его рассуждения, гулять с папой вокруг нашего дома. И эти драгоценные невосполнимые минуты я отдал какой-то светской шпане, культурным пройдохам.

Мне больно и стыдно. Это пустая дрянная среда, она всегда уходит в перегной и всегда воспроизводится опять, но обращать внимание на них — зазорно.

Жизнь очень коротка. Когда не стало моего отца, краткость жизнь стала настолько ощутима для меня, что всякое мгновение я стал переживать как незаслуженный подарок. И неужели эти короткие драгоценные минуты можно отдать на светскую чернь? И неужели успех — рыночный, светский, модный — можно считать за ценность? Как и у многих, у меня был период, вероятно занявший десять-пятнадцать лет, сейчас мне стыдно вспоминать эти годы. Я думал об аукционах, выставках, строил карьеру. Однажды это отвалилось как шелуха и вспоминая об этом времени, я испытываю жгучий стыд, как от скверного адюльтера, как от дрянного поступка. И то, что кто-то из этих марионеток может подумать, что наша семья может зависить от их мнения — это же, право, смешно. В нашей семье был всегда принят другой счет. Это правило передавалось от деда Моисея — моему отцу, от отца — мне, от меня — моим сыновьям. И брезгливость по отношению к светской черни передавалась тоже. Как выражался Данте: они не стоят слов — взгляни, и мимо.

Вы спрашиваете, может ли художник существовать независимо от мнения рынка — но ответа на этот вопрос нет. Всякий настоящий художник существует так, как умеет. Может — существует отдельно, а не может — не существует вообще. Середины нет. Ни Мандельштам, ни Ван Гог, ни Гоген, ни Рембрандт, ни Цветаева, ни Сезанн — на рынок не ориентировались. А во времена Микеланджело рынка искусств просто не было. Вопрос стоит иначе: может ли существовать художник внутри рынка, вот что проблематично. Человек стоит столько, во сколько он себя ценит — и это единственная справедливая цена. Задачи, которые подлинные художники ставят перед собой, слишком масштабны, чтобы вместиться в рынок.

— Каким вы видите своего читателя и зрителя? Ведь ваша публицистика, проза, художественные альбомы и выставки вступают сегодня в явное противоречие с чаяниями и сформированными российской пропагандой взглядами-вкусами того самого 85 % пропутинского большинства, агрессивного и точно знающего, что внутри России для нее хорошо, а что, за ее пределами, плохо. Как вы справляетесь с той отрицательной читательской энергией, которая выливается на вас после каждой вашей публикации в фэйсбуке и на других он-лайн рессурсах? Не замечаете ли вы сокращения «вашей» читательской аудитории, разделяющей ваши взгляды, или хотя бы спорящей с вами, но цивилизованно, без оскорблений и угроз?

— Мне было безразлично, что думает на мой счет так называемая «либеральная» публика, и мне безразлично, что думает так называемая «патриотическая» публика. Было бы обидно не додумать мысль, не завершить работу, а общественная реакция значения не имеет. При этом, политика никогда не занимала меня сама по себе. Деления на политические лагеря не понимаю; что касается оскорблений (или даже угроз) чиновников или околотворческой публики, то ведь это нормально: донос — это форма жизнедеятельности городского журнального планктона. Когда я был моложе, реагировал на них, потом реакции притупились.

— Живя в США, я все больше ощущаю непонимание со стороны американцев в связи с тем, что в России происходит. Мол, до чего же вам, ребята, не везет: опять на те же грабли! В недавнем интервью писатель Владимир Сорокин заметил: «…. Я много езжу, все-таки переведен на 25 языков, и я с прискорбием замечаю, как начинают коситься на русских. Причем если в советское время косились с сочувствием, понимая, что это люди из «лагеря», то сейчас это уже такая брезгливость. Мол, какой-то ужас у них происходит, какая-то вечная страна негодяев. И это по сравнению с 90-ми, когда мир распахнулся нам навстречу, был такой интерес к русским. Нас ожидали. Казалось, мы развернемся и двинемся по человеческому пути. Сейчас уже не ждут. Все. Время потеряно…» Максим, ваши нынешние ощущения, человека, живущего на Западе почти четверть века? Ведь еще какое-то время назад мы все радовались изменениям и надеялись на то, что Россия станет достойной страной среди равных. Ведь так хотелось бы говорить о достижениях и о российских успехах в этом интервью, а не об угрозе всему миру со стороны так называемого «русского мира».

— Находиться в Москве тяжело, в Москве не бываю. Но это мало связано с политикой; я уехал не из-за Советской власти, совсем напротив, из-за нового феодализма, из-за того, что терпеть унижение другого невозможно. Азарт стяжательства, успехи на рынке мне противны; впрочем, не знаю — бывает ли варварский капитализм иным. В Европе я вижу больше социализма сейчас, нежели на родине.

Я очень любил город Москву; но той Москвы нет — и не хочу знать новую. Тяжело находиться в большом некрасивом городе: нечем дышать, не люблю транспорт и рекламу, не выношу ажиотаж толп. Москва, как и любой крупный центр, съедает жизнь человека, превращает жизнь в функцию. Но и в Европе я приезжаю в большие города по необходимости и сразу уезжаю.

Я не назову вам города, где сегодня приятно. Берлин и Париж — более пригодны для жизни, нежели Лондон, который абсолютно отравлен богатым ворьем. В Лондон съехалось такое количество жуликов всех наций, что город стал притоном. Мне невыносим быт Нью-Йорка так же точно как быт Москвы — и гражданские свободы тут не при чем. Просто не люблю все пестрое и суетное. Я люблю жить на острове, а то, что этот остров в Европе, важно лишь потому, что в Европе такие места остались, здесь не принято разрушать традиции столь резво. Теперь по миру приходится искать оазисы, где можно жить. Я также люблю университеты, некоторые больше, некоторые меньше; я люблю средневековые деревни; люблю библиотеки и музеи; но это все никак не связано с тоталитаризмом или его отсутствием — важно что-то иное. Библиотеки и музеи — это, вообще-то, довольно тоталитарные институты, там надо молчать и соблюдать дисциплину. Но вы спросили о другом — спросили о вечном русском провале, о возвращении в «страну негодяев» (это есенинский образ, кстати) от достижений 90-х годов.

Мне данное утверждение представляется неточным.

Я 90-е годы не люблю, обнищания народа и нео-либеральной капиталистической политики никогда не поддерживал, эта политика, думаю, и есть основная причина происходящего сегодня. И если возможно извлечь урок из происходящего, то этот урок прежде всего должен быть понят так называемой либеральной интеллигенцией: как можно было допустить унижение собственного народа до такой степени, что война стала для людей облегчением? Когда кончалась Советская власть, люди были усталые от агитации и пропаганды, их на войну было невозможно сагитировать, а сегодня идут на войну — легко. Кто же это сделал? Первый канал и кремлевские кукловоды виноваты — или те либеральные кукольные светские мальчики, которые смотрели, как грабят их народ и не шевелили пальцем, чтобы помешать грабежу?

И теперь, когда загнанный в угол народ ощетинился, вы ему говорите: ах ты, скотина, ты не соответствуешь правилам цивилизованной жизни — но справедливо ли это? Не сами ли обвинители загнали народ в угол? А то, что тиран протянул обворованным руку поверх голов олигархии, поманил простаков на подвиг и на войну, — так это закономерно, так бывало всегда. Тиран не умен? А вы вообще умных тиранов знаете? Тирания никогда не осуществлялась от большого ума. Милитаристы, имперцы, геополитики, ведущие к войне — отвратительны; но не менее отвратительны либеральные кукольные мальчики, которые рта не раскрыли, чтобы сказать единое слово против приватизации; все эти марионеточные фрондеры, которые жили на гранты ворья, нимало не беспокоясь о том, как живет сосед, у которого нет грантов. Либеральные фрондеры видели, не могли не видеть, что в народе копится злость и ненависть — и ничего не сделали, чтобы помешать несправедливости.

А разве не было возможности иного развития? Страна плавала в деньгах, которые валились с неба; миллиарды возникали из ничего, из комбинаций на бумаге, но разве шальные состояния уходили на больницы и школы? Завоевание Советской власти — бесплатное и всеобщее образование — было угроблено в первую очередь; и это, возможно, самое тяжкое преступление 90-х годов. Одного этого преступления достаточно, чтобы считать реставрацию капитализма в России — злом. Никакой демократии без образования населения не бывает — илоты не знают демократии.

Ломали достижения социализма с чувством справедливого возмездия нищете — одновременно ввергая в нищету и темноту менее удачливых сограждан. Разве тогда цивилизованный мир протестовал? Следовало завершить то, что не смогла сделать Советская власть, хотя начала когда-то резво: надо было улучшить всеобщее образование, надо было улучшить всеобщую бесплатную медицину, следовало вместо элитного жилья строить городские дома для всех — но сделали прямо обратное. Как умилялось мировое сообщество приобретениям русских воротил! Риэлторы мира перешли на русский язык — и где в ту пору были обличители произвола? Вот это, видимо, и выражается фразой Сорокина «мир открылся России». Это и было «нормальным человеческим путем развития». А что же еще? Ничего иного никто и не обсуждал. Разве в международной прессе обсуждалась судьба ста сорока миллионов русских людей? Разумеется, нет. Обсуждали светскую жизнь ста тысяч феодалов и их интеллектуальной дворни.

Сегодня, когда на смену тучным годам приходят голодные, как не вспомнить о возможностях, данных стране задаром. Куда это ушло? Только ли на оружие и в карманы приближенных Путина? Нет, это ушло сотням тысяч людей, числящих себя либералами — и это те средства, что могли сделать все страну обществом равных, но этого не сделали. Я говорю не о мифическом «русском пути», не о сегодняшнем спекулятивном лозунге. Я говорю о том, что крепостное рабство в России не было изжито никогда — просто глядя со стороны, этому рабству то умиляются, то возмущаются. Но изменить рабство не пытаются. Грезили о так называемом «гражданском обществе», но никто не сказал, что гражданское общество прежде всего заключается в том, чтобы граждане сплотились вокруг слабых, бедных, стариков, детей? Читать Поппера и строить школы — это, как выяснилось, занятия несовместимые. Некогда Толстой, составляя круг чтения, написал, что это книги не для народа, поскольку основная мысль состоит в том, чтобы этого деления на народ и не-народ — не было. Однако, либеральная российская реформа именно на этом делении настояла; читали не Толстого но Айн Ренд. И вот читатели Айн Ренд увидели оскал народа — оскал зверский.

Вспоминать 90-е годы сегодня стыдно — но необходимо. Смирились с унижением другого — легко. В либеральном обществе (точь-в-точь как и в тирании) — путь от мирного обывателя до злодея, обличенного властью, очень короток. Тиран всегда опирается на пять-шесть близких приспешников, которые делят с ним удовольствия и разбой. Общую вовлеченность в тиранию описал однажды Этьен Боэси. Шесть приближенных тирана опираются на шестьсот верных чиновников, которых возвысили, а крупные чиновники — на шесть тысяч чиновников мелких, и так вплоть до миллионов рьяных людей, готовых писать доносы. Тиран совсем не одинок — его действительно поддерживает народ.

Но ровно та же схема (мафиозная схема) действует в либеральном безжалостном мире. Финансовый капитализм сделал сегодня лидерами общества людей, которые ничего не производит, менеджер и посредник преумножают капиталы спекуляциями, и таким образом в обществе возвысились ловкачи.

Кем были вчера сегодняшние флагманы российского социума — Абрамович, Прохоров, и т. п. Интеллигентным людям пришлось признать в пройдохах эталон общественного развития, участвовать в их играх, выполнять их поручения, вести их войны, и постепенно, принимая подачки и борясь за место в дворне, интеллигентные люди развратились. Критерием вкуса стало мнение пройдох, успех развращенных людей стал мерилом нравственной состоятельности — они составляли коллекции, учреждали премии, открывали фонды; и никто им не сказал, не смели сказать! — что они прохвосты.

Протянуть цепочку от пройдохи, который получил миллиарды благодаря мошенничествам, до редактора модного либерального журнала, публикующего переписку Бродского — на это не нужно даже трех звеньев цепи, достаточно одного. И не надо делать вид, будто такой связи не существует — это прямая причинно-следственная связь. Не надо стесняться. Критичным здесь было то, что деньги, доставшиеся богатому ловкачу, были в буквальном смысле слова изъяты из народной собственности, То есть, отняты у населения. Таким образом интеллигент, попадая в обслугу к олигарху, становился соучастником кражи, соучастником насилия — впрочем, такое рассуждение популярностью не пользовалось. Однако, это буквальная правда. И, примирившись с этой связью (зачем докапываться до происхождения зарплаты?), как можно удивляться тирании, пришедшей на смену мафии? Смирившись с унижением другого, ты тем самым уже смирился с собственным унижением. Рано или поздно будешь унижен и ты. Неизбежно.

Сегодня на место тирана Путина прочат богача-оппозиционера Ходорковского — его как раз освободили. Но разве услышали просвещенные граждане, собирающиеся под знамена олигарха-правозащитника, о реальных механизмах накопления его капитала? Допустим, обвинения, предъявленные Ходорковскому властями, были неточными. А как было точно? Какими путями в России 90-х получали ресурсы в собственность? Описать этот механизм в деталях было бы самым естественным, самым разумным шагом со стороны претендента на престол. Но нет, интеллигенция богачу верит и так: богатство и ловкость по-прежнему почитаются за добродетель и никакого урока общество не извлекло.

В тот момент, когда «креативный класс» (это совсем не ученые и врачи, но просто менеджеры и редакторы) назвал население «анчоусами», дальнейшее было решено. Толстовская мечта о том, что люди не будут делиться на «народ» и «не-народ» — развеялась. Именно за то деление и голосовали на Болотной площади. Вы хотели этого деления? Ну, так оно состоялось.

Тирания, национализм и фашизм посыпались как из рога Пандоры — это произошло по хрестоматийному социальному закону. Ах, вы хотели деления на «народ» и «не-народ», но чтобы народ при этом был благостный и сентиментальный? Так не бывает.

Так о чем же ваш вопрос? Какой такой цивилизационный путь могла пройти Россия, с какого именно пути ее сбили? Приватизация народной собственности была абсолютным общественным преступлением: как сказал мне однажды великий историк Эрик Хобсбаум новая история не знает такого противоправного факта как раздел народной собственности между группой верных феодалов. Ресурсы находились не в государственной собственности — но в народной; согласно коммунистической доктрине, государство вообще промежуточный институт.

Но государство в тот момент уравняли с народом. Это ведь абсолютно фашистское положение — сделать государство равным народу, сделать так, что враг государства становится «врагом народа». Но проделан этот трюк был в 90-е годы, не вчера. Это тогда народу внушили, что его собственность — это государственное дело. Но ведь в тот момент цивилизованный мир рукоплескал. И это преступление делалось с одобрения цивилизованного мира — и вот тогда никто не возмущался. С самого начала Россия получила самые дурные уроки, вырастила бессовестный класс собственников, их безнравственную дворню, а теперь пожинает плоды. Так недоросль садится в притоне играть в карты и потом родители сетуют, что ребенка облапошили, да еще и разбили нос.

Беда сегодняшнего дня в том, что поворот направо, к национализму и (в перспективе) к фашизму — произошел повсеместно; у мира (не у одной России, у всего мира) практически нет ресурсов, чтобы фашизм остановить. Демократия истрачена на пустяки, инструмент демократии сломан, гуманистическое искусство забыто. В России к власти пришли люди, ведущие войну с собственным народом — и это подается как возрождение нации. Вранья в мире хватает. Трусливый класс менеджеров умеет писать колонки в гламурных изданиях и доносы на конкурентов, но бороться с фашизмом не станет.

Это страшно, это тупик, но нет такого уголка в мире, откуда можно было бы показать на Россию и сказать: вот там живут дикари. Дикари живут везде. Просто в некоторых местах они становятся людоедами.

Коррупция — надежда мира

Борьба гвельфов и гибеллинов наших дней — либералов и патриотов — на развалинах «общеевропейского дома» многих пугает. Однако борьба вызвана необходимостью. Это своего рода биржа труда менеджерской демократии. Так мировая коррупция осваивает новые территории.

В 1989 году, когда ломали Берлинскую стену, мнилось, что разбили преграду, мешающую объединиться; мечтали, что Россия войдет в «общеевропейский дом». Европейский дом накренился, глобализация не состоялась. По европейскому общему дому и постсоветскому пространству прокатилось несколько гражданских войн. И сегодня в Киеве идут уличные бои. Умереть за свободу — достойно, но вот уже тридцать лет мы не можем определить, за какую именно свободу желаем умереть. За свободу от планового хозяйства? Или за свободу от корпоративного капитализма? За свободу от диктата Москвы или за свободу от компрадорской морали? В Европе начались правые националистические бунты: в Греции говорят о фашизме. Страшная украинская карикатура на московские демонстрации провоцирует такой же страшный ответ. Как и сто лет назад, в гражданских войнах 1918 года, обе стороны употребляют одинаковое слово «свобода», но чаще всего не вкладывают в него никакого значения. Гражданская распря упрощает риторику до общих мест: еще вчера слова «либерал» и «патриот» звучали безобидно, просто у людей разные убеждения, — сегодня убеждения упростили до знаменателей. Патриот — это просто патриот, а реальные беды того народа, патриотом которого он себя числит, не имеют значения. Либерал — он просто либерал, он соседа не желает освобождать. Они дерутся непримиримо, и диалог между ними невозможен; да им и нечего выяснять.

Кончился общий европейский дом. Начинали с лозунга «Солидарность», польский лозунг противопоставили казарме, но теперь солидарности нет нигде — рынок всех поссорил. Объединение 1989 года оказалось фикцией. Прежние лагеря холодной войны обозначались как «коммунистический» и «капиталистический» — сегодня капиталисты абсолютно все. Русские воротилы держат деньги в западных банках, западные воротилы хотят использовать российские ресурсы — тут противоречий нет, все хотят наживы.

Однако надо же как-то именовать противостоящие друг другу лагеря. Помогали ролевые игры. История возвращается не дважды, а трижды: в третий раз — в детских играх, как воспроизведение в малых моделях больших событий. Примета нашего времени — жанр фэнтези: ролевые игры в героев эпопей и ролевые игры в «патриотов» и «либералов». Играть в гражданина хочется страстно, это повышает самоуважение людей, ничего не совершивших в реальной жизни.

Возвращение истории происходит по правилам: слова произносятся те же, что говорили деды, даже со слезами на глазах; раньше мальчишки с игрушечными автоматами орали «Даешь Берлин!», а теперь (по сценарию ролевой игры) положено кричать про Магадан и политических узников — или про инородцев, продавших Родину.

В последнее время играющие за «либералов» допустили много неточных поступков — возбуждение заразно: партия «патриотов» охвачена негодованием. «Либерал» сравнивает организации СМЕРШ и СС, противник по игре говорит, что из кожи «либерала» хорошо бы сделать абажур; помилуйте, это все понарошку, надо игроков успокоить!

Но не успокоили.

«Либералы» выступают от имени замученных в ГУЛАГе, считают себя правопреемниками русской интеллигенции и наследниками Мандельштама. Это условность: Мандельштам не принял бы в друзья менеджера сетевой корпорации; но так принято считать. «Патриотам» положено вещать от имени миллионов, попавших в иго к иностранному капиталу. Однако помимо народной риторики никаких акций по ликвидации народных бедствий они не производят.

Наивно было бы думать, что «либералы» несут в страну просвещение, а «патриоты» открывают приюты. И те и другие игроки — обычные капслужащие, отравленные партийной риторикой и высокими гонорарами. Общественные взгляды не важны. Борцы не способны отличить Джона Стюарта Милля от Каткова; какие могут быть либералы, если просвещение в загоне; какие охранители, если охранять уже нечего: все сперли.

Суть явления в ином.

Теперь, когда игра заканчивается кровью, становится яснее, во что играли.

Сикофанты

Полемика так называемых либералов и так называемых охранителей есть служебная идеология социальной коррупции, это своего рода менеджерская деятельность сегодняшней демократии.

В нынешнем российском обществе самой популярной деятельностью является донос. Доносы пишут все граждане: практически любая газетная колонка — это донос, любое выступление на телевидении — кляуза.

Тридцать лет назад российское общество ужаснулось: неужели в тридцатые годы мы написали столько доносов друг на друга? Сталин, разумеется, тиран, но доносы-то мы сами строчили. То был урок истории, который занозой сидит в нашем сердце.

Количество сегодняшних доносов перекрыло сталинские показатели в разы: тогда люди занимались строительством, доносу посвящали часы досуга; сегодня донос есть форма трудовой деятельности, за доносы гонорары платят.

Профессия разоблачителя популярна как среди либералов, так и среди патриотов; у людей этой профессии есть определенное название в истории — сикофанты.

В Афинах после Пелопонесской войны, когда демократия преображалась в олигархию, появилась особая социальная группа — сикофанты. Сикофант — это народный истец, своего рода фискал без министерства, свободный доносчик. В Афинах не существовало общественного министерства, но всякий имел право донести на всякого. Появились люди, промышляющие шантажом, сутяжничеством, челночными (как сказали бы сейчас) переговорами.

Сикофанты — это не то же самое, что фанатичные доносчики сталинских времен, сикофанты — это менеджеры и журналисты тех лет, без сикофантов либеральная демократия просто не выживает. Сикофант не может молчать, его распирает гражданский долг, он должен донести на соседа. Но поскольку он демократ, а не доносчик сталинских времен, он пишет доносы публично и получает за это не тридцать сребреников, а пристойную заработную плату.

В обществе, где корпоративная мораль сделала общие мерки относительными, без сикофанта не обойтись: кто обеспечит связь между выгодой и правдой? Патриотизм сегодня — такая же корпоративная мораль, как либерализм: и то и другое обеспечивает карьерные возможности, сулит барыш. Газеты делятся на «патриотические» и «либеральные», листки гвоздят друг друга. Сикофанты сталкивают интересы, они — паразиты общества, но они же — мотор общества; другого мотора у менеджерской демократии уже не будет.

Каков размер дачи министра путей сообщения? Что сказал либерал о девочке-фигуристке? Внимание: Х — пособник тирана, Y — агент Госдепа!

Такого количества агентов Госдепа и пособников тирана, как нам рассказывают сикофанты, быть не может. Много совсем иных людей — доносчиков.

Возникает круговорот предательств и пафосных карьер.

Социальная истерика направляется просто: распространенным становится обвинение в заговоре с попыткой установить тиранический режим; комедии Аристофана полны подобных ситуаций.

Так и сегодня: «патриоты» обвиняют «либералов» в заговоре с целью расчленения России, «либералы» обвиняют «патриотов» в заговоре с целью внедрения нового сталинского режима. Обвинения привычны, в них начинаешь верить, хотя вероятность того, что кликуша-патриот создаст сталинский режим, а истерик-либерал способствует захвату России силами НАТО, столь же велика, как то, что ребенок, играющий в «Зарницу», возьмет Берлин.

К общей истерике добавляются обильные доносы, которые пишут на Россию ее соседи, и мало того что в коммунальной квартире склока — соседи по демократическим этажам тоже не могут молчать, и у них накопилось.

Доносы сшивают в книги, издают; мир питает себя страхом перед тиранией, истерика ширится; игроки втягивают на сцену население. Игроки требует повышения ставок — и люди, которые идут на площади стрелять и умирать, уверены, что идут не за профессиональными игроками: они борются за свободу и за Родину. Сикофанты не могут сказать рекрутам, за какую именно свободу следует умереть, но дают понять, что это нужно.

Так работают менеджеры и брокеры демократии: роняют акции либерализма, вздувают стоимость акций патриотизма, скупают все, обесценивают; это нормальная биржевая работа — и есть много вкладчиков, заинтересованных в круговороте акций.

Реактивная коррупция

В обвинениях сегодняшней России есть важное противоречие. Россию обвиняют одновременно в тоталитарном режиме и в коррупции, а это несочетаемые понятия.

Коррупция, вообще говоря, присуща демократическому строю, а не тирании: взятки процветали в Афинах, отнюдь не в Спарте. Если чиновник извлекает личную выгоду из должности, заботясь о себе, но не о государственном интересе, это именуют коррупцией.

Такой чиновник не будет успешен при Сталине, который взяток не брал, и при Муссолини, который воевал с мафией. Если допустить, что в России диктатура, станет очевидно, что коррупция невозможна; а если в России высочайший уровень коррупции, то, следовательно, это отнюдь не типичная диктатура.

Коррупции в России не так много, чтобы обеспечить развитие общества западного типа. То, что есть, именуется словами «взяточничество», «местничество», «воровство», но это не коррупция. Взяточничество и «откаты» чиновникам — это фрагменты коррупции, но взятки в коррупции совсем не главное.

Главное — тотальный социальный разврат: коррупция — это лицемерие, подменяющее общественную мораль. Пока взятку прячут, коррупции нет; коррупция победила, когда ворованное легализуется как приобретенное трудом, вот тогда наступает коррупция. Но помилуйте, никто из западных обвинителей и словом не заикнулся о феномене приватизации; рассуждают о спрятанных дачах, но это вовсе не коррупция.

И кто станет прятать награбленное в России? Лишь серые администраторы переписывают на тещу рублевские дачи — какая тут коррупция?

Странность происходящего в том, что масштабные взятки дают в России, но коррумпирована совсем не Россия.

Столицей коррумпированного мира давно стал Лондон. Это именно Лондон наводнен миллиардерами из России, Китая, Индии, арабских стран. У себя на родине эти люди должны опасаться за нажитые сокровища — но Лондон дает им убежище. Именно в Лондоне происходит необходимое для коррупции взаимопроникновение политики и финансов: стать политическим узником и врагом тоталитаризма для миллиардера естественно.

Взяли на родине много, требовался международный схрон завоеванного в ходе борьбы с социалистической экономикой, и таким складом стал Лондон. Англичане перечисляют имена своих постояльцев с гордостью: этот еще богаче, а тот еще длиннее яхту купил. Дворцы постояльцев потрясают воображение британских аборигенов, на лондонских аукционах приобретаются многомиллионные картины, здесь проходят журфиксы и дают балы. Британские чиновники отлично знают, какими деньгами оплачено шампанское, но разве это кому-то помешало его пить? Газеты распечатали судебное разбирательство между российскими воротилами — и, узнав правду, церемонный лондонский свет поспешил на приемы к фигурантам процесса: еще теснее дружить. В свободной стране ничего не прячут, на тещу имущество не записывают. Британские аристократы и столпы демократии входят в наблюдательные советы российских, арабских, китайских, индийских компаний, исправно служат тем, кто вчера обналичил народные месторождения. У себя на родине эти богачи могут вызывать претензии населения. Британские демократы получают астрономические зарплаты за то, что внедряют вывезенные капиталы в западное общество, — и зарплата не жжет им карман.

Бороться с коррупцией в России — приятное занятие, фотографировать дачи российских министров — увлекательно. Куда существеннее показать, как связан британский лорд с проблемой труда и капитала в Нижневартовске.

Общая система коррупции намного серьезнее, нежели проблема сегодняшних столкновений либералов и патриотов. Ролевые игры, холодная война и даже уличные бои — эти развлечения оставлены челяди. В холопской фантазируют о глобальной демократии и об обновленной Отчизне. Но победы не будет ни у кого; игра не должна остановиться, других механизмов у общества нет. Впрочем, никто не собирается устранять механизмы мировой коррупции, точно так же как за годы войны в Афганистане никто не уничтожил центры производства наркотиков.

Если устранить коррупцию — уйдет единственная скрепа, которая все еще держит мир. Банки не в силах повысить процент по вкладам, финансовые пузыри прокалывают и надувают вновь, экономика не поднимается, коррупция — единственное, что является действующей международной договоренностью.

В одной банке

Из сказанного можно сделать вывод, будто Россию втянули в дурную компанию; те, кто играет за партию «патриотов», так и говорят.

Мелодраматическая теория об угнетаемом народе верна, но угнетатели не злокозненные иноземцы, не варвары-большевики.

Угнетает себя сам народ. Это именно русская, а вовсе не американская и не еврейская жадность заставила рвать собственную страну на куски, это именно русский азарт легкой добычи заставил объявить предпринимателями тех, кто присвоил народную собственность.

Из этого не следует, что американский или еврейский капиталист полны солидарности к русскому народу; они не обязались быть солидарными, с чего бы? Тем не менее угнетение русского населения никак не западное, но отечественное, укорененное в русской истории явление.

Вот цитата из патриотического учебника истории для детей: «Надобно сказать вам, милые дети, что в старину крестьяне наши имели право переходить от одного помещика к другому.

Вы легко можете представить себе, сколько беспорядков происходило от этого права: своевольные крестьяне переходили с одного места на другое и дорогой, не боясь наказаний, делали разбои. Михаил Феодорович сделал решительное распоряжение о крестьянах. В 1625 году вышел указ о том, чтобы всех переписать и оставить на вечные времена при тех поместьях, где они записаны. С тех пор кончились своевольства всякого рода: крестьяне, зная, что не могут более переменить господ своих, более старались заслуживать любовь их и прилежнее работали на тех полях, которые уже не могли оставить» (Ишимова А. О. История России в рассказах для детей. М.: Россич, 1994. С. 287).

Влияние еврейского и американского капитала было во времена Михаила Феодоровича ничтожно мало, однако закрепощение состоялось. Екатерина вдохновлялась идеями просветителей, но крепостничество при ней усилилось.

Западная цивилизация не вегетарианская, но друг друга мы пожираем по собственной инициативе. Решительно все равно, какими новыми словами оправдано всякое следующее унижение соседа, — важно то, что к унижению другого привыкаешь. Не требуется злокозненного указа большевиков, чтобы строчить доносы: по либеральным и патриотическим нуждам доносы ничуть не хуже получаются.

Сегодня, когда мир подошел к черте, важно лишь одно: выживем все вместе — поодиночке не выживем. Ни либералы, ни патриоты не выживут поодиночке; более того, Россия не выживет без мира; а миру будет непросто без России.

Войти в европейскую семью народов — недурно; но в семье скандалы, там сегодня сильные бьют слабых. Исключить Россию из сонма цивилизованных народов — можно; надо лишь понять, кого исключать в первую очередь — соседей по кенсингтонскому парку или мужика, стоящего у нефтяной помпы. Рассказать правду о российском режиме — хорошо бы; надо только разобраться, какую правду обнародовать, а какую следует придержать — ради благополучия всей демократии в целом. Мир повязан общими подковерными договоренностями, одним общим лицемерием, и найти самого лицемерного невозможно.

Реальные проблемы демократии не входят в программу ролевой игры «либералы — патриоты». Более того, ролевая игра затем и ведется, чтобы не обсуждать реальные проблемы.

Они состоят в том, что свободный рынок и гражданское чувство демократа противоречат друг другу: ответственность перед обществом превращается в дым, если рынок шире и интереснее твоего полиса. Соединение несоединимого, то есть гибрид безбрежного рынка и очерченного границами общества, привело к власти корпоративную мораль, заменившую гражданское чувство. Образовалась химера, нежизнеспособное существо — оно агонизирует. Так уже случалось дважды, с античной демократией и с демократиями 1920-х годов: они мутировали в тирании. Тоска по империи возникает спонтанно — и не только в России, везде.

Национализм вырастает из либерализма неуклонно, потому так и действенна клоунская пара, Пат и Паташон, «либерал» и «патриот», — они не могут жить друг без друга, это персонажи одной демократической пьесы.

Демократия вошла в период кризиса: следует пересмотреть отношения элит и населения; следует заново выстроить связь рынка и полиса; надо создать федеративную Европу на смену конфедеративной — или Европу ждет привычная Пелопонесская война; надо восстановить систему европейского образования, разрушенную глобализацией; надо ввести единую систему налогов, иначе слово «демократия» не имеет смысла.

И тогда, возможно, удастся устранить коррупцию — последний рудимент «общеевропейского дома», коррупцию, которая реактивным образом разрушает как Восток, так и Запад. И если — как итог этих усилий — само понятие «демократия» окажется неуниверсальным — это не страшно; лишь бы избежать слов «тирания», «олигархия» и «война».

Помимо финансовой Европы существует Европа Фомы Аквинского и Микеланджело, Генриха Бёлля и Альберта Швейцера, Гегеля и Канта. Крайне досадно, что, обернувшись к Западу тридцать лет назад, Россия увидела не эти ценности, а колониальную политику и способы увеличивать маржу. Крайне досадно, что эти ценности и сам Запад помнит нетвердо.

Если коррупция действительно мешает, если солидарность еще возможна, то можно попробовать. Надо лишь здраво решить: действительно ли хочется солидарности. Тридцать лет назад слово всем нравилось — ни либералы, ни патриоты его больше не употребляют.

За солидарность больших денег не дают. Когда основные доходы идут помимо производства и даже вопреки производству, возникает своего рода рынок идеологий, необходимый для мировой коррупции. Борьба марионеточных партий питает биржу коррупции.

Вообще-то независимости не существует. Напротив, существует бесконечная цепь зависимостей, создающая законы жизни. Именно зависимостью друг от друга обусловлены наши судьбы и судьбы стран. Фактор независимости, положенный в основу рассуждения, неизбежно превращает само рассуждение в нелепость, поскольку независимость (относительная) может быть определена только внутри формально определенных отношений. Невозможно быть независимым по отношению к хаосу.

Независимость от мира

Пятый постулат Эвклида служит лучшей иллюстрацией взаимной сопряженности: «если прямая брошена на две других прямых и в точке пересечения с ними образует углы, отличные от прямых, то это означает, что две прямые обязательно пересекутся». Так неизбежно пересекаются всеобщие интересы, жизни, амбиции, страсти. История человечества есть история взаимных зависимостей и долгов, способности сострадать и чувствовать за другого. Самыми вопиющими примерами зависимости являются категорический императив Канта и Нагорная проповедь.

Культура — это зависимость, воспитание — это набор законов и ограничений, образование — это цепочка взаимосвязанных знаний, которые по отдельности мало что значат. Когда человек или область или государство постулируют независимость, они, собственно говоря, хотят сказать нечто иное, просто слово «независимость» звучит красиво — хоть и бессмысленно. Правильнее всего было бы сказать, что они ищут новый принцип зависимости, который свяжет их с миром и соседями. Но до разумной формулировки доходит редко. Как правило, обретение независимости оборачивается хулиганством или террором. Третий рейх становится независимым от правил мира, а Пугачев от закона, но это не сулит ничего хорошего ни миру, ни Рейху, ни Пугачеву.

Когда мир распадается на части, слово «независимость» приобретает невероятную популярность. Борьба за самовыражение становится доминантной — по отношению к вере, состраданию, милосердию и знаниям. Собственно говоря, торжество авангардного искусства в современном мире уже обозначило сегодняшний день: самовыражение стало важнее всего; а что уж там выражается — совершенно не важно. Мир так долго декларировал права и самовыражение как главную ценность существования, что слово «независимость» обрело магический смысл, превосходящий его рабочее значение. Сегодняшняя борьба за независимость от мира — ничего хорошего миру не обещает.

Юго-Восток Украины борется за независимость от Украины. Донецкая республика борется за независимость от Юго-Восточной Украины. Украина борется за независимость от России. Россия возглавляет борьбу за независимость от Соединенных Штатов Америки. Каждый из борцов убежден, что именно его понимание независимости — истинно. И если Россия имеет право на автономию от американского диктата, то Украина точь-в-точь так же — на автономию от российского. А Донецк тогда имеет право на автономию от Украины. Это называется: передел мира; решает все отнюдь не желание свободы — но сила оружия. Старинное дипломатическое выражение «Если делима Канада, то делим и Квебек» распространяется на весь мир, достаточно принять логику самоопределения как формообразующую.

Независимости нет в природе, ее не существует; это выдумка. Существует переход из одной системы отношений в другую, замена одной зависимости на другую. То, что мир ищет новую систему зависимостей — очевидно; очевидно и то, что в мире нет ни единого проекта такой новой системы. Нет ни единой программы новой системы отношений. Те программы, которые предъявляют националистические постулаты независимости — устаревшие, воскрешающие былые обиды и амбиции. Эти ретро-программы можно положить в основу ретро-империй, так иногда делали. Но чтобы создать систему взаимоотношений в мире, нужна новая программа, новая теория, описывающая современное общество. А ее нет. До тех пор, пока она не появится, всякий шаг от системы к независимости — есть шаг к хаосу, то есть к войне.

Идея, которой нет

В последние месяцы идея создания национального государства обуяла патриотические умы. Многим представляется, что создание национального государства — это прогрессивно, противостоит мировой заразе глобализации и является гарантией процветания общества. Некоторые строят дороги и жилье для бедных, поликлиники и университеты, а наиболее дальновидные — строят национальное государство.

Энтузиазм следует приветствовать: возможно, в ходе строительства национального государства построят что-либо, помимо газопровода для Китая.

Одновременно с гордыми словами «национальное государство» произносят слово «империя» — вкладывая в него сыновью любовь к неохватной Отчизне. Вот, было у нас черт знает что, а будет империя. И обманутые демократической глобализацией народы потянутся в империю. Она будет нести не глобальную идею (в плохом смысле), но национальную идею (в хорошем смысле).

Словосочетание «национальное государство — империя» сегодня стало магическим, подобно словосочетанию «марксизм-ленинизм» — и таким же бессмысленным.

Словосочетание «марксизм-ленинизм» было бредом, поскольку учение Маркса связано с отрицанием государства, а учение Ленина связано с построением государства. Объединяя антигосударственный пафос и государственный пафос в единую систему научного знания — получили неудобную в употреблении псевдонаучную идеологию, в которую требовалось верить, а понять ее разумом было невозможно.

Сходная ситуация возникла с идеологией построения национального государства и собирания империи. Идея национального государства — противоположна ей по духу.

Такие государства возникли на руинах Священной Римской империи, а возникновение их закреплено Вестфальским мирным договором 1648 года, подводящим итог Тридцатилетней войне. Именно в борьбе с императором, в отрицании умиравшей имперской идеологии и формировалась идея национальных государств Европы. Впоследствии эти малые национальные государства неоднократно (всякий раз неудачно) объединялись в империи — Наполеоном, Гитлером, Варшавским пактом.

Империя — это всегда интернациональная, глобальная сверхидея.

Империя Македонского, воспитанного Аристотелем и возжелавшего единой Западно-Восточной цивилизации, империя Наполеона, Австро-Венгерская империя, империя Гитлера и империя Советского Союза — это непременно объединяющая народы концепция бытия. Например, концепцией и общей верой в Советском Союзе был коммунизм, марксистско-ленинское учение, противоречивое, однако страстное. В этом учении (несмотря на его логические несоответствия) содержались общезначимые посылки: единение пролетариев, принципы социалистического общежития, интернационализм. Иными словами, сколь бы ни был шаток научный аппарат идеологии — если имеется сверхидея, интернациональная прогрессивная миссия, то империя живет.

В новой российской империи (желание строить которую декларируется) общая концепция неочевидна — скорее всего, ее просто нет. Появится ли генеральная идея в ходе строительства, неизвестно.

Пафос состоит в том, что прежняя имперская концепция глобальной демократии устарела и ее надо менять. Поиск интернациональной общезначимой идеи «от противного» — классическая российская постановка вопроса. Формулировка Евгения Трубецкого с вариациями всегда повторяется: надобно спасти Запад он него самого; Запад недостоин сам себя — а Россия его, усталого, сменит.

Даже если это верно и прежняя концепция развития мира устарела, из этого не следует, что новая глобальная идея появится тотчас же.

Идею приходится ждать долго, идею надо выносить — из шкафа идеи не достают, по рецептам Молоховец не готовят.

От Вестфальского мира 1648 года до прихода Наполеона прошло сто пятьдесят лет, а сегодня пока даже не перешли к стадии Вестфальского мира. До новой мировой идеи еще очень далеко — вероятно, автор этой новой идеи еще даже не родился.

Не исключена даже вероятность того, что родится идея отнюдь не в России, а на Востоке — скажем, в Индии. Россия уже однажды была империей, мировой дух может решить, что этого вполне достаточно.

Что касается того, является ли идея национального государства прогрессивной, — это вопрос открытый. Иногда является, а иногда нет. Бывали неудачные попытки строительства национальных государств, приводившие к краху образования и правовой системы. Дело в том, что образование, наука, право — явления интернационально значимые, и локализованное национальное образование часто проигрывало.

Но это, так сказать, дело вкуса.

А вот сочетание национального государства и империи — это безумие. Невозможно желать быть интернационалистом и националистом одновременно; желать глобальной идеи и национальной идеи в одной упаковке. Третий рейх попробовал однажды — и всех напугал, а в теоретическом отношении еще и насмешил.

Начиная радикальное строительство, хорошо бы выбрать — будем строить самолет или подводную лодку. Возможны аппараты, сочетающие эти свойства, но они летают низко и плавают неглубоко.

Империя наизнанку

1

Назвать протестное движение Украины» фашизмом», а Россию, желающую поглотить былую колонию, представить борцом с фашизмом — это красивый ход. Национальное сопротивление колоний действительно принимает уродливые формы — но к фашизму отношения не имеет. Между карбонарием и чернорубашечником — существенная разница.

Однако, события сегодняшнего дня перенесли в дискурс прошлого века — и миллионы поверили, что те украинцы, кто повторяет лозунг националиста Бандеры — действительно повинны в Волынской резне. Используют термин «нацисты» по отношению к украинским солдатам, которые обороняют территорию своей страны — события Великой Отечественной войны переплели с событиями сегодняшнего дня.

Это привело к смысловой неразберихе.

Русские патриоты убеждены, что защищают страну от внешнего вторжения, хотя война идет на территории Украины, а не наоборот; но речь о «фашизме», и ясно: первыми начали фашисты в сорок первом. Многие уверены, что Россия отстаивает социальное равенство вопреки американскому нео-колониализму; уверены, что вооруженные люди на Донбассе отстаивают социализм в борьбе с капитализмом. Был внедрен лозунг, будто Донбасс сегодня — это Испания 36-ого года, боевиков сравнивали с интербригадами, сражавшимися с фашизмом. Стали говорить, что сепаратисты борются с фашистами-олигархами — за социалистическое хозяйство.

При этом олигархи Кремля, которые богаче украинских, вооружают Донбасс. Освобожденные от ига украинских богачей, рабочие не сплотятся в коммуны; да это и не пролетариат — рабочие и их семьи бегут. При этом лидеры Донбасса говорят о присоединении к России, в экономике которой социалистических намерений ни на грош. На флаге Донецкой республике изображен российский монархический двуглавый орел, премьер-министр ДНР Бородай (генерал ФСБ, присланный из России) заявлял о необходимости воссоздания Российской империи в ее былых границах, а начальник вооруженных сил ДНР — российский полковник Гиркин («Стрелков») заявил, что сражается за монархические ценности. По набору идеалов представители Донбасса ближе к франкистам, но их воображают защитниками анархо-синдикалистких хозяйств Испании. Право и лево в этой истории перепутаны — но войскам рекомендуют идти вперед, до Киева.

Социальный компас сломан и в Европе. Политика Путинаа связана одновременно и с европейскими «правыми» (Народный фронт Марин Ле Пен и прочие националистические партии Европы) и с европейскими «левыми», видящими в Путине противника американского диктата, следовательно — союзника. Строй, созданный Путиным, оппозиционен американскому, который «левые» считают империалистческим, — следовательно, Россия есть анти-империалистическая сила. В то же время Россия стремится вернуть утраченные территории (называя былое имперское пространство «русским миром»). Подавление Украины есть ни что иное, как обычная имперская практика: имперская Россия подавляла украинские и польские мятежи регулярно. Советская Россия, как наследница Российской Империи, подавляла мятежную Чехословакию и Венгрию — проявляя себя не защитницей социалистических идеалов равенства, но охранительницей имперских рубежей. И сегодня Россия воскрешает в ту же традицию. Европейским «левым» не стоит фантазировать: воскрешают не Советский Союз с его социалистической конституцией. Произошло то, что невозможно было представить во время Советской власти — прославили Первую Мировую войну, которую было принято считать позорной империалистической войной. Президент страны уже выступил с утверждением того, что законной победы Российскую империю в те годы лишили предатели Родины — большевики, помешавшие войне до победного конца. Россия сегодня представляет государственный капитализм, лишенный профсоюзов; империя, выступающая за возврат утраченных территорий и рынков, никак не может служить надеждой для «левых» — однако ненависть к Американской гегемонии столь велика, что все, противостоящее Америке, воспринимается как «левое». Сара Вайгенкнехт ни за что не поймет, что своей пылкой речью против Меркель она помогает кремлевским олигархам Сечину и Тимченко, и в реальности коллаборирует с Марин ле Пен.

Возникла исключительная по нелепости ситуация: крайне «правые» в Европе и крайне «левые» в Европе одновременно поддерживают имперскую Россию. Разумеется, имперский национализм соответствует «правой» доктрине. Однако Россия противостоит концепции глобализации, каковая трактуется как неоколониализм — а следовательно, национальная идея России близка левому дискурсу.

Как следствие смысловой абракадабры — колонизацию Украины объявили борьбой с неоколониализмом.

Опорой Российской Империи всегда был и всегда будет европейский моральный релятивизм. Раскол в сегодняшней Европе, в то время, когда требуется европейское единство, одновременная поддержка «левых» и опора на «правых», в этом противоречивом соглашательстве — питательная среда русского фашизма.

2

Людей убивают тысячами, миллион беженцев покинуло Донбасс, но никто внятно не скажет, из-за чего воюют. Если настаивать на ответе, услышите: геополитика! Волшебное слово. То есть тысячи людей возбудили, погнали на убой и умертвили — ради условных границ, ради фантазии, согласно которой у стран есть свои ареалы активности — и в своем ареале страна вправе убивать. Говорят: да, Украина сама по себе опасности не представляла, но ведь у Украины были «западные кукловоды», которые могли ее в будущем направить на Россию. Борьба (и это уже никто не прячет) идет в лице Украины с Западом. Солдаты российской армии сегодня пишут на танках не только «на Киев», но и «на Берлин», объединив в своем сознании обе войны: Отечественную и сегодняшнюю, диверсионную. И чувство справедливого возмездия внешнему врагу охватило толпу. Одновременно умудрились провозгласить два противоречивых положения а) украинцы и русские — это единый народ, и следовательно Россия вправе решать судьбу Украины б) украинцы — фашисты, и «укров» надо покарать за предательство «русского мира».

Русский мир обижен Западом: на рубеже веков Запад развалил Русскую Империю. Сегодня речь идет о возвращении рубежей, утраченных в то время, когда страна подпала пол влияние западной идеологии и была, как считают сегодня, ограблена. В обиход вошли словосочетания «русская весна» и «русская реконкиста». Правды ради надо сказать, что фигурантами приватизации выступали ставленники российского правительства — но ведь деньги они держали в западных банках. Спустя четверть века после перестройки, которая провозгласила курс на запад, Россия изменила вектор движения. Сегодняшняя война в Украине — это месть идеалам, которые уничтожили (так считают сегодня) российскую славу. Мстим иллюзиям — считалось, что Россия должна разделять ценности Европейской цивилизации. Сегодня говорится, что Россия имеет собственные ценности, а навязанные ей извне — были ловушкой. Конечно, было бы логичнее объявить войну непосредственно Америке — поскольку провозглашен лозунг противостояния Евразийской цивилизации и Атлантической цивилизации. Непонятно, почему битва цивилизаций должна проходить на дачных участках Донбасса, а не в Тихом океане среди ревущих волн — но слабых соседей бить удобнее.

Русское общество изменилось за полгода. Вот уже пишут про певца, спевшего в Киеве, что певец — пособник фашистов; вот уже требуют, чтобы несогласные с политикой убирались из страны; вот уже закрыли вещание западных радиостанций; вот уже говорят «национал-предатель» — и это не считается ужасным. И всякий день ждешь что вождь выступит с репликой о «перегибах на местах», мол, «не все нерадивые хозяйственники обязательно троцкисты». Но издают новый запретительный закон, и вводят новое ограничение. Журналисты, домохозяйки, политики впали в неистовство: все хотят войны с «Гейропой» как Европу теперь называют в России. Гейропа — рассадник гомосексуализма и разрушитель традиционного общества, а Россия спасет мир и остановит разврат. Помилуйте, как же западные «левые» поддерживают данную точку зрения; это же цирк. Но поддерживают.

Оппозиции внутри России практически нет. Многие из тех, кто ходил на демократические демонстрации, стали борцами за «русскую идею». Впрочем, оппозиция была «внесистемная»: в рядах демонстрантов шли рука об руку националисты и демократы, программы общественного строительства не было; сегодня светская оппозиция растаяла, и граждане в едином порыве объединились вокруг вождя.

Безумное сплетение социалистической, имперской, националистической аргументации — свидетельствует о неорганизованном сознании. Но основная беда в другом.

Переплетя события сегодняшнего дня с событиями Второй мировой — идеологи России совершили самое ужасное, что только могли придумать в отношении собственной истории.

Сегодняшняя ложь приросла к вчерашней правде, и вчерашняя правда неизбежно исказилась.

История — это общий единый непрерывный процесс; невозможно, извратив понятие однажды — оперировать этим же понятием в его подлинном значении в другом фрагменте истории.

Используя сегодня понятие «фашизм», «хунта», «нацизм» спеулятивно, в имперских колониальных целях, эти понятия обесценили, денонсировали в принципе.

Историкам в принципе сложно отделять факт от идеологической трактовки такового; но стараниями сегодняшних лжецов в дальнейшем это будет невозможно.

История — это пророк, предсказывающий назад, как сказал Фридрих Шлегель, и сегодняшняя российская борьба с фашизмом — став ложью и фарсом, грозит опрокинуться в прошлое и переделать прошлое под сегодняшнюю ложь. Если Путин — антифашист, и его поддерживает Сара Вагонкнехт, борец за «левые идеалы», а эти же идеалы поддерживают Тимченко и Марин Ле Пен — то простите, за что сражались во Второй мировой?

Мы устранили логику и правду в своей собственной истории.

Теперь предстоит все объяснять заново.

3

Нам говорят, что в Украине не сложилось государства. Но если государства нет — то какой может быть фашизм? Фашизм — это культ личности, в Украине вожди сменяют друг друга. Фашизм — тоска по былой империи; но империи в Украине не было никогда. Страна с несложившимся государством, без лидера и с хаотичной системой управления: о каком фашизме может идти речь? Произносят слово «хунта», но в правительстве Украины нет ни одного военного — напротив, в российском правительстве практически все имеют чины. Позвольте, может быть, не там фашизм ищут?

Русские граждане отмахиваются: уж в России точно ни хунты, ни фашизма нет! Как может быть фашизм в стране, победившей фашизм? Евреев не трогают, даже Эхо Мосвы не закрыли — подумаешь, журят «пятую колонну»! Подумаешь, говорят об «антинародной элите»! Патриоты смеются: разве мы фашисты? Это укры — фашисты!

Однако Россия у Украина столь тесно связаны, что зеркально отражают друг друга — малый национализм Украины есть рефлексия национализма России. Ровно в той мере в какой Украина проявляет свой национальный характер, борясь с Россией, сама Россия проявляет свой национальный характер, борясь с влиянием внешнего мира. Протест Украины против «москалей», разве не схож он с протестом России против «Гейропы»?

Сталкиваясь с русским, венгерским, греческим, французским национализмом, мы останавливаем себя: а фашизм ли это? Стоит сказать слово «фашизм», вас поправят: фашизм — это то, что было в Италии Муссолини; аккуратней с терминами!

Указывают на отличия общества Германии и Италии 30х годов, и если применить термин «фашизм» к сталинской России и режиму Франко и Слазара, это потребует культурно-исторических уточнений. Бегство от определения понятно с научной точки зрения, но мы медлим с суждением, а опасность растет.

Вирус фашизма в очень интенсивном развитии; ссылаться на врачебное заключение пятидесятилетней давности, на мнение Ханны Арендт или Поппера, ценно не более, нежели на мнение врача начала ХХ века о раковых клетках. Сегодня колоссальный всплеск фашизма перечеркивает изыскания по этому поводу. Мы уговариваем себя: это не окончательный диагноз — это так, просто побаливает. И ведь не все признаки сходятся.

Сегодняшний политический дискурс показывает, что фашизм — есть общий знаменатель уравнения, а в числитель уравнения история помещает культурные особенности страны, пораженной вирусом: российское мессианство, германский реваншизм, украинская гордость, венгерская спесь. Следует назвать характерные черты фашизма — общие для всех культур.

1) Первое определение фашизма, непременный компонент знаменателя фашизма — национализм как двигатель государственной идеологии. Фашизм — это национальная идея, поставленная над общечеловеческой моралью. Национализм есть последняя карта, которую правительство страны выбрасывает ограбленному населению — если нет возможности иначе создать единства, то единство создается по племенному признаку. Сегодня в России поворот к национальной идее произошел. Когда экономика в тупике, когда иная культурная программа отсутствует, остается одна «духовная скрепа» — родоплеменная принадлежность. Родовые черты объявляют духовной особенностью.

Сегодня в России много говорится о специфической «русской идее», но что это за идея, объяснить никто не может. Говорят о том обществе, которое отстаивает национальную идентичность, совокупность родовых привычек. А в чем заключаются особенности жизни при осознании этой идентичности — не говорят. Значит ли это, что короткий срок средней продолжительности жизни, разрушенное производство, дурные бытовые условия для большинства и привилегии немногих — национальная идея? Если подобный мир распространяется во внешний мир, захватывая новые земли — хорошо ли это? Ответа данный вопрос не имеет.

2) Вторым признаком фашизма является ретроспективная империя. Можно трактовать этот пункт как реваншизм. Однако имеется в виду нечто большее, нежели желание отомстить былому противнику за проигрыш в войне. Возвращают не просто территории, возвращают смысл существования страны, который заключается в имперском статусе. Станет ли жизнь российской крестьянки лучше от присвоения Крыма, который ее не согреет и не накормит? Стала ли жизнь берлинского рабочего лучше от аншлюсса Австрии? Разумеется, ни на йоту. Но факт принадлежности к надличной идее, делает жизнь бедняка осмысленной, позволяет нищему терпеть невзгоды. Социальные реформы обманули; к фашизму приходят от разочарования в прогрессе — позади, в былой славе Отечества ищут спасения от современной неудачи.

Так Муссолини обращался к Древнему Риму, Гитлер к мистическим Нибелунгам, так современная Россия обращается к Российской Империи — через голову социального прогресса. Фашизм — это всегда месть обманувшему ожидания прогрессу. Фашистский империализм — это всегда ретро-империя, это социум, выведенный искусственным путем, гальванизированный труп империи. Фашизм — это всегда вторичный продукт. Был ли фашизм в Древнем Риме — ведь это же была империя? Но Древний Рим был естественным образованием, сложившимся в силу исторической эволюции. Рим Беннито Муссолини, как и Третий Рейх Гитлера — были искусственно созданными социальными реконструкциями. Империи долго умирают. Очень долго не могла Британия отдать Индию, Франция — Алжир, и Германская империя тоже долго не хотела умирать; то, чему мы свидетели сегодня, это долгая агония Российской империи, начавшаяся в прошлом веке; фантомная боль империи сильна, она провоцирует дикие поступки. Отнюдь не всякая империя приговорена к тому, чтобы при своем развале производить фашизм. Точнее будет сказать, что тоска по империи дает всплеск фашистской активности; такие локальные явления как британский фашизм, имели место. Вероятно, правильно будет утверждать, что вторым и важным фактором фашизма является «ретро-имперская» идеология, поворот вспять от прогрессистских социальных концепций века. Собственно из этого вытекает характерный для фашистского общества социальный традиционализм, противостояние прогрессивным доктринам, а именно то, что именуют «консервативной революцией». В России, спустя двадцать пять лет после перестройки, подвергшей ревизии социалистическое ханжество, произошла «консервативная революция», отрицающая опыт социализма в принципе — возникает общество, принявшее идеалы Империи как идеалы развития.

3) Третьим фактором, определяющим знаменатель фашистского общества, является тождество государства и народа, и тождество лидера и нации. Это такое тождество, которое элиминирует структуру социума, заменяя сложность общества — простым уравнением. Уравняв народ и государство, легко достигают эффекта, при котором противник государственной политики превращается во «врага народа»; уравняв нацию и лидера, достигают эффекта, при котором противник лидера нации делается «национал-предателем». Возвращение терминов «пятая колонна» «национал предатель», «антинародное мышление» — свидетельствует о том, что такой эффект уже достигнут. Большинству эта риторика кажется заслуженным воздаянием за годы лицемерия: надоело вранье о демократизации. Случившееся сегодня в точности воспроизводит модель общественной трансформации, описанную в восьмой книге «Государства» Платона: демократия передала свои полномочия олигархам, а те уже стали маленькими диктаторами, и по их плечам со временем приходит настоящий тиран, который протягивает — поверх голов олигархов — руку народу и говорит народу: зачем вам сложная иерархия социальных отношений? Вас обманули олигархи — то есть, вас обманула демократия, так давайте вернемся к подлинной народной власти. А власть народа воплощена в его лидере. Я — и мой народ, какой еще симфонии власти вы хотите?

Сила фашистской риторики в том, что олигархия действительно уродлива. Когда народ унижен до такой степени, что он уже не может терпеть того, что ошибочно именуют «демократией», тогда — как избавление от олигархического произвола — приходит долгожданная тирания. Народу непонятно, что происходит нечто худшее чем даже олигархический режим; ибо даже олигархическая власть оставляла лазейки для существования. В момент, когда воля тирана и народа уравниваются, в этот момент судьба гражданина практически предрешена: человек стал пушечным мясом.

4) Четвертым фактором, определяющим знаменатель фашизма — является языческое, мистическое сознание. Обращаясь к корням, к традиции, фашизм, проходит вглубь времен, сквозь христианство, поскольку невозможно опереться на христианство в национализме и имперском чувстве. Христианство построено на преодолении национализма, христианство есть анти-имперская доктрина. «Нет ни эллина, ни иудея», — говорит апостол Павел, — «но все и везде — Христос». Разумеется, с такой посылкой идея национальной ретро-империи не может ужиться. Любая национальная религия всегда слегка заигрывает с язычеством, как заигрывает с язычеством российское Православие сегодня. Православие с неизбежностью мутирует в национальную религию — и это характерно для процесса фашизации общества. Внедрены — с согласия Православной церкви — определения «русскости»: русский — это генетический русский, говорящий по-русски, живущий в России, гражданин РФ, исповедующий идеалы православной культуры, не имеющий обязательств перед другими нациями. Поскольку это неизбежно дробит государство по национальному признаку (например, мусульмане живущие в России, не могут разделять идеалы православия; Ельцин предложил термин «россияне», теперь этот термин никого не устраивает), поскольку данное положение опирается на биологическую идентичность (что попросту есть нацизм), это превращает православие в племенную религию, иными словами — противоречит духу и букве христианства. Поэтому, когда идеолог сегодняшней «реконкисты» геополитик Дугин называет себя православным, с точки зрения религии он совершает кощунство: как можно одновременно быть националистом и православным? Это же нонсенс! Нельзя нельзя требовать крови иноплеменников и называть себя христианином — это белиберда. Однако национальная религия дает странную возможность улизнуть от этого счета. Возникает, характерная для фашизма амальгама христианства и язычества. В качестве мессианского аргумента появляется особое сакральное знание предназначения нации. Массам никогда не дают информацию, толпе дают мистическое прикосновение к тому знанию, которым обладают посвященные. Собрать браминов в касту посвященных, которые будут обладать сакральным знанием — это характерно для фашизма, так и произошло сегодня. Не социалистическая мораль, не капиталистическая выгода, не демократический закон — в сегодняшней России идеологией стала мистическая вера в геополитику. Геополитика в сегодняшней России — мантра, объясняющая историю. Геополитика сегодня — это форма сознания нации, и те, кто обладает пониманием геополитики (жрецы — то есть, правители), ведут народ в бой. Смысл геополитики в исполнении исконного предназначения России — быть Евразией, противостоящей Атлантизму. Про эту цель говорят постоянно: евразийский мир, геополитические интересы России, русское пространство. Не произнесли слов Lebensraum — но суть та же. Спросите человека на московской улице, что такое Евразия, и ответа вы не получите. Патриоту объяснили, что Россия — это Евразия, но поскольку самой Евразии в природе и в истории не существует, толковать миф затруднительно.

5) Пятым фактором, лежащим в знаменателе фашизма, является пафос возмездия. Фашизм — это возмездие демократии.

Демократия не идеальный инструмент общественного строительства, и демократия может превратиться в олигархию, как это было когда-то в Афинах, как это произошло в России. В целом это беда всего современного мира — корпоративное общество, которое очень близко подошло к олигархической структуре. В России это проявилось в самой уродливой форме. То, что население использовали в целях обогащения единиц, трудно отрицать; то, что демократия, которую увидела Россия, была демократией колониального типа, трудно отрицать; то, что российское население почувствовало себя обманутым демократической риторикой — отрицать невозможно. И людям сегодня сказали, что Россию обманул Запад. В этом была доля правды: действительно, с Запада пригласили учителей-бизнесменов — а вот Альберта Швейцара в учителя не позвали. Разумеется, Россия сама выбирала, чему именно учиться у Запада, и выбрала совсем не гуманизм — но трюки финансового капитализма; однако виноватым в русской беде считают Запад. В лице Украины — Россия сегодня мстит вообще Западу, мстят западной идее, именем которой осуществлялась нелегитимная приватизация. Сегодня русские патриоты злорадно говорят украинцам: Ну, что получилось у вас, укров, попасть в Европу? — забывая, что сама Россия тоже хотела в Европу попасть, и это как раз у России не получилось. А получилось воспроизвести старую привычную модель крепостничества — вина Запада в этом невелика.

Будет только справедливым сказать, что внешний мир так торопился развались социалистическое хозяйство России, что приватизация была проведена минуя все правовые нормы, и отобрала у народа то единственное, что как бы принадлежало народу — недра и богатства земли. Недра принадлежали отнюдь не государству: советская конституция (ленинским декрет, не отмененный впоследствии, отдал собственность на землю и недра — народу), не могла использовать слово «государство», хотя бы потому, что коммунизм (к которому шло общество согласно программе) отрицает государство. Таким образом, население обманули — и в этой ситуации фашизм является одним из ответов.

Народ не понимает и не хочет понять того, что пришедший на смену олигархату режим не собирается возвращать народу украденное. Фашизм, приходя по плечам олигархата, фиксирует прибыль олигархов, становясь верховным олиграхом; фашизм использует все преимущества, уже полученные от мутации демократии в олигархию.

4

В числителе русского фашизма может находиться нечто, отличающее его от фашизма итальянского или венгерского, от германского нацизма или от франкизма. Но радикал уравнения — совершенно соответствует фашистской доктрине. Фашизм — это явление, не укорененное в одной точке истории. Фашизм путешествует по телу человечества, возникает при совпадении факторов, мимикрирует, приспосабливаясь к культуре. Сегодняшний режим отличает одно, но радикальное свойство.

Общество, созданное Гитлером, Сталиным, Муссолини — было эффективным в производственном отношении. Развитие Советского Союза при Сталине, развитие Германии при Гитлере — было во многих отношениях триумфом воли. Общество, созданное в современной России, абсолютно экономически не эффективно; это разложившееся собрание спекулянтов, которое не производит практически ничего и не в состоянии навести порядок на собственной территории. Претензия навести порядок в мире (перекроить мир по новым лекалам) звучит тем смехотворнее, что это может лишь означать, что весь мир погрузится в такое же убожество как русские деревни и провинциальные города. Расширение необжитого пустыря до бесконечности — есть единственная программа современного ленивого Евразийства, тем более нелепая программа, что для существования условной Евразии требуется богатый сосед — иначе кому продавать ресурсы? Одна из сегодняшних иллюзий: считать, что в России победил государственный аппарат, и государство задавило гражданское общество — в отличие, например, от Украины, где государства не сложилось. В России никакого государства нет точно в той же степени; управленческими процессами ведает своего рода корпорация; причем корпорация занимается не производством, но спекуляциями, что накладывает особенности на облик менеджеров. Корпорация ведет анти-государственную политику, уничтожая страну и своих граждан: легкость, с какой граждане лишаются существенных прав — медицинского обслуживания, жилья, заботы в старости — потрясает. По сути это нео-либеральная политика, можно было бы назвать этот строй мафиократией — члены правящей корпорации связаны преступлением: никто из них не заработал тех богатств, которые имеет, богатство досталось вследствие противозаконно проведенной приватизации. Крестный отец время от времени осуществляет показательные экзекуции, выбирая непокорного бизнесмена — такого, который не несет деньги в корпоративную копилку. Это похоже на мафию, но это не вполне мафия, поскольку преступники не нарушали законов — они сами представляют закон, во всей его уродливой гибкости. Мафиози получили от квази-государства свое богатство: улусы, феоды, наделы. Таким образом, это нео-либеральная корпорация живущая сообразно казарменному произволу. Это нонсенс, это небывалая нелепость — но так и есть.

Перед нами пост-социалистический феодальный строй, невероятное социальное образование. Именно это и объясняет поразительный право-левый эффект, легкость союза и с Сарой Вагонкнехт и с Марин Ле Пен. Хозяева квази-государства представляют собой небывалый в истории социальной науки гибрид: это офицеры госбезопасности — и одновременно миллиардеры. Теоретически комбинация невозможна— но в условия пост-социалистического феодализма такое оказалось естественным. Сегодняшнее желание России вернуться в статус Российской империи (желание, которого никто и не скрывает) фактически обозначает возвращение к крепостному строю. Именно так, и более никак можно управлять народом на длинных и бесплодных просторах, с разрушенным хозяйством. Любопытно, что Председатель Конституционного суда России (!) В. Зорькин публично заявил о том, что «Крепостное право было одной из духовных скреп русского народа». То, что русский народ сегодня отождествил себя с государством, а государство отождествил с лидером (по классическому фашистскому рецепту) — означает одно: возвращение к имперскому закрепощению — в этом и состоит особенность рашизма.

Собственно, международная политика сегодняшнего дня принимает соревнование между нео-колониализмом и крепостничеством за битву цивилизаций; в то время как цивилизационного выбора здесь и в помине нет.

Только от объединенной Европы, Европы Иммануила Канта и Альберта Швейцера, зависит — сумеет ли она противопоставить этому бреду — европейскую доктрину гуманизма.

Часть третья. Дневник 2014 года

24 ноября 2013. Некоторые уточнения касательно имперского вопроса (письмо в деревню).

Милый дедушка Константин Макарович!

Несомненно, ты следил за той критикой либерально-демократической политики, которую твой внук вел на страницах разнообразных печатных изданий. В многотрудной деятельности своей ты не забывал пролистать те пестрые издания, которые оппозиционны изданиям, именующим себя оппозиционными. Не раз, думаю, отдыхая после сенокоса, ты обращался к «критике критиков критики», если пользоваться выражением одного из основоположников. И уж, конечно, дорогой дедушка Константин Макарович, тебя посещала мысль: как бы не запутался Ванька в полемическом азарте. И впрямь, трудно порой осознать, кому именно оппонируешь, когда ты оппозиционен оппозиции, а та, в свою очередь оппозиционна режиму, сместившему режим, объявленный не легитимным, несмотря на то, что иные считали данный режим народным. Уверен, что в такие минуты ты, дедушка, заливисто смеялся и приглашал домашнюю скотину разделить свое веселье.

Дорогой дедушка, увы, возникло печальное недоразумение! Критикуя либерально-корпоративное сознание компрадорских классов (а помнишь ли, Константин Макарович, как мы с тобой на сеновале упивались «18-ым брюмера» Маркса!), внук твой и сам не заметил, как его посчитали своим союзником евразийские националисты, имперские мыслители и радетели былой сталинской державы! Ах, милый дедушка! О том ли мечтали мы с тобой, когда читали «Монархию» нашего любимого сельского поэта Данте Алигьери! Ведь если и не любим мы с тобой компрадоров то исключительно за то, что те провоцируют в угнетаемых ими землях именно возникновение националистических, а то и просто фашистских страстей. А если бы не это, так и компрадоров можно было бы полюбить, чем же они хуже наших кур и уток — а мы домашнюю птицу весьма любим! А уж если критиковал их твой нерадивый внук, то исключительно за то, что их политика приводит к тотально порче народного самосознания, к разложению нравов, к рабству и духовной нищете — и, как результат, к фашистскому, как любят говорить у нас на селе, дискурсу — как к последнему спасению.

Ох, милый Константин Макарович! Ежели бы этот пресловутый фашистский и имперский дискурс жил да поживал, никого не трогал и способствовал урожаям — так и его бы я критиковать не стал. Но ведь он, прековарнейшая штуковина, ведет к полной исторической изоляции державы, и как неизбежное следствие — к изничтожению таковой, причем на разумных и гуманнейших основаниях. не есть ли это трюк злокозненных компрадоров, спросишь ты? Возможно, это коварный Госдеп своими происками провоцирует фашистское сознание угнетенных народов, чтобы те, в борьбе за свою самостийность, стали из жертв— неприятными агрессорами, и тем самым Госдеп получил права на их искоренение? Ах, все возможно в этом подлунном мире, Милый мой дедушка!

Вот и пьяные евреи на русских свадьбах призывают к охране евразийского государства, вот и мечты о Четвертом Риме противопоставлены Атлантической цивилизации. Ах, милый мой дедушка!

Уповаю единственно на то, что накрутишь ты самокруток из отечественной прессы — как либерального, так и наступательного толка, как оппозиционного так и оппозиционного оппозиции направления. Не читай ты этой мути, дедушка. Раскуришь эту ахинею, и дым тихими колечками уйдет к голубым небесам.

31 декабря 2013 г.

С наступающим 2014!

Пусть новый год будет мирным.

Сто лет мало чему научили, но давайте постараемся.

Пусть дети растут счастливыми и спокойными. Остальное менее важно.

Не поддавайтесь на провокации, не верьте лозунгам, не ходите в шеренгах.

Мы все — прежде всего общество, и только потом — народ, только потом — нация, и уже потом — государство. Но если разрушить любой из компонентов, то страдает общество.

Думайте, до того как говорить; формулируйте мысли, до того, как их воплощать.

Мы постоянно бежим; остановитесь, подумайте — может быть, нам надо в другую сторону.

С Новым Годом!

12 января 2014. Ihr kampf

Очередной полноликий трибун в темных пляжных очках мной недоволен.

Поскольку мои высказывания вызывают раздражение как у либерально настроенных граждан, так и у граждан, преданных идее национального возрождения, — уточняю: я действительно не разделяю восторгов и слез — ни той, ни другой партии.

Понимаю, что вам непросто, но нахожу противостояние вздорным.

Пылкие люди оказываются обижены моей недостаточной пылкостью, патриоты обижаются на недостаточный патриотизм.

Дело в том, что я люблю христианство и социализм.

В терминологии Альберта Швейцера и Эразма это сочетание называлось словом «гуманизм», и мне это слово по-прежнему нравится.

А идею национальную и и либеральный рынок не люблю.

В свое время философ Владимир Соловьев сформулировал проблему России просто: «Россия Ксеркса иль Христа»; так вот, приверженность державы — Ксерксу может явиться как в ипостаси рыночной демократии, так и в ипостаси националистического государства — и принципиальной разницы не вижу.

Христианская и социалистическая мораль не имеют к вашей борьбе ровно никакого отношения.

27 января. Фантомные боли всечеловечности

Цитата из Владимира Маяковского:

«Трудно

людей

в одно истолочь,

собой

кичись не очень.

Знаем ли мы украИнскую ночь?

Нет,

мы не знаем укрАинской ночи».

Что же мы такого значительного сделали, чтобы вразумлять Украину, как ей надо жить? Ничего не сделали. Свою страну отдали ворам, забыли веру и наплевали на идеалы; нравственная догма нас смешит; разрушили образование, искусство и науку. И какого рожна с нами жить в одной семье — никто теперь и не поймет. Гордость прошлым, однако, имеем.

Пока была жива общая, интернационально значимая, общечеловеческая идея — вот до тех пор объединение народов имело смысл.

А вокруг капитализма народы не объединяются, совсем наоборот.

И сетовать теперь не на что.

То, что националистический задор легко вылезает из всех прорех либерализма — это аксиома социальной истории. Любопытно, почему у всех националистов рано или поздно появляется свиное рыло?

Что с одной стороны, что с другой — спорщики от лозунгов переходят к хрюканью.

Желудей на каждую хрюшку не хватит — это печальный закон истории.

18 февраля. В ожидании весенних распродаж

Лет тридцать назад стало модно быть либералом. Сперва говорили слова: диссидент, вольнодумец, западник; потом стали говорить: демократ; а потом ввели универсальный (и самый неточный) термин: либерал.

И быть либералом стало модно.

Многие люди стали считать себя либералами просто потому, что они полагали, что достойны лучшей участи, нежели врученная при рождении. Эта посылка — еще не вполне либерализм, но так сложилось, что словом «либерализм» объясняли мечту о хорошем.

И — как всякая мода — мода на либерализм обросла разными аксессуарами: у начальства — коллекции живописи, яхты, дворцы, а у широкой либеральной публики — аксессуары попроще: места встреч, шарфики, словечки, ужимки, радиостанции, выставки, журналы — всякая пестрая ерунда. На то она и мода.

И в некий момент показалось, что мода захлестнет реальность — всех этих вещичек стало очень много.

Как это всегда бывает, у некоторых брезгливых людей возникла реакция отторжения — если все читают роман «Мастер и Маргарита», роман уже читать не хочется. Авангард, инсталляции, чикагской школы пестрый сор — все это разом надоело. Вышли узкие штаны из моды, и все.

Либерализм оставался модным через силу, в последние пять лет мода сошла на нет. Не вовсе выветрилась, но быть либералом уже не особенно здорово, есть вещи поизящнее.

Сейчас в моду входит патриотизм.

Многие люди стали считать себя патриотами просто на том основании, что либералы уже заняли все возможные командные высоты и блага мира, и присоседиться к ним непросто — а страну жалко. Это вполне здравое суждение. А другие называют себя патриотами потому, что любят место, где живут. Тут все одно к одному — неудачи экономики, либеральный снобизм. Да и ждать люди устали. Молодой карьерист сегодня призадумается, какие убеждения напялить перед выходом в свет — патриотические, пожалуй, уже выглядят недурно.

Пока еще говорят хорошие и часто правильные слова. И постепенно, как всякая мода, патриотизм обрастает фанатиками, журналами, фразами, маленькими и большими ритуалами.

Скоро патриотизм станет полноценной модой.

А страна как была разворованной, так и останется.

19 февраля

Началась украинская гражданская война.

Анализировать причины рано, вмешиваться поздно.

Произносят много якобы ответственных и мужественных слов о том, что надо ввести русские войска.

Это провокация. Россия не должна участвовать в этой войне.

Граждане, не слушайте провокаторов и авантюристов.

Можно лишь принимать беженцев и обеспечить защиту собственных границ.

Это чужая гражданская война. Сегодняшнее украинское правительство дискредитировано, и его призыв о помощи (если будет) нельзя рассматривать как призыв народа. А народ ни о чем не просил.

Нельзя раздувать славянскую гражданскую войну.

Не слушайте провокаторов.

20 февраля. 1914–2014

Первая Мировая и Вторая мировая войны ХХ века — это фазы одной войны за передел мира.

Для России эти фазы различаются тем, что участие в Первой мировой войне было вызвано невнятными солдату политическими обстоятельствами; участие во Второй мировой было обусловлено тем, что защищали мир, Отечество и социалистическое государство — от фашизма и нацистской идеологии.

Первая мировая война была сугубо империалистической войной. Как обычно в случае империалистических войн звучали призывы братолюбия и солидарности с братьями-славянами; это не означало, разумеется, что участь братьев-славян или славян на собственных территориях кого-то интересует. Но крепостных всегда желательно видеть на своей делянке, а не на соседской.

Риторика Первой мировой войны была исключительно патриотической, до слезоточивости. И абсолютно лицемерной.

Надо сказать, патриотической риторике поддались в те годы многие — отрезвление приходило постепенно.

Вторая мировая война была принципиально иной, хотя и встроенной в тот же геополитический сюжет.

На этой, второй войне сражались за братство и равенство — против идеологии расы господ, и это сделало борьбу всемирно значимой и привело к победе, к осмысленной победе над очевидным злом.

Поскольку Вторая мировая война, несмотря на то, что общим противником являлся фашизм, оставалась внутри того же исторического сценария — победа над злом не принесла добра, но привела к очередному переделу мира.

Однако во время войны, когда враг и его бесчеловечная мораль были очевидны — в это время были сформулированы необходимые для всех людей мира гуманистические принципы. Эти принципы выше локального патриотизма и тем более выше национализма, это гуманистические принципы равенства и солидарности.

В дальнейшем эти принципы были уничтожены. и в самом лицемерном Советском Союзе и усилиями внешнего капитализма — социалистическую доктрину равенства извели начисто. Сегодня, как и сто лет назад, в 1914-ом году, повсеместно победил капитализм.

И сегодня, как и сто лет назад, капиталистический конфликт выдается за принципиально необходимый национальному сознанию. Сегодня, как и сто лет назад, пробуждают патриотическое начало, чтобы оно послужило войне — обычной, хрестоматийной империалистической войне.

Иной войны, помимо империалистической, сегодня быть не может. нет никаких социалистических идеалов, нет идеалов равенства и братства, а рынок рождает только одно — соревнование, уничтожающее конкурентов.

То, что вам сегодня преподносят, как солидарность братьев— славян — уже точно так же преподносили в 1914-ом году и с точно той же скорбной миной.

По сути дела, никакая война с фашизмом сегодня невозможна, поскольку не существует в социальной природе осмысленного антифашизма. Идет борьба капиталистических амбиций, которую, как обычно, как это и принято, снабжают — в критических ситуациях — национальным пафосом.

У национализма — даже если он называет себя «патриотизмом» — может быть только одно лицо: свиное рыло.

Империалистическая война — это самое дикое и позорное, что может случится с Россией.

Прошло ровно сто лет, и звучат те же самые лозунги: освободим братьев-славян. и говорят это те люди, которые закабалили сами себя и не в силах помочь соседке по лестничной клетке.

Но поставить мальчишек под ружье — готовы.

Граждане, империалистическая националистическая война — это зло. Чтобы этому противостоять, надо иметь интернациональные идеалы солидарности. Сейчас их нет.

Начните именно с них.

21 февраля. Гражданская война

Уважаемые граждане.

У вас есть исторический опыт российской Гражданской войны — 1918–1922 года. В гражданских войнах нет и не может быть правых и виноватых, жестокость и дикость вырастают сами собой из братоубийственной войны.

Вы знаете тенденциозные книги о Красном Терроре и о Белом терроре.

Было и то, и другое. Одновременно, по естественным причинам.

До сих пор не написано объективной и взвешенной истории Гражданской войны столетней давности — в которой равномерно и точно были бы описаны и зверства белых и зверства красных. А было и то, и другое.

Вы знаете, что гражданская война лишь засыпает — как чума — и пробуждается, когда приходит беда. Так проснулась Гражданская война во время Великой Отечественной войны — власовская армия, казаки Краснова — это и была проснувшаяся вновь гражданская война. И про это время — до сих пор нет объективной подробной и исчерпывающей информации, хотя в данном случае все намного проще.

Вы знаете по событиям 1993-его года, что гражданские волнения можно трактовать как угодно и как удобно. Можно называть мятежный Белый дом — баркашевцами и макашевцами — а можно считать восставший Парламент — борцами с компрадорским капитализмом.

Вы знаете, что даже собственную историю гражданских войн невозможно понять сразу. Вы знаете, что красный террор и белый террор существуют одновременно, провоцируя друг друга — это и есть принцип гражданской войны. Вы знаете, что на любую самую достоверную информацию — есть другая, столь же достоверная.

Так почему же вы позволяете себе выносить суждения в течение часа — на основании телевизионной картинки — о чужой стране и другом народе?

Если это действительно братский народ — то постарайтесь понять, что он в тяжелой беде, между молотом и наковальней, в отчаянии, в крови. Сочувствуйте и старайтесь понять — а не разжигайте в себе страсть к бою.

Вы за сто лет не разобрались, кто был прав — барон Унгерн или Фрунзе, Колчак или Тухачевский. Пятьдесят лет назад любили фильм Чапаев, потом сняли фильм про Колчака — да так и не знаете, какое кино смотреть. А сегодня за полчаса уже приняли решение, кто прав в чужом доме — и возбудились.

Стыдно.

21 февраля. После бала

Ролевая игра окончена, покалеченных и убитых статистов убрали со сцены.

Это все было из-за денег.

Людей очень жалко — и чудом удержались, чтобы не бросить на сцену еще и русских мальчиков.

Возбужденная патриотическая общественность была готова отдавать чужие жизни за помощь братской стране, которая помощи совсем не просила.

Вообще, противостояние Пата и Паташона наших дней, либералов и патриотов, это ни что иное, как современная биржа труда.

В отсутствии промышленности, когда единственной экономикой является менеджерская активность, схватка двух клоунов освобождает/предлагает/выявляет рабочие места. Другого назначения у этого спектакля нет.

А людей готовы убивать — так их всегда за деньги убивают.

Втягивают в ролевые игры население, возбуждают народ, кричат, потом получают зарплату и идут питаться.

Иные говорят, что победил Путин.

А вообще-то данный раунд выиграло «белоленточное» движение.

За три дня кровавого спектакля обнаружилось, что их оппоненты (анти-болотные народники) так же мало думают о народе, как и либералы.

История хрестоматийная — но удивителен темперамент патриотов: стремительно мимикрировали из защитников бед народных в националистических кликуш, готовых посылать мальчиков воевать.

Оказывается, конфликт алой и белой ленты был на пустом месте.

Между либеральными журналистами и патриотическими литераторами разницы ни малейшей нет.

Три дня потребовалось — и из всех дыр полезло рыло националиста. С той бы энергией — да завтра школы строить.

Нет ли какой-нибудь общей ленточки — им всем выдать?

Голубая бы сгодилась.

Sic transit.

1 марта. Жизнь за Януковича

Посмотрите на эту харю, потом на своих детей.

Какое лицо больше нравится?

Скажут, что вы защищаете не Януковича, а честь России.

Верно. Просто у чести России сегодня такое лицо.

Государство, которое обокрало собственный народ, зовет защищать честь, которой нет.

Если бы у государства была честь — честь выражалась бы в пенсиях, образовании и здравоохранении, в том, что богатства земли приносило бы доход в каждый дом, а не в карманы феодалов.

В том, чтобы довести страну до бездарной братоубийственной войны — чести нет.

В том, чтобы спекулировать на патриотизме обкраденного народа — чести нет.

3 марта. Зараза

Оказывается, военный патриотический угар — это вирус. Разносится стремительно.

Такого стремительного оболванивания населения никогда не наблюдал.

Холуйство перед Путиным всегда присутствовало — но не до такой степени. Сегодня тысячи людей утвердили экстраординарные дарования, преклонились перед стратегическим расчетом, назвали «гением», а некоторые — «кумиром».

Отправные точки кампании возможно принять только при условии повального кретинизма.

Если для защиты от банд Киева следует вводить войска в Крым, расположенный на расстоянии 800 км от места действия, — и население верит в осмысленность маневра, значит население сошло с ума.

Патриотический задор пробуждает такие струны в душе, кои прежде молчали — люди ежеминутно клянутся стране в верности, хотя причин для патетической клятвы нет.

Смещение проблемы — с одной на другую — произошло стремительно.

Началось с бунта замученных воровством людей, не знающих, что выбрать и где лучше — а кончилось битвой России за свою империю. Началось с обмана украинского населения западной пропагандой, а закончилось пропагандой российской, столь же скверной. Началось с осуждения банд националистов — а кончилось националистической политикой Империи.

Бандеровцы — негодяи, но вместо того, чтобы судить бандеровцев, решили занять Крым.

Сознание взвинчено до того, что в этом видят логику.

Логика есть — но иная.

Поверх всего — удовольствие: смогли напугать мир. Глядите, как все в штаны наложили — ну, разве не здорово? А войны, может, и не будет, это мы просто так пугаем.

Пугаем и клянемся, пугаем и клянемся.

А жизнь людей как была, так и осталась — обворованной.

Мало того, что игры патриотов опасны для мира — это исключительно пошло.

8 марта. Первая амфорная

Существует несколько версий зловещего конфликта в Крыму.

Так, геополитик А. Дугин считает, что происходит Великая Война Континентов, выбравшая за точку схода известную здравницу.

Иные политики трактуют конфликт как финальный эпизод Второй Мировой, в котором обнаружились последние формирования неприятеля, до поры скрытые в черниговских лесах.

Приходится слышать и то, что разворачивается бой Труда и Капитала, и Россия, с ее безупречным пролетарским прошлым должна поддержать Труд.

Слышатся голоса, уверяющие, будто президент Путин есть ре-инкарнация мятежного Че Гевары, отдавшего жизнь за освобождение угнетенных народов.

Отдельные циники рассматривают события как борьбу «бандеровцев» со «сталинистами», коих (как уверяют) в России тоже немало.

Есть и такие, которые намекают на то, что следует максимально расширить территории, готовясь к войне с Китаем, которой не миновать.

Не следует также забывать об интересах Турции и Татарии.

Вариантов столь много, что слушатель теряется в догадках.

Между тем, есть версия, которая делает понятным все.

Дело в том, что во время Пелопонесской войны (v в до н. э.) распоряжением Перикла весь Афинский золотой запас был вывезен в акваторию Понта Эвксинского (совр. Черное море). Запасы золота (рудники Фасоса и Сифноса к этому времени исчерпаны) были таковы, что афиняне уповали на строительство нового справедливого мира спустя столетия. Сокровища, аккуратно упакованные в амфоры и килики, приближаются по стоимости к цифре, равной всему внешнему долгу Соединенных Штатов Америки.

Неудивительно, что взгляды ведущих держав мира устремлены к последней надежде цивилизации, к Крымскому полуострову.

Как только мир был оповещен о найденных амфорах и наличии клада, судьба Крыма была решена.

Прочие причины добавились сами собой.

9 марта. Война в Крыму

Сегодня принято называть дальновидным политическим планом — поставить мир на грань войны из-за обладания курортной зоной.

Поминают трусливую политику Чемберлена перед лицом фашизма — нам не нужен жалкий мир с фашизмом. Будем как Черчилль!

Помимо Черчилля, история знает массу политиков масштабом поменьше, которые приводили народ к войне, просто потому, что не получался мир.

Все объяснения лишние.

Про современных «бандеровцев» (разумеется, не имеющих отношения к Волынской резне) рассказывают сами украинцы, этот вариант национализма — отвратительное явление.

Не менее отвратительное явление, нежели современные «сталинисты» в России, которые тоже есть, и которых тоже много. К своим сталинистам мы привыкли. Мы знаем, что современные сталинисты не буквально принимали участие в пытках на Лубянке и не охраняли Магадан. Хотя быть сталинистом — очень дурно, мы их уже поощряем. А чужие бандеровцы вызывают ужас. Оба явления ровно одного порядка.

И то, и другое появилось как реакция на многолетнее вранье капитализма.

Базы НАТО, которые возникнут в будущем на Украине, если страну не захватить сейчас, это самая нелепая из причин для войны: лучше перебить людей сегодня, чтобы не создать для людей угрозу завтра. Это не особенно прозорливый план, тем более, что база уже есть в Литве, а Литва расположена еще ближе к Москве и втрое ближе к Петербургу.

Не в конкретных причинах дело; причин приводят столько (татарская, китайская, европейская, американская, фашистская, экономическая, олигархическая, географическая), что уже не важна ни одна.

Когда у старика отказал разом весь организм: почки, сердце, сосуды, да и мозги уже не думают, — можно поставить любой диагноз; какую хотите, такую причину смерти и укажите. А старик просто умер от того, что организм сносился.

Проживали десять лет за год; жгли будущее; такого бездарного времени в истории не вспомнишь. Растратили все — страну разворовали; либерализм сделали посмешищем, из патриотизма вышло кликушество.

Сражаться с бандеровцами в Крыму — кажется, что это плохой голливудский сценарий. Но его утвердили, уверяют, что жизненно важно.

Это будет бездарная война из-за обладания курортом. А совсем не Война Континентов.

И политической воли не хватает, чтобы войны избежать.

9 марта. Пляшущие человечки

Настоящей заметкой я хочу привлечь внимание к проблеме вооруженных людей в военной форме без знаков различия, находящихся на территории государства Украина и контролирующих Крым.

Военно-патриотическая литература именует этих солдат словосочетанием «вежливые люди», местное население называет их «зеленые человечки», поскольку ни одно из государств не признало данных воинов за своих, а как-то называть их надо.

Поскольку я не могу допустить мысли, что Россия идет на сознательное нарушение военных конвенций, я склонен рассматривать зеленых человечков как военнослужащих частной военной компании, завербовавшей бойцов среди украинской диаспоры Канады или среди белых потомков Миклухо-Маклая в Новой Гвинее.

Эта частная военная компания очень рискует; вполне вероятно, ее можно обвинить в провокации войны.

Во-первых, согласно Гаагской и Женевской конвенциям, комбатанты обязаны предъявлять видимые издалека знаки различия и принадлежности к определенной армии. Невыполнение этого требования автоматически переводит вооруженных людей без знаков различия в категорию военных преступников. Это означает, что данные действия не будут квалифицированы даже как военная разведка, но лишь как диверсия и шпионаж, и зеленые человечки даже избежав военного суда могут быть повешены (а не расстреляны, ибо именно данный вид казни предусмотрен для военных преступников). Возможно, частная военная компания подразумевает, что в момент начала военных действий зеленые человечки вынут из карманов кокарды — но, поскольку человечки уже приняли участие в силовых акциях, это будет запоздалым жестом.

Во-вторых, печально известны диверсионный Бранденбургский батальон Третьего рейха, который придерживался именно такой тактики, внедрялся в страну за две недели до объявления войны и вредил суверенной стране, как мог. Это дает возможность установить реальный срок начала операции.

Какая именно частная военная компания допустила данную провокацию, остается только гадать. Разумеется ни Украина, ни Россия к зеленым человечкам отношения не имеют.

Но совсем не удивительно предположить, что именно эта частная компания режиссирует весь спектакль в целом, переодевая снайперов, мотивируя политиков и т. п.

Данный казус снимает вину с обеих конфликтующих сторон и акцентирует внимание на авантюристах, которые все еще продолжают наживаться на войнах.

10 марта. Несколько слов по поводу олигархии

В ходе военно-патриотической дискуссии высказано соображение о том, что острие крымской кампании направлено против олигархии и капитализма.

И это чистая правда.

Впрочем, делать вывод о близящейся победе социализма — преждевременно.

Олигархия, о победе над которой страстно говорят, никак не могла стать окончательной формой общества. Она была обречена.

Данное социальное устройство минуют стремительно.

Олигархия — зло; но это зло — отнюдь не потому, что богачи грабят народ (народ грабят всегда, тираны еще больше, и на это ссылаются олигархи, оправдывая свои грабежи). Олигархия — зло потому, что этот строй развращает общество до такой степени, что правовые, законодательные и образовательные институты — оказываются лишними: все продано. И в этот момент правитель обращается через голову олигархов (и через голову несуществующих правовых институтов) непосредственно к своему народу — устанавливая прямой контакт с населением, взывая о прямом правлении, о широких полномочиях.

Этот трюк проделывали всегда — и всегда успешно.

Населением этот жест поддерживается — народ избавляется от кабалы олигархии, и общество переходит в стадию тирании.

Не следует относиться к слову «тирания» фатально. Это также всего лишь обозначение определенной социальной модели, и только. Надо признать, что рецептов выйти из состояния олигархии — не так уж много.

Это почти неизбежное следствие олигархии, как болезнь — практически неизбежное следствие разврата.

Данную социальную метаморфозу подробно описал Платон в 8-ой книге «Государства». Олигархия никогда не была страшна сама по себе, но прежде всего она страшна как переходная ступень общественного развития.

Разврат не сам по себе опасен, неприятен сифилис, который получают по результатам разврата.

В течение трех лет я повторял это нехитрое уравнение, чем вызывал гнев либеральной интеллигенции; журналистам казалось, что я подрываю основы дорогого им строя свободы.

11 марта. Правила игры «Зарница»

(обязательное пособие для наблюдателей)

Военно-патриотическая игра и сопутствующая ей публицистика — вещи особые: немного врать нужно, но вранье необходимо дозировать.

Дабы упорядочить вранье — вношу коррективы.

Так, военно-патриотическая лит-ра употребляет слова:

«хунта», «путч», «Народный Фронт» «Испания 36-ого года».

Граждане приходят в ажиотаж.

Увы, романтика слов не соответствует действительности.

Поясняю:

1) словом «путч» обозначают мятеж армии. В Киевском восстании армия участия не принимала никакого. Это не путч. Совсем нет — это мятеж (или революция) гражданских лиц, и только.

Путч был произведен в Чили генералом Пиночетом, путч был осуществлен в Испании генералитетом, возглавляемым Франко.

В Киеве «путча» не было.

Путч настоящий произошел ровно в тот момент, когда в Крым ввели военное соединение наемников — вот в Крыме как раз и произвели путч.

2) словом «хунта» соответственно обозначают правительство состоящее из победивших военных путчистов. Была греческая хунта, чилийская хунта, испанская хунта. А вот киевское правительство — никакого отношения к хунте не имеет. Там, боюсь, нетвердо знают с какой стороны штанов пришивают лампасы. Это не хунта. Для сравнения: по количеству генералов в правительстве, хунтой является российское правительство, хотя и оно тоже не хунта.

3) «Народный фронт» — это понятие объединяло разнообразные рабочие движения и социалистические партии — абсолютно не связанные с федеральными войсками и капиталистическими правительствами. Представить в качестве Народного Фронта — структуру со штабом в Ново-Огарево и объявить ядерную державу уполномоченной за Народный фронт — может только провокатор. Перед нами не Народный Фронт, совсем. Это вранье, граждане.

4) События Украины на события Испании 36-ого года не похожи ничем. Майдан — это не путч, и хунты нет, а ворюга-капиталист Янукович ничем не похож на социалиста — президента революционной Испании — Асанью. Разделить землю поровну между синдикалистскими хозяйствами Янукович не собирался.

Все прямо наоборот.

Если уж проводить аналогию с Испанией 36-ого года — то именно Киевская революция напоминает Республику, а ее подавление регулярными войсками — вот это как раз похоже на тактику путчистов-франкистов.

Граждане игроки в Зарницу!

Не пользуйтесь случайными терминами, не вводите в заблуждение других игроков.

играйте по правилам!

Не было путча. Нет никакой хунты. Нет Народного Фронта.

Есть ряд желтых газет, есть президент, имеются патриоты, и т. п. В это и играйте.

Играйте спокойно, старайтесь не шуметь.

20 марта. Машина времени

Подъем патриотизма сопровождается мелкими страстями — обидно, но так устроено.

Почему Шура Балаганов, имея большие деньги, стырил кошелек в трамвае, он объяснить не мог, но объяснение существует: карманник выражает эмоции только через кражу — воруя кошелек, Шура хотел показать миру, что счастлив.

Питательная среда патриотизма — обиженное мещанство; это неприятно сознавать, но это так. Можно назначить такого патриота блюстителем чести отечества — однако он не будет бабушкам разносить кефир, а сочинит донос на еврея.

Если вдуматься, мелкие гадости наносят ущерб величию патриотизма. Но остановить инстинкт Балаганова невозможно.

Чтобы ярче пережить катарсис единения, надо сделать пакость соседу.

Травля инакомыслящих — занятие не требующее доблести, это вам не амбразуры закрывать. Но рыхлая журнальная публика переживает газетные кампании как боевые.

Биться на Малаховом кургане не довелось, а вклад в Победу внесли — покусали неугодных.

Травля либералов сегодня — дело безопасное, заниматься им приятно еще и потому, что появляется возможность тяпнуть былого кумира; отмашку дали, теперь позволено.

Началась травля Андрея Макаревича, с песнями которого выросло три поколения русских/советских людей. Вот, в Литературной газете появился похабный фельетон про миротворца Макара, который опасается, что его погонят, как плененного гитлеровца — по Садовому кольцу. Такие фельетоны шмякали в желтых газетах всегда, и всегда будут: пятнадцать минут славы для мелкой сволочи.

Ах, певец возомнил себя совестью нации! Мы поэта поставим на место, подумаешь, какой Пушкин сыскался! Патриот-мещанин — вот кто сегодня совесть нации, а вовсе не богемный поэт. И это отчасти правда.

Но правда и в том, что певец свое место «совести» заработал. Макаревич поет сорок лет — и все эмоции, какие вы когда-либо пережили, он в своих песнях уже описал. И вот такое патриотическое мещанство тоже описал.

Сегодня приятно тяпнуть Бродского, Макаревича, Гребенщикова, тех, кто мешал патриоту распрямиться и громко спеть патриотическую песню. Нет большего удовольствия, как нагадить на былого кумира. Впрочем, отнюдь не Макаревич мешал распрямить хребет — мешал природный горб; и не Бродский — помеха высоким страстям; помеха — природная мелкость.

Никто никогда не мешал мещанину совершать подвиги; власть не в силах подвиги отменить; все, что власть может — запретить хамство. Но сегодня хамство мещанам разрешили. У них нынче праздник: прежде запрещали бранить либерализм, а теперь — пожалуйста: хоть матом! И все отметились: про пятую колонну только ленивый не сказал, да еще так грозно и с большим гражданским мужеством. Все патриотические литераторы призвали заклеймить и повесить предателей, и это — помимо того, что грубовато — звучит крайне пошло.

Знаете, выступать против либерализма было интересно десять-двадцать лет назад, когда либерализм был в силе. В то время банкиры и владельцы корпораций определяли эстетические критерии общества. Вот тогда было интересно им возразить — за это вас могли не включить, не наградить и не погладить. Вот когда круговая мораль либералов могла вас лишить кормушки — тогда было любопытно сказать поперек.

Точно так же, пока была жива Советская власть — доблестью было бранить Ленина; а потом, когда чернь стала плевать на его могилу, это стало дурным тоном. А когда литератор Акунин написал, что злобного Маркса стимулировали к написанию Капитала чирьи на заднице — это уже не показалось глубокой мыслью.

Как выражался Сирано де Бержерак: «на врага идти, когда в руках успех, достойно труса лишь».

Уважаемые граждане патриоты!

Вы переживаете великий час победы. И это очень хорошо! Правда, пока что вы ничего не совершили. Вы не создали новых университетов и не возродили науку в старых; вы не возвели новых больниц и не сделали медицину лучше, чем она есть; вы не построили бесплатного жилья для бедных, не нашли приюты для беспризорных, не восстановили умирающие деревни, не вылечили алкоголиков, да вообще — ничего вы не сделали, помимо тявканья на Макаревича.

Вы пока в начале славных дел, и это замечательно. И только от вас зависит, будет у русского патриотизма лицо Ломоносова или свиное рыльце колумниста Литгазеты.

26 марта. Оптимистическая трагедия

Друзья!

Войны не будет.

А вот психопатия есть: либеральная и патриотическая.

Сегодняшний день пройдет, а воспоминание о нехорошем поведении останется.

Ну что вы, в самом деле.

Какой там социализм и интербригады в Донецке, вы, граждане, спятили совсем. Как был капитализм, так и останется.

Какой там фашизм и волынская резня, это вы насмотрелись сериала «Ликвидация», граждане. Пора спать, выключайте телевизор.

Какие там сталинские лагеря, зачем вас, граждане, куда-то сажать, вы уже и так сидите.

Пожалуйста, успокойтесь.

И Люберцы тоже не восстанут. И российский национализм не потрясет континенты. И Путин не объединит Китай с Россией; даже его гению это неподвластно.

А что же будет, спросите вы. А ничего не будет. Гниль одна будет.

Америка всегда будет давить на Россию, потому что у России много оружия, и стабильность финансовой пирамиды всегда под угрозой. Вдруг потребуют выкупить долговые расписки? Но не потребуют. Этот казус будет равномерно тлеть, пока все само собой не протухнет. Украина — Сирия — бандеровцы — пингвины — решительно все равно.

Людей жалко. Но людей всегда будут дурить, не по этому поводу, так по другому; вот самолет пропал — а там людей еще больше, чем жертв на Майдане и в Крыму. Людей не уберечь.

Переживать полезно; это укрепляет душу.

Но знайте меру, граждане. Не надо Макаревича лишать наград; и пена на губах — это лишнее. Родину надо тихо любить, скромно. А Черноморский флот — он для учений только хорош, он вообще декоративный; Черное море — это озеро.

И бояться сталинизма не надо; такой уж у нас пылкий народ — он и донос напишет, и поплачет, все вместе.

Некоторая неловкость, конечно, останется. Так с пьяницей наутро говорить бывает трудно: с вечера подъезд заблевал — а утром галстук повязал, раскланивается. Ну что ему, дурню, сказать? Здравствуйте, Иван Иванович? Свободу Донецку?

Однако, придется поздороваться.

28 марта. Дурак

Первое, оно же единственное, ощущение от событий — крайняя глупость.

Наверняка, все придумал не Обама и не Путин, а убогий административный работник; условный Хорьков. Начитался какой-то дряни по геополитике, и сочинил.

Какие тут фашизмы-коммунизмы; не обольщайтесь. Доктрину фашизма вырабатывали веками, над идеями коммунизма ломали голову лучшие люди человечества.

А здесь среднеарифметическая пакость, банальное вранье и спекуляции.

Это не значит, что взорвать мир нельзя. Из-за такой вот глупости и можно. И придумал все это дурак, и шумели дураки, и гибель выйдет дурацкая.

3 апреля. Памятка юному зрителю

Дружок, когда кончается очередное действие, в пьесе объявляют перерыв.

Перерыв — это как переменка в школе, называется «антракт». Домой еще идти рано, но можно сходить в буфет, съесть мороженое или бутерброд.

Обсуди с друзьями, понравился ли вам спектакль.

Приведи себя в порядок, вытри пот, слезы, сопли.

Наша пьеса про войну, она должна воспитать вас, вырастить из вас патриотов своей отчизны. Некоторые юные зрители во втором отделении волновались, громко кричали, били по головам соседей.

Мальчики и девочки, успокойтесь.

В антракте сходите в гардероб, проверьте карманы пальто.

Можно также позвонить домой, проверить, все ли в порядке. Может быть, кто-то заболел или умерла бабушка.

После третьего звонка возвращайтесь в зал.

Мы ждем вас!

4 апреля. Хождение за три моря

Тридцать лет назад в очередной раз возмечтали войти в Европу.

Для этого сделали ряд необходимых вещей:

1) снесли памятник Дзержинскому

2) разрушили социалистическое хозяйство

3) разворовали страну

4) развалили страну

5) купили малиновые пиджаки

6) построили фазенды с башенками

7) усвоили либеральный жаргон

8) продавали нефть и деньги вывозили за рубеж

9) купили пиджаки с Севил-роад

10) пригласили подполковника кгб сторожить награбленное

11) построили виллы в современном стиле

12) упорядочили продажу нефти

13) решили защищать награбленное от внешнего ворья

14) решили собирать земли обратно

15) усвоили патриотический жаргон

16) решили отлить памятник президенту-подполковнику из золота (совет журналиста Третьякова)

17) передумали входить в Европу.

Все это закономерно и, по-своему, интересно.

Но при чем здесь Европа?

24 апреля. Остановитесь

Господин Президент Российской Федерации,

Господа депутаты Думы и Рады,

Уважаемые члены правительственных кабинетов России и Украины,

Граждане, сегодня сложилась ситуация, когда война между Россией и Украиной кажется неизбежной. Многие смирились с фактом братоубийственной войны.

Произойдет трагедия исторического масштаба. Тот факт, что война между братскими народами, русским и украинским, начнется в городе с названием Славянск — останется страшным символом в истории.

Это не забудется никогда.

Наши народы не имеют права воевать.

Что бы ни случилось, каковы бы ни были обстоятельства, как бы неизбежна ни казалась война — но перед лицом истории ни у кого из нас, ни у единого русского, ни у единого украинца — нет прав на эту войну.

Никакая амбиция, никакой интерес, никакой расчет, никакая обида — ничто не имеет значения перед лицом кощунственной войны.

То, что происходит, — кощунство.

Эта война перечеркнет все, что связывало наши народы, отменит все общие радости, сделает недействительными победы и стройки.

Мелкие, грошовые расчеты политики зачеркнут братство народов — и это будет катастрофой для славянского мира.

Остановитесь.

Подумайте: даже Гитлеру не удалось поссорить наши народы, даже Наполеон не сумел расколоть украинцев и русских. Так неужели сегодня мы будем столь беспощадны друг к другу, что окажемся успешнее Гитлера и Наполеона — в уничтожении наших кровных уз? Подумайте, сколько радости будет у врагов славянского мира, которые увидят эту братоубийственную войну.

Враги будут считать, что они и впрямь добились успеха, если отменили славянское братство. Вопрос не о границах, не о ракетных базах, не о НАТО и не о капитале — вопрос даже не о политике. Вопрос столь важный, что рядом с ним меркнут геополитические расчеты.

Это вопрос славянской культуры, нашей общей культуры, которая лежит в основе воспитания наших детей.

Ничего важнее просто не существует, рядом с этим меркнут абсолютно все счеты, обиды, планы.

Мы — никто из нас — не можем допустить войны между украинским и российским народами, это приговор славянской идее, славянской культуре. Оправдать войну между братьями славянами нельзя ничем.

Эта война нанесет непоправимый вред нашему Отечеству. Остановитесь.

В братьев нельзя стрелять.

Не знаю, какая из газет напечатала бы этот призыв, поэтому пишу здесь, на своей личной странице в социальной сети.

Максим Кантор

5 мая. Война

Граждане энтузиасты, вынося суждения, проклиная и торжествуя, помните о том, что в собственной гражданской войне 1918–1922 гг мы, российские жители, ничего не поняли до сих пор: мы не знаем не только того, кто прав и кто виноват, мы почти ни в одном случае так и не знаем, кто что конкретно приказал.

Намерение разобраться за два месяца в чужой гражданской войне, не сумев разобраться за сто лет в своей собственной — может быть только свидетельством душевного недуга.

Граждане, через сто лет попробуйте вынести осторожное суждение о причинах, пока же по мере сил помогайте пострадавшим. Помощь также заключается в отсутствии кровожадности. Попробуйте погасить в себе жажду справедливости — вы не понимаете, как эту справедливость применить, и что такое справедливость вы тоже не понимаете.

Вы уже сделали немало: передоверили свои жизни разнокалиберным мерзавцам — они за вас решают и будут решать. Воздержитесь хотя бы от того, чтобы аплодировать их решениям.

И пожалуйста помните главное:

чтобы выносить и родить ребенка, нужно девять месяцев, и это тяжелый труд. Чтобы вырастить человека — нужно двадцать лет. Чтобы научить и воспитать человека, нужно тридцать лет. А вот чтобы убить, достаточно одной секунды.

И почему-то бездарности и лентяи, которые убивают, считают, что именно они делают тяжелую работу.

Это ложь.

6 мая

Постоянно слышу, что либерализм в России умер. Это, вероятно, шутка. В последние десятилетия никакого либерализма в России не было. Есть журнальные коллективы барышень того и другого пола. Либерализм возможно появится, для этого надо работать.

14 мая. Политика для неграмотных

Сегодня политика имеет ту особенность, что приспособлена к уму гражданина, не умеющего прочесть более двух слов подряд.

Интернет и телевизор сплющили мозги. То предложение, где «многобукв» вызывает неприязнь — а сложить две части одного предложения воедино не умеет никто.

У Г.К. Честертона есть рассказ» Преступление капитана Гехегена». Это детектив: убили некоего Смита. В убийстве обвинен капитан Гехеген, который отправляясь домой с вечеринки, сказал друзьям: Иду домой; думал заглянуть к Смитам, но скорее всего их нет, так что возможно выпью пинту в пабе, а потом — домой «Из трех человек, слышавших эту фразу, все услышали ее по разному. Один понял (и передал следствию), что капитан идет к Смитам, другой сказал, что капитан собрался в паб, а третий, что он идет домой. В итоге у капитана не оказалось алиби, и его обвинили в убийстве.

Патер Браун, расследует дело и поясняет, что современные люди не привыкли к сложной фразе. Литература, искусство политика, все настраивает на фразу короткую, мысли у людей стали коротенькие-коротенькие.

Сегодня мысли стали еще короче. Люди легко воспринимают команды «фас» и «ату его!», но если мысль чуть сложнее, то уже трудновато.

Если в одном предложении сказать: «Я не призываю говорить «ату его» и «фас», поскольку травить некого, коль скоро нет субьекта травли, а тот кто травит, не имеет на это моральных прав» — то такую фразу никто вообще понять не в силах, ум за разум зайдет немедленно.

Уважаемые граждане патриоты и не менее пылкие либералы реагируют так бурно и стремительно, что их мыслительный процесс отстает от реакции.

Я написал примерно пятьдесят статей о том, что России не следует воевать с Украиной. Вчера я написал, что в Украине не сложилось государства и двадцать три года только воровали и боролись за свободу, но государства не строили. Надо спасать население он псевдо-государственности.

Обе эти мысли не находятся в противоречии, нисколько.

Но граждане, умеющие воспринимать только команду «фас» прочитать сложносоставную фразу не смогли.

Так вы что, за вторжение в Украину? Значит, Украина плохая, а Россия хорошая!

Поясняю.

Пишу короткими предложениями. Чтобы прояснить. Свою. Позицию. Думаю вот что. По пунктам.

Украина не имеет государственности. К сожалению, это факт.

Украина распадается. К сожалению, это факт.

В распаде Украины и в отсутствии государственности Украины Россия не виновата.

Это не означает, что у России есть права на оккупацию Украины. На то существуют процессуальные нормы мирового сообщества, которые необходимо соблюдать.

В России есть государственность, в Украине государственности нет. Это факт.

Это не означает, что государственность России надо насаждать в Украине. — Вполне возможно, что Украина станет многосоставным федеральным государством со сложной системой соподчинения.

В Украине, на мой взгляд, нет фашизма, поскольку нет государства, а фашизм (думаю я) это государственный имперский национализм.

В Украине есть Гуляй-поле, которое чревато националистической вольницей.

А в России гуляй-поля нет.

Государственный имперский национализм поднимается в настоящее время как раз в России. Это на мой взгляд, очень опасно.

Ретро-империи — это всегда опасно.

Впрочем, Гуляй поле — опасно не менее, а для населения, возможно, и более.

Когда я говорю, что Украина воспитала вольницу воров, это нисколько не означает, что казарма патриотов мне милее.

Выбирать между двумя опасностями не нужно. Нужно выбрать разумное развитие. Когда говорят: примкни к империи или к гуляй-полю, то совершают дикую подмену разумного взгляда — партийностью.

Проблема в том, что положение вещей сложнее, чем «на первый-второй расчитайсь»; команда «фас» не применима к данной ситуации.

Уважаемые либералы и патриоты, борьба остроголовых с круглоголовыми это занятие увлекательное, но бесперспективное.

Обе партии движутся в пропасть.

26 мая. Весна доброго фашизма

Приходу правых рады, радость искренняя, зачем скрывать.

Люди устали притворяться интернационалистами, демократами и гуманистами — устали в мире все.

Их заставляли ходить в приличном костюме, пользоваться ножом и вилкой, — но костюм жмет, и вилка мешает.

А главное, обидно — обманутые люди знали: те, кто заставляет пользоваться ножом и вилкой, они тайком, у себя на даче — рвут мясо руками.

Надоело.

По всему миру — весна национализма.

К черту лживые идеалы!

Это был паршивый костюм, и никакого либерального гуманизма на самом деле не было.

Это чистая правда — ведь сила фашизма в правде.

От гуманизма отказаться тем легче, что гуманизм был фальшивый. Те, кто называл себя либералами, за годы своего торжества не сделали ничего; они — пустозвоны.

Умеют писать дряблые стишки и короткие доносы на конкурентов, а как сойдутся в кафе — сплетничают. К сожалению, больше ничего не умеют. Обижаются, когда про это говоришь.

За четверть века — что создали?

Ничего. Ни романа, ни картины, ни философии, ни поступка. Острили. Заголовки смешные придумывали в газетах. Разоблачали чужие дачи и жили подачками богатых прохвостов. Равномерное жужжание паразитов. Такого бездарного времени в Европе давно не было, и Россия не подвела — по бездарности перещеголяла.

Сегодня — радость в народах, искренняя, добрая радость. Хватит врать, идем назад, к фашизму. Французы, греки, венгры, норвеги — возвращаются к себе, к подлинному, к нутряному.

И русские братья подают им руку.

Вот и Хорти с нами! вот и Квислинг подтянулся! вот и Петэн!

Радость!

6 июля. Дурдом

Питать военные действия нечем, помимо вранья и националистических камланий. Никакой общественной концепции сегодня не существует — а евразийская теория, принятая за основание для гражданской войны — это убогая и снулая мысль.

Сказать, что людей убивают из-за противостояния Евразийской и Атлантической цивилизации — и это в шахтерских городах, где большинство населения не найдут Атлантику на карте — сказать такое может лишь ополоумевший идеолог.

То, что происходит — преступление перед обоими народами. Но, помимо того, что это преступление, это еще и очень глупое преступление. Сравнение с Великой Отечественной войной — кощунственно, а доведение населения до экстатического состояния пропагандой — не делает чести правительствам.

То, что происходит, называется «стравливанием» — братские народы стравили. Причем, предмет распри неизвестен.

Украина хочет быть в Европе? Так и Россия хотела быть в Европе двадцать лет назад. У России не получилось. Возможно, у Украины получится. И вообще, это законное право Украины. Пусть будет, где хочет.

Евразийская цивилизация от этого страдает? Помилуйте, что это за Евразия, где Европа представлена только Москвой. Это самая обыкновенная Азия, а союз с Китаем и Казахстаном лишь подчеркивают, что в сегодняшней Евразии никакой Европы нет. Да и вообще, на кой ляд Евразия сдалась? Что за ценность такая?

Диверсанты в Донбассе — просто обыкновенные диверсанты, и проходят они по ведомству Басаева — Радуева; те тоже говорили страстно и очень красиво. В интеллектуальном и моральном отношении эти персонажи равны нулю, обсуждать их невозможно. Общественный ажиотаж в отношении провокаторов и их деятельности говорит лишь о том, что обществу нечем заняться.

Война в любом случае зло, но бессмысленная война — зло втройне. Вина украинского государства, бомбящего города (как и большинство, не располагаю информацией, кликушеству не верю, но и единого факта достаточно) — эта вина очевидна. Как и в случае бомбардировки Грозного — это преступление власти перед народом. Равно как военным преступником является лидер диверсионной группы, приехавший из соседнего государства и создавший прецедент войны. Равно преступниками являются и те, кто призывает отомстить за погибшее русское население (или погибшее украинское население). Эти призывы разжигают ненависть в людях, которых идеологи строкой выше объявляют единым народом. Трагедия не в том, что убивают «русских» людей и не в том, что убивают «украинских» людей. Трагедия в том, что убивают людей.

И это важно понять.

Поразительно, что смертоубийства осуществляются внутри этноса, который одновременно призывает считать единым народом, но при этом мстить следует только за одну из частей этноса.

Это все тяжелый идеологический бред. Тот, кто придумал патовую конструкцию — негодяй. Решения конфликта не существует, поскольку любая история с террористами неизбежно приводит к жертвам мирного населения. Это ловушка всегда — затем ее и ставят.

Государство не имеет права стрелять. Сепаратисты не имеют права делать заложником город и жителей. Виновны уже обе стороны — это неизбежно. Но то, что в основании этой дикой истории лежит интеллектуальная евразийская спекуляция и горы псевдо-научного патриотического вранья, это делает историю крайне глупой. Исключительно обидно, что причиной смертоубийства является банальная дурь.

7 июля. Человек с железными яйцами

Многие патриоты, желая выразить восторг от личности верховного главнокомандующего, волевым решением присоединившего Крым к России, назвали знаменитого политика «человеком с железными яйцами».

Эпитет излишне игрив, к тому же странно, что, говоря о таком значительном лице, указывают не на достижения разума, но отмечают интимные особенности.

Объяснили, что выражение «человек с железными яйцами» является образной характеристикой последовательного политика.

Тем не менее, мне видится в этом комплименте скрытая диверсия. Дело в том, что стальные яйца неизбежно будут издавать звон при ходьбе, что безусловно напоминает об известном термине «чудозвон».

Не знаю, является ли данный эпитет происками пятой-шестой колонны, или же в ортодоксальной традиции соотносится с малиновым перезвоном, а потому комплиментарен, — однако счел долгом указать на проблему сегодняшней политической риторики.

7 июля. Терминология

Отечественная журналистика теряется с определением рода занятий военного Гиркина (прозвище «Стрелок») и менеджера Бородая, возглавивших вооруженное восстание в Донецке.

Определения пестрые — от «террористов» до «революционеров». Иные сравнивают указанных персонажей с поэтом Байроном, отдавшим жизнь за греческих повстанцев, а иные с Фиделем Кастро и Че Геварой.

Требуется некоторая ясность.

Бородай и Гиркин — граждане Российской Федерации, возглавившие вооруженное сопротивление сепаратистов в суверенном государстве. Открытым является вопрос, засланы они или действуют по собственной воле. Судя по тому, что они находятся в контакте с правительством РФ и генералы, а также некоторые министры выражают им одобрение, скорее всего, верно первое предположение. Хотя это не критично важно: важно лишь то, что военные действия Гиркин с Бородам ведут в расчете на вооруженную помощь того государства, из которого они прибыли в соседнюю страну.

Их государство значительно более мощное, нежели то, куда они приехали. В случае вмешательства, их государство легко подавит страну, в которую приехали сражаться Гиркин и Бородай.

Собственно, этого вмешательства сегодня все ждут, и миссия Гиркина и Бородая будет оправдана полностью, когда таковое случится.

Речь, тем самым, идет не о революции (хотя имеет место намерение свернуть шаткий украинский порядок, который есть сейчас), но о присоединении восставших территорий (или спровоцированных на восстание — это достоверно неизвестно) к большому и могучему государству.

Присоединение к империи — это совсем не революция;

Фидель Кастро был революционером, он — кубинец, восставший на Кубе же против режима Батисты. Он, подобно Робеспьеру или Боливару — революционер, желающий изменения существующего общественного строя. Че Гевара — тоже революционер, человек авантюристического толка — он, подобно торцкистам, считал, что социализм можно нести по миру. Они революционеры потому — что за ними нет державы с ядерными ракетами и они не засланы ради присвоения их державой новых территорий. Революционеры действовали на свой страх и риск, борясь с диктатурой и не имея прикрытия. Главное то, что революционеры сражаются не за империю, а против таковой.

Гиркин и Бородай отнюдь не революционеры. Они, разумеется, и не террористы. Они не осуществляют (во всяком случае. не осуществляют намеренно. а ошибки всегда бывают) террор населения. Они — солдаты и все время это подчеркивают. Обвинять их в терроризме и бандитизме — невозможно и неверно.

Это классические диверсанты — наподобие Отто Скорцени, например. Таких агентов империя обычно засылает на вражескую территорию, чтобы создать там прецедент для ввода регулярных войск.

16 июля. Темно

Ирак разбомбили, покорили, оккупировали, Саддама Хусейна повесили — основания для войны с Ираком выдумали.

Все было фальшивым: показания по поводу оружия массового поражения, цифры саддамовых репрессий.

В отношении суверенной, но по разным причинам нужной в хозяйстве страны, была совершена агрессия. Вторжение готовили неумолимо, Америка и Англия врали вдохновенно по всем телеканалам и во всех газетах — и готовили бомбардировки.

Через Лондон прошла демонстрация тех, кто не соглашался с враньем газет и был против войны. Миллион лондонцев вышел на улицы — премьер Блэр решения не отменил. Правда, никто этих несогласных не объявил пятой колонной, их не называли врагами народа, оттого что они не поверили правительственному вранью.

А большинство американцев и англичан вранью поверили. В те дни вполне вменяемые англичане объясняли, что с Хуссейном поступают честно: дали тирану шанс — пусть отдаст оружие массового поражения. — Но если у Ирака нет такого оружия? — Объясняю еще раз: Хусейну дали шанс!

И запустили выражение: Саддам Хуссейн — новый Гитлер.

И в каждой газете: Вы смирились с фашизмом в 38-ом? Не повторите ошибок мюнхенского сговора! Фашизм надо давить!

И — возбужденные домохозяйки. И — крепкие краснощекие молодые английские кретины. Воевать с фашизмом желаем!

Потом разбомбили. Со сладострастием бомбили. В газетах писали о победах и бомбежках, захвате в плен, суде, повешении — с упоением.

Потом председатель комиссии английской — составляли отчет об оружии массового поражения для Блэра — был найден мертвым, утонул у пруду своего загородного дома. Потом выяснилось, что все это было враньем.

И отмыться от этого преступления Америке (прежде всего) и Англии очень трудно.

Страна Ирак расположена далеко от Америки и Англии, эта страна населена совсем иными людьми, которых американцы и англичане редко видят и никогда не считали братьями.

Но тем не менее, позорное пятно лежит на Америке и Англии. Далеко ли, близко ли — но было совершено насилие над людьми, выдумана причина войны, подтасованы факты.

Пропаганда войны с Ираком была так же интенсивна, как пропаганда войны с Украиной — приемы одинаковы.

Однако Украина не просто рядом с Россией — многие российские патриоты считают, что это та же самая страна. Нет ни единой русской семьи не связанной так или иначе с украинской семьей.

Пропаганда последних месяцев добилась того, что русские патриоты ухитрились одновременно считать, что народ украинский и русский едины — но при этом часть единого народа прицельно ненавидят и презирают.

Теория возникновения фашизма в Украине обошла газеты — русские патриоты поверили в ту теорию. Про оружие массового поражения не говорят — но степень фашизации украинцев такова, что и без ядерной бомбы «укры» очень опасны. Говорят про нацизм украинцев; идея того, что малая страна может злоумышлять на гигантскую страну с ядерным оружием — кажется убедительной.

Тех, кого признают собственными братьями, объявили фашистами, подготовили войну с Украиной, нашли оправдания для этой войны.

Предметом гордости является то, что большинство русского населения поддерживает уничтожение независимой Украины и ненавидит былых братьев. И — возбужденные патриотические домохозяйки. И — молодые необразованные юноши, готовые стрелять в фашистов. Впрочем, все лучше чем развозить пиццу и работать охранником.

Несогласных с грядущей войной принято считать «врагами» и «пятой колонной». Несогласных ненавидят.

Происходит классическое «вразумление» Украины — по принятым в прежние века стандартам подавления бунтов окраин. По всей видимости, войну скоро начнут и убьют много людей, виновных в том, что родились на территории, правительство которой желает примкнуть к Европе.

В этой войне не будет ничего геройского.

От позора иракской войны Америке не отмыться долго — непонятно как исправить зло. Собственно говоря, иракской войной Америка хотела решить проблемы внутреннего кризиса, а положила начало кризису своего международного престижа.

От позора украинской войны не отмыться никогда.

Было бы исключительно разумно войны избежать.

Нет ни единого экономического фактора ради которого можно пожертвовать моральной репутацией страны.

17 июля

Частное мнение.

Не для споров.

Конфликт России с Украиной был спланирован. Шаги, которые Россия совершала, не желая примириться с потерей Украины, были просчитаны Западом. Выглядеть слабой в политической игре Россия не пожелала и сделала шаг, который от нее ждали, попала в исключительно дрянное положение.

Украина никому не была интересна, цель была иная. Надо было считать на три хода вперед.

Россия думала, что ведет себя хитро, но совершала именно то, чего от нее ждали. Уверен, что манипулировали в данной игре совсем не Украиной, но — косвенно, разумеется, нажимая на нужные патриотические клавиши, — манипулировали Россией. В итоге наша страна на грани войны, которую возбужденные патриоты выпрашивают у президента, и которая России не нужна — а Америке, разумеется, война будет кстати.

Международные отношения России разломаны, экономические перспективы унылые, сосед потерян, общество внутри страны расколото — и Россию все вокруг считают агрессором. Ситуация выстроена так, что вся тяжесть будущей войны ляжет на Россию. Если Бжезинский хотел придумать сценарий развала России, то лучше придумать не мог.

Кто-то считает эти месяцы триумфом русской политической мысли.

Думаю, такой человек заблуждается.

Трех-ходовой комбинации помогло кликушество патриотов, дурь отечественных милитаристов, мутная евразийская теория — а теперь малайский лайнер.

России война не нужна.

Очень надеюсь, что это понимают те, кто решает, быть войне или нет.

19 июля. Санкции

В Лондоне живет много богатого ворья.

Воров везде хватает, но сейчас — про Лондон.

Много индийских, арабских, русских и китайских сверх-богатых воров. И еще много казахских, туркменских, узбекских и украинских воров.

У воров — дворцы, слуги, машины, они очень много едят и празднуют.

Воры, как правило, — правительственные чиновники, бывшие или настоящие.

Это заместители министров, министры, депутаты, судьи, спикеры удаленных от Англии парламентов.

Есть одна странность.

В Лондоне (в районе Кенсингтон, допустим), — у вора имеется особняк в шесть этажей. Большой дом, и там сто слуг.

Но все же это очень маленький дом в сравнении с тем, что он имеет в индийском княжестве, в среднерусской полосе или в Эмиратах. В России он может отгрохать неимоверных размеров домище, в Индии его дворец может тянуться на много километров. А в Лондоне ограничения.

И потом — слуги. На родине слугу можно запороть. Скажем, обиделся человек на слугу и велел закопать дурня на клумбе. Или сжечь в камине, как один русский человек поступил с архитектором своего палаццо на Рублевском шоссе.

А в Лондоне слуг нельзя убивать. И это не особенно удобно.

Или, скажем, стиль общения. В Лондоне нельзя собеседника посылать по матери, и надо даже с подчиненным здороваться. Приходится говорить «хау ду ю ду», а в России можно просто согнуть палец — и люди поймут.

И так во всем, везде стеснения. У себя на родине значительные люди могут вести себя с размахом, превышающим английские возможности. И они так себя, конечно, и ведут.

А на Западе приходится сдерживать натуру.

И непонятно, зачем солидные граждане едут в Европу, где нельзя вести себя так, как большому человеку привычно.

Зачем российскому министру бывать в Европе? Тесно, душно, тяжко. Хочется гикнуть молодецким гиканьем, а на Западе все вполголоса. А все-таки едут люди на Запад.

Им требуется приехать и показать, что и в Европе можно жить пышнее, звонче, жирнее., чем унылый западный человек.

Запад — жадный, всякая копейка нужна; и воры привыкли к тому, что Запад любого ублюдка примет — только заплати.

А вдруг оказалось, что некоторым ублюдкам приезжать на Запад нельзя.

Да не вопрос. На Западе и делать-то нечего, если разобраться. Подумаешь, наказали!

Дома лучше. На Рублевке дом в пять раз больше, бассейн в шесть раз глубже, осетрина в семь раз жирнее.

Что ваши английские мокрые лужайки — на Алтае и Валдае — простор! В Сибири — ух! Если мужиков запрячь в сани, да с посвистом, да по первой пороше! Такого в Европе и близко не бывает.

А все-таки почему-то неприятно.

Неожиданно больно оказалось.

Очень неприятно, когда говорят: вы, конечно, очень значительная персона, но свое мурло здесь больше не показывайте.

У себя на родине, по первой пороше, с лебедями и осетрами — пожалуйста. А сюда — не надо приезжать. Здесь приличные люди живут. А у вас очень рожа противная.

Неадекватно получилось.

20 июля

Если «вставать с колен» умеют только так — то лучше быть на коленях.

Когда бандит встает, это опасно для окружающих.

20 июля Политическая мастурбация

Философ Бородай-pere известен теорией, согласно которой путь от животного до человека пройден благодаря онанизму.

Мысль философа состоит в том, что, занимаясь самоудовлетворением, особь развивается, культивирует сознание.

Помню реплику Мераба Мамардашвили.

Мераб Константинович, как обычно, посасывал трубку и между прочим обронил: «Теория появилась. Дрочу, следовательно мыслю. Ну и мудак.»

Тогда еще никто и не подозревал о широком внедрения теории Бородая в общественную мысль державы.

В сущности то, что происходит сегодня, и есть мастурбация. Одинокий мессианский онанизм.

Есть мнение, что от этого занятия рождаются дети — надо только дрочить сильнее.

21 июля. Любовь и ястребы

В 1968 году, когда мне было десять лет, войска вошли в Чехословакию.

В те дни в газетах и по радио говорили о том, что чехи предали своих братьев славян, что чехи поддались на пропаганду Запада, что в Чехословакии фашистская диктатура, которую вовремя остановили.

Отец рассказал случай, произошедший с другом нашей семьи, философом Мерабом Мамардашвили.

Мераб Константинович не был человеком площадей, он в демонстрации протеста участия не принял. И мнения свои выражал, как правило, одной фразой, не спорил об очевидном.

В тот год у Мамардашвили был роман с журналисткой.

Вместе со своей дамой Мамардашвили пришел в некий дом. И, когда его дама выступила с тирадой по поводу своевременной помощи Чехословакии, Мераб Константинович молча встал и вышел из комнаты — и данной дамы в своей жизни больше никогда не видел.

Мне было десять лет, истории о любовных отношениях детям в таком возрасте не рассказывают.

Но отец считал, что с ранних лет требуется понять главное.

Есть вещи, которые не обсуждаются. Есть истины неоспоримые. Следовать им надо не колеблясь и не раздумывая.

21 июля. Самолет

Причиной трагедии стала война в Украине.

Если бы войны не было, самолет бы не сбили.

Неважно, приняли этот самолет за другой или сознательно приближали мировую войну; даже не очень важно, кто стрелял, — важно, что в самолет стреляли потому, что в Украине идет война.

В Донецке действует армия так называемой «Донецкой республики».

Эту армию возглавляет российский гражданин Гиркин (прозвище — Стрелков).

Премьер-министром так называемой Донецкой республики является российский гражданин Бородай.

Это беспрецедентный случай: внутри суверенной страны создали вооруженную республику — и вооруженной республикой руководят граждане другой страны.

Это не иностранные волонтеры, что вливаются в ряды местного восстания. Это не интернациональная солидарность с местной борьбой.

В данном случае, граждане иного, иностранного государства возглавляют военное формирование внутри суверенной страны. Гражданин иного, иностранного, государства возглавляет самопровозглашенную республику.

Не было даже попытки создать видимость естественного течения событий. Премьер-министром «ДНР» мог стать житель Украины, главнокомандующим мог стать украинец. Но даже попытки не было сделано.

Немаловажным является то, что оба главнокомандующих, приехавших из России, являются сотрудниками ГБ. Призывы к вводу российских войск и тотальной оккупации суверенного государства Украина — регулярно произносятся лидерами так называемой «ДНР».

Критично то, что в российских официальных СМИ Гиркина и Бородая называют героями России, официальные лица высказали пожелание «быть в окопах под Славянском».

Любые переговоры с с мятежной «ДНР» упираются в простой факт — фактически надо вести переговоры с российским диверсантом, с гражданином другой страны — то есть, с Россией, а не с гражданским обществом Украины.

Все перечисленное позволяет лишь один вывод.

Осуществлена российская диверсия на территорию суверенного государства, война поддерживается Россией.

Вся вина за сбитый самолет целиком и полностью лежит на той стране, которая спровоцировала и поддерживает эту войну.

21 июля. Завтра и послезавтра

Автократии, и даже тирании, и даже национальные государства-тирании-автократии — возможны в этом мире. Это может рассматриваться как национальная особенность управления.

Кто-то в такой стране ни одной минуты жить не станет, но многим это нравится. Это, в принципе, существующий пример государства, даже цивилизованного государства. И речь не о Северной Корее: такой была Испания Франко, такой была Португалия Салазара.

Почему ж нет, если большинству населения комфортно именно так?

Да ради Бога, пусть будет так. Все, что происхдит в эти месяцы показывает торжество авторитаризма над слабой демократией. Демократия действительно, объективно слабее автократии. Демократия не может принять мгновенного решения, а автократия может. И так далее.

И если лично мне автократия неудобна, но этот строй приятен большинству населения, то вывод здесь один — надо удалиться меньшинству.

И пусть большинство хоть на иконы, хоть на березы, хоть на лидеров нации молится. Это их общество, они сами решат, что им нравится. Их страна и их право. Инакомыслящих желают изгнать? Их право, всем так хорошо — и ладно. Большинство одобряет — и пусть. Было изгнание морисков из Испании, изгнание евреев из Польши, да мало ли откуда кого изгоняли.

Беда и сложность ситуации в том, что национальное государство обязано знать свои границы. Оно приемлемо даже в таком вот виде для окружающих, если Салазар не хочет вторгаться в сопредельные земли. А когда национальное государство одновременно имеет миссию и желает стать империей — то государство начинает быть опасным. Агрессивное национальное государство является фашистским.

И эта опасность сегодня прогрессирует.

Поскольку государство все время врет в тактических целях, то никто не может уже знать, где его аппетиты остановятся. Сначала окружающие ждут, что национальное государство-агрессор просто хочет проглотить еще одну порцию — и пусть покушает. Но что, если национальные интересы государства предполагают рост территорий (как это было с Германией). Что если рост территорий есть миссия данного государства?

Тогда будет война. Фашизм (комбинация национального государства и мессианской агрессии дает фашизм) может победить. Вполне. Энтузиазм народа в фашистском государстве всегда исключительно силен. Выше, нежели, у демократическом. И витальные силы выше. Победа фашистского государства очень возможна.

Но фашизм никогда не победит навсегда. Торжество (даже десятилетнее, даже двадцатилетнее) заканчивается феноменальным крахом.

Катастрофа всегда происходит, неизбежно.

И тогда государство, которое хотело утвердить себя национализацией и агрессией, прекращает существование. Его наказывают очень серьезно.

Очень хотелось бы этого сценария избежать. Думаю, задача патриота (не сарафанного патриота, но реального) состоит в том, чтобы обуздать милитаристическую истерику сегодняшнего дня. Отозвать террористов, унять кликуш, убрать дикую риторику насчет «пятой колонны, оттащить бультерьеров.

22 июля. Война

Вас завтра позовут на войну.

Вам скажут, что ваших детей надо убить ради того, чтобы дети говорили по-русски. Ваших детей надо будет убить ради того, чтобы в учебниках правильно писали про победы Суворова. Это очень важно.

Ваших детей надо убить для того, чтобы был большой русский мир, где будет братская любовь.

Потому что есть укры, которые скачут.

Очень надо встать с колен. И поэтому надо убивать и умирать.

Возможно, это правильно — а то укры надругаются над русскими святынями.

Пусть одних детей убьют, зато другие дети растут в светлом русском мире, где будут продавать нефть по твердым ценам.

Это очень разумная цель.

Только пусть они своих детей пошлют вперед.

Их дети — президенты банков и президенты компаний. У их детей румяные щеки, жирные губы и блудливые глаза.

Ваши дети будут умирать за то, чтобы у детей тимченок и сечиных все было хорошо. За Россию сеченых и тимченок и путиных ваших детей убьют.

Но вам скажут, что их убили за «русский мир».

Вы им верите — ну, и на здоровье.

Может быть, у вас есть лишние дети.

Когда есть лишние дети, тогда не важно — ну, пусть парочку убьют за русский мир. Зато в учебниках про Нахимова напишут правильно.

Только вы попросите — пусть они своих детей пошлют вперед.

Пусть организуют ударный полк: «Бл*ди на Киев».

22 июля.

Комментарии читать перестал. Отвечать больше никому не буду.

Сразу всем:

Родина понятие не сакральное.

Служить следует истине, истина выше Родины.

Эти понятия не идентичны.

Взглядов не менял ни на йоту: всегда был и буду на стороне слабого.

Считал достойным защищать униженный народ от нео-либеральной политики и корпоративной морали.

Предсказывал, что по плечам воровского корпоративного либерализма придет фашизм.

Агрессию — не считаю альтернативой бедственному положению народа.

Напротив: считаю сегодняшнее вранье логическим продолжением вранья вчерашнего.

Не считаю, что от собственного унижения надо спасаться унижением еще более слабого.

Не считаю, что ценой унижения соседнего народа надо объединять собственную нацию.

Экономические интересы узкого круга лиц отказываюсь считать интересами государства.

Считаю происходящее обманом России и угрозой всему миру.

Сарафанные «патриоты» во мне разочарованы.

Сообщаю, что мне на их мнение наплевать.

23 июля. Украина завтра

Уважаемые граждане Украины, которые читают мои сообщения.

Поскольку я много писал против войны на вашей территории, и мои высказывания находили вашу поддержку, считаю что должен высказаться и непосредственно в ваш адрес.

В гражданской войне не бывает правых.

Наступает момент, после которого война существует по собственным правилам, и если это гражданская война — она может гореть долго, ненависть будет только копиться и создавать новый и новый повод для убийств.

Мало этого, ответная реакция на вторжение войск (даже если такое не состоялось, или состоялось в неявной форме) рождает националистическую идеологию ненависти. Национализм в Украине существовал и прежде — но торжество над побежденным мятежным Донецком национализм только усилит.

Завтра вы совершите ошибки (а много ошибок вы уже совершили), которые перечеркнут борьбу за свободу, сделают борьбу за независимость бессмысленной.

Вы сегодня запретили Коммунистическую партию.

Вы так и не смогли обуздать Правый сектор. Он не запрещен законодательно — в то время как Коммунистическая партия запрещена.

В вашем парламенте присутствуют министры с выраженной националистической программой.

Ваши олигархи имеют частные армии.

Никакая свобода невозможна при диктатуре национализма. Национализм в сочетании с олигархической властью ведет к необратимым последствиям.

Сегодня вас оправдывает борьба с внешним вторжением.

Но ровно в тот момент, когда эта опасность исчезнет — вместе с этой опасностью исчезнет и ваша свобода.

Вы станете олигархическим националистическим государством, и каждому из вас надо будет принять доктрину национальной независимости, которая оправдает кровь.

В сложившейся сегодня ситуации — пришла пора вам сделать шаг.

Остановите войну. Откажитесь от кровавого подавления Донецка. Запретите националистические программы прямо сейчас. Проявите государственную мудрость, достойную европейской страны, которой вы хотите стать.

Сила — если у вас появится сила — дается людям для мирных решений.

24 июля

Радость от обретения пушек вместо масла мешает понять: такой бездарной внешней политики, как сегодня, в России не было давно. А возможно, никогда не было.

Это надо было специально постараться, чтобы угробить международные отношения, такое не вдруг получается.

Однажды царь Крез призвал оракула и спросил, стоит ли ему начинать войну — оракул ответил, что если Крез перейдет реку, то разрушит царство.

Крез возбудился, перешел реку, и его собственное царство рассыпалось.

24 июля. Национальная идея

Консерватизм в России явление особенное, поскольку консервировать помимо крепостничества и национализма — нечего.

Нет никакого другого, долго сохраняемого продукта.

Остальное добавляют в банку по вкусу: социализм, религию, демократию. Это скоропортящиеся продукты, быстро делаются тухлыми.

Остается сохранным одно — то, что прочно законсервировали: крепостничество.

Сегодня показали диковенный рецепт: полковые кашевары предложили смесь: социализм — имперская идеология — национальная идея — евразийство — белогвардейство.

Вместе — это тяжелый бред, это не смешивается. Однако смешали.

Считается, что вооруженные формирования на Юго-Востоке борются за национализацию предприятий и за социализм. Почему их возглавляет тот, кто борется за Российскую империю и белогвардейские идеи (не социалистические) — неизвестно. А почему все это фаршируется евразийством и вовсе необъяснимо. В какой степени евразийская концепция может быть противной фашизму — который сам и есть евразийская имперская концепция — это никто не спрашивает.

Наступает паралич мысли, люди кричат: а Америка Ирак бомбила? не мешайте творить справедливость!

Желаем, чтобы все, — как выражался в таких случаях Шариков.

Иногда говорят, что воюют ради достижения «культурной идентичности» — это, пожалуй, самая удивительная интерпретация войны; поскольку культурная идентичность, которая приводит к необходимости убивать, является людоедской.

Все это такая бессмысленная дрянь, что и описывать нелепо.

Но людей убивают, патриоты с энтузиазмом ждут большой войны, сотни болванов открывают газеты, а в газетах написано, что мы воюем за здоровый консерватизм, социализм, русский мир, евразийство, национальную культуру, и все это — против фашизма.

За эту бессмысленную кашу надо будет воевать.

25 июля. Метафизика

Время поставило метафизический вопрос:

нужны ли духовным скрепам — железные яйца?

Если железные яйца нужны, то, вероятно, скрепы — не вполне духовные?

И, как неожиданное решение: а что, если под духовными скрепами имелись в виду именно железные яйца?

26 июля. Как умирают империи

Фантомные боли у империй сохраняются долго, хочется шевелить конечностями, которых нет.

Британская империя долго не отпускала Индию, стреляла и стреляла в индусов, пока монотонное смертоубийство не прискучило. Ирландию Британия удерживала вопреки здравому смыслу, потом, уже отпустив, повисла бульдогом на Ольстере, — вроде как Россия на Донбассе.

Но и Ольстер медленно уходит, там сейчас уже отдельный парламент, скоро Северная Ирландия уйдет совсем.

Османская империя очень не хотела проститься с Грецией и турки резали греков на острове Хиос по праву титульной нации империи. Патриотическая общественность сегодня полагает, что полковник Гиркин,(глава военизированного формирования в Донецке), напоминает лорда Байрона, приехавшего биться за свободу Греции. Однако Донецк на Грецию нимало не похож — напротив, на Грецию похожа сама Украина, а полковник Гиркин занят тем, что возврашает часть мятежной Греции в Османскую империю.

Он — именно тот, кто усмиряет остров Хиос.

Но ведь право имеет! Ведь он же за правое дело воюет и убивает тех лишь, кто недостоин.

Недавно прочел патриотический анализ истории. Автор пишет примерно так: «Попробовали бы герои прийти в Польшу с сотней автоматов! Они бы там не продержались. А раз держатся в Донецке — значит, это естественное течение событий».

В приведенном отрывке каждое слово — чушь.

Дело в том, что в Польшу мы бы и рады войти — да теперь уже не войдем никогда. Именно теми же методами пытались оттяпать Варшаву, — когдаа можно было пытаться оттяпать.

На Польшу ходил Тухачевский в 20-м году: согласно концепции Троцкого и Ленина, пролетариат Польши должен был вспомнить прелести жизни в Российской империи и примкнуть к братьям. Но пролетариат Польши не вспомнил прелестей совместной жизни, к России сызнова не примкнул, а погнал армию Тухачевского прочь

В 39-м, правда, в Польшу все-таки вошли советские войска — и разделили страну совместно с Гудерианом.

Вошли бы несомненно и во время восстания «Солидарности», но генерал Ярузельский опередил, разобрался внутри Польши своими силами, спас свой народ от вторжения — такого же неминуемого, какое случилось в 68-ом в Чехославакию.

Российская империя (которую сейчас возрождаем с мелодраматической страстью) Польшу усмирила неоднократно: поляки свободолюбивый народ, восстания поднимали регулярно. Польские восстания подавляли, вводили войска (Суворов, например, был мастер по части восстаний). Рубили и резали — почти как турки на Хиосе. Современники вспоминают, что предместья Варшавы были затоплены кровью, Суворова даже называли «Пражский палач» (имеется в виду Прага — предместье Варшавы).

Так что в Польшу не то что «попробовали бы войти» — а именно и входили многократно, кроваво, с сознанием того, что входят по имперскому праву.

Но больше уже не войдут, потому что Польша теперь — член НАТО.

Линия Керзона сегодня сместилась — Польшу трогать нельзя. И даже Латвию с Литвой нельзя трогать, такая вот теперь незадача.

Но отрезанная рука болит, империи неспокойно.

И, поскольку Украину трогать еще пока можно, посылают Гиркина с Бородаем, и даже не стараются скрыть, что они засланные. Империя смотрит и умиляется: ах, герои! и герои хвалятся, что дойдут до Киева, усмирят «киевский режим» — как усмиряли бы в былые славные годы все прочие режимы сопредельных стран. Возможности сегодня уже не те, но кого-то ведь можем усмирить. Сегодня статья: в Молдавии, оказывается, тоже государства нет. Как это кстати. Так не послать ли туда Гиркина?

Руку обратно не пришьешь, но попробовать стоит.

Империя живет только один раз, и склеить ее заново можно только новой великой мыслью — в двадцатые такой мыслью был социализм. Собрали по кусочкам заново, но склеенная ваза прожила недолго — рассыпалась опять.

А теперь и вовсе никакой общей концепции у пространства нет — есть лишь фантомные боли огромной империи.

Но хочется стрелять и командовать.

Это оттого так, что строить не-имперскую жизнь трудно.

Но все-таки придется научиться. Потому что Украина непременно уйдет. Насильно мил не будешь.

Де Голль однажды разумно поступил — отпустил Алжир. Генерал воевал в «Алжирской войне» как раз за то, чтобы дать Алжиру уйти, а силы алжирского колониального сопротивления не желали отпускать африканскую страну, пытались сохранить страну как колонию. Де Голль был мудрее ОАС-евцев: знал, что все конечно — и лучше расстаться друзьми, нежели испортить навсегда отношения.

Похоже, Россия выбрала второй вариант.

26 июля. Болотная площадь в Донецке

Пишут о том, что европейская интеграция состоялась благодаря отторжению России.

Это правда.

Но полная правда звучит иначе.

То, что Европа встает снова и снова, что это самый живой из культурных организмов — это доказывать не надо. Европа болеет и выздоравливает, она самая слабая и одновременно самая сильная, самая раздробленная и самая единая, это самая живучая цивилизация. Вы думали — Европа спит?

Вы дураки.

Европа ослабела и демократия протухла — но надо было прийти тирании и фашизму, чтобы европейцы вспомнили, зачем Европа придумана.

Европа засыпала — и просыпалась много раз.

Ей не впервой.

Кремлевские сытые бляди решили, что в Европе все продается и покупается, что русские воры — точно такие же как европейцы, потому что у них тоже есть замок на «лазурке» и ворье широко башляет официантам. Они ошиблись. Они не такие. Они — ублюдки. И всегда ублюдками будут. Все это всегда видели. Это обидно, ради этого можно затеять мировую войну.

Можно убить сто миллионов — но все равно остаться ублюдком.

Европа часто засыпала и спала до беды всегда — а, когда приходила беда, Европа просыпалась.

Когда беда — пришел Брехт и пришел Белль, а с ними — Камю, Сартр, Пикассо и Гросс. Пришли Тойнби и Рассел, Швейцер и Февр.

Вы заблуждаетесь, бляди, не все измеряется маржой и геополитикой. Вы решили, что все продается, и совесть тоже купите? Не купите.

Европа встанет — а за Европой то, чего вы и во сне своем пьяном не видели.

В ваших Роснефтях про это не рассказывали, в ваших ларьках этого не продают.

Встанет Возрождение и Просвещение — это то неинтересное, что вы пропускали в своих пьяных экскурсиях, когда посещали рестораны и бордели. Это вместе с недвижимостью не купишь.

Вы думали, все продается, и у вас денег до черта? Вы ошиблись — совсем не все продается.

Гебешное мурло — останется гебешным мурлом. Нет денег купить другую рожу.

Болотная площадь собиралась зря: вялая, гламурная. она не знала чего требовать — она рождена из ваших гебешных интриг и ваших корпоративных кошельков. Вы победили оппозицию легко.

Но сейчас встанет настоящая оппозиция — ее не победить.

Никогда.

Сегодня Болотная победила.

Вы разбудили спящую демократию.

27 июля. Покаяние

Сетовали, что сталинское прошлое не осознали.

Требовали «суда над коммунистами» и т. п.

Это невозможно по многим причинам. В частности по той, что вертухаи и доносчики были членами ВКПб, но не были коммунистами.

История сложная, ее свидетели умерли.

Покаяние отменили, Сталина постепенно оправдали.

Видимо, не пришло время каяться — народы взрослеют медленно.

То, что происходит сегодня, очень важно.

Смотрите, слушайте и ничего не забудьте.

Сегодня России преподали такой урок, который надо выучить наизусть: не забыть ничего — ни одного слова, ни одного доноса, ни одной имперской позы.

Потом надо строить все заново.

Но теперь уже ничего не забудьте.

28 июля. Почем что

Гирькин смылся, Бородай сбежал, Соколов строчит, Прилепин ляпает, Дугин вещает.

Много людей убили.

Никто не знает, за что их убили.

За то, чтобы убитые могли учиться по русским учебникам?

Или чтобы убитые дети росли в честной стране, честно управляемой Сечиным? Неизвестно.

Скрылся герой Гирькин. Больше не слышно спокойного голоса кадета Биглера из «Похождений Швейка»: никто не даст анализ угла атаки на укрепрайон. А как чудно по вечерам послушать: отошли, передислоцировались, суммировали потери.

Музыка ролевой игры.

Гирькин — дегенерат. Это не фигура речи — он обычный дебил. Те, кто его позвали для осуществления глупых фантазий — негодяи. А кто те, кто описывал его подвиги в прессе?

Даже качество гламурно-политических изданий не повысилось.

Впрочем многие пережили пафосные минуты.

Видимо за эти волнующие минуты и требовалось плебеям отдать жизнь

29 июля. Война рабов

Граждане!

Русские и украинцы!

Никогда не бывает, чтобы зашло настолько далеко, что быть зверем стало лучше, чем быть человеком.

Остановитесь! Нельзя убивать.

Вам нечего делить. Совсем нечего.

Вы один народ — и никто из вас не лучше. Никто из вас не хуже. У вас общие предания и общие победы.

И у вас общие грехи.

И глупость у вас общая. Одинаковая глупость.

Вам внушили, что вы сражаетесь за свободу, а вы — и украинцы, и русские — вы сражаетесь за собственное рабство.

Если кто-то думает, что он бьется за социализм: поймите — не бывает, не может быть! — не бывает карманного, лабораторного социализма.

Не бывает социализма, построенного в соседней стране силами капитализма. Не бывает социалистической республики, построенной силами капиталистической империи. Не бывает социализма основанного на этническом принципе.

Такой национальный социализм имеет особое название — плохое слово.

Такой социализм — не настоящий.

Если кто-то думает, что можно убивать братьев, освобождая территорию, поймите: — не бывает освободительной братоубийственной войны.

Освободительная братоубийственная война — это преступление против здравого смысла, преступление против собственного будущего.

Никакого будущего у убийцы братьев нет и не может быть.

Поймите — и те и другие, пожалуйста, поймите! — что никакие примеры из американской, европейской, азиатской жизни ничего не объясняют в жизни вашей. Примерять на свою историю — историю других народов — нелепо, потому что ваша история — иная.

Плохому учиться дурно. Мало этого: плохому даже и научиться невозможно — поскольку плохое неразумно, и наукой не является. Вы даже логику чужого преступления перенять не можете.

Учиться можно лишь тому, что имеет логику.

Помимо преступлений, стяжательства и двойных расчетов — у Запада есть чему учиться.

Помимо Буша — есть Иммануил Кант. Это не менее влиятельная личность.

Иммануил Кант научил всех людей на свете тому, что заповеди Христа имеют разумное обоснование.

Понимаете: поступать хорошо — это разумно.

Поступать с другим нужно только так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой.

А поступать жестоко — это очень глупо.

Подумайте, кто и зачем довел вас до такой глупости.

Это специально так сделали, что мы поглупели.

Мы все — и русские и украинцы — стали заложниками наших правящих классов.

Мы заложники аморальных бесчестных существ.

Нас убедили в том, что те, наверху, — желают нам добра, когда посылают нас умирать.

Это ложь.

Братья-украинцы, не идите на войну.

Не бывает освободительной братоубийственной войны. Не бывает такого в природе.

Братья-русские, не бывает справедливой республики советов, построенной ради имперского торжества. Вас обманули.

Не бывает мести за национализм, которая не стала бы национализмом. Не надо строить империю. Это дурно.

Идет империалистическая война. Идет война за прибыль и рынки, за кошельки.

Империалистическая война не может стать «весной» и не может быть «освобождением».

Нельзя целовать икону, когда идешь убивать братьев.

Нельзя убивать ради того, чтобы рынок хозяев расширился. И вообще нельзя убивать.

Это война выгодна только тем в мире, кто стал так называемой «элитой».

Поверьте: те, кто посылает вас в бой, — ничем друг от друга не отличаются.

Нет никакой разницы между Коломойским, Сечиным, Чейни — они абсолютно одинаковые. Нет никакой разницы между Дугиным и Бжезинским — это бесноватые геополитики. А геополитика — это не наука, это шаманство; придумали шаманство, чтобы вас дурачить.

Это — не ваша война.

Вы убиваете и умираете — за свое рабство. Не за свободу.

Остановитесь.

29 июля

Когда мне было пять лет, я хотел стать художником. А знакомый мальчик хотел стать ученым герпетологом. А еще один мальчик хотел быть историком. А еще один — певцом. А сын моих друзей с детства мечтал стать врачом. Я знал одного мальчишку, который хотел быть таксистом. Несколько моих знакомых хотели стать космонавтами.

Но я никогда не видел ни одного мальчика, который хотел бы стать гебешником. Ни одного такого не встречал.

И вот стал художником. А тот, который хотел быть историком, стал историком. И мальчик, который хотел стать врачом, стал врачом.

А правят всем гебешники.

Откуда они только взялись.

29 июля. Марксизм-ленинизм и братва

Марксизм не догма, но руководство к действию — известно давно.

На территории Российской империи ряд положений социалистической теории был радикально пересмотрен.

Как известно, Карл Маркс не возлагал на Россию надежд, но Иосиф Виссарионович заметил: «не исключена такая возможность, что именно Россия станет первой страной, пролагающей путь к социализму».

И прав оказался Сталин.

Основоположники не думали, что строить социализм можно в отдельной стране, причем в такой, где практически нет рабочего класса.

Однако и здесь марксизм был посрамлен — делом доказали, что возможно строить социализм «в одной отдельно взятой стране».

Теоретические достижения сталинской эпохи меркнут рядом с рывком, что был сделан в путинскую эру.

Так, стараниями отечественных политологов и патриотических журналистов доказано, что построение социализма возможно силами капиталистической державы — причем не в своей собственной, а в соседней стране.

Это поразительное открытие (сделанное в Донбассе) в корне меняет все представления о социализме.

Также немаловажной ступенью в освоении теории является и то, что социалистическая республика сегодня возглавлена гражданином, одновременно возрождающим Российскую империю.

Это позволяет убрать ненужные противоречия между между социалистической республикой и капиталистической империей.

Никакой разницы между Долорес Ибаррури и генералом Франко отныне не существует, и руководствуясь этой доктриной, — мы приступаем к строительству русского братского мира.

К марксизму-ленинизму надо подходить «по понятиям», а отнюдь не «по букве»; то есть так, как мы привыкли подходить к международному праву.

30 июля. Сияющие пустоты

Мир поставлен на грань войны, страна стала пугалом, население сплотили ненавистью к внешнему миру, создали цепную интеллигенцию. Все, что награбили, враз потеряли: от жадности и глупости.

Но это пустяк по сравнению с достижением. Стали собой.

Поскольку никакой идеи нет, кроме ревности к внешнему миру, то взяли в качестве идеологии — евразийство, а вместо Ленина — Дугина. Теперь у нас имеется программа. Вместо интернационализма — будет национализм, вместо экономики — шантаж ресурсами.

Отправные пункты новой идеологии доступны массам.

Теоретические достижения:

а) государственный финансовый капитализм — есть социализм нового типа.

б) империя — есть новая социалистическая общность людей.

в) вертикаль и иерархия — условие равенства.

г) колонизируя народы, мы боремся с колониализмом.

д) разнорабочие — есть класс, определяющий историю. Воспроизводство условий жизни разнорабочего — задача правящего класса. Сам правящий класс живет в иной реальности, но обеспечивает стабильное существование разнорабочих. Это и есть новый общественный договор и новая утопия.

е) Основная забота общества — нести любовь с оружием в руках. Это необходимо, поскольку размеров собственной земли для воплощения любви недостаточно. К сожалению, на этой земле разнорабочие ничего не производят, помимо оружия, с помощью которого внедряют любовь. Чтобы поддерживать уровень жизни разнорабочих, следует воевать и расширять территории.

ж) Это будет особое, неизвестное Атлантическому миру чувство — «любовь всечеловеков».

При создании концепции руководствовались соображением: раз внешние враги несут по миру свою демократию вооруженным путем, причем несут туда, куда их не звали, то мы — на тех же основаниях — будем нести «любовь всечеловеков» с оружием в руках.

Эта концепция нехороша одним: чтобы нечто нести по миру, надобно этот продукт иметь.

Демократия существует. А «любовь всечеловеков» не существует.

Однако средства доставки продукта имеются.

Теперь надо разбомбить весь мир, чтобы обратить на себя внимание.

30 июля. Объяснение истории

Ниже привожу перевод статьи Якоба Асбека, датского герпетолога, работавшего в паре со Стивеном Боулзом, историком. Исследование поистине феноменально. И объясняет многое, если не все.

«Всем давно уже ясно, что он не такой как все — он существо иного порядка.

Это отмечают бизнесмены, политики, журналисты — любой, кто встречается с ним, оказывается во власти сильного, нечеловеческого взгляда.

Это нечто иное, нежели воздействие властного характера, которое именуют харизмой. В данном случае происходит своего рода гипнотический эффект: тот, кто встречается с ним глазами, буквально цепенеет. Бывали случаи, когда человек, глядя ему в глаза, впадал в состояние, близкое к параличу, — так, по описаниям ученых, ведут себя кролики, встречаясь глазами с удавом. Надо сказать, что эффект «змеиного взгляда» имеет давнюю историю. Как рассказывают легенды, завораживающим взглядом обладал Василиск, существо отнюдь не сказочное — так как оно было зафиксировано параллельно в разных культурах. Существует несколько версий внешнего облика Василиска, ученые склоняются к тому что это гигантская рептилия, напоминающая чудовищных размеров варана или крокодила. В пользу этого предположения говорит и то, что рептилиям, живущим сегодня, присущ подобный цепенящий взгляд. Ученые герпетологи склонны предполагать, что цепенящий взгляд, характерный для рептилий, змей и некоторых земноводных — как бы генетически унаследован от Василиска.

То, что он отличается от других людей, очевидно — но важно понять, что отличие это не психологическое или интеллектуальное, но, скорее всего, видовое.

Перед нами — как это стали замечать уже сравнительно давно — существо иной породы.

Коллега из Германии, общаясь с ним, воскликнул: Он не такой как мы, он из другого мира!

Немца не услышали — но немец затронул аспект, наиболее существенный для понимания исследуемого объекта. Объект не то чтобы не похож на остальных, он принципиально иной, нежели остальные. И окружающие это чувствуют.

Всегда ли так было? Всегда ли он был радикально отличен от людей? Видимо, отличие усугублялось и с годами стало вопиющим. Это не просто развитие личности; речь идет о более радикальной мутации.

Историками и хронистами зафиксированы превращения людей в иных существ — т. н. феномен оборотничества; явление это не сказочного характера, но имеет под собой доказательную базу. Однако в данном случае мы имеем дело не с оборотничеством, но с постепенной мутацией всего организма, с переходом всего существа в иное существо, более выносливое, сильное, дееспособное и волевое.

Стать иным и продолжать жить среди тех, кому ты был некогда подобен, это серьезное испытание — его пришлось выдержать легендарной Мелюзине, которая стала драконом, уже имея четырех сыновей. История эта зафиксирована в хрониках Столетней войны и описана в частности Жаном Фруассаром в разделе, посвященном Пуатье. Сошлюсь также на известную русским читателям повесть М. Булгакова «Собачье сердце» — там также был описан феномен превращения одного существа в другое — путем изменения гипофиза, пес был превращен в человека, затем обратно из человека в пса. История знает еще несколько примеров успешных видовых мутаций. Так Апулей описывает превращение человека в осла, а Плутарх трактует Минотавра — как критского полководца Тавра, служившего царю Миносу; бычья сила и упорство военного постепенно привели к видовой мутации — у полководца голова стала напоминать бычью. Подчеркиваю, этот феномен не имеет ничего общего с оборотничеством, но является примером отдаленной гибридизации и постепенного мутирования организма.

Нет нужды спорить о том, что современные медицинские методы дали результаты еще более ошеломляющие, нежели те, что описаны Фруассаром и Плутархом.

Не подлежит сомнению то, что в последние годы — возможно, год — объект нашего изучения пережил радикальную видовую мутацию. Было ли это следствием медицинской операции или стало возможным благодаря усилиям внутренним, неизвестно. Мы можем лишь фиксировать очевидные перемены.

Он стал проводить очень много времени в водной среде, что позволяет утверждать, что водная среда стала для него родной стихией. Более того, вне водной среды он чувствует себя неуютно, его движения порывисты, он словно стремится скорее вернуться в воду.

Заслуживает внимание наблюдение австралийского ученого за поведением кайманов — находясь на берегу, кайманы либо впадают в спячку и могут часами оставаться неподвижными, либо приходят в неестественное возбуждение и производят порывистые движения.

Любопытно, что у рептилий период роста — особенно период роста хвоста — отмечен радикально агрессивным, непредсказуемым поведением. В последние месяцы предметом нездоровых спекуляций стало некое утолщение в области поясницы у объекта наших наблюдений. Кое-кто заговорил о раке позвоночника, оправдывая утолщение тем, что на пояснице у объекта наблюдения прикреплен компресс. Однако такое предположение не выдерживает научной критики. Разумеется, речь идет о процессе трансформации позвоночника и о росте хвоста, который приходится прятать. Этот тяжелый для организма процесс мутации скелета и кожных покровов, трудно скрыть, но были приложены все усилия. Превратно истолкованные операции на лице не имели ничего общего с косметическими уколами, но были сделаны для ликвидации (или, точнее, смягчению эффекта) внешних изменений лица, трансформации, которая могла бы напугать.

Взгляд у него, разумеется, изменился необратимо, приобрел нечеловеческую силу; но внешний вид объекту удается поддерживать в привычном состоянии.

Сегодня можно говорить о том, что процесс мутации завершен. Он стал крокодилом. Речь пока сохраняется, и лишь настоятельная потребность в воде стала критичной, и хвост спрятать трудно. Когда немецкий коллега случайно увидел под столом хвост, он воскликнул: но он же не такой как все!

Вышесказанное позволяет увидеть сегодняшний день иначе и относиться с пониманием к процессам истории».

31 июля. Первый шаг к миру

Перестать врать.

Следует ввести миротворческие войска в редакции оголтелых газет и остановить ежедневное агрессивное вранье изданий Однако, Завтра, Известия, Лимонки, Первого канала — и соответствующих им украинских.

Ежедневные призывы убивать, дикие анализы неизбежности передела мира, — все это следует пресечь принудительным порядком.

Провоцировать большую войну и объяснять ее неизбежность — преступление. Пока войны нет. При реальном штурме Донецка погибнет не десять и не сто человек. Когда война, то при штурме города с миллионным населением, погибает двадцать тысяч людей. (В Дрездене и Гамбурге погибло намного больше, но это крайность). Звать такую войну и желать смерти очень многим людям, ради того чтобы отомстить за уже убитых — бессовестная провокация.

Журналисты, которые зовут к убийству, должны быть изолированы от общества.

Врать вообще нехорошо. Но врать, готовя смерть другим людям, преступно.

В прессе таких преступников очень много.

Произведена дебилизация населения — с нее начинается мобилизация.

У готовящейся войны нет никаких причин, помимо материального интереса ограниченного числа несимпатичных лиц.

Умирать и убивать за эти интересы — глупо.

Разжигать ненависть в народе — подло.

Никакой программы геноцида русского населения в Украине нет. Это ложь; словом «геноцид» нельзя спекулировать — это преступно.

Государство украинское за двадцать три года формальной свободы не вполне сложилось, но это не повод Украину разрушать.

За двадцать три года капитализма в России не сложилось никакой экономики — не сложилось промышленности и сельского хозяйства. А денег было столько, сколько за всю историю не было. Однако никакой продукции, помимо той, которой убивают людей, не производят.

Подумаешь, дело какое: государства не сложилось! В России за сто лет бесшовных труб произвести не умели, а это большая страна — могла бы и научиться.

Нет в Донецке никакого социализма, никогда уже не будет, взяться социализму там неоткуда. Те, кто воюют, не имеют к рабочему классу никакого отношения.

Кроме этого, не может быть социализма, построенного внутри капиталистической империи, которая ничего не производит, но занимается спекуляцией ресурсов.

Помимо этого, так называемый «рабочий класс» (хотя воюет отнюдь не рабочий класс) уже давно не имеет никакого отношения к социалистической идее. В условиях финансового капитализма работа на руднике — это бессмысленный рабский труд, считать этот труд критерием общественных отношений — нонсенс. Проблема, стоящая перед обществом, заключается в том, чтобы избавиться от рабского труда, а вовсе не в том, чтобы его закапсулировать, объявив честным эталоном социума.

Спекулировать всем этим ради захвата власти и передела финансовых рынков — крайне бессовестно.

Я пишу это, обращаясь к российской публике, которую знаю, и по поводу российской прессы, которую читаю, — но уверен, что сходные вещи можно сказать, обращаясь к украинской пропаганде.

Остановите войну.

Перестаньте кликать большую беду.

Хватит врать.

2 августа. Война вместо рынка

Некоторые возбужденные люди полагают, что сегодня пишет «другой Кантор» — им кажется, что за время борьбы с мятежной Украиной я поглупел, а они — очень поумнели. У них открылись глаза, а я ослеп.

Или меня за этот период купил Госдеп.

Прежде я был против нео-либерализма и против грабежа народа. А сегодня народного военного энтузиазма не поддержал.

Попробую объяснить. Попробуйте понять. Это просто.

Я никогда не поддерживал то, что сегодня по ошибке именуют «народом» — то есть, я никогда не поддерживал толпу. Нельзя эти понятия путать — народ это совсем не толпа.

Между страстями толпы и жизнью народа — пропасть. Народ доводят до состояния толпы — в такие моменты, когда у власти нет средства кроме войны, чтобы спасти свою шкуру.

Во время насильственной либерализации экономики — смотреть на унижения людей было невыносимо. Убивали промышленность, разрушали города. Промышленность так и стоит убитая. А дешевого жилья нет и уже никогда не будет.

Смотреть, как унижают народ либеральным феодализмом — было противно. Жадная «элита» и ее обслуга игнорировали людей, жизнь объявили довеском к рынку.

И людей унизили. Потому что совсем не всем людям нужен рынок. Рынок это не ценность — это инструмент. Было бы нелепо отрицать рынок как инструмент, но, примененный как критерий человеческой состоятельности, — рынок ужасен. Народ в России (изначально лишенный инициативы, крепостной люд — это ведь не поменялось) был рынком смят. И людям говорили, что их унижение — это правильно.

А вам кажется, что сегодня что-то поменялось? Лишь оттого что людям вместо рынка — предлагают войну — вы обрадовались?

Вы — дураки.

Война — это такой же точно рынок.

Просто война — это самая последняя фаза рынка.

Оттого что вам сказали, что укропы — дураки и фашисты — что поменялось в вашей собственной жизни? ваш крепостной строй стал лучше? Свободнее? Краше? У вас возникла гордость?

Оттого вы стали свободнее — что вам разрешили издеваться над слабым соседом? Соседская глупость — вам видна — и она оттенила ваши привилегии. У вас жизнь враз наладилась — только вот укропы еще мешают.

А без укропов — рай будет.

Вы думаете, современная воровская российская элита думает иначе, чем думала прежде? Это что, пост-модернизм вам мешал, а патриотический барин — он вам помогает? Сечин, он хоть и берет втрое против Ходора, — но он же свой, нашенский. Нет, они точно такие же — как и прежде. Такие же упыри. Только еще подлее.

Просто сегодня подошли иначе к проблеме убийства населения. Сегодня вместо рынка дали войну.

Но поймите — война это тоже рынок. Надо эту мысль повторить много раз, чтобы дошло. Вас обвесили. Вам впарили гнилой товар.

Задействовали в людях первый инстинкт толпы: — давить инородцев.

Это оказывается «пиндосы» и «укры» виноваты в том, что Россия — еще не рай. А без пиндосов — будет русский мир и братство..

И люди — возбудились, Это ровно та же самая система вранья, что и прежде. Только наперстки обновили, наперстки подкрасили.

А вам показалось, что теперь начальство полюбило народ? Теперь симфония власти и народа — теперь единство? Оно и впрямь так, единство появилось. Когда народ посылают на убой — а это бывает уже от полного паралича власти, когда обожрутся до последней стадии, а мыслей нет — тогда возникает солидарность стада и хозяином.

И всегда есть последняя карта — поверх олигархов, поверх мелкого второсортного ворья — обращаются к толпе. Братцы! Это пиндосы и плохие баре у вас все украли! А мы — баре хорошие. Дави пиндосов. И заживем.

Война — это последняя, худшая, стадия рынка.

Обращаются к инстинктам толпы — не к свободному народу, не к людям. Обращаются к тем, кого сами же на рынке и обвесили: братан, это мы не нарочно — нас пиндосы подучили! Это Атлантическая цивилизация гадит! К людям, обладающим достоинством и свободной волей — такое обращение не дойдет.

Но на толпу — действует. Всегда действовало.

Для тех, кто не понял:

Я — за обездоленных, а не за оболваненных.

Пиндосы и укропы — не виноваты.

Вас ограбили ваши собственные баре.

А кто этого не понял — тот болван.

Вы ждали, что я, критиковавший продажных демократов и нео-либерализм, буду приветствовать ненависть к пиндосам?

Это пиндосы, оказывается, все в России украли? А корнет Оболенский насрал в штаны поручику Ржевскому?

Нет, пиндосы и укры тут ни при чем. Они у русского народа ничего не крали. Вообще ничего.

Украли русские баре у русских крепостных. И всегда будут красть. И всегда будут слать дураков на убой. И подсовывать вам внешнего врага — чтобы обелить свою харю.

И пока народ хочет быть толпой — ничего другого не будет никогда… -

А я не менялся. Я, Максим Кантор, ровно такой, какой прежде и был.

4 августа. Патриотическое

Взойдешь на косогор, поведешь взглядом окрест. Изумишься светлым рекам, рощам, лугам, перелескам. Солнышко припекает, шлет свои благодатные лучи. Пригорок, поле, плес — куда ни глянешь: раздолье! Трепещет травинка, буйно растет иван-чай, тянет березка свои ветки к солнышку.

Невольно подумаешь: а почему же пиндосы и укропы все это ненавидят?

Ответишь сам себе: уроды…уроды…

6 августа. Зачем

Идет бессмысленная война.

Бессмысленная потому, что никто из убийц не может сказать, зачем он убивает людей. Убивать людей ради расширения границ «русского мира» — глупо по отношению к «русскому миру» — это расширение границ кладбища. Убивать для того, чтобы русский язык признали государственным глупо, по отношению к русскому языку. Культура, ради внедрения которой надо убивать людей, культурной не является. Никакая идеология, ни единая — не стоит человеческой жизни.

Это касается и демократической идеологии, и российской державной.

Даже бессмысленная жизнь болвана, записавшегося в добровольцы, ценнее статуса русского языка или украинской свободы. Этот глупый человек мог жить и дать жизнь другим. А его убили.

Все что происходит — преступление.

Те, кто разжигают войну — а их, негодяев, много, это больные люди — должны быть изолированы от общества.

Единственный смысл насильственных действий может быть в том, чтобы обозначить политиков, генералов и журналистов, разжигающих войну, и поместить подлецов под стражу.

6 августа. К вопросу о…

Запретили ввоз продуктов. Заморозили пенсии. Готовят масштабную войну.

Подумал: нет ли здесь русофобии?

Большей русофобии я и не встречал.

7 августа. Из Пиндемонти

Идите в жопу вы, журнальные витии,

Пекущиеся столь о будущем России,

Что и война для вас нисколько не страшна,

Хоть нет причин у ней, нет смысла и рожна.

Вам жизнями рабов рискнуть в тиши диванной

почетным кажется. То долг ваш постоянный —

подзуживать людей и звать их умирать.

Когда бы всех таких ораторов собрать,

И всей гурьбой в один мешок упаковать…

Большой для этого мешок нам нужен, знаю.

Но краю своему найти его желаю.

7 августа. Дурь

Хулио Хуренито и его ученику Илье Эренбургу зачитали приговор в ЧК — приговорили их к высшей мере.

— Учитель, что это? — ахнул Эренбург.

— Поскольку приговорить нас к бессмертию не в их силах, вероятно это банальный приговор к расстрелу.

Вечером, как говорят, президент Путин обратится к народу. Это скорее всего, будет обоснование того, почему стране надо воевать и убивать людей и умирать самим.

Поскольку улучшить образование, жилищные условие и срок продолжительности жизни — не в их силах, то стало быть население будут убивать.

Это, пожалуй, самая бездарная власть из всех, какие когда-либо бывали в России.

7 августа. Проект хунты

В Донбассе сражаются франкистские войска — за империю. Там генералы и полковники ГБ возглавляют правительство; это обычная хунта, классическая, хрестомантийная хунта.

По поводу киевского правительства слово «хунта» говорится в качестве метафоры; но в отношении донбасского руководства это буквальная констатация.

Если вы думаете, что народ (определенная часть) не поддерживал хунту Франко, вы заблуждаетесь. Крестьяне поддерживали идею традиционной власти, а республику и демократию не полюбили. Надо сказать, что сегодня Испания не знает, кто был тогда прав: Франко сумел завоевать симпатии населения. Правда, Пикассо, Хемингуэй и Эренбург его считали негодяем — но не Пикассо же определяет народный выбор.

Хунта понравилась людям. некоторые ограничения и эмбарго не смущали население. Резня однажды закончилась, устают ведь и от резни.

Например, премьер-министр ДНР Бородай тоже устал; он сложил с себя полномочия борца, вернулся в Москву; сегодня закусывал в дорогом ресторане.

Между прочим, борец за евразийскую империю сказал журналисту, что он уехал из Донецка потому что он выполнил свою работу. Он запустил проект, он «стартапер» — это буквальная цитата.

«Стартапер» — это сказано про проект массовых убийств и аннексии чужой земли.

Он, гражданин другой страны, запустил проект, где людей калечат и убивают, но, разумеется, он ни минуты не колебался — уезжать ему оттуда или нет. Это не его страна — он был стартапер.

Это не его страна — он выполнял работу. он это сказал.

Он сам это сказал.

Он передал запущенный проект «опытному полевому командиру» и уехал в Москву. Это трудно назвать цинизмом, поскольку это вообще вне оценочных категорий. Впрочем, он человек рассудительный, не безумец, как Гиркин.

Стрелков-Гиркин — безумец; однако это безумец, алакающий осмысленного существования — убийство есть необходимый компонент осмысленного существования. Не умея жить без убийств, он кочует с войны на войну, служит не идее (какой? белогвардейской, имперской? игровой?), но процессу насилия. Он такой страшный кадет Биглер — если кто помнит книгу Гашека. Представьте кадета Биглера, обладающего властью реальной, а не воображаемой. Полагаю, что герой Первой мировой Геринг — примерно такой же психологический тип; не мог жить без войны был одержим условной невнятной имперской идеей, убивал без удовольствия, но испытывал потребность в справедливых убийствах. То есть, это безумец не вполне — прежде всего негодяй. А «безумство» — это свойство организма, изюминка на торт. Примерно таким же был барон Унгерн.

За этот «запущенный проект», во всей видимости, России и предстоит воевать — и смертей будет еще больше.

8 августа. Берегите головы

80 лет назад самый умный в мире народ, немцы, сошел с ума.

Коллективное безумие немцев длилось десять лет. А немцы крайне рациональные люди.

Нет ни единой нации, застрахованной от внезапного безумия.

Сохранять рассудок становится все трудней, но старайтесь, граждане.

Одно из проявлений сумасшествия состоит в том, что за любовь к Родине выдают агрессивный инстинкт. Это подлог. Тот, кто действительно любит Родину, должен заботиться о ее чести.

11 августа. Суть дела

Когда разрушали Советский Союз, очень торопились.

Капиталистическому (демократическому, свободному, западному) миру было важно разрушить социалистическое хозяйство стремительно. Все боялись, что если разрушать постепенно, то социализм воскреснет.

Пришлось пойти на жертвы, таковые казались оправданными.

Вместо социалистической экономики согласились иметь класс — внешне похожий на западных миллиардеров, но абсолютно иной по сути. Это беззаконный класс бандитов — феодалов. Таких чекистов-миллиардеров прежде в природе не бывало.

С новыми персонажами истории смирились: казалось, что бандиты-феодалы все-таки лучше, нежели Советский Союз и плановая экономика.

Тем более, что бандиты-феодалы старались походить на западных миллиардеров: завели коллекции предметов роскоши и возвели дворцы, похожие на Версаль.

Сами про себя бандиты говорили так: мы такие же, как западные воротилы, просто у них прадедушка был бутлегер, а пращур — пират, а нам, в целях скорейшего воплощения прогресса, — приходится совмещать разбой и светскую жизнь в одной биографии.

Разница однако состояла в том, что три поколения между бутлегером и конгрессменом и двадцать поколений между пиратом и сенатором — были заполнены общественным договором, законодательством.

Законы нужны? Так мы настрогаем за ночь законов — дурацкое дело нехитрое. И стали строгать законы.

Однако все законы, которые производили бандиты-феодалы оставались «понятиями».

Внедренная в 90-е годы бандитская мораль: «жить по понятиям» — стала основанием жизни всей страны — и больше того, основанием международной политики.

Очень похоже на законы, но это не законы — а понятия, то есть, бандитские представления о справедливости.

Упрек западному партнеру всегда прост: «А он чего себе открысячил? Я тогда тоже возьму» — и это вполне здравая логика внутри мира понятий. Если им можно — почему нам нельзя? И никакой аргумент закона не действует против понятий — как не действует милицейская логика против логики братвы.

На этом, понятийном, основании был сделан вывод будто отныне существует уже не однополярный мир, но многополярный, и уж точно би-полярный. О чем с гордостью и сообщили планете. Мы ведь можем и бомбой — это по понятиям.

Теперь на одном полюсе — правят законы, а на другом — понятия.

Понятия копируют законы фразеологией; но это понятия. И обслуживают эти понятия новый, неведомый прежде класс. Этот класс свое право знает, и намерен за него бороться. Этот класс уверяет, что строит большое пространство, евразийское пространство, в котором будут властвовать понятия. Понятия — духовнее законов, законы — материалистичны.

В этом столкновении понятий и законов и заключается драма современной истории.

12 августа. Принцип гуманности

Еще раз про гуманитарную помощь и приоритеты.

Мне говорят, что под видом гуманитарной помощи в Донецк идут танки и ракеты. Может такое быть? Теоретически, да, хотя степень истерики с обеих сторон высока. Но да, может быть и такое. Можно ли допустить, что эта (возьмем в кавычки) «гуманитарная помощь» вообще не доставит лекарств и врачей, а только солдат с автоматами? Нет, нельзя. Даже для «прикрытия» приедут врачи и лекарства — и, надеюсь, только они и приедут.

В противном случае, Россия обозначит себя как всемирный злодей, обманувший в самом святом: во врачебной помощи.

Я не хочу и не могу допустить такого предположения — нет такой страны, которую я бы заподозрил в таком преступлении.

Более вероятна другая опасность: присутствие «гуманитарной помощи» де — факто прекратит военные действия и медленно легализует мятежную республику, даст ей шанс отстоять себя юридически — что будет, разумеется против международного права и вопреки не только украинской воле, но даже вопреки собственно российским законам о референдумах. Это будет обман, трюк. Но это, тем не менее, будет после медицинской помощи.

Мне говорят, что медицинская помощь будет в основном доставлена сепаратистам, а не страдающим мирным жителям. Даже в том случае, если большая часть лекарств и продуктов достанется сепаратистам, я не вижу в этом беды, поскольку считаю всех участников этой грязной истории — людьми.

Подводя итог рискам: то есть: а) проходу танков, б) разделению единой Украины, в) лечению боевиков, — при том, что лекарства попадут в том числе и жителям страдающих городов — я должен сказать следующее.

Целостность Украины, вероятно, важная вещь. В системе ценностей, которой я придерживаюсь, этот вопрос стоит сразу же после цен на лососину и перед статусом русского языка на Донбассе.

Если на Донбассе перейдут на суахили и перестанут рассказывать школьникам о славных подвигах Суворова, а Украина и Россия распадутся на 18 государств, но это спасет жизни нескольких детей, я буду считать, что совершена очень выгодная сделка — и крайне недорогой ценой.

17 августа

Знаете, с чего началось?

Даже не с воровского нео-либерализма.

Конечно, когда население обижено и унижено, все что угодно вырастет.

И даже не с демократии, инструмента, который приняли за цель.

И даже не с расслабленной журнальной интеллигенции, и даже не с класса менеджеров, который выдавали за соль земли.

Началось с того, что вялая и трусливая интеллигенция стеснялась сказать Лимонову, что он дурак.

А надо было сказать громко. Не в том дело, что плохой, злой, безнравственный.

Дурак, вот что важно. Но сказать робели: а вдруг спросили бы про собственные мысли.

17 августа. Мартышка и армагеддон

Грядущий Армагеддон многие граждане объясняют тем, что надо разрушить Америку, империю зла и капитала.

Любопытно, что многие, числящие себя социалистами, коммунистами, левыми радикалами, марксистами-ленинцами, — убеждены, что для достижения социалистических идеалов надо разрушить Америку и пресечь ее торжество.

Граждане, этот план никакого отношения к марксизму не имеет. К социализму тоже. Вы Маркса не тем местом читали.

18 августа

Пару лет назад российское население оскорбилось на слово «быдло», прозвучавшее в адрес большинства, не желающего перемен. Это и впрямь недопустимое к употреблению слово. Нельзя людей называть скотами.

Быдлом народ становится лишь тогда, когда объединяется для насилия над инакомыслящими. Вот когда чувство гражданского единения приходит в ненависти и травле — тогда становятся быдлом. Когда радуются не строительству, не знанию, не любви, но унижению другого, — тогда становятся быдлом. Когда не сумели себя проявить ни в чем, а в искренней ненависти проявили — тогда быдло. Когда потребность кусаться становится самой яркой — значит стали быдлом.

18 августа. Битва титанов

Наблюдать за борьбой Евразийской и Атлантической цивилизаций — дело захватывающее.

Колоссы, сойдясь в единоборстве, наносят удары, поражая уязвимые части соперника.

Атлантическая цивилизация коварно бьет бездушными санкциями по генералам и вожакам противоположной стороны; а Евразия поступает более тонко, запрещая торговлю предметами первой необходимости с собственным населением. Поскольку мир Атлантики, как известно, держится на наживе, эта мера должна сломить врага.

Сколь прозорлив план — ограничить ввоз иностранных медикаментов в Россию! Когда население свободной Евразии перестанет покупать лекарства иностранного производства, тут-то враг и дрогнет: пиндосы собирались нас лечить, да не выгорело дельце. Дали по рукам!

Бертольд Брехт предлагал еще более радикальный план в борьбе миров. Поскольку мирное население — это обуза в государственной политике, то граждан, неспособных к строевой службе, следует просто перебрасывать в тыл к врагу; пусть враги с бесполезными стариками, как хотят, так и разбираются.

18 августа. Носороги

У Эжена Ионеско есть пьеса «Носорог» — про то, как люди превращаются в носорогов. Про фашизм.

Я читал пьесу давно, когда на дворе была Советская власть. И не думал, что увижу такую масштабную постановку. Никогда не думал, что превращение происходит так стремительно.

Спасибо всем, кто остается людьми.

19 августа. Свобода по-русски

Это когда ненавидишь того, на кого показывает начальство

Это когда ешь то, что тебе даст начальство

Принимаешь рекомендации начальства радостно и гордо.

Презираешь тех, кто возражает.

Гегелевское определение «свобода есть осознанная необходимость» в Евразии звучит так:

«Свобода — это осознанная твоим начальством необходимость».

19 августа. Не взрыв, но всхлип

Все происходящее, конечно, очень страшно и трагично. И безмерно жаль несчастных, оказавшихся заложниками в Донбассе.

Но одновременно все очень глупо.

Эта война соединила ужас с пошлостью, и безмерная пошлость мешает ужасное принимать всерьез.

Словно Шекспира поставили в Доме культуры железнодорожников. Актеры реплики путают, Офелия пьяная и суфлер текст забыл.

Имитация новой фазы Второй мировой, с фашистами-бандеровцами, отсидевшимися в черниговских лесах. И «геноцид русского народа», которого никто, разумеется никогда не замышлял. «Русофобия», которая существует только в дремучих мозгах патриотов. Безумные патриоты-литераторы, один пошлее другого. Идея Евразии, великого пространства, которое борется с Атлантикой. Поединок Ротшильдов с Рокфеллерами как двигатель всемирной истории.

Запрет сыра как аргумент патриотизма. Борьба с инакомыслящими, которые не признали запрет сыра.

Статьи патриотических литераторов направленные в защиту запрета сыра. Подполковник, которого считают спасителем человечества. Намерение поставить ему золотой памятник. Депутат Парламента, который прячется от суда, где расследуют убийство, инициирует закон о втором гражданстве. Ролевой игрок становится предводителем диверсионных войн. Собираются отменить импорт лекарств. Миллиардер просит у государства триллион на свою компанию. А населению объясняют, что есть ветчину стыдно, когда родина в опасности.

Это даже не пародия. пародии лучше писали. Это плохая пародия на пародию.

Знаете, у Сталина были серьезные планы строительства. Поголовная грамотность населения. Превращение аграрной страну в индустриальную.

А здесь и планов-то нет никаких. Сыр запретить. Газ отключить.

А тем, кто будет сопротивляться, отключим горячую воду.

И всех посадим. Рок-певца затравим. Он враг, потому что не там поет.

Все вокруг, конечно, очень страшно.

Но очень глупо.

В истории останется как большая глупость.

Конечно, можно все вокруг разбомбить. Можно уничтожить все живое.

Но умнее от этого никто не станет.

20 августа. Поправка

Вместо идиотских законов, которые приняло безумное правительство, надо принять один-единственный: уголовное наказание за подстрекательство к войне.

Не сыр отменять надо, а войну.

23 августа. Еще раз

публикую текст — характерный, гладкий, так люди и думают:

привожу текст полностью

Андрей Графов

20 августа в 20:21. Москва. отредактировано.

Нет, все-таки еб*нулись вы, а не я.

Вот мне глубоко пофиг на *фашистов и бандеровцев*; равно как у меня нет сантиментов к *русскому миру*. Это не моя война, без меня, ветхозаветного, разберутся. Но я не могу вынуть себе глаза и не замечать очевидного.

Очевидны несколько простых вещей, по списку:

1. В декабре на Майдане замутили п*здеж и провокацию.2. В феврале по итогам вышеуказанного к власти пришла абсолютная погань.3. В марте Крым отвалил под защиту России, чтобы не иметь дела с поганью.4. В апреле Донбасс изъявил такое же желание, но Россия не поддержала.5. В мае люди на Донбассе поднялись, чтобы защищать себя.6. В июне-августе погань методично уничтожает этих людей.

Я где-то что-то пропустил?

Теперь укажите мне на возможность компромисса в данной ситуации; предложите этическую позицию, равноудаленную от сторон конфликта; докажите, что когда выбираешь между поганью и людьми, *все не так однозначно*.

под этим текстом — тысяча знаков поддержки.

ОТВЕЧАЮ

в принципе, последовательность верна, но пропущено многое:

1) замутили на майдане — как всякий бунт против воровской власти, так бывало во всех странах; клан Януковича много брал; возможно, надо было терпеть — но это не наша забота — это чужая страна, России не касается

2) в феврале пришли к власти те, от кого убежал Янукович; они, возможно, не лучше Януковича, но, может быть, и лучше, поскольку трудно быть хуже. Легитимность новой власти Украины не касается российских граждан, да и не русским рассуждать о легитимности власти, после манипуляций с собственной властью и выборами. Это дело суверенной страны. Украинцы, возможно, считают, что «погань» правит именно в России. Это абсолютно паритетные суждения.

3) Референдум в Крыму был проведен поверх международных норм, в то время как в самой России референдумы, обсуждающие сепаратизм, запрещены. Иначе было бы трудно удержать Калининград, Карелию и т. п. Был проведен стремительный ловкий маневр, при поддержке войск и сопровождавшийся ложью («не знаем чьи войска). Несмотря на то, что демарш Хрущева был нелеп, этот факт уже достояние истории, а главное — факт международного права. Не в том даже беда, что прибрали Крым (что, при желании, надо было осуществлять цивилизованно — или никак), а в том, что этим фактом открыли клапан войны.

4/5) в Донбассе началась гражданская война. Война была спровоцирована извне — и этого не отрицает никто: руководство ДНР говорило открытым текстом, что без помощи России не продержится, что помощь обещали, премьер Бородай постоянно консультировался с Москвой, все руководящие посты в самопровозглашенных республиках занимали диверсанты из России — крупные чины фсб, вице-премьер Рогозин писал о том, что желает быть в окопах Славянска, а информационная поддержка России — как битвы за русскую территорию было ошеломляющей. Цели восставшего Донбасса формулировали пятью разными способами: — от социалистической республики до вхождения Русский мир и Российскую империю, но, помимо прочего, — риторика сепаратистов проходила на фоне феноменальной выдумки: о геноциде русских в Украине. Никакого «геноцида» русских никогда не было. Эта информационная атака мутила умы, это было сделано сознательно; затем последовали действия диверсантов. Сказать что «народ Донбасса» поднялся — значит сказать неправду: в «ополчении» по разным свидетельствам — от 15 до 20 т человек, это крупная цифра для банды, но в миллионном Донецке, не говоря уж о 4х милионном Донбассе — это капля в море, никак не народ. То есть, участвуют 0.0001 % населения — какой там народ. Народ в ужасе от боевиков, в рядах которых есть разные, включая прямых бандитов и чеченцев. Собственно говоря, бегство 415 тыс человек из Донбасса опровергает любое положение о «восставшем народе». Убежавший народ — так сказать точнее.

6) Государственная власть в Украине стоит перед дичайшим выбором — в эту ситуацию попадают часто перед лицом беззакония, сепаратизма, терроризма, диверсионной работы. Не придумано на планете способа отбить у террористов концертный зал с мюзиклом Норд Ост и не убить заложников при этом. Если бы такой способ существовал, практика диверсионной работы была бы иной. Жертвы в Донбассе огромны, но по сравнению с настоящей военной операцией, в ходе которой погибает процент жителей миллионного города — просто от ковровых бомбардировок — эти жертвы пока не ужасающе велики. Если бы Донецк штурмовали армейскими военными методами — погибло бы 30 т человек (в Дрездене и Гамбурге много больше — но это крайности, 30 т — стандартная, увы, цифра для миллионного города). Сама Россия в аналогичном случае с Чечней вела себя куда более радикально. То есть, в те годы российская начальственная «погань» (употребляя ваш термин) применяла более радикальные методы при штурме Грозного. Но, увы, иных методов, похоже, нет. И это очень плохо. Государство само становится террористом. В этом и состоит ловушка гражданской войны и диверсии. Вопрос вами поставлен неверно: не погань убивает мирных людей, но погань спровоцировала ситуацию, в которой люди убивают друг друга. Лицемерие сегодняшнего дня формулирует вопрос так: вам не жаль убитых детей? Жалеть полагается всех убитых, причем с обеих сторон — безмерно жаль всех погибших: гражданское население Донбасса, украинских солдат, сражающихся за свою Родину, и боевиков, стреляющих в них, и даже чеченских наемников — тоже жалко, разумеется; вот те, кто эту бойню подпитывает и разжигает — они жалость вызывают в меньшей степени.

7) а теперь про то, что вы пропустили — и что существенно: а) сознательную ложь по поводу Украинского плана русского геноцида и ложь по поводу украинского фашизма. Имел место всплеск национализма — но никакого фашизма не было. Не было программы геноцида. Употребив это страшное слово, совершили преступление. Умелая и дикая пропаганда привела русский народ в неистовство и власти это использовали. Истории про «распятого мальчика» и т. п — это шло и идет каждый день и это и есть основания войны б) Вы пропустили имперские амбиции России, план «русского мира» восстановление былых границ, о чем говорят и говорили Дугин и Бородай и Рогозин и прочие. Собственно, это и есть цель войны в) Вы умолчали о капиталистических интересах России, которые были конкретной причиной российской ярости. Об этом говорилось открыто — уход Украины на Запад подрывает экономическую позицию России. г) Вы пропустили бездарность российской политики, не сумевшей договориться с соседом и решившей от бессилия его уничтожить. Д) Вы пропустили общую тенденцию на смену курса по отношению к Западу; пропустили легенду о том, что это Запад обокрал Россию и западные олигархи — а не Россия — обокрала сама себя. Е) Вы пропустили то, что война — проверенное средство для сплочения нации в период кризиса Ж) Вы пропустили то, денег, которые уходят ежедневно на пропаганду и войну, хватило бы на многое иное — и вы пропустили цинизм, с которым Россия расстается с жизнями своих граждан ради «русского мира»

Вы много о чем не сказали — и, хотя вами предложено гладкое изложение событий, оно абсолютно лживо.

23 августа. Послезавтра

Завтра нам строить все сначала, с нуля. А строить некому.

В России нет оппозиции. Нет никакой программы оппозиции. И не было ни единого дня. «Внесистемная» оппозиция на Болотной, собравшая в одних рядах фашиста Лимонова, коррупционера Касьянова, ельцинского демократа Немцова, миллиардера Прохорова, юных патриотических беллетристов (не помню имен), «коммуниста из низов» Удальцова и гламурную барышню Собчак — это скверный анекдот, а не оппозиция. Меня не покидало чувство, что Болотная — это проект Кремля. Возможно, так и было.

Постоянно поднимают дикий вопрос — а кто, если не Путин? И отсутствие лидера должно убедить в небесном предначертании путинского правления. Путин — никакой президент, политика (внешняя и внутренняя) бездарная. Общество сплотилось благодаря звериным инстинктом — если не кусаться, то ничего общего нет. Но — кто если не Путин?

Для здорового общества такой вопрос нелеп, так как надо спрашивать, какая партия — и с какой программой, если не нынешняя власть? Программа «мы за честные выборы» — программой не является, это всего лишь вечеринка на площади — так как выборы возможны лишь из конкретных деятелей, а они не представляют партий. Партий нет. Знаний нет. Убеждений нет.

Нужен не персонаж, но постоянная ротация персонажей, — а ротация невозможна без двупартийности, — а двупартийность невозможна без четкой программы двух партий, — а четкая программа невозможна при гламурной «внесистемной» оппозиции.

На сегодня — в так называемой оппозиции состоят только вялые интеллигентные барышни с необременительными убеждениями.

Вот и все.

24 августа. Горе Ирландии

Друзья из Белфаста рассказывают (часто бываю в Белфасте, сейчас они гостят), что война, несмотря на так называемое «пятничное» соглашение — продолжается.

— Есть жертвы? — спрашиваю.

— Ужасные жертвы.

— А сколько убитых за все время конфликта? Сколько жизней потеряла Ирландия?

— Три тысячи человек.

Ирландцы некоторое время спорили меж собой, уточняя количество погибших; ссылались на разные источники. Для них это крайне болезненная тема.

— Три тысячи.

— С обеих сторон?

— Мы все — люди.

Затем я задал вопрос, на который они некоторое время не могли ответить: не понимали вопроса.

— Среди погибших — гражданских лиц сколько?

— Как это?

— Ну тех, кто не состоял в армии.

— Понимаешь, ИРА — это не регулярная армия, у нас формы нет. Мы все гражданские лица.

— Нет, я имею в виду тех, кто не хотел сражаться, а его убили случайно.

— Как это — случайно убили?

— Ну, допустим, целились в тебя, а попали в другого.

— Знаешь, если ты не умеешь стрелять, тебе лучше не воевать.

— А если гранату бросили, а осколком убило женщину, которая рядом стояла. Или бомбу взорвали в торговом центре. Или штурмовали дом, где прятались бойцы ИРА — а в доме, помимо бойцов, еще и грудные дети.

Они стали перечислять теракты — насчитали около двадцати вопиющих. Сошлись на цифре двести погибших.

— Всего — двести? Не могу поверить. А если войска открыли стрельбу по кварталу, где укрепились террористы — неужели все гражданские уцелеют?

— Послушай, — ирландцы говорят — ты чего-то не понимаешь. Джерри Адамс, конечно, убийца. У него руки в крови. Он негодяй и он демагог. Он говорит, что борется за свободу угнетаемой Ирландии, а сам живет неплохо за счет денег, идущих в кассу борьбы. Он безнравственный человек. Он и сейчас не оставил свое ремесло. Но Джерри Адамс — не идиот. Он не идиот, понимаешь?

— При чем тут это?

— Он бандит, но он хочет освободить Ирландию. Он не хочет убить тех, кого освобождает. ИРА не стала бы рисковать жизнью ирландской кошки. ИРА никогда не вело стрельбу из жилых кварталов. Ира никогда не принимало бой в городах. Мы хотели освободить живых, а не мертвых.

— Значит, всего погибло три тысячи человек?

— Страшная цифра, знаю. Много мальчишек. Ужасно.

— А за какой период?

— С 69-ого года.

— За сорок лет?

— Ну да, за сорок пять лет.

30 августа. Мафиократия

Особенность современного фашизма состоит в том, что фашизм пришел в силу тотального разочарования в демократии.

Фашизм всегда приходит вопреки демократии, но сегодня фашизм пришел не только вопреки — но по вине демократии, от разочарования в демократии, в силу мутации самой демократии.

И это критично.

Демократия в ходе объективного исторического процесса ассоциировала себя с нео-либеральной рыночной идеологией, не-демократичной по сути. Союз демократии и либерального рынка стал гибельным прежде всего для самих демократических общественных институтов.

Фашизация обществ в мире проходит тем успешнее, что демократическое лекарство против вируса фашизма — сегодня не помогает.

Сегодня не существует внятной оппозиции «демократия — фашизм», рынок спутал диагноз, усложнил процесс лечения.

Вирус фашизма приспособился к той демократии, которая имела место, вирус фашизма побеждает рыночную демократию легко.

Для того, чтобы успешно противостоять новому изданию фашизма — требуется антибиотик нового поколения; а такого лекарства — чистого антибиотика демократии — пока нет. Требуется демократическая идея, очищенная от рынка и спекуляций, но таковой сегодня не существует.

До того, как народ стали строить в шеренги и хоронить убитых солдат без имен на могилах, прошел процесс мутации собственно демократического строя.

Современный фашизм лишь на словах противостоит нео-либеральной идее и рынку. На самом деле, приобретения либералов режимом присваиваются, и в собственность народа не перейдут никогда. Чекист-миллиардер — не находится в оппозиции к рынку, и ни на миллиметр не ближе к народу, нежели владелец корпорации. Не либерализм отвергает фашизм, но вышедшую из употребления демократию.

Сегодняшний строй является мафиократией; в этом социальном образовании действуют не законы, но понятия. Мафиократия преображается в фашизм легко; но при этом демократическая идея фашизму нового типа не оппозиционна — демократия съела себя сама. И даже хуже: рыночная демократия как бы имплантирована внутрь нового фашизма.

Чтобы победить фашизм нового типа нам прежде всего потребуется заново переосмыслить демократические идеалы и институты.

30 августа. Мы — дрянь

Все душевные силы люди сегодня тратят на то, чтобы убедить самих себя в том, что они не соучастники преступления, что они не соучастники убийства, что никакого преступления не происходит.

Все заняты тем, что ищут — как бы отклонить упрек в злодействе: нет, это ведь не злодейство, это просто вынужденная мера.

Литераторы, журналисты, артисты, домохозяйки, верующие и атеисты — все замазаны в крови круговой порукой.

На самоуспокоение, на примирение со злом, на то, чтобы согласиться с дрянью, на то, чтобы найти оправдание для своего зла — уходит вся душевная работа людей.

И это напрасная работа.

Потому что зло разъедает души.

Не стать людьми больше никогда.

Мы все согласились с убийством. Мы повторяем дрянные слова об империи.

Мы все — дрянь.

1 сентября. Перманентная война

Соображение, которое публикую ниже, не вызовет одобрения моих украинских друзей и, тем более, не вызовет одобрения русских патриотов.

Тем не менее, говорю.

Идущая сегодня война — особенная: у этой войны нет цели; данная война есть цель в себе — эта война придумана для строительства российского общества, для строительства так называемого «русского мира», который без этой войны никак не мог состояться. Эта война, которую сегодня называют «гибридной», особенная еще потому, что ее ведут гебешники и диверсанты, эта война — плод сознания кгб, а вовсе не цель, преследуемая генералом. И данное обстоятельство — критично: война — как слежка, как донос, как прослушка телефона — может длиться вечно. Война эта — форма и содержание одновременно. И все, что совершается сегодня против войны, кормит эту войну. Война эта — как рак: вы кормите больного — но тем самым вы кормите его раковые клетки.

Эта война не имеет цели помимо себя самой; ни сохранения статуса русского языка (на который никто и не покушался, и который не был приоритетной ценностью для донбасского населения, не уличенного в филологических занятиях), ни борьбы с бандеро-фашистами (коих в природе нет), ни даже расширения территорий — войне все это не нужно. Что делать с Донбассом — никто не знает. И не узнает никогда.

Эту войну следует остановить немедленно: гибель каждого человека — невосполнимая потеря по сравнению с территориями и с ценностью крымского полуострова.

Критичным является и то, что данная война скорее выгодна и Западу тоже — война консолидирует Запад и обескровливает (причем, буквально) Россию. Путинская мафиократия выполнила функцию, необходимую для западной демократии — дала ей второе дыхание. Это бы и неплохо, но побочной жертвой этого второго рождения демократии стала Украина. Именно Украине предложено сгореть ради того, чтобы при свете пожаров рассмотреть имперские амбиции России. Это яркий, но гибельный путь — для слишком многих людей. В этой войне — правды нет совсем.

И если целью действительно является освобождение и независимость детей, то отдавать их жизни — преступно и нелепо. Кормить рак войны тем нелепее, что война данного типа только и живет постепенным пожиранием людей, ей сама победа нисколько не нужна.

Если целью Украины является свобода народа, следует зафиксировать сегодняшние убытки. Ценой потери — остановить войну. Запад украинцам не поможет — в Западе столько осторожности и цинизма, что Украина скормит войне еще тысячи детей, пока Запад пригласит ее для каких-то ненужных и бесперспективных переговоров. Что, имеются лишние дети?

Для Украины критично то, что страна формально не является членом НАТО и никогда не будет защищена, под опеку не попадает. Украину будут терзать на радость одним и в назидание другим, решая внутренние противоречия иных стран. И это будет бесконечной пыткой.

Отдать часть Донбасса нельзя, поскольку ни один договор с Россией не стоит ничего: следующим шагом — при чем не ради земель, а ради процесса войны — Россия захочет прибрать к рукам Киев. Выход необходим. Было бы здраво получить членство в НАТО в обмен на земли Донбасса, отданные России. Если бы такой трехсторонний размен интересов состоялся, возможно, это был бы лучший для Украины вариант. Лучший из возможных — при том условии, что все предельно скверно. Судьбы Эльзаса и Лотарингии незавидны, но исходить надо из судеб эльзасцев, а не из гордости за демаркационные линии. Полагаю, что развитие свободной Украины сделает возможным мирное присоединение Донецка в будущем.

А людей надо беречь. Всех. Любых.

11 сентября. Карманный памятник

Для непонятливых — пояснили наглядно.

Вернули памятник Дзержинскому — только не большой, а маленький.

Вернули режим — только не великий и не страшный, а ничтожный.

Хотят величия — а великих идей совсем нет; для удобства все сделали карманного размера, чтобы легче стырить.

12 сентября. Национальный вопрос

Самый точный анализ национальной вражды я услышал от одного циничного человека. Кажется этот человек промышлял мелким жульничеством, я его почти не знал; видел раза два. Даже не помню, как его зовут. Случайная встреча, случайный разговор, речь зашла об армянском геноциде.

Мой собеседник задумался и сказал так:

— А знаешь, зря геноцид никому не устроят. Ты вдумайся: с бухты барахты никого резать не станут. Если устроили геноцид, значит основания имелись.

И все.

Я тогда поразился точности формулировки.

Ее с равным успехом можно применить ко всем нациям.

Жиды — сами виноваты; цыгане — сами виноваты; поляки — сами виноваты; хохлы — сами виноваты; да и русские — если вы хотите послушать про русофобию — тоже сами виноваты.

Если присмотреться, основания для геноцида найдутся.

Так вот, если вам это рассуждение не нравится, если у вас есть возражения против армянского геноцида, например, то тогда надо все нации одинаково любить. И никогда не позволять себе ни тени насмешки — ни над украинцем, ни над поляком, ни над евреем, ни над татарином, и даже над чукчей не стоит смеяться.

А иначе — найдется человек, который скажет: а ведь геноцид (и он упомянет вашу нацию) зря не устроят. Раз устроили геноцид, значит, было за что.

14 сентября. Здравствуй, оружие

Среди идеологических манипуляций последнего времени — самой опасной считаю:

героизацию и прославление Первой Мировой войны, роли Российской империи в этой войне, подвигов и деяний русской армии.

Первая мировая война была шовинистическая, империалистическая, бездарная и во всех отношениях преступная. Это позор всего мира — именно так к данной войне во всем мире и относятся.

Всякая война — зло; но война, которую развязывают империалисты ради экономических и карьерных интересов, а народам внушают, что убийство осуществляется ради защиты Отечества — такая война есть зло втройне. Ничего славного и прекрасного в Первой мировой войне не было. Это не подвиг и не геройство, это позорная война. После романов Ремарка, Хемингуэя, Олдингтона, после фильмов Чаплина и картин Отто Дикса — граждане Европы выработали ясное отношение к бойне народов; сходное отношение к Первой мировой было и в Советском Союзе.

Это была позорная империалистическая война.

Однако, в последние годы — неумолимыми манипуляциями фельдфебеля, произведенного в Вольтеры (Грибоедова помните?) — подвели народ к убеждению, что патриотическую бойню следует считать славной страницей истории Отечества. И с державных уст сорвалось нечто про «украденную у России победу».

Опыт гуманистической мысли ста прошедших лет не стоил ничего; думали и писали напрасно. Сознание и память отменили; решили славить убийство и разбой.

12 октября

Убили около восьми тысяч человек. Тысячи людей стали инвалидами — потеряли руки, ноги, глаза. Искалечили судьбы и жизни 500 тысячам, полмиллиона человек лишили крова. Разрушили города. Вывихнули мозги миллионам граждан. Знали, что делают, но считали насилие над людьми необходимостью, следовательно — не преступлением. Считали, что война это необходимое лекарство, население приучили войну любить. Войну приготовили аккуратно, «стартаперы проекта» сделали свою работу. И граждане полюбили войну. Дурак горланит песню про то, как миллионы пойдут умирать, а граждане приходят в неистовство от этой глупой песни. Кликуши журналисты зовут убивать, литераторы обслуживают новый Беломорканал, военных стягивают к границам. Людей использовали из-за политической бездарности — из-за отсутствия социальной стратегии: убивать проще. Ломать — не строить. Вдруг: перемирие — или даже мир. Что-то они там такое поделили, переложили из кармана в карман. А, простите, как же фашизм? Не было? Прошел фашизм?

Теперь предложат все забыть: просто они так играли.

15 октября

Если все то, что происходит со страной, а именно: ссора с внешним миром; потеря авторитета в международном сообществе; обвал в экономике, построенной на спекуляциях ресурсами; потеря капиталов; инфляция; изъятие пенсий; общественная истерия; принятие полицейских мер; убийство граждан на бессмысленной войне; установка на войну как единственную меру восстановления жизни — если все эти мероприятия проводят ради того, чтобы забрать Крым у Украины и дать ограбленному населению видимость жизненной цели — если все это и впрямь так, то автор этого замысла — дурак.

Ничего особенного в определении нет; дураков в мире хватает, просто не всем дуракам дают много власти.

Если все вышеперечисленное случилось помимо крымской кампании — случилось, как результат политики последних пятнадцати лет, то дело обстоит еще хуже. Значит те, кто такую политику проводил — сумасшедшие.

А уж что касается определения широких масс, приветствующих такую политику, это пусть каждый сам решает, как хочет.

22 октября. Планы державы

Хочу понять.

Возможно, стал жертвой недобросовестных публикаций.

Сегодня много врут в печати, ошибиться легко.

Скорее всего, прочел заметку врагов России.

Прошу компетентных людей разъяснить ситуацию. Спрашиваю без злого умысла.

Прочел о том, что концерн РОСНЕФТЬ обратился к государству с тем, чтобы немалая сумма (речь о миллиардах) была перечислена для нужд концерна.

Эта сумма будет изъята из пенсионных накоплений граждан.

Прочел также о том, что министр Селуанов заявил, что правительство не может гарантировать пенсионерам выплат.

Это правда?

Или я стал жертвой розыгрыша?

Также сообщают о том, что ежедневная зарплата И.И. Сечина, главы концерна РОСНЕФТЬ, составляет 4 миллиона рублей.

Это соответствует действительности?

Прочел и о том, что Сечин И.И. — личный друг президента России. Это тоже правда, или очередной навет?

Если все вышеизложенное — правда, а именно: личный друг главы государства получает 4 млн рублей в день и забирает себе пенсионные накопления простых граждан России, то общая картина жизни в стране выглядит странно.

Война при этом идет с Украиной, а не с концерном Роснефть; впрочем, возможно, я не знаю деталей.

Также я прочитал (не знаю, верить информации или нет) о закрытии больниц и увольнении докторов. Скорее всего, это ложь, поскольку лишних больниц не было. Насколько знаю, вопрос места в больнице стоит всегда остро.

Вкупе с отсутствием пенсий это означало бы крайне жестокое обращение с народом.

Также я прочитал (и думаю, что это уж точно обман) что некий министр выступил с поощрительными словами в адрес крепостного права.

Согласитесь, суммируя эти факты, приходишь к неожиданным выводам.

Хотелось бы понять, с какими намерениями ополченцы идут с войной на

Киев? Понятно желание отомстить врагам, но что будет потом, после долгожданной победы?

Вчера посмотрел конференцию, на которой атаманы объявили план военных действий.

Возможно, это тоже мистификация, поскольку, судя по речам этих вооруженных людей, речь идет о создании социалистической республики при Российской Империи. Это будет небывалое в истории государственное образование, но так именно план и звучит.

Любопытно, в какой мере вопрос социальных обеспечений (пенсии, например) включен в повестку дня грядущего социалистического имперского правительства? И участвует ли в формировании будущего социализма концерн Роснефть.

Иными словами, интересно понять: до каких пор будут стрелять в людей — до того момента, когда люди перейдут к естественному вымиранию, или военные действия прекращать не следует и в этом случае?

30 октября. Честь Франции

Когда Де Голль явился к Черчиллю, тот спросил генерала о цели визита: ведь страну уже потеряли. Зачем пришел?

Де Голль ответил:

— Спасти честь.

В его представлении честь Франции стоила того, чтобы сражаться даже когда страна уже оккупирована.

Честь была объявлена высшим сокровищем.

В отличие от непростой истории сороковых годов, сегодня все предельно ясно.

Честь Франции имеет твердую цену — один миллиард двести миллионов евро.

3 ноября. Гладиаторы

скверно то, что люди борются не с войной, а с противником. Противных сторон сегодня очень много, так что причин для войны хватает. Более того, поскольку война гибридная, искусственная, причины множатся как головы у гидры.

Многие просто не понимают, за что именно воюют: то ли за Российскую империю, то ли за социализм в Донецке (что не совместимо); то ли за независимую Украину, то ли против независимости сепаратистов (что нелепо); то ли за государство, то ли за жизнь детей — эти цели совсем не всегда совпадают.

Есть агитаторы, которые желают поражения империалистической России; есть агитаторы, которые желают усмирения национального движения Украины; есть те, которые хотят подавления сепаратистов в Донбассе; есть те, которые хотят краха Америки; есть те, которые хотят раздела Украины; есть те, кто хочет заката Европы; есть те, для кого главное зло в Путине; а есть те, для кого главное зло в американском глобализме; эта агитация гибельна — поскольку следует бороться с войной, а не с народами. Бороться следует не с Украиной и не с украинцами, не с Россией и не с русскими, и даже не конкретно с Путиным и даже не с Бородаем, и не с Коломойским и даже не с Сечиным. Все эти персоны малопривлекательны, но война уже идет помимо них. У войны нет и не было никаких причин, помимо спекулятивного характера экономики и мафиозной структуры власти. И с этими причинами бороться поздно, в течение недели данные причины не отменить, война стала самостоятельной реальностью.

Реальность войны оказалась более привлекательной нежели то, что мог предложить людям мир.

Как следствие неизбежно произойдет переход власти к армиям — логика сопротивления Украины потребует отставки рыхлых капиталистов, и к власти придут вооруженные люди; придут на том основании, что надо сражаться. Сходный процесс произойдет и в России. И это случится по логике войны, вне логики мирной жизни, о которой забыли.

Главным сегодня является не победа над врагом, а мир любой ценой; в этой войне победить нельзя, потому что враги все — всем и никто — никому.

То что я скажу, не понравится никому, поскольку всякий агитатор уверен, что его цели истинно важны: когда разделят Украину, когда зачистят Донбасс от сепаратистов, когда свалят клику Путина, когда развалят Россию, когда повергнут в прах Америку, — вот тогда настанет мир и покой, а любое соглашательство ведет к худшему. Нет, это не так. Хуже, чем убийство в бессмысленной войне с братьями — ничего нет вообще. Особенно потому, что это убийство происходит ради развлечения партера.

Безразлично, чей Крым — что там находится: база НАТО (которой не было), российские службы, украинская территория или татарская земля. Это абсолютно все равно. Хоть марсиане.

И безразлично, чей Донбасс — он, вообще говоря, мало кому нужен, угольная промышленность давно почила в бозе.

Имеет значение каждая человеческая жизнь.

Когда неимущих натравливают на неимущих, им стоит задуматься, нравятся ли им гладиаторские бои.

3 ноября. Зачем закон

Закон — это то, что отличает республику от тирании.

Иначе говоря, закон — делает людей равными.

Закон един для всех. Если президент, депутаты или король не соблюдают закона — значит, общество производит неравенство; значит, это автократия, олигархия, тирания.

Закон — как и вообще любое правило — нарушают. Закон могут нарушить из-за непонимания или по злому умыслу.

Но такое нарушение закона — не отменяет сам закон, нарушение просто выявляет злонамеренных людей, которые закон извратили.

Чиновники демократических государств могут извратить закон, лжесвидетельствовать, совершить ошибку. Ротационная система власти в демократическом государстве дает возможность пересмотреть эту ошибку — но в случае тирании будет сложнее; произвол тирана гнет закон в любую сторону.

Ложь Блера и Буша в иракской войне хорошо известна; репутация этих деятелей упала предельно низко; есть надежда, что подобную ошибку больше не повторят. Это было дурно сделано — закон использовали в целях, несовместимых с моральным статусом закона; политики прибегли ко лжи. Те, кто использовал закон в своих целях — были дурными людьми.

Но сам закон от этого хуже не стал.

Нарушение закона не означает, что отныне говорить правду не обязательно.

Закон остался прежним, и закон требуется соблюдать.

Сделать вывод на основании нарушения закона, что плох сам закон — нелепо.

Множить нарушения закона из-за того, что закон однажды был нарушен — безобразно.

Любое нарушение закона должно вести только к его неукоснительному соблюдению впредь.

Международные законы следует соблюдать особенно тщательно

5 ноября. Ремарк

Сапожник Самвел, армянин из Баку, позвал в подсобку выпить.

Он в Берлине восьмой год, до того помотался по бывшему Союзу.

Разлили; зашел украинец Серега, беженец с востока Украины, он в Берлине пятый месяц.

Самвел рассказал про Сумгаит, Сергей про Донбасс — личные наблюдения, на объективность не претендуют; приводить их не стану.

Самвел говорит: сейчас главное солидарность; вот как армяне к украинцам относятся — так и ведь и к армянам будут относиться, правильно?

Серега кивает.

Самвел говорит: допустим, сейчас опять Карабах заберут…и что возразишь?

Сергей спрашивает: если отсюда надо будет уехать, ты куда советуешь?

Было такое чувство, что этот роман я уже читал.

5 ноября. Разговоры беженцев

Есть пьеса с таким названием у Брехта; это на мой взгляд лучшая из его пьес — то есть, наиболее полно воплощающая принцип его документальной драматургии. Посмотрите, если есть время: она даже сильнее чем «Страх и нищета Третьей империи», а уж эта пьеса сейчас читается взахлеб.

Так вот, «Разговоры беженцев» точнее, проще, суше.

Когда много ездишь по Европе (а я много), то разговоры и судьбы случайных собеседников собираются примерно вот в такой бесконечный диалог. Ниже писал про Самвела из Баку и Серегу из Макеевки.

Потом вышел в соседний ресторанчик — хозяин (Штефан, немец) подсел. Говорит:

— Заходи на неделе, прощальный ужин будет; гусь, бургундское.

— А почему прощальный? — говорю.

— В Аргентину уезжаю.

Для меня Аргентина родная, я сам аргентинец; заинтересовался.

— Что ты там делать будешь? Там же кризис.

— Кризис — время, когда надо ловить удачу.

— Послушай, — говорю — в Аргентине лучшее мясо в мире. А ты только мясо жарить и умеешь. Там и без тебя поваров хватает.

— А моего соуса они не знают!

И смотрит с надеждой.

Соус у него, прямо скажем, не выдающийся.

— Надо же ловить удачу! А то тревожно — Путин, война…а я — умнее: раз, и в Аргентину, у них в Аргентине такого соуса нет.

Из кухни жена вышла, глаза безумные. Почему-то им страшно; впрочем, у них шестеро детей.

Это ведь не только Донбасс ударило; когда в мире появляется дурак, страшно всем.

10 ноября. Интеллигенция и народ

Интеллигенция мимикрировала; про это в России писали начиная с 19ого века; наш фрагмент истории ничем не лучше предыдущих — интеллигенция в очередной раз спряталась, а возможно и поредела.

Я это много раз повторял, находил обидные слова. Хотя у журналистов на полке остались собрания сочинений Анатоля Франса и Чарльза Диккенса, которые покупала по подписке бабушка, однако журналисты — это журналисты, их роль в мировой истории преувеличена. Журнальные коллективчики и обслуга предвыборных штабов олигархов — это не интеллигенция.

Я часто использовал (давно это было, в пору торжества нео-либеральной доктрины) фразу Шульгина, сказанную в отношении дворянства «Был класс, да съездился». Интеллигенция (в том виде, в каком она существовала в поздние советские годы, с кодексом поведения и критерием чести) перестала существовать: ее купили.

Наблюдение это не отличается прозорливостью, мысль невеликая; говоря это, я замечал, что моя фраза ранит иных журналистов, но находит отклик в сердцах российского чиновничества и патриотических купцов. Им, чиновникам, отрадно было узнать, что работники рекламы и менеджеры среднего звена, сотрудники глянцевых журналов и сетевые администраторы, которые требуют честных выборов — не интеллигенция. Чиновники радовались моей аргументации: ах, так, стало быть, они — не интеллигенция? А мы это подозревали… С народом надо быть! Вот народ у нас — соль земли! А сетевые администраторы и журнальные комментаторы — это грязь, говно нации!

И в словах чиновников было много правды. Они сами прикормили этот городской планктон и с тем большим правом его презирали. Потом эту аргументацию подхватили и патриоты, им требовалось сознание нравственной правоты, а интеллигентское нытье мешало; вставая с колен, чтобы душить соседнюю страну, они задались вопросом: А судьи кто? Интеллигенции-то нет — и судить нас, стало быть, некому.

Мы — с народом, а народ — соль земли.

И это, отчасти, правда.

Незначительная поправка к моему предыдущему утверждению (касательно отсутствия интеллигенции) состоит в том, что и народа тоже нет.

В первую очередь мимикрировал сам народ — а интеллигенция уже потом.

Нет никакой народной культуры — Бахтин бы растерялся, стараясь найти применение своей теории. Была прежде, а больше нет.

Нет уже ни крестьянства, ни пролетариата, а разнорабочий на подхвате, капслужащий на побегушках, униженный и оскорбленный секретарь в офисе, — не является ни крестьянином, ни пролетариатом. Заводы угробили, промышленность убили, деревни вымерли, промзоны пугают, и рабочая окраина не вдохновляет.

Общество разрушено, общественные страты рухнули, дом сгнил; интеллигенции нет ровно на том основании, что нет взаимной ответственности страт; тем самым — народа нет; есть рассеянные единицы; население. Представляет ли боевик Моторола — пролетариат? Является ли Захарченко выразителем интересов рабочего класса? Разумеется, нет. Это люмпены, и они могут защищать интересы люмпенов — более ничьи.

Впрочем, до известной степени, интересы люмпенов сегодня соответствуют интересам всего населения: население люмпенизировано. Профсоюзов нет, рабочего класса нет, и нет даже обиды на тех, кто уничтожил рабочий класс — осознания собственного бытия нет.

Обиду населения направили в другую сторону: не на тех, кто ограбил, а на соседей.

Сегодня население сплотили. Людей сплотила ненависть.

Некоторые говорят, что людей сплотили идеалы; это неправда. Идеалы — это хорошее, когда желают добра; сегодня люди хотят плохого соседу — и это все, что их обиженные души сплотило. Идеального здесь нет, и не могло быть. Ценой убийства себе подобных разрозненные обиженные почувствовали себя коллективом. Люди способны объединиться на дурное дело, а хорошее дело людей более не объединяет.

У населения — у страны — у ее лидеров — нет никакого плана хорошего дела.

Людей сплотило желание убивать и отвоевать землю, а вот что делать на земле, никто не знает. И на собственной большой территории ничего сделать не смогли. И на соседней не сможем.

А интеллигенция есть. Ее просто не там ищут.

Интеллигенция — то есть, те люди, которые сравнивают лозунг дня сегодняшнего с моральным императивом; те, кто читает не газеты, а философов; ежеминутно размышляет и сопоставляет; они, разумеется, есть.

Много интеллигентов не бывает, да это и не нужно: интеллигенция — это соль и перец земли. Именно интеллигенция — а вовсе не народ, и есть соль земли. Книгочеев можно перебить, объявить врагами народа. Впрочем, фраза «враг народа» появляется именно в те времена, когда народ доводят до скотского состояния и превращают в быдло.

Хорошо бы возродить страту интеллигенции; еще лучше — возродить народ. Только убийством соседей этого не добиться.

15 ноября. В такси

Вчера в Лондоне кебмен говорит:

— Вот тут Тони живет, ублюдок.

Проезжали маленькую площадь за вокзалом Виктория.

Я сперва не понял, что он про Блэра.

— Блэр, сукин сын, вот в том доме живет. Давай зайдем, скажем: как живешь, сука? и в рожу ему плюнем.

— Давай, — говорю.

— Только к нему не зайдешь, там шесть солдат дежурит с автоматами.

— Ты его не любишь?

— А ты? — он понимал, что я не англичанин по крови, но не понимал, что я не лондонец, и для него не было разницы, — ты что, любишь? Ты эту мразь любишь? После всего, что он сделал? Он же людей убил, понимаешь? людей убил!

Он ехал и матерился. Есть разные грязные английские слова.

— Вот как такие суки рождаются? теперь все в мире думают, что мы, англичане, — скоты. Тебе не обидно за нашу страну? не обидно?

Я сказал, что мне обидно.

— Обидно, это я неверно сказал. Тебе стыдно, а? Скажи!

— Почему мне должно быть стыдно?

— Когда вижу черного парня, нищего, больного, я — клянусь тебе, мужик! — я об одном думаю: почему мы вот такие чистые, здоровые и сытые — а ему не платим за леченье? Денег же в Британии до хрена. А некоторые говорят: понаехали… Так цветные из наших колоний понаехали… Нет, парень, я всегда бедным и больным подаю. Если нищий просит — я даю. Мне стыдно, понимаешь? Стыдно! А если целую страну на колени поставить? Вот такой уродец, гаденыш, — а страну на колени поставил!

— Ну, Саддам не святой был, — говорю.

— А при чем тут Саддам? При чем тут Саддам, я тебя спрашиваю? Нашему лопоухому какое дело? За себя пусть отвечает, чмо лопоухое. Врать не надо! Людей невинных убивать не надо! Англию позорить не надо! Вот ведь ублюдок.

— Да, — говорю, — гаденыш.

— А знаешь, сколько зашибает? на нефти, сука. Сорок шесть тысяч фунтов в неделю — это ему саудовцы платят. Чтобы он их нефть рекламировал. Вот ведь сученок. Ну пусть бы хоть свое ворованное в приюты отдал. Или школы строил. Или в больницы продукты слал. Нееет! Нашим боссам на людей плевать….

Так он ехал и матерился.

Потом сказал:

— С Украиной тоже хрень, да? Согласен, парень?

Я согласился. К этому времени мы уже приехали, я расплатился. Разговор реальный, я пересказал его почти слово в слово. Шофера зовут Сирил. Ему сорок семь; сын — футболист, а дочь учится на медсестру в госпитале.

16 ноября. Заболоцкий

Все предвидел:

Европа сжалась до предела

И превратилась в островок,

Лежащий где-то возле тела

Лесов, пожарищ и берлог.

Так вот она, страна уныний,

Гиперборейский интернат,

В котором видел древний Плиний

Херло, простершееся в ад!

17 ноября. Послушайте

Граждане, вы безусловно имеете право иметь мнение. И неважно — ошибочно мнение или нет.

Проблема в том, что версий вашего мнения слишком много.

И получается, что никакого мнения вообще нет.

Знаете, как бывает, когда ученик опаздывает на урок? Когда опоздает в первый раз, он говорит, что у него внезапно заболела бабушка. А во второй раз говорит, что он застрял в лифте. А в третий раз говорит, что автобус сломался. А в четвертый, что забыл портфель с тетрадкой, пришлось вернуться. А в пятый раз ученик говорит, что его бабушка забыла портфель в автобусе, который застрял в лифте — и поэтому он опоздал на занятия.

Слишком много причин сегодня для убийства украинцев.

То есть, все причины хорошие, спору нет. Но и хорошего бывает многовато: получился перебор.

1) Украинцы прыгали и кричали» кто не скачет тот москаль» — это обидно. И еще кричали «москаляку на гиляку». Эти прыжки и песни трудно простить. Согласен.

2) Уильям Браудер и банкир Сафра украли транш МВФ, направленный в Россию в 1998-ом году и теперь они заметают следы. Скверная история.

3) НАТО собиралось построить военную базу в Крыму. А Крым наш.

4) надо воссоздать Российскую империю во всей ее мощи и красоте. Заманчиво.

5) надо бороться в Донбассе за социализм с украинскими олигархами. Так победим!

6) В Украине русский язык не стал государственным. Правда, уже 23 года назад. Но доколе терпеть?

7) геополитические интересы России требуют обезопасить страну — превентивным нападением на соседнюю страну. Надо противостоять Западу на украинской территории Логично.

8) США бомбят Ирак и диктуют свою волю. А мы что — хуже? Тоже желаем что-нибудь разбомбить. Имеем право.

Все это одновременно накипело.

Уильям Браудер в лифте застрял, а тут еще социализм надо защищать и к тому же империю возрождать. И вообще, хохлы.

Но все-таки разберитесь, граждане.

20 ноября

Можно ли вернуться — отменить войну и патриотическую истерику, извиниться перед Украиной; сказать, что погорячились с термином «враги народа», вернуть территории, вывести войска? вопрос даже не к правительству, оно испугано и осатанело; вопрос относится к возбужденному российскому населению, которое поверило в то, что если не умеет наладить жизнь на своей огромной территории, то непременно наладит жизнь в завоеванных землях. Вот расширят пределы — и жить станет лучше; не становится — но думают, что еще не вполне расширили.

Возбуждение — от отчаяния и дури. В стране победила бандитская мораль, точнее даже не бандитская, а блатная; это мораль мелкой шпаны. Шпана хамит, пыжится, хвастает, врет, ворует, одевается ярко и ведет себя развязно. Эту мораль шпаны олицетворяют в полной мере президент и его окружение, патриотические журналисты и литераторы, нервные домохозяйки. Легко ли перестать быть шпаной? Вероятно, уже невозможно перестать. Особенно, если предыдущие двадцать лет все умилялись тому, что партаппаратчиков сменила шпана. Эта бойкая хлесткая мораль шпаны — транслировалась повсеместно — на экранах, в музеях, в сберкассах, в журналах. Умилялись писателю Лимонову, обладающему нравственностью блатаря и интеллектом курицы, умилялись напору блатарей-олигархов, осваивающих яхты и современное искусство; умилялись блатной экономике, блатной демократии, блатному спонсорству, — это вот гламурно-лаковое, демократически-хапужное — все это было эстетикой и этикой дрянного притона. Не сегодняшний пахан — так любой иной пахан, какая разница. Думаете, Медведев или Прохоров у руля будет адекватнее? Этот сегодняшний не может стать Черчиллем — по той же причине, по какой литератор Лимонов не может стать Эразмом, диверсант Гиркин — маршалом Жуковым, и агрессия в Украину — не может проканать за Великую Отечественную. Это шпана — и все что произойдет — произойдет по причине органической природы шпаны; это закономерная судьба блатаря. У них в голове жаркая каша амбиций — заломив картуз, куражатся: им надо, чтобы их за людей считали. Вы лучше спросите зрителей, которые осуждают балаган, почему им двадцать лет подряд нравилось жить в притоне?

6 декабря

Сейчас постараются все отыграть назад, плечами пожмут: мол, мы же всегда, в сущности, были за территориальную целостность Украины, а случившееся — трагедия, надо искать выход…и это так мудро сказано будет, устало, по-отечески.

И никаких намерений захватить Украину не было. Ну, помилуйте, разве президент России это говорил? Или премьер-министр такое говорил? нет, не говорили они ничего подобого.

Правда, вице-премьер Рогозин говорил, что хотел бы сражаться в окопах под Славянском; правда, премьер-министр ДНР генерал ГБ, румяный Бородай, «стартапер» присланный из Москвы в Донецк, говорил в интервью, что такой страны «Украина» не существует; правда, поковник ГБ Гирькин (Стрелков), командующий фронтами ополченцев, говорил, что надо восстановить Российскую империю; правда, идеолог Дугин кричал, что украинцев надо «убивать, убивать и убивать»; правда газета Известия в каждом номере публиковала статьи» философов» встает с колен матушка русь, сын твой челом тебе бьет» — и все про русскую реконкисту»; правда, внедрили понятие «пятая колонна»; правда стали говорить о «национал-предателях», если кто поддерживал намерение Украины уйти в Европу; правда, писали и говорили об украинцах «фашисты»; правда на танках писали «на Киев», правда, полевой командир Мозговой сказал, что дойдут до Киева и не будет такой страны Украина; — да много всего было; Общество стало агрессивным и милитаризованным — с колен встало. Правда, многие тысячи людей поехали в Украину, чтобы сражаться, убивать и умирать — потому что им по телевизору внушили, что там фашисты убивают евреев и русских, не щадят женщин и распинают детей. Правда, многи из поверивших и поехавших — погибли или были покалечены; не говоря об убитых украинцах — погибли те, кто поверил, что должен сражаться с фашистами, кого возбудили слова «русская весна», «русская империя». Вот, ходила в сетях фотография милого парня, которому оторвало ноги. Он женился только, поехал с фашистами сражаться, ему ноги оторвало.

Но ведь, будем точными, руководство страны ни разу не сказало, что надо захватить Украину.

Руководство к этому, в сущности, отношения и не имеет.

Если бы проканало — обошлось бы без санкций, без падения рубля, без нефтяного кризиса — то, может, и взяли бы Украину — мало ли, как карта бы легла. Но карта не легла.

А отступить — не проблема: никто ничего определенного не говорил.

И останется только один вопрос: а почему же не сказали десяткам тысяч добровольцев (это если принять, что десантников там не было): не надо туда ехать, парни — там нет фашизма. Это недоразумение экономического порядка, а фашизма там нет. не надо убивать и гибнуть самим. Но не сказали. Казалось бы — собственный народ, можно бы и сказать. Мол, головокружение от успехов, а не надо все таки стрелять. Но не сказали. А что стоило?

И не сказали: мол, товарищи, не надо говорить о врагах народа. Если люди не согласны с политикой правительства — они не враги народа, это чушь. Но так не сказали. Смотрели выжидательно. А вдруг выгорит.

И Дугина на ТВ. И в Известия — геополитику. И Стрелкова на экран. И парнишек на убой. Но так, вполсилы — ведь всегда можно отступить: мы же этого не говорили.

Не было ничего.

Вот только ножки тому парнишке обратно не пришьют.

А может и не было ножек?

Content

Максим Кантор
Империя наизнанку. Когда закончится путинская Россия

Часть первая. Письма о новом фашизме

Кантор: Новый Франкенштейн

Мийе: Фальшивая реальность

Кантор: Две Европы

Мийе: Рынок vs христианство

Кантор: Определение фашизма

Мийе: Культурная идентичность

Кантор: Мираж геополитики

Мийе: «Дьявол — в деталях»

Кантор: Дьявол в Аду

Мийе: Гражданская война Европы

Кантор: Закон и Понятие

Часть вторая. Коричневая весна

Русский мир

Последняя скрепа

Призрак Евразии

1

2

3

4

5

Украина — модель России

1

2

3

4

5

6

7

8

Пестрая лента

Скифы в банке

Сумма истории

1

2

3

4

5

6

7

8

Правило прямой спины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Самоуничтожение культуры

Коррупция — надежда мира

Сикофанты

Реактивная коррупция

В одной банке

Независимость от мира

Идея, которой нет

Империя наизнанку

1

2

3

4

Часть третья. Дневник 2014 года