Колесов Дмитрий Александрович

Однажды в СССР. Повесть вторая: «Как верили в себя…»

Пролог

Вот и разбежались наши дорожки в разные стороны.

Санек, понятное дело, топчет границы нашей необъятной Родины. В 1964 году он поступил в Алма-Атинское высшее пограничное командное училище им. Ф.Э.Дзержинского, а в 1966 году был переведен на 3-ий курс Московского высшего пограничного командного училища КГБ при Совете Министров СССР, как отличник учебы, а так же боевой и политической подготовки. Эту Вышку создали на базе среднего пограничного училища, с трехгодичной подготовкой. Как оказалось, от судьбы не уйдешь и через два года он был направлен служить в Восточный пограничный округ на границу Казахстана с Китаем. А через год уже был старшим лейтенантом в должности заместителя командира заставы. В отпуск приезжал, как головешка — лицо, шея и кисти рук покрыты темным горным загаром, а телом белый. На Ялтинских пляжах смотрелся почти местным аборигеном, у тех только загар был чуть выше локтей. Вот только глаза у нашего погранца, как выцвели и еще образовалось много морщинок у глаз, которые светлыми лучиками разбегались к вискам. А так Санек остался прежним… На первый взгляд.

Вал, пошел своим намеченным путем, как бульдозер — сметая все на пути… Окончил исторический факультет Крымского государственного педагогического института, где два последних года был секретарем комсомольской организации. И даже сумел завоевать звание чемпиона СССР в фехтовании на саблях, чем порадовал своего тренера и одновременно огорчил, так как после этого ушел из большого спорта. Полностью отдался учебе и общественной работе, а по распределению: «Мой друг уехал в Магадан, снимите шляпу, снимите шляпу. Уехал сам, уехал сам — не по этапу.» Затем отслужил положенное в армии и ухитрился вернуться из нее младшим лейтенантом запаса морской пехоты. Сейчас, Валерий Константинович, работал инструктором Магаданского обкома КПСС и к нему на облезлой кобыле не подъедешь. Шутка, «С друзьями — ровен и общителен…», так сказать. Живет у моря… Только Охотского, а не Черного и это две большие разницы, как говорят у нас в Одессе. Ему осталось только удачно жениться, так как холостых партработников приличного ранга не бывает, по определению.

Костян закончил одиннадцатилетку и в осенний набор 1963 года попал служить на Каспий. Местом постоянного базирования его пограничной бригады сторожевых кораблей был город Баку, где находится много русских и поэтому в увольнениях на берег он не чувствовал себя обделенным женским вниманием и после дембеля привез домой, молодую жену с полугодовалым ребенком. Как он там нашел русую красавицу с голубыми глазами… Загадка. Зато, как отбил ее у лихих джигитов ему напоминает шрам на левом боку и разжалование из главстаршины в матросы. Костя поступил работать в стройучасток Ялтинского порта и одновременно стал учиться в Симферопольский филиале Севастопольского приборостроительного института, на заочном отделении. Когда бы мы приезжали в отпуска, всегда обеспечивал нас и жильем, и рыбалкой, и прекрасным сухим домашним вином. Причем рыбы, вина и дружеского отношения всегда имелось в неограниченном количестве.

Старший из братьев Нудельман, Миха, таки пошел в науку. Хотя далось это ему отнюдь не легко и просто, как всеми нами ожидалось. В МФТИ он не поступил, так как не смог достойно защитить свои письменные экзаменационные работы по физике и математике на устных экзаменах, по соответствующим дисциплинам.

— Молодой человек, на приемных экзаменах нас не интересует ваш объем усвоенных знаний. Интересует оригинальность мышления, парадоксальность… даже и в то же время последовательность и логичность. То, что позволяет с минимальными средствами математического аппарата решать нетривиальные задачи. Глубинность знаний нужна. А вы решили задачи, применяя изученные вами высшую математику и общую физику университетского курса. Этому мы вас и сами научим, молодой человек. Добротно научим. — Вещал ему профессор из института.

Это был удар и Миха поплыл… Он ведь, по своему совковому разумению, не понимал, что у профессоров тоже есть дети. А он, всего лишь, отпрыск провинциальных учителей средней школы. Выплыл Михаил в Харьковском университете, проездом через Киевский, где ему сразу не понравилось уже на подготовительных курсах. И поступающий контингент не тот и сам уровень подготовки на курсах его не впечатлил. Но, что не делается — все к лучшему. Миха не сдался, работал как вол, не вылезал из библиотек, освоил работу с вычислительной техникой, правдами и неправдами получил машинное время работы на ЭВМ в ВЦ УФТИ АН УССР и удача ему улыбнулась. За время учебы, на физмате Харьковского университета, он приглянулся Илье Михайловичу Лифшицу, который преподавал студентам, выбравшим специальность теоретическая физика, спецкурс по квантовой механике. И когда того назначили главным теоретиком СССР, заведующим теоретическим отделом Института физических проблем, то Миха вместе с ним отправился Москву. В этом институте, вследствие доброго отношения Ильи Михайловича, он за два года ухитрился плодотворно работать в отделе, написать диссертацию, взяв за основу диплом и защитить свою диссертационную работу на соискание звания кандидата физ. — мат. наук. После чего оказался на грани морального и физического истощения. Однако был собой доволен, так как урок, преподанный ему в Долгопрудном, остался в памяти надолго. Теперь он понимал, что расти ему в Институте физпроблем не дадут и принял предложение стать старшим научным сотрудником в… НИИ физических проблем г. Зеленограда. Там ему дали однокомнатную квартиру, что было огромным счастьем, после семи лет жизни в общагах и на съемных квартирах. Ведь все познается в сравнении, да и зарплата у него была на приличном уровне, конечно учитывая премиальные. Кроме того, обеспечение продуктами и бытовухой в Зеленоградском научном центре было на высоком советском уровне. Рейсовый автобус в Москву ходил регулярно и достаточно часто, а то, что работа была отнюдь не на передовом фронте современной теоретической физики, а больше частью прикладная — его уже не напрягало. Миха давно успел избавиться от юношеских иллюзий. «Работа, есть работа, работа есть всегда. Хватило б только пота на все мои года», — как это точно отметил Евгений Евтушенко в своем стихотворении. А лейтенант запаса Михаил Нудельман, по военной специальности командир приборно-радиолокационного взвода зенитного артиллерийского комплекса С-60 — это знал.

Веня, его младший братишка, пристроился в Харьковский инженерно-экономический институт на экономический факультет. Поближе к брату. Из стен этого института еще не выветрился бодрящий дух реформ автора концепции «Экономической реформы Либермана- Косыгина» 1965 года. Поэтому преподаватели там подобрались крепкие. На кафедрах внимательно относились к мировым веяниям экономики и не пренебрегали зарубежными теориями. В следствии чего, Вениамин получил хорошие знания, отнюдь не напрягаясь в учебе, а предпочитая не пропускать не единой поездки со студенческими стройотрядами. Где его способности к «пробить — достать» использовались в полной мере. В последние два года, между командирами харьковских стройотрядов разыгрывались нешуточные битвы за Веню Нудельмана. Так как они знали, что с ним питание будет нормальным, обеспечение материалами вполне удовлетворительным и рассчитаются с отрядом в оговоренный срок. Распределился Веня в отдел материально-технического снабжения, Красноярской ГЭС, экономистом. Он мечтал участвовать в Большой стройке и теперь с энтузиазмом мотался по всему Союзу выбивая, предлагая, завлекая… надувая и т. д. и т. п. Однако влип, в следствии авантюрного склада своего характера и поэтому дорабатывал срок положенный молодому специалисту на складе — пятой спицей в колесе. После этого вернулся в родной город и устроился на работу… в Ялтинском центральном рынке, замом у директора, Нестора Абрамовича. Вернулся на круги своя, так сказать и по моему не жалел об этом. Ведь на рынке и вокруг него нешуточно бурлила атмосфера от незаурядных финансовых возможностей… однако Веня умел учиться, особенно на своих ошибках. Но ему все-таки не хватало того размаха средств и возможностей, какими он обладал на Большой стройке. Где для него был важен сам процесс, его масштаб…

Дима, сводный младший брат Костяна, уезжал из Ялты в одно время со мной и если я в Одессу, то он на собеседование в Ленинград. Не получилось у него сотрудничества с заслуженным художником УССР. Тому была нужна усердная и послушная рабочая лошадка, а Димон рано стал обладать независимым характером. чему способствовало общение с компашкой — Наше Дело. И нашла коса на камень, в результате чего у Димы, возможности творчески расти в Крыму существенно поубавились. Поэтому, когда после Всесоюзной выставки изделий народного творчества, где им были представлены авторские работы из полудрагоценных и поделочных минералов Крыма, он был приглашен в знаменитое Художественное профессионально-техническое училище? 11 — то согласился без колебаний. Куда и был принят для обучения по специальности ювелир и огранщик драгоценных камней. После его окончания, он из Ленинграда был призван в ряды ВС СССР и отслужил два года в Подмосковье в войсках ПВО страны на ремонтно-технической базе у «немых», так сказать. Работали с ядерными головными частями ракет и личный состав составляли сверхсрочники и офицеры. В основном. После службы работал по специальности, в Гохране СССР и о своей работе там не рассказывал никому, даже Костяну. Как и о том почему уволился оттуда. Вернулся в Крым и стал работать в Художественном фонде, сдавая свои работы в магазины-салоны, а так же выполнял частные заказы знакомых и доверенных лиц. Рисковал, но хватало на хлеб с маслом и даже с икрой. Димон был весь погружен в свою работу и часто не замечал ничего вокруг, даже девиц которые очень даже не против. Творец, одним словом.

От Маркиза приходили редкие письма на адрес моего деда, причем адрес отправителя был один: Одесса, Ялта, Батуми… Михаил Иванович Маркизов. До востребования.

Дед их хранил до моего очередного отпуска и передавал из рук в руки, не вскрывая. Жизнь у реэмигрантов в Испании складывалась непросто, сложностей хватало. Однако и хватка была у них советская — потребностей у людей было немного, а отдачу выдавали максимальную. Потому как капитализм и труженикам кушать на дармака никто не гарантирует. Их община организовали ряд кооперативов из возвращенцев, исключительно на государственные дотации и личные накопления. А деньги которые он… нашел, пошли в уплату за обучение молодежи в солидных колледжах и университетах Европы. Маркиз считал, что лучшего вложения и быть не может, а ему там виднее. Я упорно отгонял от себя опасную и ненужную мысль, что Маркиз… Ведь бывших не бывает? Не так ли?

А я, как и планировал, пошел учиться на капитана…

Глава 1. «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…»

Санька. Капитан погранвойск Александр Рудин.

За несколько дней до того, как я собрался ехать в Алма-Ату поступать в училище погранвойск, отец предложил мне съездить в Ялту проститься с друзьями намекнув, что меня там ожидает сюрприз.

Костян уже почти год, как служит на Каспии в отдельной бригаде пограничных СКР. Димка был в Ленинграде, где учился в Художественном ПТУ на ювелира — не срослось у него с учителем, заслуженным художником. Братаны Нудельман улетели в Москву к родне, Миха чтобы поучиться на подготовительных курсах МФТИ, а Веня — себя показать. Псих, а так зову его только я и исключительно из зависти, хотел бы я быть таким психом, как мой лучший друг… но не дано. Этот набирает плавательный ценз на пароходе, хотя зачем он ему, моряку с более, чем трехлетним стажем работы на судне? Мотается теперь по нашему побережью Черного моря, во всю его длину.

Поэтому, поехали в Ялту мы с отцом и Вал со своим батей. Наши родичи успели крепко сдружиться за год жизни в Севастополе, так как одинаковые заботы могут сплотить и не таких разных людей. Тем более, если они живут в одном подъезде, а их сыновья дружат с горшков в детском саду. Вал созвонился с Суреном Оганесовичем и заказал у него стол на восемь персон в большом зале ресторана «Привал». И это в сезон, умеет Вал убеждать людей — редкий талант у человека. Но как впоследствии оказалось, это было совсем не трудно, так как за столом в ресторане сидел, такой себе, здоровенный морячок и сиял во все свои еще не выбитые зубы. Пароход Коляна, уже второй день, был пришвартован к причалу Ялтинского порта, вот оказывается о каком сюрпризе намекнул мне отец. А уж кому кому, а Николаю даже Шеф не мог отказать и во много раз большем. Мне и не только, иногда казалось, что Оганесович им восхищается. Часто он смотрел на того, как знаток на редкую картину известнейшего художника и это замечал не только один я.

Как-то раз он выдал, будучи в приличном подпитии:

— Вы парни все неординарные человеки, но Николян, так он его и назвал — раритет. Берегите его.

Уж в чем-чем, а в понимании этих самых человеков Шефу не было равных, он срисовывал личности на раз. В чем мы не единожды убеждались. К началу застолья подошли Михал Иваныч дед Коляна и Дмитрич отец Димона. Таким образом за столом, вместе с Шефом, у нас был полный комплект в восемь мужчин. За разговором, тостами и пожеланиями старшие товарищи приняли довольно прилично, мы же потребили не более трети их дозы в виде коктейлей, которые только начали входить в моду и появляться в прейскурантах баров и меню ресторанов. Но и этого пития оказалось достаточно для наших молодых и не привыкших к алкоголю организмов. Куда нам до ветеранов, которые на фронте пили все, что горит и не горит — тоже.

Когда мы вышли с отцом на веранду я освежиться, а отец покурить, то здесь и состоялся у меня мужской разговор с отцом. Мы оба раскрепостились, благодаря алкоголю и разговаривали скорее, как старший брат с младшим, а не отец с сыном.

— Саня, а ведь тебе будет тяжело в училище по сравнению с другими курсантами, — начал разговор отец, когда мы вышли на веранду.

— Чего вдруг, — удивился я.

— На первом этапе, в армии равняют людей под один уровень. Под кондицию. А ты уже сформировался, как личность — вы с ребятами быстро подросли до взрослой состоятельности. Ты самостоятелен в жизни и тебе не нужна ни помощь, ни тем более опека старших. Ведь ты сам готов помогать, даже взрослым и уже не раз это делал. Поэтому будешь там выглядеть, как школьник а детском саду. Соображаешь?

— Я об этом даже не думал… Что ты мне посоветуешь?

— Нельзя в замкнутом армейском коллективе прожить отдельно, будучи вне его. Прикинься «академиком», брось все силы на учебу и к тебе курсанты станут относиться снисходительно, а командиры уважительно. Но не в коем случае не лезь в отличники. Спросили — ответил, не спросили — промолчал и всегда будь готов помочь товарищам, даже себе в ущерб. Наступи на горло своей рациональной взрослости, скажем так. Молодость, ведь она безоглядная в поступках и не всегда рассчитывает последствия. В молодости все приятели в друзьях, а у тебя уже определенны жизненные приоритеты: родня, друзья и все остальные.

— Это, на самом деле, так…

— Еще кроме учебы у тебя есть спорт и потому не будет времени на молодецкие забавы и загулы. Поэтому тебя поймут сослуживцы, ты станешь своим в курсантской среде и в тоже время будешь сам по себе. В училище будет всем понятно, что ты не чужд коллективу, а просто занят уважительными вещами. В ущерб радостям молодой жизни.

— И долго так будет продолжаться, я ведь такой же, как и они.

— Это ты так думаешь. По положению и статусу — да, а по сути — нет. Но со второго курса все устаканится — тебя будут принимать таким, какой ты есть. И, повторяю, отторжения в коллективе это не будет вызывать, мол парень конечно с заскоками, но свой, проверенный временем и казармой.

Такой не притязательный разговор, вдруг открыл мне отца с новой стороны. Оказалось, что он всегда сдержанный в эмоциях и как называла его, иногда, мама — твердокаменный солдафон, оказался проницательным и мудрым человеком. И этот человек по-настоящему любил и понимал меня, своего единственного сына.

А за столом наши старые, но еще крепкие бойцы вошли в раж и начали воспоминать «минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». Однако мы, своим присутствием, не давали им разогнаться, как крепким словцом, так и нелицеприятной фронтовой правдой. Они считали нужным нас от нее уберечь, поэтому мы сослались на свои неотложные молодые заботы и покинули ветеранов. Я поинтересовался у метрдотеля и оказалось, что Сурен Оганесович уже заказал такси, поэтому родителей развезут по домам без эксцессов и спешки.

— Ну а теперь, сюрприз, — вдруг завопили пацаны и потащили меня в порт, к грузовому терминалу работающему круглосуточно.

— Вот оно, — сказал Вал, когда мы подошли к большому упаковочному ящику, на котором было написано латинским алфавитом, но с какими-то прибамбасами сверху букв. И кроме этого, на боку ящика было аляповато намазано красным суриком: «Чижик».

— Колян, сейчас освободилась дежурная машина, я подгоню сюда погрузчика и счастливый путь. — Сказал подошедший к нам кладовщик, отдавая ему пакет с бумагами.

— Добро, Петя, грузи, — сказал дружок и сунул ему ему вместе с квитанцией красненькую.

— Так, что это, — спросил я, — а сердце замерло от сладкого предчувствия.

— Возьми и посмотри, это тебе твой отец купил, а Колян доставил, — сказал улыбаясь Вал.

— Дырочку проделай в рубероиде и подглядывай, помнишь как в раздевалке на пляже делал? — заржал этот… Псих и подал мне самодельную выкидуху.

Это был он, вишневого цвета, с хромированным баком мотоцикл Че Зет — CZ 250/475 SPORT. На кроссовых мотоциклах этого типа гонялись чемпионы мира. Я был в ступоре, ведь не может исполниться то, что тебе снилось или виделось в самых потаенных мечтах. Да еще так обыденно, мол получите, распишитесь и владейте на здоровье.

Когда мотоцикл загрузили в кузов дежурки, то Коляну пришлось меня подтолкнуть и только тогда я полез в кабину грузовика. А друзья пошли к воротам терминала пешочком. На выезде из порта, рядом с двумя моторами такси, стояли ухмыляющиеся деды. Я подошел к отцу и не знал, что сказать — у меня не было слов и я просто молчал да глядел на него. А он, как всегда, скупо улыбался.

Ночевать поехали к Дмитричу, как и договорились ранее, а наши отцы отправились на постой к Иван Михалычу. Полагаю добавить чачей, ведь о ней шла добрая молва по большей части Ялты.

Ящик с мотоциклом мы затащили в гараж и отправились спать во времянку, где нам Нина Андреевна уже постелила постели. Парни начали сопеть, а я все не мог заснуть. Наконец не выдержал, потихоньку поднялся и стараясь идти бесшумно, начал спускаться в гараж.

— Спать с моциком, это извращение, — сказал Вал, не открывая глаз.

И эти два придурка мерзко захохотали, а потом пошли вместе со мной разбирать упаковку мотоцикла. Все-таки отец несколько ошибся — мы еще оставались пацанами.

— Это тебе от «Нашего Дела», все сбросились, — сказал Голован и подал мне импортный узкий, но высокий рюкзак, летный кожан, настоящие краги и два мотошлема. Все, мечты сбываются, так это называется… Ну кто, кроме пацанов, знал меня лучше всех. Разве что отец.

В Алма-Ату я поехал на мотоцикле, у меня были права на вождение мотоцикла. И не только его, так как мы с Валом закончили курсы шоферов при ДОСААФ по направлению от военкомата. За недельку я совершенно спокойно добрался до Алма-Аты и это была сказка: «Чижик», дорога, ветер и я. Денег у меня хватало и я снял в Алма-Ате комнату в частном доме у одинокой пожилой женщины, божьего одуванчика, которую я называл тетушка или апай Агила. Здесь, в сарае, я после поступления в училище держал мотоцикл и в каждое увольнение шел сюда: к Чижику, тетушке Агила и поесть ее непревзойденные манты, кроме всего прочего. А если однокурсники думали, что я сижу в библиотеке и грызу гранит науки, то напрасно. Сколько девушек побывало на заднем сиденье моего мотоцикла… И мне не нужно было шариться по общагам местных учебных заведений, достаточно было предложить девушке заднее сидение красавца «Чижика», яркий мотошлем, ну и себя самого, молодого орла курсанта высшего военного училища, в кожаной куртке и с копейкой в кармане. Понимаете? Главное не лезть с предложениями к казашкам — здесь этого не любили.

Когда, через два года, я перешел в московское училище, так еще стал усердно перебирать харчами, образно говоря. В общем и частности, я набрал немалый опыт общения с женским полом, поэтому и не торопился с женитьбой, что очень не нравится моему начальству в погранотряде.

Пограничная горная застава «Орлиное гнездо» находилась на отметке 3000 метров и еще чуть-чуть, в узкой долине. Она перекрывала проход с высокогорного перевала, расположенного на сопредельной стороне в китайских отрогах Тянь-Шаня. Мы гарантированно закрывали свой участок в долине, где располагалась КСП, проволочные заграждения и радиотехнические средства обнаружения. Однако, были еще около десяти километров государственной границы, что находились в нашей зоне ответственности. А там рубеж шел сплошь по горам и охранялся постами наблюдения с радиостанциями. Нарядам приходилось занимать доминирующие высоты. С ними держали связь секреты и подвижные дозоры, чьей задачей было блокировать вероятные маршруты нарушителей, идущих по скальным формациям. До прибытия тревожных групп. Учитывая специфику нашего участка границы, застава была укомплектована по полному штату, плюс от 10–20 бойцов переменного состава. До недавнего времени мы справлялись с охраной границы, кое-кто конечно проскакивал. Но это были, скорее всего местные проводники чувствующие себя в горах, как рыбы в воде. Для них границы, как бы не существовало — они жили здесь. Но таких людей, прирожденных альпинистов, всюду было мало и у нас они были очень редки. Так, мелкие капельки, но когда китайцы установили на перевале минометы, а на ближайших к нашей границе высотах разместили наблюдательные посты с сильной оптикой, то эти капельки начали сливаться в струйки. Так как, периодический и непредсказуемый обстрел наших дозоров, корректируемый с постов наблюдения, заставлял наши наряды укрываться от минометного огня на обратных склонах скал. В результате, мы утрачивали контроль за оперативной обстановкой и это затрудняло выдвижение тревожных групп в места вероятного нарушения границы. Нарушителям стало хватать времени незаметно сделать закладки на нашей стороне и вернуться обратно. К тому же, у них хватало своих людей на нашей стороне и потоки контрабанды стали устойчивыми. А где контрабанда, там и разведка. К нам шли наркотики и советские деньги, обратно агентурные сведения, золото и драгоценные камни. Редко, но все же случалось, что переправляли людей и исключительно на сопредельную сторону, в Китай. В горах люди вольнолюбивые, живут бедно и не чураются любого заработка, даже такого опасного. Горцы…

В том, что пить мне нельзя я убедился еще пацаном, когда с парнями попробовали «Билэ мицнэ». Редкую восемнадцатиградусную гадость именуемую крепленным виноградным вином. Ее разливали в уже использованные бутылки из под шампанского, объемом 0.8 литра, которые в народе называли противотанковыми. О том, что я слетал с нарезки, выпив жалкие триста граммов крепкого, знали только в нашей компании и хранили это в тайне. Внешне я казался вполне трезвым и нормальным, однако был готов на самые непредсказуемые поступки. Как говорил мне Колян Псих, после очередных моих экзерсисов: «Не можешь пить, глотай дерьмо через тряпочку», — и это был дельный совет, как я впоследствии убедился и всегда старался следовать ему. Поэтому я вчера, на отвальной по случаю моего назначения начальником резервной заставы, пил не более своей малой нормы. Но когда тревожная группа, во главе с заместителем начальника заставы, принесла тело убитого осколками мины старшего сержанта Виталия Задорожного, моего земляка и просто классного пограничника — я хлопнул целый стакан водяры за упокой его души и с каменной мордой сказал замполиту:

— Я уже не командую, завтра спущусь к вертолетной площадке и покину расположение заставы. Пойду к себе собираться и спать. — Я говорил это спокойным негромким голосом, сдерживая бушующее внутри меня ледяное бешенство.

— Саня, ты испортишь себе всё и на всю жизнь, — сказал мне вышедший за мной заместитель командира заставы, старший лейтенант Колотилин.

Отличный офицер, отличный боксер и просто порядочный парень, закончивший пограничное училище двумя годами позже меня. Мы с ним по очереди выезжали на чемпионаты ЦС «Динамо» по боксу, где он был в призах, а я дважды становился чемпионом. Что крайне удивляло динамовских тренеров, так как я полноценно тренировался лишь на кратковременных сборах. Однако, когда они узнавали, что моим тренером был сам Агирре, то вопросы снимались сами собой. Настолько был велик авторитет Маркиза тренера в около боксерских кругах СССР и не только СССР.

— Я пошел спать, — с нажимом повторил я, — и хуже, чем Задорожному мне не будет. Или ты боишься за себя? Так учти, приказ о твоем назначении еще не подписан, только завтра прилетит наш Полкан назначать тебя исполняющим обязанности начальника заставы и я тебе официально ее сдам.

— Не смеши ежа голой жопой, Саня. Дальше Кушки не сошлют, а там курорт, по сравнению с нашим Гнездом.

Спать я, конечно, не пошел, а пошел к старшине Терещенко, который сидел в своей каптерке напротив стакана с водкой накрытого куском хлеба с салом. Старшина был моим наставником еще с тех пор, когда я прибыл на заставу неоперившимся щеглом, а он уже разменял второй десяток сверхсрочной службы. Свой стакан и бутылку он успел спрятать. Где он брал это сало, оставалось великой тайной, которую он никому не раскрывал, а водку ему закидывали вертолетчики. Старшинский обменный фонд, так сказать.

— Нет, — категорично сказал я, когда он достал свой спрятанный стакан и пытался найти третий, уже для меня, — у нас будет дело на рассвете. Пошли, Василич, посмотрим, что там у тебя есть в оружейной комнате и в загашнике — тоже.

А в загашнике было… Шведский гранатомет Карл-Густав — два штуки, как они попали на заставу… Терещенко и сам не знал, так как ему они достались в наследство от предыдущего старшины. А вот со снайперской винтовкой Ли-Энфилд, со съемным магазином на десять патронов 7.7х5бмм, я был хорошо знаком и более того, периодически из нее постреливал. Доверял мне эту свою игрушку старшина, который изредка бил из нее коз и баранов с моего дозволения. Что бы отвадить копытных от КСП, такая была у нас легенда. На зачетных стрельбах я стрелял из штатной СВД на 400–500 метров и… макарки на 25 метров. Однако, следует признать, что для прицельной стрельбы на дальние дистанции англичанка подходила лучше нашей винтовки. Особенно, если стрелять боеприпасами снаряженными таким настоящим кудесником, как старшина Терещенко. Ему, как мастеру-оружейнику не было равных в нашем пограничном отряде. И не только.

В боезапас к гранатометам взяли два осветительных, два осколочно-фугасных и два выстрела со шрапнелью. Большее количество гранат мы вряд ли сумеем отстрелять. У винтовки я сам снарядил магазин и взял две обоймы в запас, сомнительно, что они мне понадобятся, но…

— Этот чуток не заважит, — сказал Петро Василич, кубанский казак.

Он без раздумий поддержал меня в моих опасных начинаниях и сказал, что это будет и по смыслу, и по совести. Потому как нужно проучить гадов, чтобы неповадно было убивать наших молодых хлопцев. Снаряга, оружие… загрузились мы прилично, один бы я всего не утащил, а тем более не поднял на скалу за один заход. В книге пограничной службы я записал: секрет, два человека, командир наряда — капитан Рудин, оружие два ПМ… Одним словом вооружены до зубов.

В полосе ответственности нашей заставы был участок, который считался ничейным. Может по документам он и был чьим-то и скорее всего китайским. Тем не менее, эта небольшая скальная гряда была некоей запретной территорией и для наших, и для китайских нарядов — они здесь стреляли на поражение, ну и мы… реже, но тоже. На этой нейтралке была очень удобная для нас вершинка, с которой открывался обзор на минометные позиции находящиеся на обратном склоне перевала. Я давно облюбовал это местечко для личных наблюдений. Еще во время, своих с Терещенко внеплановых проверок пограничных нарядов и мы сделали подъем на эту скалу удобным, а спуск с нее очень быстрым. По веревке дюльфером.

Расположение двух парных постов корректировщиков минометного огня мы давно определили. Следует отметить, что китайцы на любые наши претензии, всегда, отвечали одинаково:

— Мы охраняем границу, а внизу перевала дикая местность и есть бандиты националисты. Мы знаем про них и сожалеем, но ничего не можем сделать. Так как они вне нашей компетенции. Для решения этих вопросов есть высокое начальство в Пекине. Здравствуйте. Извините. Спасибо. Пожалуйста. До свидания. — Фактически пошли на… И весь разговор.

Ну, что же и мы поговорим по другому, по душам. На скалу мы забрались быстро и бесшумно, так же незаметно подняли вооружение. Позиции были нами оборудованы для длительного наблюдения и хорошо замаскированы, а мы со старшиной знали, что предстоит делать каждому из нас. Поэтому быстро изготовили оружие и разложили удобно гранатометы, выстрелы и винтовку. Ждать нам осталось недолго…

Я давно засек, когда минометные расчеты выходят на позиции для утренней стрельбы, прямо-таки немцы, а не китайцы. Это происходило за пятнадцать — десять минут до рассвета, когда их не могли наблюдать ни наши пограничники, ни наблюдатели с вертолета. Когда рассветало, они успевали отстреляться за десять-пятнадцать минут и потом прятались в укрытиях, успев замаскировать позиции минометов. Наших батальонных минометов калибра 82 мм, образца 43 года.

— Приготовились, — сказал я, нацелил свой гранатомет в сторону позиций китайцев, до которой от нас было не более 600 метров и выстрелил осветительной гранатой.

Через 10 секунд выстрелил гранатой со шрапнелью старшина, а затем опять я и тоже шрапнелью. Так же, поочередно, мы успели отстрелять осколочно-фугасные гранаты, когда нас с третьего выстрела почти накрыл миномет, открывший огонь с запасной позиции на самом перевале. Три миномета, на основной позиции, валялись перевернутыми с десятком убитых и раненных китайских солдат и теперь мне нужно было нейтрализовать китайцев на наблюдательных постах, иначе нам не дадут уйти живыми. Пока старшина скидывал гранатометы в пропасть, я успел обстрелять оба поста корректировщиков и заставил спрятаться в укрытия уцелевших. Один точно остался жив и все-таки сумел скорректировать огонь минометчиков, когда мы спустились с отвесной скалы и бежали к ближайшему естественному укрытию. Старшину ранило, и я взвалив его на спину продолжал рвать к глубокой расселине в скале.

— Слушай командир, — бубнил мне в ухо раненный Терещенко, которого я тащил на спине к ближайшему укрытию, — ты главное стой на своем, хунхузы открыли минометный огонь на поражение после того, как ты выстрелил из ракетницы в сторону контрольно-следовой, а дальше ничего не заметил, так как был занят спуском меня с вершины.

Ракету запустил, как же…

— Да шито это все белыми нитками, — ответил я старшине, когда мы спрятались в расселине, почти небольшом гроте, — и помолчи, я сейчас тебя перевяжу.

Но Терещенко меня уже не слышал, так как потерял сознание. Через час, после того как я выложил для наших постов наблюдения крест из своего исподнего, ко мне пробрался Колотилин с носилками, бойцами и фельдшером. Успели они вовремя, так как старшина был плох, у него засело несколько осколков в спине. Некоторые довольно глубоко.

Подполковник Мамсунов орал так, что заглушал рев взлетающего вертолета с погибшим Задорожным и раненным Терещенко:

— Ты бабушке своей рассказывай, что это был неспровоцированный огонь в ответ на твою ракету в сторону нашей КСП. Ты, шайтан тебя возьми, залез туда чтобы прикончить минометчиков на сопредельной стороне. Это… это… вакханалия, а не служба на границе. — разорялся Батя.

И я его понимал, дружба дружбой, а служба службой.

— Я не могу отменить твоего назначения командиром резервной заставы. Приказ уже подписан в округе, но и не могу покрыть твоего проступка. Будет работать комиссия по расследованию пограничного инцидента, пока от погранотряда. А ты будешь находиться под домашним арестом в штабе и не думай, что твои кунаки тебе помогут. Я лично прослежу, чтобы тебе влепили на полную катушку. — Нагонял на меня страху командир.

Хотя я знал, что он сделает для меня все возможное и даже больше. Так же, как и все офицеры погранотряда, сделают все для этого настоящего командира и пограничника. Стоящего перед сорокапятилетним рубежом подполковника, который никогда не будет полковником из-за своего неуступчивого и прямого характера. И это его, за глаза, молодые офицеры называли Полкан.

А я сделал, что должно и не жалел об этом, а посему будь, что будет. Главное, что жизнь старшины вне опасности.

— Потерял много крови, а так ранения не представляют опасности для жизни, — сказал хирург прибывший на вертолете из штаба отряда вместе с Батей, который обследовал теперь меня.

Я лишь недавно заметил, что моя куртка на спине была вся посечена мелким осколками. Однако я отделался сущими царапинами — судьба, кому быть разжалованным, раненным не будет.

В голову лезла всякая чепуха, вспомнились четки подаренные Венькой ялтинскому криминальному авторитету Федулу. По молве, шелестящей среди пацанов Ялты, во вторую свою отсидку он зарезал пятерых заключенных в массовой лагерной драке между «автоматчиками» (уголовниками воевавшими в Красной Армии) и предателями разных мастей… Пособниками немецко-фашистских захватчиков, если обобщить. После тюремного госпиталя ему добавили пятерик и он стал рецидивистом. Теперь, обратного хода из уголовного мира, у двадцатидвухлетнего уркагана, уже не было.

Четки Федула были исполнены в виде браслета на тридцать три узла из которых пять, разделительных, были сделаны в виде черепов. Помнится фраза, которую Федул сказал, когда принял подарок:

— Если фрицев приплюсовать, то камней маловато будет, — и его рот скривился в невеселой ухмылке.

«Вот и мне пришла пора заказывать свои четки. И я пятерых, как минимум, положил лично», — отстраненно подумал я.

Высшие пограничные командные курсы (ВПКК) КГБ при СМ СССР, мне обломились и после завершения расследования и офицерского суда чести, я принял командование резервной заставой. В ней служили «неудобные» личности, которых командиры выпихнули с линейных застав. Правдами и неправдами. Бойцы, которые подходили для решения самых неприятных, сложных и опасных задач. Для затыкания дыр. Личный состав заставы, вернее штурмовой роты, составляли еще те головорезы и мне предстояла задача стать среди них… нет не командиром — им я был назначен приказом вышестоящего начальства, а неформальным лидером. Атаманом, как бы сказал мой лучший друг Псих и который точно смог бы им быть.

Я стоял перед строем, застывшей по команде «Смирно» резервной заставы и спросил, как положено, в завершении своей краткой разъяснительной речи:

— Вопросы есть? — и уже приготовился отдать команду: «Вольно. Разойдись.»

Как из второй шеренги донеслось:

— Сколько вы этих тварей положили?

— Разговорчики в строю, — свирепо заорал уже почти выздоровевший Терещенко, которого я выпросил у Полкана.

И продолжил, как бы про себя, совсем не по уставу:

— Так, кто их считал… Я понял, что у меня есть приличная фора перед Психом и все будет по… службе. Будет согласно наставлений и положений пограничной службы, где наряды в мирное время, выходят на боевое дежурство. Строго по Уставу. Почти.

Глава 2. «Товарищи ученые, доценты с кандидатами…»

Миха. Кандидат физ. — мат. наук Михаил Нудельман.

Колян приехал вечером, фирменным севастопольским поездом. Я встретил друга на Курском вокзале и все пытался ухватить его элегантный чемодан, который он мне не отдавал. Николай, что называется, заматерел — в нем чувствовался человек, который привык отдавать приказы и не сомневался в их исполнении. Я собирался нырнуть с ним в метро, чтобы добраться до остановки четырехсотого у «Речного вокзала». На, что он твердо сказал:

— Миха, я работаю в Заполярье и платят мне вполне достаточно, чтобы я ценил не бумажки, а свое отпускное время. — Заявил он и уверенно махнул кому-то рукой в стороне от стоянки такси.

Авто, стоявшее с желтым огоньком, не спеша покатило к выезду с вокзальной площади и туда же поспешил Николай, уверенно раздвигая толпу своей массивной фигурой и чемоданом, как ледокол на его северах. Я же скромно пристроился ему в кильватер.

Таксист было затянул свою привычную песню, мол он на заказе, только ради вас и если по пути и недолго… Однако Колян без слов засунул чемодан в багажник и мы сели на заднее сиденье.

— Давай гражданин начальник, отчаливай и держи курс на Зеленоград, — коротко скомандовал мореман.

— Но…

— По кольцу и на Ленинградское шоссе. Не срезай углы, дружище, — двусмысленно намекнул Колян.

— Так я оттуда никого не возьму, пустой прогон будет…

— Захочешь, найдешь. И счетчик то включай, ты ведь честный таксер, а никакой-то там столичный кидала. Я заплачу по договоренности, но мне всегда интересно на сколько меня хотят нае…ть. Любознательный я, с самого своего трудного детства. — Бутафорил Николай.

Всегда ему завидовал, его умению жестко, но не грубо и обидно поставить хамовитых на место. Причем даже не словами, а больше интонацией, выражением лица… Аурой? Этому поверил бы кто другой, но не физик-теоретик. А с таксистом мы, одним словом — договорились.

На выезде за МКАД нас остановил патруль ГАИ. Таксист скривился, а Николай только спросил:

— Сколько?

— Трояк за глаза… — ответил водитель.

— Вот, возьми пятерик и порадуй друга автолюбителей. Может жене и детям подарки купит, тещу порадует. Так сказать.

После этого водитель окончательно успокоился и далее не волновался о своем заработке. Он даже поинтересовался, можно ли приобрести чеки, боны или еще что… у знакомых, знакомого такого щедрого морячка.

— А может лучше сразу развернемся и поедем на Лубянку, — заржал… Псих, а за ним захихикал и таксист.

Рассчитался с ним Николай вдвойне, внимательно посмотрел на счетчик, отсчитал купюры и сказал:

— Сверху еще десять процентов, все как Там… в стране бесплатного сыра и засилья зеленых бумажек.

В моей квартире он внимательно обследовал все углы и заключил:

— Вполне на уровне, по крайней мере много лучше моей каюты на судне и одноместного номера в мурманской гостинице «Моряк».

Пошли на кухню, где быстро разогрели мою заготовку рагу из баранины.

— Для голодавшего сутки человека вполне съедобного, — заявил Колян, комментируя мое поварское умение.

Тем не менее все смял с видимым удовольствием. Приняли по стописят коньяка и окончательно созрели для разговора. Номером один пошли новости из дома, о друзьях и людях с которыми я был знаком. В основном. А за тем перешли на присутствующие личности, уже развернуто и конкретно.

— Доходили слушки, что тебе закрыли визу. — Прямым текстом брякнул я другу.

— Ты, как всегда прям и категоричен… Это профессия накладывает такой непосредственный стиль получения информации? — Поинтересовался Колян. — А если по существу вопроса… После почти двух лет плавания в южной части Тихого и Атлантического океанов: Южная Америка, Центральная Америка, Мексика, юг США, меня повысили до третьего помощника капитана и отправили на Север. В Мурманское пароходство, где в эту навигацию я принимаю должность второго помощника и снова здравствуй Северный морской путь, а так же все остальное, что есть в северной Атлантике. Исландия, Норвегия, Шпицберген и даже Гренландия. Делаю карьеру, туды ее етит. Так, что вроде и не закрыли, а по сути перекрыли кислород и Южные моря, теперь не для меня.

— Что-то случилось, тебе можно об этом говорить?

— Дык просто все, стукнул замполит, но это второй пласт событий, а первопричина не нашего ума дела. Там такое намешано и окрошка, и солянка, и даже борщ. Не бери в голову — меньше знаешь, крепче спишь.

Я понял, что эта тема разговора исчерпана и уже расспрашивал его об этих таинственных заграницах, таких привлекательных для советских людей. Куда нас тянет, как ребенка в старый чулан и куда мама не разрешает заходить.

Николай говорил откровенно и не уходил от сложных вопросов.

— Миха, рая на земле там нет, если ты об этом. Да его вообще нет на земле, как ты сам догадываешься. Но, как там красиво… Я был во многих странах Южной Америки и то, что там сплошь и рядом соседствуют контрасты блеска и нищеты — абсолютная правда. Такие суждения: «А вот там, такой же инженер, рабочий, служащий, ученый, как и я зарабатывает столько…», — являются полной чепухой, высказываемой людьми не знающими реального положения вещей. Первое — высшее образование можно получить, в подавляющем большинстве случаев, исключительно за огромные деньги. Огромные, это не изыск речи, это железный факт. Второе — людей с добротным образованием там много меньше, чем у нас… примерно раз в десять и это в процентном отношении ко всему населению. Кроме того, на серьезных и денежных должностях работают лучшие из них, остальные перебиваются. Кто как может. У нас конкуренция, это не более, чем слово, а там образ жизни и вопрос выживания. Строго по Дарвину, так сказать. Поэтому социальное положение родителей в обществе, их профессиональная принадлежность, играет определяющую роль в карьере молодых спецов, равных по знаниям и способностям. Кланы, касты, социальные группы и это все в явном виде.

— Так и у нас это бывает, — крамольно высказался я.

— Бывает, и нередко, — согласился Николай, — но это не закон жизни. Не так ли? Могу тебе достоверно сказать, что большинство населения государств Южной Америки, Центральной Америки и Мексики включительно — живут на грани нищеты. И она для них привычна, а большинство нашего люда — там бы не выжило. И только часть из них приспособилась бы к существующему образу жизни, а лишь небольшой процент, существенно повысил бы свой уровень жизни. Бандиты, к примеру.

Заходили мы и в порты США, на погрузке-разгрузке у них работают профессионалы высокого класса, докеры, получают до хрена… и больше. И находятся под присмотром надсмотрщиков, которые получают с них свой приличный процент.

— Ты шутишь?

— Какие шутки, это так называемые профсоюзы, а по сути организации формируемые политиками и бандитами. Симбиоз, где три в одном. Поскользнулся работник и ему еще поджопник дадут для ускорения падения. Миха, там сурово живут, может и богато, но… мы лишние на этом празднике жизни. Мы другие… нет это нужно самому видеть.

— А…

— Понял, как там ваша ученая братия существует? Ты знаешь, я познакомился с одним профессором университета в Монтевидео. Армянином по национальности, у них там приличная по численности община. Работал мужик и в Республиканском университете, главном учебном заведении Уругвая, и Техническом колледже, этаком все уругвайском монстре и отовсюду он ушел. Причина простая — заработок, не продвинулся в срок по должностной лестнице — сосешь лапу, а на твое место уже не одного голодного и борзого молодого ученого присмотрели. Пошел, чувак, работать в инженерную академию на грант от правительства Уругвая. Пока идет финансирование, у него все нормально. А дальше по любому может быть… Там не расслабишься, не запьешь-загуляешь. Люди хорошо живут до первой ошибки и это принцип, условия игры.

— Мне рассказывали совсем другое, — засомневался я.

— И кто?

— Мои коллеги, кто там побывал.

— Ты добавь, что бывали по приглашению от своих коллег. Чуешь разницу?

— Да не особо.

— Не знаю Миха, каждому видится свое. Но вот тебе объективный факт — наша компашка. Мы все из разных социальных слоев, наши родители — рабочие, учителя, служащие, инженеры, военные. Каждый из нас выбрал свой путь в жизни, именно тот, который сам пожелал для себя. И на выбранный курс мы легли все, без исключения, что дальше случилось или случится, это уже будут флуктуации. Так в вашей научной среде говорят? Там… этого нет, для подавляющего большинства людей. У них только спрос рождает предложения, а не твои желания. Эффективно, конечно, а выводы сделай сам.

— С чужих слов выводы не делаю. Это уже привычка, которая вторая натура, — упрямо сказал я.

— А вот это, Миха, слова не мальчика, а мужа. Полностью одобряю.

Помолчали, думая каждый о своем.

— Миха, расскажи, что здесь произошло с Димоном. Его что-то очень тревожит.

— Я это тоже заметил. Он работал в Гохране и как оказалось это очень серьезное заведение, по уровню секретности и наш Центр отдыхает. А ведь мы совсем не последние в этом деле. Даже в их общагу, посторонних не пускают.

— Это я знаю, Костян рассказывал про те драконовские порядки. И то, что Димка про свою работу в Гохране ничего не рассказывает.

— Вот именно. Сто процентов — он на серьезной подписке. Мы с ним в Москве исходили все музеи, выставки, вернисажи… и отдыхали, таким образом, от повседневной суматохи непривычного нам ритма жизни. Все-таки Москва — для москвичей.

— Это неоспоримый факт, — согласился Колян, — я здесь меньший псих из них всех.

Вполне серьезно добавил он.

— Я тогда работал на износ и он, видимо, тоже. — Продолжил я. — И каждый был погружен в свои заботы. Когда я стал работать в Зеленограде, он часто приезжал ко меня на все выходные. Бродил один по природе, по городу — ему здесь нравилось. У меня есть знакомый, который работает с искусственными кристаллами, так он был поражен сколь много Димон о знает о минералах.

— Ты знаешь, я тоже это заметил, — подтвердил Николай.

— А когда он принес, Димке, отбраковку монокристаллов. Хлам для переплава, так он говорил. То Димон, погладил их руками…

— Он и булыжники гладит, — заржал Колян.

— … сказал, что они неживые и потерял к ним интерес.

И здесь мы задумались, над природой знаний нашего необычного друга. А затем, хлебнули еще по стопарику коньяка. За него. Похорошело и я поставил бобину с любимыми композициями.

— Ты все такой же меломан? — Усмехнулся друг.

— Люблю это дело, послушать, расслабиться…. Настраивает. — Ответил я.

— Вот эта техника, бытовуха, у них на высоте. Твои коллеги хотят бабки получать сравнимые с загранкой, а как сделать что-то приличное для народа — так им слабо. — Съехидничал мореман.

— Здесь много всяких причин, не зависящих от нас, — я вступился за корпоративную честь.

— Ну конечно, плохому танцору яйца мешают, это мы проходили, — ответил… Псих.

Коля притащил из прихожей свой здоровенный красивый чемодан, думаю только благодаря ему мы взяли левое такси и достал из него красивую коробку.

— Бери, вскрывай сам, правда таможня с упаковкой уже повеселилась, но я ее восстановил.

Это была фантастика… Портативный кассетный магнитофон National Panasonic RQ-512S 1972 года выпуска.

— Это тебе подарок от нас, за защиту диссертации. Твои успехи — наши успехи. Владей. И вот тебе блок фирменных кассет, учти — половина с песнями, наш радист писал. Оцени, писал с пластов, тоже меломан пробитый насквозь.

На кассетах были аккуратные печатные вкладки с названиями песен на языке оригинала: Битлз, Ролинг Стоунс, Том Джонс, Луис Армстронг, Элвис Пресли, Манкис, Дорс, Диана Росс…

— Ты знаешь сколько это стоит, — вот все, что я мог произнести.

— Я то знаю, а ты вряд-ли. В Рейкьявике аппарат продали за 130 долларов и еще сунул кое-кому… уже у нас. В Исландию забросили приличные товары, перед матчем Спасский — Фишер. Повезло.

— Колян, мало того, что таких аппаратов в Союзе просто нет. Скорее всего. В комиссионке его более, чем за тыщу поставят.

— Миха, объясни, за чем ты это мне говоришь. Молчишь? Правильно делаешь. Лучше поставь что-нибудь, на свой выбор.

Я включил свою любимую композицию, в последнее время: Род Стюарт, Мегги Мей, она звучала…. прекрасно. Я только забыл, что Псих отлично знает английский.

— У тебя проблемы, — сразу заявил он.

Я наткнулся на его испытующий взгляд и отвел свои глаза. А проблема выглядела великолепно… Брюнетка с грудью 3-го размера имела гармоничную семью, была старше меня на пять лет и ее супруг был моим начальником. Вот такой затянутый узелок, выпытал из меня Псих.

— И чего им гадинам не хватает? — Задумчиво сказал Николай. — Есть муж, есть любовник, есть дочка, в конце концов, есть приличный достаток. Но и этого мало — им трагедии нужны. Блеск и нищета куртизанок, серия надцатая. Объясни, почему ты ее просто не пошлешь?

— Она ведь беременна от меня…

— Это она так тебе сказала, голова два уха. Я поставлю свою душу против купюры 1960 года, что она тебе соврала и выиграю. Вот, поставь эту песню, которую поют мужчины, а не эту слезливую херню, какую поставил ты.

Я впервые услышал композицию «Коричневый сахар» в исполнении Роллинг Стоунз, этот яростный рок совсем не похожий на песни Битллз и еще слова Коляна… Одним словом я положил… или отложил свои переживания на потом.

А Псих на этом не успокоился, он продолжил курс молодого бойца и мы погрязли в пучине пьянства и разврата. Причем пьянства умеренного, так как Колян заявил, что он за здоровый образ сексуальной жизни. Наш друг таксист заработал за эти пять дней, как за месяц рьяной работы. У меня появилось полдюжины веселых и не претендующих на исключительность подружек. Наши отношения были просты и незатейливы — если тебе хорошо, то мне отлично. Как Колян их находил, в этой немалой массе московских женщин без претензий и постоянного друга? Этого я не представляю, но Акела ни разу не промахивался.

— Как ты узнаешь, кто из них согласится и что это не скрытая стерва, — как-то, в промежутке действа, спросил я его.

— Обижаешь брат, я не знаю кто из них согласится — я работаю над этим. Девушкам хочется вырваться из обыденности и я доказываю, что мы подходящие и лучшие кандидатуры из… многих. Отношения полов должны быть взаимно уважительными и… твердыми, — заржал он, настоящий Псих.

— Шутишь.

— Отнюдь граф. Здесь все на контрасте: нахамил-извинился, толкнул — поддержал, не заметил — восхитился… А главное я видел, как такие девушки клеят моряков в портовых городах Союза и мира. Влет. Научился, так сказать.

— Аааа…

— Бэээ… Иди подай своей Леночке простынку и не забудь восхититься ее видом. Салага.

И ушел на кухню, которую осваивал с партнершами, как и ванную. Пошел помогать Светику готовить завтрак и я знал, что их не нужно беспокоить минимум полчаса.

Но высшим пилотажем его тренинга было то, как он сумел пригласить в ресторан мою Инну Владимировну. Он рассказывал ей какой я благородный человек. С детства. А когда я их на время покинул, то предупредил Инночку, по секрету, что я сегодня собрался идти к ним домой и просить ее руки и сердца… у ее собственного мужа. Как порядочный человек и мужчина.

После чего Инночка быстренько закруглилась и убежала по своим важным женским делам. После этого, как бабка пошептала, она забыла про свою беременность и мы разошлись с Инночкой красиво и мирно. Я подарил ей на память браслет изготовленный из перламутровых ракушек в далекой Южной Америке. Такого добра у Коляна всегда было вдоволь и он говорил:

— Что годилось для дикарей, подойдет и девушкам. Главное подать это, как нужно.

Завтра мне предстояло доложиться на семинаре у Ильи Михайловича Лифшица, в Институте физпроблем и я по телефону заказал пропуск Коляну.

— Мне хочется… погрузиться в этот волшебный мир науки, — закатывал Псих глаза.

Что у верзилы со сломанным носом получалось очень оригинально, но смешно. Он, в общем, был неплохой актер и в жизни тоже.

— Я последние полгода работал над одной достаточно сумасшедшей идейкой. Для души. Это направление теоретической физики находящееся на еще не освоенной целине, но там уже вовсю копаются первопроходцы. Но они почти все из институтов США и их фамилии на виду мира физики, — информировал я Коляна.

— Так ты замахнулся… на основы, так сказать?

— Не замахнулся, а хочу поправить одного известного господина из Штатов с его диаграммами. Которого наша научная элита обожает и которого, в свое время, даже пристегнули к основателям квантовой электродинамики. И они получили Нобелевскую премию на троих, вместе с ним.

— Парниша, да ты не понимаешь всей своей малости и…. Это же стена.

— Колян, я все понимаю, но сегодня утречком взял и систематизировал материал. С новой точки зрения и осознал, что это мое лучшее. Моя вершина, может единственная в жизни.

— Так вот, чем ты занимался на лоджии. Кропал гениальное.

— Не смейся.

— Да я так, из зависти. Ты бы видел свое одухотворенное лицо… Тебе бы еще скрипку, нет гармонь, в руки. — Не унимался Колян и заржал.

А с ним и я, похоже в нашей компашке одним психом стало больше.

Демонстрационный материал у меня был на слайдах, а доклад назывался: «О диаграммах рассеяния квазичастиц в конденсированных средах». Скромненько и со вкусом.

Начал я бодро и по мере подачи материала лицо Ильи Михайловича Лифшица принимало недовольное выражение. А у слушателей доклада выражение лица поменялось от покровительственного до недоуменного и где-то раздражительного. Но это меня не сбило с толку, я был на волне — Остапа несло и заключил доклад словами:

— Таким образом, метод диаграмм с помощью которого можно объяснить превращения элементарных частиц становится частным случаем систематики предложенной в настоящем докладе. Конечно, если физический вакуум корректно интерпретировать, как единое энергетическое информационное поле. А это дело обозримого будущего. Спасибо за внимание.

Сначала в конференц зале повисла тишина, а потом началась буря. После предложения Ильи Михайловича высказаться по докладу, поднялось много рук известных ученых и их свирепые лица говорили мне о многом. И кто я такой, и как я смею, и кто мне позволил… А мне было по хрен, настолько влияние Коляна Психа было заразно.

Вопрос- ответ, вопрос — без ответа потому как не хер, вопрос — на вопрос, вопрос — спасибо за подсказку, учту в дальнейшем. Были и такие замечания.

Илья Михайлович публично поблагодарил меня за интересный доклад и выразил сожаление, что я не предоставил ему, своему учителю, новый вариант доклада. Наедине, я извинился и сказал, что сегодняшняя интерпретация осенила меня только утром и обязался в кратчайший срок передать ему полную рукописную версию доклада.

Через час мы с Коляном сидели в ресторане и отмечали это невозможное событие. Я, который смотрел на большинство присутствующих на докладе снизу вверх, был сегодня с ними на равных. Это было изумительное чувство.

Ну и как тебе, все это показалось? — Поинтересовался я у Николая.

— Фантастично, не нужно билеты в террариум покупать. Столько ядовитых гадов вместе…

— На этот семинар собираются физики-теоретики со всего Союза. Мне повезло выступить на нем, пусть и последним.

— Повезло… Это не то слово, ты хоть понимаешь, что сейчас твои идеи будут спешно развивать и обобщать? И твое, плавно перейдет в наше, а затем в не твое.

— Ты быстро сориентировался в ситуации, но таковы правила игры. Закон клана. Если бы я показал материал своему Учителю, то он бы запретил мне с ним выступать. И я понимаю, что наказание неотвратимо.

— Но ты не жалеешь, ни о чем?

— Именно так, — твердо сказал я.

— Постарайся запомнить это ощущение. Это чувство человека, который преодолел себя. Редкое в нашей жизни.

Вот именно теперь я понимал Психа, как никогда и был с ним полностью согласен.

Еще раз, мы об этом поговорили перед отлетом Николая в Мурманск.

— Как ты Миха, все-таки не жалеешь, что пошумел в Институте физпроблем. Ведь это, как говорят Там, известная Фирма.

— Ты знаешь, Колян, нет. Я как-будто от чего-то освободился, еще раз за эту неделю. Видно, в детстве, ваше окружение дурно подействовало на мальчика из провинциальной еврейской семьи и он…

— Стал этаким ершом, а не рыбой прилипалой, — продолжил Колян, — и потому не нужно ссать в компот, пригодится водицы напиться. Вроде, как «Отряхнем его прах с наших ног.» Херня все это. Просто ты становишься личностью, а это больно. И поверь, тебе будет трудно, но не более того, а вот уважения ты себе прибавил и это дорогого стоит. Так, что работай, учись и служи для народа, советской страны пионер. — И опять заржал. Псих.

— Тебе Инночка привет передавала, хотела встретиться, — попытался ему отомстить я.

На что он просто сплюнул три раза через левое плечо. Так что, у меня не получилось.

Через день он улетел на свои севера, месить компот из льда и черной воды, как он говорил. И я иногда замечал у него в глазах тоску, но он не давал ей волю. Мой, с детства, очень надежный друг. Колян Голован.

А с его подарка бил набатом в сердце Высоцкий:

«Для остановки нет причин,

Иду, скользя.

И в мире нет таких вершин,

Что взять нельзя.»

Теперь я в это верил.

Глава 3. «И прав был капитан: еще не вечер!»

Колян Псих. Николай Медведев, вахтенный помощник капитана.

И просится душа моя,

Туда, где теплые моря…

Где Южный Крест, ночами блещет,

Где горе, радость — пополам.

Где от величия трепещет,

Душа по штормовым волнам.

И кажется, будто во сне,

Давно приснилось это мне…

Оставив шрамы и мозоли,

Характер выполоскав в соли…

Ушел, забыл и никогда,

Я больше не вернусь туда.

Работа, холод, лед… паскуда,

А может, вдруг, случится чудо!?

Я в те моря вернусь, седой,

Что б обрести земной покой.

Но тихо скажет друг в пивной,

Что это было не со мной…

Мол нужно, чтобы все забыл,

Мечту предал и как все жил.

Сдавать документы в приемную комиссию Одесского высшего инженерного морского училища (ОВИМУ), собралась приличная очередь. Жара, а кандидаты в мореманы с рюкзаками-чемоданами и в куртках-пинжаках, а куда их деть ведь там и деньги, и документы. Очень возбужденная обстановка. И на фоне психо-физической усталости толпы — картина маслом: трое здоровенных жлобов, явно местного розлива, расталкивая абитуру локтями, лезут в приемную комиссию. Почти по головам.

На осторожные замечания из очереди, что мол можно бы и поосторожнее, последовало лаконичное:

— Пошел на…

И именно это меня взбесило, их полное пренебрежение к людям с которыми завтра ты можешь сидеть в одной аудитории, спать в одной казарме. Может быть они и имели право, но это мне стало фиолетово и я выступил:

— Ребята, только после меня, я не какой-то там правдолюб, я эгоист.

На лениво произнесенное:

— Пошел…

Я ответил коротким левой по печени первому, самому разговорчивому лбу и ему можно было начинать считать. Щиры друзи, довольно быстро сориентировались и оттащили приятеля в сторонку. А я решил, что инцидент исчерпан и занял свое место в очереди. Однако вовремя услышал крик парня, стоящего впереди меня:

— Сзади…

Я на инстинкте сделал шаг назад и ударил локтем еще одного жлоба, пытавшегося врезать мне бляхой ремня. Как большинство боксеров, в уличных стычках я всегда старался не бить кулаком и не противника жалел — свои руки. Инструмент боксера, так сказать. Многих удивит насколько легко можно повредить не защищенные кулаки, поэтому третьего, размахнувшегося на все Одессу-маму, я ударил основанием открытой ладони, в лоб. Этого хватило.

Однако подоспела подмога в виде двух курсантов с повязками «РЦЫ» на рукавах форменок. Дежурные значит. Дело принимало хреновый оборот и я приготовился принять нелегкий бой. Однако из аудитории, где расположилась приемная комиссия, вышел преподаватель в гражданском костюме и одним движением брови прекратил развитие инцидента. Кроме того, он приказал дежурным доставить участников конфликта к себе в кабинет, на котором сияла надраенная табличка «Начальник училища…». «Попал, как кур в ощип», — тоскливо осознал я.

— Ну, Федоркин, докладывай. — Приказал он первому из амбалов.

— Шли сдавать зачет к Герману Григорьевичу, в приемную комиссию. А здесь куча абитуры, малость потолкались. Этому не понравилось. Я его послал, а он мне врезал. По печени и очень грамотно. Ребята за меня вступились, но он и их уложил.

— Нормальный ход. Трех лучших гребцов училища уложил один малек. Что скажешь в свое оправдание, гражданин абитуриент?

— Виноват, исправлюсь. Товарищ начальник училища.

— Красиво излагаешь. Затеял драку, избил курсантов четвертого курса и просто виноват?

А что говорить? И я просто пожал плечами.

— Так, вы, которые гордость училища, свободны. А вас молодой человек, прошу предъявить документы и не только паспорт, я не постовой с Привоза. Все, что приготовил в приемную комиссию, ко мне на стол. Вот так.

И он начал внимательно просматривать мои бумаги комментируя их вслух:

— Боксер… кандидат в Мастера спорта.

Ну это у тебя на носу написано. Моторист 2-го класса… матрос 2-го класса… морской стаж почти четыре года. Золотая медаль средней школы! Шестнадцать лет с половиной?! Ну парень… ты даешь, — расхохотался он. — Иди, относи документы в приемную комиссию. Хулиган малолетний. И лучше на больших дядек не нападай.

Как я потом убедился, Иван Гаврилович был хороший человеком и отличным начальником. Все в училище держалось на нем, вплоть до последних мелочей и со всем он справлялся.

— И учти, я теперь твой курс отслеживаю. Нужно помочь — помогу, нужно наказать, будь уверен — накажу вдвойне. Так что, повезло тебе сегодня или нет — покажет только будущее.

Так он и присматривал за мной на протяжении всей моей учебы в ОВИМУ, высшей мореходки или просто вышки, как ее называли курсанты.

Экзамен по математике я выдержал легко, спасибо Борису Михайловичу Нудельману и был зачислен на первый курс судоводительского факультета училища. Точнее в первую роту, первого курса, судоводительского факультета ОВИМУ и размещен в экипаже, общежитии казарменного типа.

В первый же день ко мне подгребли трое знакомцев, бугаев и Федоркин спросил, имитируя простого грузинского парня:

— Слюшай дарагой, ты чего такой гарячий. Панимаешь.

— Думал вы абитуриенты, — честно сказал я.

— Где были твои глаза? После трех лет вышки на нас, как клеймо поставили — курсанты ОВИМУ, — подхватил второй парень.

— Да ладно парни, хорошо он нам бланшей не понаставил. Вот было бы смеху, на все училище.

— Как зовут, боксер? — продолжил Федоркин.

— Колян. Николай Медведев.

— А уличная кликуха?

— … Псих.

На хохот троицы сбежался весь экипаж. Но парни, нужно отдать им должное, причину своего безудержного веселья не называли и продолжали лыбиться во все тридцать два. Все-таки уже не дети, чтобы цепляться к мальку из-за смешной уличной клички. Почти штурманА.

Лишь Федоркин сказал:

— А знаешь, тебе подходит, — и опять зашелся в хохоте.

Так ко мне прицепилось старое детское прозвище, а новое нужно было еще заслужить.

— Слушай, ты лишнего то ничего не наговорил? — это спросил Артем, что хотел меня приложить бляхой.

— Во-первых, я конечно Псих, но не настолько. А во-вторых, он меня не спрашивал, лишь сказал, что теперь будет отслеживать мой курс.

По сочувствующим лицам курсантов я понял, что здорово влип и это надолго.

— Ну и ладно, порядок на судне. — Прервал трагическую паузу Федоркин. — Вас ведь еще не обмундировывали? Пойдем к мичману, подберем тебе формяк и робу по фигуре, а то каптеры любят втюхать абы как. А второй срок мы тебе из своего подберем, нормально будет, — решил он, явный лидер троицы.

Так у меня появилась нехилая подписка в училище, что здорово помогло не отвлекаться на чепуху и тратить нервы на встраивание в казарменную иерархию. Я стал, как бы сам по себе, насколько это можно в казарме. Учеба и уставная жизнь, меня не напрягали. Да еще, в училищной повседневности, у меня была отдушина — четырехразовые тренировки в одесском «Динамо». Вел меня отличный тренер, Олег Федорович и в команде были боксеры очень высокого уровня. Жизнь покатилась по наезженной колее в новом ритме, но меня это не напрягало.

Первую, свою морскую практику я запомнил надолго…На нее меня определил сам, точнее Сам начальник училища. Это был сухогрузный пароход ленинградского проекта, построенный на верфи ГДР, г. Росток, в 1954 года. Судно «Коломна» располагало жилой надстройкой с каютами для пассажиров и кубриками для практикантов. Всего для восемнадцати — человек. В судовой роли я был записан старшим матросом и сразу попал… на аврал — покраску судна и почти неделю, практически, не спал. Тридцать шесть человек экипажа на авральной работе, где каждый и все вместе внимательно приглядываются к практиканту, одновременно проверяя его на вшивость. Здесь важно поставить себя сразу и в тоже время не противопоставлять сложившемуся коллективу экипажа судна. Войти в него в обертке, так сказать.

Слух, что я действующий боксер кандидат в Мастера спорта, запустил боцман — рослый, кучерявый, цыганистого вида мужчина лет за сорок. Который, как оказалось позднее, был заинтересован в моей успешной интеграции в коллектив. Посему первый вопросом, который мне задали соседи по кубрику, был такой:

— И каких же ты высот достиг, паренек, в деле благородного мордобития, — с подковыркой спросил похожий на шкаф парень, лет двадцати пяти.

— Чемпион Одессы, но не по вольной борьбе и не по шахматам, — ухмыльнулся я и посмотрел на неоднократно сломанные и приплюснутые уши парня.

— Да уж, наш спорт по мордасам прописан, — захохотал тот и протянул руку, вернее что-то размером с малую саперную лопату и такой же твердости, — Сева и ты занял мою страстно ожидаемую должность.

— Николай, — пожал крепкую клешню я, — и готов с тобой махнуться должностями, не глядя.

— Да ты хитрован, браток. Нет уж, я лучше будут натюрморт писать на пленэре. — Показал знакомство с культурой матрос. — А вот опосля покраски — будем думать.

Долго думать ему не пришлось. В неделю мы вложились, комиссия приняла судно, а я принял должность боцмана, который ушел в отпуск на три месяца. В небольшом боцманском кубрике, куда он меня завел, было уютно и как-то по-хорошему индивидуально, что ли.

— Я сейчас соберу свое барахло и переселяйся сюда.

— Нет, Степан Лукич, я лучше с коллективом. Очень личная у вас каюта. Я здесь буду себя чувствовать, как с грязными прогарами в семейной спальне.

— Мое дело предложить, твое дело по…, - стараясь скрыть удовлетворение сказал боцман.

— Отложить, — с улыбкой продолжил я. В более корректной форме.

— Это ведь я мастеру предложил, принять практиканта на мою должность. Он и попросил у вашего начальства нормального рогатого, со стажем. Вы три месяца будете каботажить. А потом я вернусь на судно к загранке, на свое место и без всяких проблем. Здесь тебе будет хорошая практика, а в работе опирайся на Севу, надежный человек и отличный моряк. Он, как и ты, сызмальства в море, я его на смену себе готовлю.

— Так рано вам еще…

— У меня плавстажа двадцать пять лет, из них пятнадцать северных. Пора бросить якорь. А ты работай негр, твой срок еще не скоро закончится.

— И вам счастливого отдыха, — пожелал я заслуженному дракону.

— А тебе семь футов под килем. Командуй. — Оставил Лукич за собой последнее слово.

А як же ж, командуй… В просторечии это означало — паши, как Папа Карло, больше всех остальных, что я и делал. Садиться себе на шею не давал, однако пахал истово. На несколько месяцев меня хватило, а потом прибыл Лукич и я устроил отвальную экипажу «Коломны» в… Ялте, куда мы пришли. Хорошо посидели всей командой, по большому блату, в «Причале». Расстались друзьями или, по крайней мере, хорошими приятелями.

Однако, в морской среде, про меня пошли слушки, осторожные такие… Чему способствовали несколько эпизодов, один из них произошел в середине срока моей практики на судне. Мастер увидел, что я справляюсь с должностью боцмана и решил меня еще подгрузить. Как всегда, исключительно для моей пользы.

— Ты будущий штурман и тебе нужна практика судоводителя, будешь исполнять обязанности вахтенного помощника, во время моей вахты.

Теперь второй штурман спал свою «собаку» у себя в каюте, кэп дремал в персональном кресле на мостике, а я нес службу с ноля до четырех.

— Ибо молодым везде у нас дорога, — как подшучивал надо мной Чиф и говорил уже серьезно, — тебе повезло, у нас лучший капитан в Черноморском морском пароходстве (ЧМП).

Зато он, старпом, был самым злостным… человеком на судне. Лютый зверь.

Сегодня, к середине вахты, меня как бы торкнуло, знанием и я не задумываясь о последствиях скомандовал:

— «Лево на борт!». «Стоп машина!»

И когда судно стало уваливаться под ветер, бушевавшего недавно шторма. Подал команду:

— «Человек за бортом».

Нужно отдать должное мастеру, который буквально телепортировался из своего кресла и спросил лишь одно:

— Где?

— Справа по борту. Примерно восемь кабельтовых на тридцать градусов.

— И ты увидел?

— Да.

— Тогда иди на бот и командуй.

А дальше капитан взял все в свои руки. Прожектора зашарили по свинцового цвета волнам с правого борта, а спасательная команда готовила к спуску мотобот.

Это был сейнер, который перевернуло от сильнейшего и неожиданного порыва ветра — шквала. За него цеплялись люди из команды, бывшие как в спасательных жилетах, так и без них. В бот мы подняли шесть человек, а должно было быть еще двое, как минимум — нас в училище добротно учили.

— Где еще двое, — спросил я у спасенных.

— Они хотели догнать шлюпку, сорванную с палубы и поплыли за ней по ветру.

Сева был рулевым на боте и по моей команде, развернулся в нужное направление, а пространство по нашему курсу отслеживал луч прожектора с теплохода. Вскоре мы увидели свет фальшфейера и дрейфующую шлюпку с двумя людьми. И только сейчас мне показалось, что я наконец-то выдохнул.

После того, как мы передали команду с сейнера на подошедший спасатель, капитан вызвал меня к себе в каюту.

— Расскажи ка мне, друг любезный, как ты ночью, в неспокойном море, увидел перевернутый шквалом сейнер? За милю, тудыт твою душу морскую нехай.

— Если б я знал, товарищ капитан. Как торкнуло что-то.

Капитан посмотрел на меня с интересом и сказал:

— Чуйка значит… Ну это, в морях бывает. Редко, но бывает. Иди работай, боцман, наводи порядок после аврала.

Нет, чтобы дать отдохнуть, однако кэп впервые назвал меня боцманом, а то все практикантом звал. Позже, вспоминая прошедшие эпизоды авральной ситуации, я отметил: а ведь мастер ни одного лишнего слова не сказал. При мне, по крайней мере. Ни единого, а это высший класс.

Рулевой, о моем поведении на мостике, особо не распространялся, поэтому о происшедшем знал ограниченный круг людей. Но тот случай, когда я почуял, что троих из экипажа забрали в лягавку — наша команда исправно тиражировала среди мореманов. Несмотря на то, что я всех уверял будто увидел, как ребят сажали в воронок. Это было в Батуми, где местные блюстители порядка очень любили сажать моряков в кутузку и ожидали, когда за ними прибудут с судна, с соответствующим бакшишем.

«Ведь они по заграницам плавают, а мы на берегу за гроши трудимся. Несправедливо.» — Именно так себе мыслил каждый батумский милиционер. А если помощь с судна задерживалась, то утром «нарушителей порядка и законности» быстренько доставляли в суд и пятнадцать суток были гарантированны. Свое реноме, строгих блюстителей закона, фараоны поддерживали исправно. За нашими ребятами приехал Дед, к счастью оказавшийся на судне. Так, что обошлись мелкими потерями — бутылкой виски из капитанских запасов на представительство. Так сказать.

— Ты будешь Великим специалистом Большого каботажа, — так пророчил мне Дед с нашей «Коломны», намекая на мой юный возраст. — Как беспаспортная шантрапа, будешь бесплатным подарком на каботажных рейсах.

«Ну уж нет — думал я, — на следующий год мне исполнится восемнадцать, оформят визу и… в южные моря, в загранку».

Раскатал губу… Следующая моя практика была истинно Большим каботажем, на ледокольно-транспортном судне голландской постройки, дизель электроходе «Индигирка». И кто же знал, что Северный морской путь станет моим привычным морским маршрутом, а отнюдь не южные моря и рейсы в бананово-лимонный Сингапур. В середине июня, я был уже в Мурманске и полностью погряз в погрузке и подготовке судна к рейсу. Стажер второго помощника капитана, называется, а по сути — старший трюмный матрос. Тем не менее, стояночные вахты второго помощника, уже через несколько дней, стали моими.

Наш рейс был транзитным, мы не заходили даже в Дудинку и не разгружались в бухте Провидения, конечном пункте Северного морского пути, а шли прямо во Владивосток. Два месяца холода, обжигающего ветра и однообразного движения в караване сразу за ледоколом. И все это, в смеси крошева льда и холодной воды. А еще, были ежесуточные проверки состояния груза в трюмах и ходовые вахты. Романтика отдыхает… под ласковыми муссонами в южных морях. После третьего курса я был опять на Севере, а после четвертого в училище пришел персональный запрос на меня и я занял, фактически, должность четвертого помощника капитана на однотипном с «Индигиркой» судне — «Лена».

Единственным светлым пятном в моих морских практиках, как ни странно, была учеба в Севастополе на военке и после окончания училища я получил звание лейтенанта запаса и специальность «командира электронавигационной группы на дизельных подводных лодках». Увольнения в Севастополе летом… вот это была романтика.

Я закончил училище в десятке лучших и мне предложили выбрать любое пароходство для распределения… кроме Черноморского. Я выбрал Дальневосточное и сейчас торчу во Владике, уже вторую неделю, ожидая назначения на судно. С гостиницы я съехал, так как постоянный гудеж соседей, селившихся в нее в промежутках между рейсами или отпусками, меня быстро утомил. Я снял комнату у пожилой пары в центре города. Благо, чего чего, а денег на северах платили достаточно, только тратить их было некуда. И поэтому, пользуясь моментом, я исследовал ночной образ жизни большого портового города. Причем каждый раз в новом ресторане и с новой подругой. Хорошо, что хозяева квартиры круглосуточно находились на даче, осень — время уборки урожая. Вот и сегодня я выбирал себе подругу сам, отклонив предложение официанта подсадить ко мне за столик подходящую кандидатуру. При своем личном выборе, я был уверен в том, что не намотаю себе на винт, чего-нибудь такого… большого пребольшого.

Он сидел от меня через столик, один и на нем было написано большими буквами — Капитан, несмотря на то, что был не в форме. А с углового столика его пасли три спитых бича, этакие завсегдатаи ресторана и их целью был он. Конечно, подгрести за его столик и втихаря подсыпать ему чего-нибудь такого они не могли — не те величины, чтобы он усадил их рядом с собой. И от бабца он видно отказался, однако кэп нагрузился по ватерлинию и примитивный разбой был наиболее вероятным развитием дальнейших событий. Поэтому я решил отследить ситуацию, все-таки мы одной крови, пусть моя и пожиже, и не такая соленая, но тоже морская. Все произошло по классическому варианту сценария, одинаковому во всех портовых городах и тем не менее действенному. Когда моряк вышел из ресторана и направился к ожидавшему его такси, то услышал банальное:

— Мужчины, помогите, — озвученное милым женским голоском из темной подворотни и персонально для него.

Алкоголь — враг здоровью и бравый капитан, безрассудно ринувшийся в темную подворотню, попал в банальную ловушку из трех мужиков, умеющих махать кулаками и железками в них. А «потерпевшая» быстро испарилась с поля боя, как и не было ее вовсе. С первого удара вырубить Кэпа не удалось, а затем подоспел и я.

Из-за плотной учебы в училище, я редко выступал на соревнованиях по боксу, но тренировался регулярно и даже получил неплохую практику в народной французской забаве под названием сават. Был любитель этого вида среди командиров нашего училища, возиться с учениками он не любил, но ему был нужен спарринг партнер и он выбрал меня. А я, по своей глупой привычке истинного психа — «если я чего решил, то выпью обязательно», задержался у него в этой роли мальчика для битья. И с течением времени, стал его постоянным спарринг партнером, много чего переняв от учителя. Поэтому с налетчиками я разобрался быстро и качественно: ногами и Капитан тоже в этом поучаствовал, так как толстовцы не бывают капитанами.

— Вам в больницу нужно, мастер, — сказал я увидев кровь на его голове. — Пойдемте быстрее, пока такси не перехватили.

— Стоп машина, мне нельзя к врачам, — он одним взглядом взвесил меня, оценил и поставил бирку, — нельзя в гостиницу, так как у меня послезавтра важное назначение.

— Король должен быть вне подозрений. — Переиначил он цитату.

— Таки нет, — ответил ему я, — королю по хрен, что о нем думают, а на королеву вы не похожи.

— Уел, — и капитан-наставник усмехнулся.

— Тогда, давайте поедем ко мне на квартиру, я ее снял в самом центре, — продолжил я.

— Добро, давай подгони сюда такси и по пути заскочим в аптеку.

Такси продолжало светить красным огоньком, когда я сел в него.

— Шеф, давай рули к подворотне. Возьмем моего капитана, это его заказ.

— Понял, — ограничился одним словом водила.

В аптеку мы не поехали, так как я сказал капитану, что у меня все нужное есть на хате. Это заставило его пристально посмотреть на меня, но что-то он во мне разглядел и оно его успокоило.

А я, постоянно, имел при себе аптечку, где было все для быстрой обработки травм, вплоть до рассечений. Привычка, привитая мне еще Маркизом, что вовремя необработанное повреждение могло сильно увеличить срок лечения.

На квартире я замыл кровь на рубашке и пиджаке капитана холодной водой и начал обрабатывать его рану.

— Давай знакомиться, я Соболев Анатолий Адамович, капитан-наставник. А тебя я знаю, ты Николай Медведев чемпион страны по боксу в тяжелом весе и почему ты не на предолимпийских сборах?

— Там Васюшкин и Чепулис, а я жду назначения на судно, после окончания одесской вышки, — сказал я, продолжая выстригать волосы на его затылке вокруг рассечения.

Голова у кэпа оказалась крепкая и сотрясения мозга у него не было.

— Но ведь ты у них выигрывал и я бы не сказал, что тебе это было очень сложно.

— Что было, то сплыло. Не судьба, да и поедет на олимпиаду Чепулис — политика.

— Много ты в этом понимаешь, — заметил капитан.

— В спорте я уже ветеран и многое для меня не тайна. Да и выбрал я себе другую профессию — штурмана, а не спортсмена-любителя.

— Резко судишь, не по рангу, однако по существу, — продолжал разговор капитан, даже во время того, как я накладывал ему швы.

— Ну вот и все, — окончательно обработав рану, доложил я.

— А ты спец, — заметил кэп.

— Была практика, ребята в команде мне доверяли и говорили, что у меня легкая рука.

— Так и есть, я это тоже заметил. Чтобы не было непонятного, у меня послезавтра состоится назначение на тихоокеанский трамп и никаких недоразумений не должно быть. Мне было нужно тихонько пересидеть это время, а я пошел в ресторан, помянуть своего учителя. Были причины. Я могу отсюда позвонить домой?

— Телефон есть и я вас конечно не гоню, но…

— Дома у меня тяжко, жена предъявила ультиматум, — разоткровенничался он.

Хотя какая тут откровенность, стандартная ситуация, из трех морских семей, в двух такое же есть точно. Переночевал кэп на квартире, а утром узнал у кого проходят мои документы, записал все данные по мне и ушел. Я боялся даже надеяться…

Через два дня Соболев позвонил и назначил встречу в пароходстве, где подвел меня к нужному служащему и сказал:

— Вот мой четвертый помощник. Оформляйте, документы уже у вас, — попрощался и ушел, поправив щегольскую капитанку.

Оставил меня под прицелом злобных взглядов кадровиков. Как же, законная прибыль обломилась.

Таким образом я попал на этот, такой лакомый для всех моряков, трамп. Его величество Случай и немного бокса, нет — савата.

Наш сухогруз «Архангельск», был спроектирован и построен в Финляндии. Неограниченный район и большая дальность плавания, наряду с дедвейтом почти в 9000 тонн, делали судно почти идеальным кандидатом для работы без графика. Работы рассчитанной на высокий профессионализм, удачу и риск капитана. Трамп был хорошим инструментом для зарабатывания иностранной валюты, разумеется при соответствующем капитане, а про нашего мастера ходили легенды. Хотя судну не было и десяти лет со дня постройки, оно прошло серьезный ремонт в Турку, на верфи изготовителя, где его немного переоборудовали. В частности, добавили десяток пассажирских кают разного класса. Экипаж, в основном, состоял из очень опытных специалистов, но были и не очень, скажем так. Присутствовало некоторое количество «блатных», среди которых затесался и я.

Целый год мы кружили вокруг южной Америки, переходя из Тихого океана в Атлантику и обратно, причем Канала старались избегать. Дорого. Благодаря опыту и удачливости мастера, мы очень неплохо зарабатывали для страны и немножко для себя. Даже по заграничным меркам. Экипаж уже полностью поменялся, однако без замен оставались я и капитан. С капитаном ясно — первый после Бога или Генерального секретаря. Я же оказался незаменим в связи со знанием английского и испанского языков. Причем был силен в знании морской терминологии логистики и транспорта — вот где помогли переводы выполняемые мною для ялтинских портовиков. Да и португальский я быстро осваивал, жизнь заставляла. Но главное, я оказался небесталанным в погрузочно-разгрузочных работах, здесь я с благодарностью вспомнил стажировку вторым в мой первый Северный морской путь. И со временем, я стал настоящим искусником технологических схем: судно — склад, склад — судно, судно- судно… и вечным вахтенным начальником на стоянках в порту. Так, что южные моря я повидал, а вот южные города… видел исключительно с погрузочных терминалов порта или со стоянок на рейде. Такая работа.

Годичная эксплуатация судна, в далеко неблагоприятных климатических условиях, сказалось на его техническом состоянии и оно было поставлено на текущий ремонт в порту… города Барселоны (Венесуэла). Ремонтом занялся уже третий состав экипажа, мастер улетел в отпуск, а я опять остался проводить смычку и.о. капитана нашего судна с руководством от венесуэльской стороны. Как ветеран нашего трампа, так сказать.

После года интенсивной работы, это была эдакая синекура и я ею наслаждался в полной мере. Довольно часто мне приходилось бывать в разных присутственных местах города, для согласования текущих нужд судна и экипажа, а так же многого всякого другого, возникающего при ремонте судна вдали от Союза. Старпом, исполняющий обязанности капитана, мне полностью доверял и скинул на меня всю текучку по контактам с береговыми службами. Одно настораживало меня, через чур пристальное внимание к моей персоне первого помощника капитана — замполита. Ну да ладно, Бог не выдаст — свинья не съест. Так я считал.

Но недолго музыка играла, недолго фраер банковал. В смысле, недолго продолжалась моя синекура и через неделю я был вызван к старпому.

— Видишь ли, Николай, нужно обязательно помочь друзьям из Венесуэлы и выбор пал на тебя. Как бы мне этого не хотелось, но им понадобился штурман владеющий испанским и португальским языками, да еще имеющий опыт работы на буксирах. Сам понимаешь, кто оказался таким в нашей команде. Эта просьба местных граждан, поддержана на уровне советского посольства в Каракасе и нами уже получены все разрешительные документы на твой наем. Сегодня у тебя встреча с нашим консулом и представителем нанимателя.

— Насколько я понимаю, заднего хода нет?

— Абсолютно, сдавай дела и передавай свои контакты на берегу второму помощнику.

— Есть, — это все, что я мог сказать.

Встречу мне назначили в номере люкс отеля Гранд Марина, совсем рядом с портом. Когда служащий гостиницы сопроводил меня в нужный номер, то я… Скажем так, обалдел.

— Здравствуй Николай, вот уж не думал, что я тебя здесь увижу, — сказал Маркиз и обнял меня. — Это для меня настоящий сюрприз.

Так вы знакомы? — удивленно спросил работник посольства, с недоумением поглядывая на нас. Третьим человеком в номере был венесуэлец, сеньор Федерико. Как оказалось, он работал в столице и являлся представителем некоего правительственного учреждения Венесуэлы. Конкретное название организации не уточнялось, а он отправлялся в рейс с нами и еще вместе со своими тремя помощниками. Типичными головорезами, как видно служащими в той же конторе, но имеющими другую специализацию.

— Это был мой ученик в Союзе, сеньор Каюмов, когда я там работал тренером по боксу в спортивном обществе «Динамо». Кстати Николай чемпион СССР и если бы он выступал в Мехико, то стал был олимпийским чемпионом в тяжелом весе. Но в спорте нет сослагательного наклонения… Вот уж не ожидал, увидеть его здесь и в этом качестве.

Все это время, пока они меня обсуждали, я находился в ступоре. Как говорится, судьба играет человеком… а человек играет на трубе.

Работа предлагалась очень непростая, нужно было взять на буксир баржу с грузом в венесуэльской Барселоне и провести ее в дельту реки Ориноко. Там, переместить груз на плашкоуты и уже речным буксиром-толкачом доставить караван до города Пуэрто-Аякучо, расположенного на границе с Колумбией. Благо, что на Ориноко было время половодья и наша задача была принципиально выполнима. Грузом были бочки с горючим, буровые установки, мини-драги, экскаватор-бульдозеры и другая спецтехника. Пассажирами шли несколько испанских геологов и инженеров под общим руководством Маркиза. Начальника экспедиции. Каков был, в этом предприятии, интерес нашего государства — я мог только догадываться.

Первые отступления от плана начались уже в дельте Ориноко, часть груза была передана представителям племени варрау и как я заметил, отнюдь не задаром. Белые люди продолжали свой извечный бизнес, но уже не на уровне бус и тряпочек, а вот брали у аборигенов все тоже: в небольших, но тяжелых мешочках. Поэтому я не удивился, когда геологи, инженеры, матросы буксира, как я потом узнал — все исключительно баски, вооружились до зубов. Мне достался привычный по училищу карабин Симонова и кольт М1911 в открытой кобуре, как сказал Маркиз:

— Здесь, белому человеку, без оружия нельзя. Не поймут.

Я поражался энергии и работоспособности моего Учителя, человека почтенного возраста, который все успевал. В том числе, заниматься мной. Он лично показал, как ухаживать за оружием во влажном климате сельвы и обязал меня тщательно чистить выданное оружие и постоянно тренироваться в его приведении к боевому применению. Особенно пистолета. Да я и не отлынивал от тренировок с этими смертоносными мужскими игрушками. Пришлось немало пострелять, привыкая к оружию. Сам Маркиз стрелял виртуозно, как из своей английской снайперской винтовки, так и из армейского кольта.

Вот таким образом начался мой рейс, протяженностью более 1000 км вверх по Ориноко — с оружия, золота и алмазов. Как я позже понял, меня призвали не только как спеца, но и из соображения равновесия между венесуэльцами и басками, слишком большие куски пирога ожидались в результате этого вояжа.

Лоцманом у нас был местный абориген с явно выраженными негроидными чертами лица, не говоря уже о цвете кожи. Реку он знал отлично и ее фарватер был у него в голове на всем протяжении нашего маршрута. А так как, осадка у буксира была чуть более метра, а у плашкоутов и того меньше — мы шли по реке круглосуточно. Днем наш речник отсыпался в подвешенном на палубе гамаке, а ночью сам вставал к штурвалу судна.

Венесуэльцы расположились на плашкоутах и выполняли обязанности шкиперской команды. Однако не только… Я в деталях видел, в свой штатовский морской двенадцатикратник, как они оборудовали для двух ручных пулеметов стрелковые ячейки на плашкоутах. Серьезные ребята. Страха у меня не было и когда Маркиз испытующе смотрел на меня, то я ему успокаивающе улыбался. Это было настоящее Приключение и моя авантюрная натура лишь чуть-чуть беспокоилась о его последствиях.

Через три дня на нас напали. Ранним утром я сменил индейца Джо, нашего лоцмана, у штурвала и не успел он утихомирится в своем гамаке, как с плашкоутов подали сигнал тревоги. Я его тут же продублировал ревуном буксира и оставив штурвал заскочившему в рубку лоцману, ринулся на корму. Там было мое место согласно боевому расписанию, рядом с ним уже устанавливали ротный пулемет два баска, а по левому борту устраивался со своей винтовкой Маркиз. И вовремя, стартовавшие с правого берега четыре надувные десантные лодки уверенно догоняли буксир и обходили его с двух сторон. А со стороны плашкоутов уже раздавались звуки интенсивной стрельбы.

— Внимание, всем! Открывать огонь только по моей команде. Николай, твои цели слева. Себастьян, действуешь по обстановке. В лодки, специально, не стрелять — они секционные и движки на них мощные. Несколько раз успеют нас достать, пока затонут. — Спокойно и обстоятельно говорил Маркиз.

Скорее всего, он успокаивал меня. Я же Знал, что все окончится хорошо, а потому был спокоен и по команде стал стрелять с упора, мешка с песком. Стрелял спокойно, как по мишеням и старался попасть в рулевого лодки вырвавшейся вперед. И попал, уже со второго выстрела. Дальнейший исход боя решил пулемет Себастьяна, в результате две лодки затонули на фарватере, а еще две отстали. Кровожадные венесуэльцы утопили все нападавшие с носа лодки, как сказал их командир, сеньор Федерико:

— Не ожидали колумбийцы такой плотности огня от мирных речников, — и злорадно усмехнулся, ну совсем как мирный гражданский человек. — Даже ответного огня, толком, открыть не смогли. Бандитос.

Однако, пару пробоин в рубке мы получили, но к счастью все обошлось. Пока и я почему-то был уверен, что это еще не вечер, так сказать.

Вечером, в мою вахту, Маркиз поднялся в рубку и откровенно поговорил со мной:

— Я смотрю, Николай, что ты совсем не озадачен случившимся.

— Нет, Учитель, я мечтал о романтике южных морей и вот она… В полный рост, — пошутил я.

— Ну и хорошо, а то я почувствовал себя виноватым, — ухмыльнулся Маркиз.

— И как вы дошли до такой безмятежной жизни на родине предков, Михаил Игнатьевич?

— Все просто, если в Союзе без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. То в капиталистическом мире эти бумажки зеленые и называются долларами. А они, имеют свойство, быстро тратиться. Семья, родня, обязательства перед своим народом… И вот я в опасном деле, вспомнил молодость и еще, невольно, тебя втравил.

— Значит, я опять буду вам должен, — заржал я.

— Да, ты все такой же… Колян Псих, — парировал Маркиз. — Тебе бы в флибустьеры.

А шо, какие наши годы… — схохмил я.

И больше душещипательных разговоров мы не вели. Не время, не место и люди не те.

До конечного пункта назначения, мы еще дважды выгружались и если один раз это было горючее и спецтехника: мобильные буровые установки, агрегаты электрические дизельные, малогабаритные бензиновые генераторы, компрессоры, мини драги… То во второй раз, это было оружие, уж очень специфические ящики сгружали на правый берег венесуэльцы индейцам яномама. Эту коренную народность уничтожали бразильцы, зачищая богатый полезными ископаемыми ареал расселения аборигенов, где тем не посчастливилось проживать. Люди гибнут за металл…

Через девять дней мы прибыли в конечный пункт следования, город Пуэрто-Аякучо, где оставили плашкоуты. И, как я узнал, уже представителям племени гуахибо — это они будут переправлять груз далее, в Колумбию.

Теперь нашей главной задачей было смыться, быстренько и по-английски, с одним плашкоутом, на котором было загружено топливо для обратного рейса. Как я понял, нас обязательно постараются перехватить на обратном пути, чтобы пограбить наш, буквально, «золотой буксир». Ночью мы скрытно отошли от причала в Пуэрто-Аякучо и встали на якорь в укромной затоке, чтобы хорошо отдохнуть перед обратной дорогой.

Отдохнули… Среди ночи я проснулся, потому что почувствовал, во сне, грозящую нам опасность и первым делом разбудил Маркиза.

— Через десяток минут на нас нападут, подплывут с кормы. Вероятнее всего, — прошептал я на ухо Маркизу.

И скользнул под противомоскитную сетку, растянутую над нашими гамаками, к носу буксира, где спал сеньор Федерико. А Маркиз пополз в машинное отделение будить остальной экипаж буксира.

Я не успел дотронуться до спящего сеньора, как почувствовал, что мне в лоб уткнулось нечто твердое. И я даже догадывался, что именно.

— Что случилось, — тихо спросил венесуэлец, не отводя дуло пистолета от моего лба.

— Нападение, с кормы, — прошептал я.

— Так…, - и он сразу врубился, — фланговые сектора обстрела будут наши, вы открывайте огонь с кормы по фронту. Время у нас есть?

— Пять минут, может больше.

— Хорошо, я на плашкоут, ты буди индейца.

И главное, что ни Маркиз, ни сеньор не задавали никаких вопросов — эти опытные бойцы принимали меня и мои слова всерьез. Что было крайне удивительно.

Две лодки, где-то с двадцатью бойцами, тихо подкрадывались к нам на веслах и когда они вошли в затоку с ее берегов по ним ударили два пулемета и наш пулемет с кормы буксира. Абордажники пытались отстреливаться, но их огонь был подавлен в течении десятка секунд. А когда наступила тишина, индеец Джо включил прожектор и обшарил его лучом водную гладь затоки. И здесь подключились к бою остальные члены экспедиции, расстреливая из винтовок редких пловцов.

Когда мы, баграми, подтащили обе дрейфующие лодки к буксиру, то обнаружили там двоих раненых бандитов. Их забрали на берег волкодавы сеньора Федерико, для познавательного общения, так сказать. Нужно отметить, что беседа была исключительно успешной и продолжалась до их кончины, которая была им, как избавление.

После последовавшего короткого совета, баски и венесуэльцы, на относительно не пострадавшей захваченной лодке, поплыли в соседнюю затоку, где взяли на абордаж самоходную баржу с двумя членами экипажа. Потом эта баржа отправилась с нами к дельте реки, а двое бандитов — на дно Ориноко.

Обратный путь занял у нас всего шесть дней, так как мы торопились, да и теперь, по течению, шли много быстрее.

А мне все не давала покоя мысль: «Почему эти, опытнейшие и крайне недоверчивые, люди сразу поверили моему предупреждения о грядущей опасности?»

Этот вопрос разрешился, когда мы прибыли в дельту и перебрались на ожидающий нас морской буксир. Нас встретили индейцы варрау, знакомые мне по первой встрече в самом начале нашего вояжа. Они забирали у нас свой буксир толкач и еще рассчитывали приобрести захваченные нами трофеи. Все-таки и Ориноко — маленькая деревня. Всем, все известно.

— Видишь вон того деда, — сказал мне сеньор Федерико.

Незаметно показывая на старого индейца, вокруг которого всегда было пустое пространство.

— Это самый известнейший шаман среди гуахиро и не только среди них.

— Не верю я в этих колдунов, — отмахнулся я.

— А зря, — перехватил инициативу в разговоре Маркиз, — это он сказал, что и ты говорящий с духами.

— И вы поверили этой белиберде, — продолжал сопротивляться я.

— Этот индеец говорит редко, но всегда в цель, — подтвердил сеньор, — можешь мне поверить. Он хочет поговорить с тобой. Наедине.

Разговор… да его и не было. Дед, минут на пять, погрузился в транс и я почувствовал, что меня просвечивают, как рентгеном. Это было удивительное чувство и что странно, но оно не вызывало во мне желания сопротивляться и я как бы открылся навстречу шаману.

— Это принадлежит тебе, сын земли, — на своем языке сказал Шаман, — но я его понял.

Он протянул мне ожерелье из шести крупных жемчужин: белой, красной, желтой, зеленой, синей и черной. Они были не просто крупные — огромные. У меня даже мысли не возникло отказаться от подарка и когда я взял их в руки они «запели» — засветились тихими сполохами всех цветов радуги и как бы завибрировали. Я сморгнул и видение пропало.

— Да. Это твое по праву, — только и сказал индеец, когда я повесил ожерелье на шею и спрятал его под рубашку. — И не бойся, его сможет обнаружить только такой же видящий, как и ты.

Когда деребанили трофеи и выделяли доли, я попросил себе только баржу и мне ее уступили без разговоров. Вот ею я пытался отдариться шаману за ожерелье, хотя внутренне понимал всю незначительность моего ответного подарка.

Однако, дед знал, что ему нужно от меня — ночью ко мне в палатку пришла красивая до изумления молодая индианка и скорее всего она была далеко не одна… Колдуны однако и поутру я чувствовал себя как выжатый лимон.

На прощанье дед мне сказал:

— Есть великие шаманы, но чужие людям. А ты, можешь всегда прийти к гуахиро за помощью и тебе в ней не откажут. Прощай.

Индеец Джо, ну не выговаривал я его настоящего имени, подарил мне свой комплект из семи пластинчатых метательных ножей, с которыми я научился обращаться за время рейса по Ориноко. Дартс, отдыхает. А я ему отдал свой кольт и Маркиз с сеньором Федерико сделали вид, что не заметили этого.

В Барселону мы вернулись без приключений и расстались довольные друг другом. Жаль только, что Маркиз очень торопился и наше прощанье вышло скомканным.

Представитель посольства, сказал мне на прощание:

— Надеюсь тебе не нужно говорить о необходимости забыть о всем произошедшем в рейсе. Ты провел караван с грузом в Пуэрто-Аякучо для геологических исследований и это все. Обычная рутинная работа.

— Что, я и расписки о не разглашении подписывать не буду? — Наивно поинтересовался я.

— Парень, в таких делах расписок не требуют. Понимаешь? — И он сочувственно посмотрел на меня.

А я что, я все понимал, не дурак… и по моей спине прошелся холодок.

Вот такие пироги, а дальше… от судьбы не уйдешь. Когда судно отремонтировали, а наш капитан вернулся и принял его из ремонта, мы опять отправились в плаванье вдоль побережья Америк, с той же целью — сшибать валюту для родины и немного для себя.

В результате почти двухгодичного плаванья я получил, за свою валютную зарплату, талон на «Волгу» экспортного исполнения и повышение по службе… третьим помощником капитана на «Индигирку». На севера.

— Написал на тебя докладную, первый и я ничего не мог сделать. У него завязки на самом верху пароходства, — сказал мне мастер.

— Что же он мог написать?

— Да все как есть, про твое оринокское путешествие. Ты же написал об этом не одну служебную записку. Но вот он их и переработал с намеками. Тихими такими, аккуратными, но вонючими.

— И наверху решили, от греха подальше, спихнуть меня в каботаж?

— Вот именно, во избежание… чего-либо. Но визу тебе оставят, ограничив ее севером Атлантики, а в этот район мореплавания — тебе ход закрыт. Пока.

Прав был Дед с «Коломны», когда вещал, что я буду Великим специалистом Большого каботажа. От судьбы не уйдешь.

Дедуля моему подарку не то, чтобы не обрадовался, а не знал, что с ним делать.

— Может талон Оганесовичу отдадим, за двойную цену, а я себе списанный газик возьму и приведу его в порядок. Ну куда мне разъезжать в этой импортной волжанке, я рылом для нее не вышел. — Вздыхал Иван Михалыч Буримский.

— Дедуля, делай, что хочешь. Мне она не нужна, я в Крыму отдыхаю, понимаешь? А на Севере она, тем более, мне не нужна.

— На нее квартиру можно взять, — продолжал дед.

— А мне она на хрен, квартира? Я живу на судне, в гостинице или здесь у тебя, когда в отпуске. Я же сказал — делай как считаешь нужным. — И прекратил этот пустой разговор.

Глава 4. «Друга не надо просить не о чем, с ним не страшна беда.»

Димон. Дмитрий Кислицын, сотрудник Крымского художественного фонда.

Четыре недели назад, Дмитрий подал заявления на увольнение по собственному желанию, которое подписал начальник цеха реставрации Третьего специального отдела (Гохран) при Министерстве финансов СССР. Подписал после долгих уговоров, заманчивых предложений и завуалированных угроз. Однако Дима твердо стоял на своем:

— Алексей Алексеевич у меня болен отец, инвалид Великой Отечественной войны и я нужен дома. Это мой единственный родной человек.

— Что там некому ему помочь? Супруга и приемный сын с женой откажут твоему отцу в помощи?

Начальник цеха показал неплохое знание семейного положения Димона и это его еще больше насторожило.

— У Нины Андреевны малолетняя дочь, у брата тоже маленький ребенок, а отцу нужен постоянный уход в Симферополе. Вы же читали справку из тамошнего госпиталя?

И конечно, Димон ему не говорил, что отец тьфу, тьфу, тьфу вполне здоров, а лег в госпиталь на обследование, по настоянию Костяна, его сводного старшего брата. Надежного, как скала, которому организовать нужный медицинский документ не составило большого труда. В свой последний отпуск он попросил Константина предпринять что-либо для своего увольнения из Гохрана и для этого, найти вескую причину не связанную с местом работы Дмитрия. Так как, Дмитрий полагал, что уйти из Гохрана будет нелегко и не ошибся в своих предположениях.

В последнюю неделю перед увольнением он чувствовал преследующую его… тень. Была у него такая, редко проявляющееся, способность. Однако, как не пытался Димон определить — кто же его пасет, он так и не смог этого сделать.

Если ранее, мельтешащих за ним блатных, он срисовал без особых затруднений, то сейчас… А значит работали профессионалы, как выполняющие задание своего учреждения, так и люди из тех же государственных учреждений, но работающие на… другие интересы. У него были основания для такого неожиданного предположения и если в первом случае ему нечего было опасаться, то во втором… ситуация становилась смертельно опасной.

Практика определения и отсечения хвоста у него имелась, еще из их бурного юношества. Когда-то некто Красильников, следователь городской прокуратуры пытался накопать на них материал. Вот тогда они и научились определять сыскарей из угро и уходить из под их слежки. Научились далеко не за один день, но крепко освоили эту науку. Чему им помогло штудирование книги «Криминалистика» еще дореволюционного издания с твердыми знаками в конце слов, которую Колян нашел в сарае у своего деда. Книга была старая, но тем не менее очень познавательная и написанная простым и понятным языком, пусть и с ненужными знаками ять, еры…

Посвящать семью в свои проблемы Дима не хотел, так как представлял, чем это может закончиться для его семьи. Особенно для брата, который сразу приедет в Москву, как его не убеждай в неразумности такого поступка.

Одну из теней, номер первый, он все-таки сумел определить и запомнил его образ накрепко. Теперь Дима мог его распознать во множестве личин, это было для него не труднее, чем определить кристалл скрытый в породе.

А сегодня прилетел Колян, который сразу почуял неладное и сказал, заглянув Димону в глаза или… в душу:

— Рассказывай все — мне можно, — и одной фразой снял большую часть внутреннего напряжения сковавшего Дмитрия.

— Меня пасут и говорить опасно, — жестами показал Димон Николаю.

Колян только усмехнулся и молча потянул его в метро… Как оказалось впоследствии, чтобы через час оказаться в русской бане на окраинном районе Москвы. Деньги могут почти все, а добрые старые знакомые — делают все. Немудрящая истина, однако приличная очередь желающих попасть в парилку была не для нас, а вот достойное бочковое жигулевское было про нас. После третьего захода в парную, когда первая кружка с молниеносной быстротой растворилась в их организмах и Диму отпустило — настало время разговоров. Под пиво с вяленной чуларкой, которой Николай щедро поделился с банщиком.

— Ты знаешь, этого чувака? — Поинтересовался Димон у Коляна.

— Это наш земеля, я был здесь два года назад. Ты тогда был дома, а Миха на конференции в Новосибирске. На душе было очень смуро, я с разлета сунулся в Сандуны, но обломилось. Зажравшиеся там в обслуге, до беспредела. Один москвич, из очереди, посоветовал поехать сюда, мол настоящая русская баня и все такое. Ну я и уболтал его поехать в эту баню со мной вместе, раз его там все знают. Я тогда летел из Владика и был от души затарен дарами моря. Так сказать. — начал рассказывать Николай.

— Сам, куда направлялся?

— В Мурманск, конечно, как раз меня туда перевели из Дальневосточного пароходства. Так вот, попарились классно, ребята на обслуге культурные и свои в доску, на душе похорошело и мы загуляли. Повесили табличку на входные двери — «Санитарный час» и растянули его часов на пять. Весь персонал бани гудел. Какие-то любители пара прорвались, так их бабы шаечками вышибли. Злые они становятся, когда процесс прерывается. Проверенный факт. Вот этот наш земеля, Влад, стоял у входа полностью голый и возвращал деньги за предварительно купленные гражданами билеты. Через маленькое такое окошечко в двери… Отслюнявливал вдвойне. А когда упорные мужички вырвали дверь из запоров, он и предстал во всей своей красе. А краса у него, что надо, сантиметров… ну не важно. Главное, что это был крутой аргумент и женский пол проникся, так сказать, а мужской помирал с хохоту. Душевно погудели.

— То-то и оно, а я удивляюсь — чего тебе женский персонал улыбается. А буфетчица, та что кил на 120, так прямо и млеет, глядя на тебя, — заметил Димон.

Удивительно, но Колян смутился.

— Так водки было много, а женщины… в каждой есть своя изюминка-перчинка. А вот, как нас не замели мусора — это уже из разряда чудес и только.

— Ну ты всегда по краю проходишь…

— Мы проходили вместе, если ты еще не забыл об этом и потому вернемся к нашим баранам. Колись. До самой задницы.

Рассказ Димона.

— Я, как из армии дембельнулся, заскочил домой на недельку и вернулся в Ленинград, чтобы встать там на воинский учет и получить паспорт с временной пропиской. А потом решил устроиться там на такую работу, чтобы и деньги нормальные шли, и по душе она была. Толком ничего не нашел, в смысле желаемой работы, везде одно и тоже — выполняй и перевыполняй план, а я так не могу работать. Мне время настроиться на вещь нужно, — начал рассказывать Димка.

Колян знал, что это правда. Иногда тот ходил неделю, как сомнамбула и только потом брался за дело. Друзьям говорил, что пока не увидит изделие в своем воображении, причем детально, до мелочей… до царапинок — толку от его работы не будет. Специалисты поражались, какой большой выход ограненных камней высокого качества получался у Димона из природных кристаллических образований.

А Димон оказывается видел камень изнутри, так он говорил друзьям, но для этого ему нужно было сосредоточиться. Войти в это свое особое состояние наподобие транса, где не видишь — чувствуешь все инородные включения, газовые и жидкостные пузырьки, микрополости, трещинки и знаешь, как камень разделять на соответствующие части для последующей огранки.

Дима всегда предпочитал кристаллические образования раскалывать, а не резать и у него это получалось идеально. Почти всегда. Нашел нужную точку или плоскость, подобрал или изготовил соответствующий инструмент… выверенный удар молоточком по инструменту и кристалл раскололся единственно необходимым для Димона образом.

Так же, запредельно для общего понимания, он знал в какой форме получившийся осколок нужно огранить. Простота на грани чуда. Было одно но, работал он не быстро, а халтурить и вовсе не умел.

— Покрутился я по соученикам и учителям и ничего не нашел.

Приготовился уезжать домой, как ко мне подошел знакомый моего знакомого и предложил съездить в Карелию с минералогической экспедицией финансируемой Гохраном.

Я бы с радостью согласился поехать туда, даже и в том случае, если бы мне за работу не платили. Однако платили прилично. Моей работой была сортировка добытых минералов по критериям качества, согласно методическим указаниям Гохрана. А в свободное время, я выходил на личную охоту за камнями.

— Неужели тебя отпускали одного, шариться в закромах родины? — Засомневался Колян.

— Нет конечно, ведь лично меня никто из членов экспедиции не знал. А потому и доверия не было. Пристегивали ко мне в пару лаборанта, а когда поняли, что мне везет и я нахожу редкие экземпляры… То со мной стал постоянно работать доверенный человек начальника экспедиции — минеролог, кандидат наук. Мы с ним много интересного нашли, особенно всех восхитил крупный желтый корунд и прекрасная друза спессартина насыщенного красно-оранжевого цвета. Уникальные находки.

— Ты случайно не поседел от досады, что эти уникумы не тебе достались?

— Шутишь, Псих? Мне разрешили покопаться в некондиционном минеральном сырье. И этого было достаточно, чтобы делать приличные авторские работы в течении пары лет.

— Да понимаю я все. Работать с уникальными вещами может только государство и то…

— Вот именно положат кристаллы на хранение и все. Работать с таким материалом должен мастер соответствующего уровня. Очень высокого. И что потом с этим изделием делать, — спросил Димон, — после того, как на его изготовление затратили кучу средств и времени?

— Верно, продать внутри Союза, так нет таких денег у людей. Вернее, бабки есть, но они все в тени. Выставить на аукционе за рубежом, так это будет распродажа национального богатства.

— Правильно и получается, что лучше спрятать драгоценность в сундук. А что в этом сундуке, мало кто знает. Главное там всего очень много и все очень специфическое. Настолько, что словами точно не опишешь и фото не дадут полного представления о вещи. Понимаешь?

— Понимаю… Золотое дно для умных, разворотливых и вороватых профессионалов, — врубился Николай.

После экспедиции, сам начальник порекомендовал меня на работу в Гохран. Оборудование там стоит или уникальное «ручной» работы, или отличный импорт. Лучшего я не видел, даже когда работал в Питере. На новом месте я трудился с удовольствием, над душой у меня не стояли и вскоре на участке огранки мне давали задания, как и мастерам проработавшим там не один год. Я стал делать квалифицированную работу, жил в нормальных условиях — пусть это была общага, но я поселился в квартире малосемейного типа.

Через некоторое время, меня прикрепили к цеху реставрации. Не перевели в него, а выделили рабочую комнату с оборудованием и… сейфом. В этой комнате я работал один. Все, что мне было нужно для работы, выдавал сам начальник цеха по следующей схеме: пишу заявку и он лично передает мне заявленные позиции. Поначалу было простое копирование, приносили монокристаллические вставки старинной работы и давали задание сделать копии из такого же материала — никаких страз или имитаций из искусственных кристаллов.

Есть вставка из аметиста и тебе дают такой же материал, максимально схожий, а может и из одного месторождения. Было очень интересно, ведь старые мастера обладали высочайшим мастерством и на примитивном оборудовании делали достойные вещи. А потом мне стали приносить поврежденные украшения, с частично извлеченными вставками, помятые и чуть-ли не молотком битые. К ним прилагались высококачественные фотографии и детальное описание отсутствующих вставок.

Все это надлежало хранить в моем сейфе, а дверь в мою комнату должна быть постоянно закрыта. Я стал задумываться, но так… мельком. Извлекать вставки из искореженных изделий мне запрещали, мол можешь окончательно разрушить украшение. Пусть лучше этим занимаются опытные реставраторы, а ты копируй все вставки изделий, на всякий случай. Все вставки и целые, и отсутствующие. И только здесь я задумался над тем, что я делаю. В первый раз. Во второй раз задумался, когда увидел мою работу на выставке старинных украшений, исторических ценностей Российской империи, в Эрмитаже.

— Понятно, ты увидел, что все вставки были твоей работы, — отметил Колян.

— Вот именно — все. А у этого старинного изделия, когда его принесли мне, отсутствовало всего несколько вставок. Остальные были в приличном состоянии. Я был на выставке месте с Михой и даже он заметил, что мне стало не по себе. Имитация была выставлена, как реставрированное старинное украшение. Раритет, имеющий историческое значение. Подделка являлась суперпрофессиональной и если бы не мое знание, я бы не отличил изделие от оригинала, даже взяв его в руки. Да, что там в руки, даже рассматривая его через увеличительное стекло.

— Так, Димон, схема мне ясна. Раритеты, в том виде в котором они были, уходили за границу и там их реставрировали свои мастера для частных коллекций. А ты делал вставки на подмену раритету, но ведь кроме тебя должны быть еще мастера, такие же «одиночники», где они?

— Все, что пришли раньше меня уволились, так говорят. Остался я и еще двое молодых. Их вернули на старые места работы, а я сейчас работаю в цехе реставрации по общему плану.

— И это был третий звоночек.

— Да.

— Ясно, дело вступило в стадию…

— Продолжай, я уже не мальчик-сыкунчик… зачистки, — сглотнув, сказал Димка.

— Вот именно Димончик. Сева, — позвал Колян проходившего мимо старшего банщика, — у тебя есть, где нам с другом расположиться и… скажем благодарность написать в ЦК КПСС.

— Пошли в каптерку и хоть рОман пишите. Никто вас не потревожит.

— Спасибо Сева, а нашу водку прибери и используй, хоть для протирки шаечек. Мы не будем.

— А вот это мы с превеликим нашим удовольствием, — заметил Сева и провел нас в каптерку приличного размера.

Николай достал из чемодана, щегольскую кожаную папку для бумаг с личной монограммой и авторучку «Паркер» с золотым пером — пижон. Набросал на листочке план заявления о явке с повинной и заставил Диму написать в сжатой форме все, что тот ему рассказал о своей подозрительной работе в Гохране.

— Димон, деньги тебе давали или предлагали?

— Нет, я только зарплату получал и премии. Вот премии регулярно давали и месячные, и квартальные, и годовые. Мои рацухи начальник цеха лично оформлял, по ним тоже выплаты хорошие были. Мы с ним их пополам делили.

— Вот суки жлобские… Но это очень хорошо: денег не получал, так и пиши.

Когда я написал заявление на пяти листах, он уложил его в конверт, где написал мой общаговский адрес, как отправителя и указал ФИО М.У. Дохин. Ну, Псих. Адрес получателя был: Главпочтамт, до востребования, Эдуард Олегович Каюмов.

— Это мой полезный знакомец из Комитета. Значит план действий таков, заявление в ближайшем почтовом отделении отправляем ценным письмом. Едем к тебе на службу и ты берешь окончательный расчет, как я понял это уже не проблема. И сделаем один телефонный звонок из автомата, вот этому нашему получателю.

На хвост им сели, сразу после общаги, куда Димон заскочил сдать ключи. Свои вещи он, еще день назад, положил в две ячейки автоматической камеры хранения Курского вокзала. Колян, свой чемодан оставил у Севы в бане, предварительно достав из него небольшую стопку каких-то пластинок вороненного металла.

Его разговор с Каюмовым Димка слышал, когда стоял рядом с телефоном-автомата и контролировал ближайшую округу, как ему приказал Колян. С того конца, к телефону долго не подходили, потом соединили не с тем человеком и наконец разговор состоялся:

— Эдуард Олегович, это вас штурман с Ориноко беспокоит…. Меня пасут трое и намерения у них опасные… Может у вас там со мной разобраться решили?… Нет… Это меня радует. Мы с другом идем на ВДНХ, там легче будет затеряться или разобраться… Какой, на хрен ждать, они нас сейчас мочить собираются. Отбой.

— Колян, а может пойти в ментовку и сдаться? — Потерянно спросил Димон.

— Дима, ну думай толковкой… В этом деле такие серьезные люди подвязаны, что нас просто успеют удавить в камерах, пока мы будем кричать свое: Слово и Дело. Там такие деньжищи вертятся, что за них десяток Димонов и столько же Колянов прикончат. Здесь дело должно быть под серьезным надзором, а это уж никак не ментовка.

На ВДНХ парни крутились по людным местам, как бы пытаясь оторваться от преследования и в тоже время старались посадить себе на хвост людей из конторы. Дима почувствовал, как за ними стали следить еще двое и сказал Николаю об этом.

— Дима их уже больше, потому сворачиваем с аллеи на тропочку и бежим, что есть духу, за тот кустарничек. Там ты падаешь на землю и не отсвечиваешь, пока я тебя не позову.

Дима едва успел упасть за березку, как на полянку ворвались три человека. Сначала выскочили двое и сразу разошлись в стороны, затем за кусты осторожно зашел еще один человек и внимательно осмотрелся вокруг, а затем достал пистолет с набалдашником на стволе. Глушителем, понял Димка. И в этот момент Николай будто взорвался — скрутил корпус влево и со свободно висящей, до этого, правой руки вырвалось лезвие и вошло в горло человеку поднимающему пистолет. Стоящий справа от нас, сунул руку под полу куртки и получил метательный нож в глазницу с левой руки Николая. И тут на поляну влетели еще люди и… зафиксировали ребят: уложили лицом вниз. Надели им наручники, завернув руки за спину и тщательно стали обыскивать. Трупы, как понял он, тоже. У человека с пистолетом вытащили удостоверение и тут же его отдали старшему, который внимательно наблюдал за Коляном.

Командир группы захвата внимательно рассмотрел удостоверение, положил его в карман и подошел к молча лежащему Коляну.

— Были еще, кто следил за вами?

— Нет, мы никого не заметили. Эдуард Олегович, на ваше имя послано, на Главпочтамт, ценное письмо. Когда ознакомитесь с ним, то это снимет много вопросов.

— Все сделаем, а сейчас подойдет медицинский автобус и всех на носилках перенесут в него. Так что, не дергайтесь. Мы на вас простыни накинем.

Так никто и не собирался дергаться, ребят приняли такие волкодавы… Когда добрались до места содержания, то Диму с Коляном развели по разным помещениям. Димону досталась одиночка с санузлом из унитаза и умывальника. В принципе нормально и он уже хотел прилечь на нары, однако не получилось. Вызвали на беседу, которая называется допрос. И так целую неделю Дмитрий говорил, писал, рисовал и снова по кругу… Сначала он волновался, обдумывал свои слова, а потом выдохся и говорил на автомате. Видно дознаватели и добивались этого эффекта перевозбуждения. Ловили его на противоречиях, неточностях, недомолвках… Но все когда-то кончается и он это понял, когда его привели в ставшую привычной комнату следователя. Только там сидел подполковник известный ему, как Эдуард Олегович Каюмов.

— Значит так… товарищ Кислицын, — сказал он и улыбнулся, когда Димка с шумом выдохнул.

— Показания по делу с тебя сняли, заявление о явке с повинной было приобщено. По результатам дознания постановили, что ты будешь проходить, как свидетель.

— А Колян, то есть Николай Медведев?

— С тем… — выдержал паузу Каюмов, — еще проще.

Он ухмыльнулся и объяснил Диме:

— Медведев, как оказалось — наш внештатный сотрудник.

— Колян, сексот? — Поразился Дима.

— Он, правда, этого еще не знает, — засмеялся комитетчик, — но деваться ему некуда. Два трупа, даже если ему суд признает адекватную самозащиту, то с морем будет покончено. Навсегда. А так оперативная работа… а здесь всякое бывает.

— Он здесь?

— А где ему еще быть, завтра вас отвезут в аэропорт. Пока не закончим с этим делом, тебе дома появляться нельзя. Николай сказал, что ты бы согласился поехать на Урал с минералогической экспедицией. Что думаешь?

— Поеду, только меня дома ждут.

— Ничего, еще месяца три четыре подождут. Так будет лучше всем. Напишешь сейчас письмо и мы его через недельку отправим из Москвы. Пришедшие письма будут пересылать тебе по новому адресу, а ты будешь отвечать на наш московский адрес. И ситуация будет видеться такой: ты работаешь в Гохране, головы не поднять, но скоро приедешь. Правда, если не отошлют в срочную командировку. Это на случай, если кто-то к тебе заявится.

— Так я что, теперь тоже сексот? — Потрясенно спросил Димон.

— А тебе этого очень хочется?

— Нет, совсем не хочется, — с трудом промямлил тот.

— И не нужно парень, но вот если ты узнаешь о врагах страны и ворюгах обкрадывающих наш народ. Ты разве, не сообщишь об этом в органы?

— Не знаю, — честно ответил растерявшийся парень.

— А ты подумай над этим, Дима. На свободе и на досуге. Прощай. — И пожал ему руку.

А затем, у порога, повернулся и спросил, так как твои настоящие ФИО? — И заржал, скотина.

Понравился ему экслибрис, написанный Коляном на письме. Еще один псих. Московский.

В аэропорту Дмитрий долго силился выразить другу, всю свою благодарность и заверить его, что если нужно он…

— Ты это, Димон, не бери в голову, — заметил его метания Колян, — кто если не друг? Морской закон. Вот Псих, такой торжественный момент истины испортил. И Димка понял, что «здесь у самой кромки бортов друга прикроет друг…» для кого-то красивая песня, а для кого-то образ жизни. Не более и не менее.

Глава 5. «Если друг оказался вдруг и не друг и не враг…»

Веня Крученый. Вениамин Борисович Нудельман, заместитель директора рынка.

Колян ворвался в мою съемную однокомнатную квартиру, как ураган. «Может быть я забыл закрыть дверь по пьяни или он ее вышиб?» — с безразличием подумал я, с трудом выплывая из тяжелого похмельного сна.

А Псих вытряхнул меня из кровати и загнал пнями под холодный душ. Когда он посмотрел на меня, то я поразился взгляду обычно серых глаз друга, ставшими белесыми от бешенства, как и его словам:

— Ты, что творишь, сука, — сказанными холодным и спокойным тоном.

Вот тогда я всерьез испугался этого нового человека, про которого Федул, как-то сказал:

— А Псих уже убивал, поверь мне Крученный. Уж я, это могу определить — потому как, рыбак рыбака… вижу.

На мою недоверчивую усмешку, добавил:

— Нет, он не мочила и не мясник. Но груз на душе носит — рупь за сто.

Однако теперь, когда я смотрел в глаза Психа, то верил в это безоговорочно.

Аааа, — с пьяной лихостью протянул я, — теперь Псих заявился. Наставлять на путь истинный, а мне по и потому пошел на.

И тогда он меня избил жестоко и умело, не оставляя заметных следов на лице и не калеча. Я пытался защищаться, все-таки не раз участвовал в драках юности. Но это был явно не мой размер и в конечном итоге я сначала потерял сознание, а потом заснул на полу — в грязи, крови и блевотине.

Проснулся уже на чистой простыни, от запаха бульона и попытался рывком встать с постели, но тут же рухнул в нее назад. Все тело болело. На шум, из кухни выглянул Димон и помог мне дойти до стола, где меня ожидала кружка горячего куриного бульона. После недельной пьяной голодухи, это выглядело крайне аппетитно.

— Где этот, Псих? — вяло поинтересовался я.

— Решает проблемы. Поехал к Федулу, цыганам… у кого ты еще назанимал?

— Я сам разберусь со своими проблемами и…

— Разберешься. Своими. Проблемами? Ну ты и дрянь, Венечка. А твои родители, а твой брат, а мы твои друзья, нас это твое личное дерьмо не касается и не кусается? Ты бл… один живешь на свете — единственный и неповторимый гениальный комбинатор? — Тяжело выдавливал из себя фразы Димон. — Лучше заткнись, иначе я за тебя примусь и если Николай себя сдерживал — я не буду.

Это мне говорил самый младший из нас, тот самый Димка, который всегда был не от мира сего. Вечно погружен в себя, вечно о чем-то думает. Как сильно он изменился… Когда полгода назад, Дмитрий приехал из Москвы, то я его не узнал. Обветренное лицо, мозолистые руки, сухая поджарая фигура и главное — спокойный взгляд уверенного в себе человека.

— Дима, какая договоренность, о чем там говорить? Мне нужно отдать сорок три тысячи рублей. Понимаешь, — взвыл я, — сорок…

— Не ной, больше половины суммы уже собрали, осталось продать волжанку Иван Михалыча и вся сумма наберется.

У меня перехватило дыхание и я выталкивал из себя слова:

— И… Иван… Михалыч… согласился…

— Он сам предложил этот вариант, ведь мы ему не чужие. Это для тебя, мы никто. Но твой сучий образец для подражания — падла Федул, перекрыл все выходы на потенциальных покупателей. Ему ты нужен — твои мозги, деловая хватка и экономическое образование.

— Так это он подослал сучку Алисочку… — дошло наконец до меня. — Какой же я болван.

И от унизительного бессилия я застонал.

— Он в этом не признается никогда и никому, но Колян навел справки. Любимый у нее на зоне и там прокололся, вот она теперь и отрабатывает за него.

— А Колян, что может сделать? Ведь срок, назначенный Федулом, завтра заканчивается. — Уже на что-то надеясь забормотал я.

— Николай сделает ему предложение о переносе возврата долга, всего лишь. Это то, что я знаю.

— А если Федул откажется?

— Значит упаси Господи его душу и жизни его кодлы, — жестко и уверенно сказал Димон, — Костян уже отпилил стволы и приклад у тулки. До нужного размера. Если что, он прикроет Коляна. Федул промахнулся, гнида лагерная. Это не тебя он развел — это он нас всех опустить хочет.

И тогда я заплакал… и вспоминал все подробности случившегося, все то что загнало меня в глухой угол полной безнадеги.

Она зашла в мой кабинет, без оповещения секретарши директора. Двери наших кабинетов выходили в приемную, где сидели секретарша и помощник директора, совмещавший должности водителя, экспедитора и в случае необходимости мог выписать харчей любому посягнувшим на физическую целостность Нестора Абрамовича. Ленчик был в прошлом Мастером Спорта по боксу из Симферополя и хорошим приятелем Коляна. Вместе, эти два типа смотрелись, как матерые котяры уважающие друг друга и не посягающие на чужую территорию.

А девушка… Девушка выглядела великолепно — стройные длинные ноги в мини юбке и босоножках на толстой подошве, вкупе с высокой грудью и ярко-рыжим хвостом слегка вьющихся волос, обрамлявших кукольное личико… Все это производило сильное впечатление на любого мужчину. А ее глубокий грудной голос бархатистого тембра, чистый контральто, казалось проникал в душу собеседника:

— Мне сказали, что вы можете помочь устроиться на временную работу. Я приехала отдыхать из Воронежа, а у меня на пляже украли сумочку с документами и деньгами. И я теперь не знаю, что мне делать, — пролепетала она и заплакала горькими крупными слезами.

И я пропал, меня ни чему не научило то печальное событие, которое привело к моему увольнению на Красноярской ГЭС. Тогда я попался на удочку одной холенной московской мадам из главка, законченной шлюхи — которая в совместных постельных баталиях, выудила у меня информацию о нашем главном инженере. Ничего такого особенного, просто узнала о его гражданской супруге, но этого было достаточно для его понижения в должности и на его место министерство прислало нужного человечка, который стал подсиживать нашего генерального. Как и планировалось в верхах министерства. Очень уж неудобным человеком был наш генеральный — умный, жесткий и своенравный руководитель, именно про таких говорили: «Слуга царю, отец солдатам».

Я сам признался в своем промахе непосредственному начальнику, но веры мне уже не было. Меня перевели в кладовщики и потом предложили уволиться по собственному желанию.

Так же теперь, я как олень на гоне опустил рога и ринулся к Федулу с просьбой о помощи, а тот мне показал на сидящего рядом с ним седого крепыша кавказских кровей и сказал:

— Крученный. я могу разрулить с местными, ну крымскими еще. А здесь, в Ялте, столько деловых пасется в сезон, разве что… Марат, помоги парню — он хоть и фраер, но с понятием.

— Хорошо, я помогу твоей двоюродной сестре, но придется и тебе пойти мне навстречу.

Вот так, тривиально, я попал на крючок к вору в законе Марату. И пошло, поехало… Я начал покрывать левак приходивший с Кавказа и за который нужно было проплачивать авансом.

А Лисенок, мне пела своим контральто:

— Венечка, я присмотрела двухкомнатный кооперативчик, очень миленький… Дай

— Венечка, там такое колечко… Дай.

— Венечка… Дай… Дай… Дай…

И я давал ей деньги, а она мне… тоже давала. Через некоторое время, я ухитрился потратить большую часть суммы оборотного капитала и восполнил ее, взяв в долг у Федула. Так было не один раз, а заимствованная мною сумма, все росла и росла. Заглушая мысли о закономерно приближающейся развязке, я стал попивать и относиться спустя рукава к своей работе. Нестор Абрамович предупредил меня раз, другой… и я знал, что третьего раза не будет.

Первым заподозрил неладное Костян и пытался со мной поговорить, но я его послал. Затем пытались пробиться в мой разум родители и я от них ушел жить в купленный Лисенком кооператив. А потом не пришел груз с товаром — временная задержка, как уверял меня Марат. Груза с леваком все не было и не было… В один прекрасный момент, вместе с оставшимися деньгами испарился и мой любимый Лисенок. Кооперативная двушка оказалась снятой на год по договору и хозяева быстренько выставили меня за дверь. А далее все пошло враздрай, Федул потребовал возвращения долга и указал мне последний срок.

Возвращаться домой, я не стал, так как боялся подставить под удар своих родных. Снял комнату и запил, от безысходности. С работы меня уволили и опять по собственному желанию. Ленчик, передавший мне мою трудовую, смотрел на мою пьяную рожу брезгливо, но сочувственно. Приходили ребята, но я их посылал.

А потом появился Псих… и с ним надежда.

Сегодня он не ворвался в комнату, а спокойно зашел в нее вместе с Костей, открыв дверь моим ключом. И сразу приступил к делу:

— Объясняю ситуацию: главный в этом деле не Федул, а Марат. Федулу просто некуда деваться, ведь не будет он защищать фраера лопоухого — справедливую добычу вора в законе. Ему Марат говорит, что нужно сделать и он выполняет, если это не противоречит воровским понятиям. Откажется и его поставят на правило.

— Но Веня то, каким образом оказался в этой пляске с бубнами? — Спросил Димка.

— А то ты не знаешь, его таланты делавара оказались востребованы блатными. Ранее, он так… химичил помаленьку, однако те его приметили и оценили. А сейчас рассчитывают получить его с потрохами.

Марат недавно от хозяина, где сидел вместе с хахалем Лисы, такая у ней кликуха в блатном мире. Тот хмырь, Кештан, известный в уголовном мире кидала и они в паре с Лисой крупно облапошивали доверчивых граждан по всему Союзу. В лагере он здорово проигрался в карты, а Марат его выручил. Уверен и здесь была подстава, очень уж подлый человечишка — этот вор в законе. В отработку долга пошла подруга и напарница проигравшегося кидалы — Лиса. И теперь она выполняет поручения Марата за кусок хлеба, помогая милому дружку парящемуся на зоне.

— Это все хорошо, но что по долгу? — Не унимался Димон.

— Не торопись, поперед батьки в пекло, — притормозил его брат, — с деньгами считай разобрались.

— Точно, волжанку берет Барон. Цыгане решили сделать своему главному подарок на пятидесятилетие. Вал прислал пять штук — богато у них живут в Магадане, Санек и Миха по три, мы скинулись… Хватает.

Если бы можно было сейчас умереть, я бы это сделал без колебаний, но мне предстоял более сложный процесс — опять встать вровень с этими парнями, моими друзьями. Заслужить их уважение, так как простить, они меня уже простили.

И я впервые, за весь разговор, поднял глаза от пола. Не знаю, что пацаны в них увидели, но Костян одобрительно хмыкнул, Димка расцвел своей доброй улыбкой, а Колян подмигнул и продолжил:

— Дело обстоит таким образом, Федула заберут в лягавку по старому делу и задержат там суток на пятнадцать, минимум. На столько он там им наработает, с гарантией. Мы, на это время, залегаем на матрасы… В Крымских горах и пусть шакалы Марата нас поищут. Законник деньги взял из общака, вместе с тобой потратил на товар, а возврата с наваром все еще нет и на нем повис должок. Будет сейчас, как уж на сковородке вертеться, так ему деньги срочно будут нужны. Поэтому бабки, в счет долга, у тебя возьмут без задержки, товар отойдет Федулу. И после его реализации, он рассчитается с тобой. А Марату будет не до нас, ему придется делать лыжи и от законной власти, и от криминальной.

— И кто такой расклад оформил, — поинтересовался я.

— А ты как думаешь? Кто одним выстрелом убирает конкурента, учит зазнавшегося лопуха, делает должниками всех нас и существенно пополняет общак? — усмехнулся Колян.

— Неужели Федул… — и я замолчал.

— А кто же еще, — подтвердил Костян, — старый волк с крепкими зубами. Акела против Шерхана с шакалами Табаки.

«Никак, Костя стал читать новую книгу сынишке, — подумалось мне, вместе с нахлынувшим чувством облегчения, — все-таки Федул не сука. Гад хитро выделанный, но не подонок».

Уже рано утром, мы были далеко в горах. Подъемы и спуски, спуски и подъемы. Ай-Петри, Роман-Кош, Чатыр-Даг, Кара-Тау, наш поход проходил по самым высоким пикам Крымских гор. Пусть их высота едва превышала полторы тысячи метров и маршрут Димон выбирал оптимальный — мне было очень тяжело. Тяжелее остальных и после ужина я вырубался в своем спальнике, который бросал на любое более-менее подходящее место. Даже, незамеченные мною камни или ветки на месте ночлега, не могли пробудить мне от крепкого сна. А с рассветом опять в путь. Все тяжелые, суицидные мысли вытекали из меня с потом и жиром. Через неделю я стал замечать отстраненное величие окружающих нас древних скал, красоту заката и восхода солнца в горах, непередаваемый вкус воды из горного ключа… А когда мы спустились в поселок Малореченское, по долине одноименной горной речушки, то мне стало казаться, будто в мире нет ничего лучшего этого галечного пляжа, теплого моря, терпкого домашнего вина и конечно, верных друзей рядом.

Это подтвердил вывод Костяна:

— Вот вертимся, чего-то добиваемся, чтобы как у всех и даже лучше, а потом оглянемся вокруг и…

— Точно, что имеем не храним, — согласился Колян, — из нас только Димон возвратился к истокам, так сказать. И это было правдой.

Федул числился кочегаром городской теплосети. Он работал в кочегарке топящей углем и расположенной в подвале жилого дома. Вернее числился там, а подкидывать уголек в топку было кому — для этого хватало малолеток увлеченных уголовной романтикой. Здесь их Федул подкармливал, прилично одевал и забивал безнадзорным пацанам головы баснями о благородных ворах и жестоких судейских. Грел, одним словом, а малые были у него на посылках и для других мелких поручений. Готовые за него в огонь и в воду. Однако от уголовщины он их ограждал, наверное считал, что всему свой срок или каждому срок, в свое время. Работа сутки трое вполне устраивала, как его самого, так и надзирающую за ним милицию. Поэтому, почти все время, он проводил на рынке, где разруливал, по понятиям, множество уголовных дрязг и серьезных претензий возникающих у блатных друг к другу. Что и было ему положено, как смотрящему свободного города Ялты.

Все переговоры и расчеты Федул проводил в бытовке грузчиков, где кроме второго входа со стороны мясного отдела, было еще окно выходящее за пределы рынка. Прыгнули в окно жиганы и уже оказывались вне рынка или выскочили в мясной отдел и смешались с покупателями. Ищи свищи ветра в поле. Я подозревал, что у него была не одна такая переговорная точка.

Федул не наглел и на конфликт с администрацией рынка никогда не нарывался, а потому директор мирился с наименьшим из зол. Как он считал. Милицию такая дислокация смотрящего тоже устраивала, так как стукачей на рынке хватало и потому лягавые полагали, что держат все под контролем. Однако ситуации, где ты знаешь, что я знаю, что он знает… это вряд ли было возможно.

Когда пацанчик лет десяти, дернул меня за рукав и сказал, зыркая глазенками по сторонам:

— Крученный, Федул тебя ждет на рынке. Сейчас.

— Где он там будет?

— Если поторопишься, найдешь его у амбалов.

— Передай, что иду и на тебе на морожку, — и я дал малому монетку полтинника.

Которую тот с достоинством принял и я был уверен, что он не побежит покупать себе мороженное, а принесет все до копеечки в кочегарку, на справедливый дележ. Федул учил их крепко.

Все наши действия были заранее оговорены, поэтому войдя на рынок мы не тратили время зря. Костян пошел к окну выходящему на улицу, Димон и встретивший нас Ленчик отправились в мясной павильон, а мы с Коляном двинули ко входу в бытовку. Где нам преградили путь два быка, а третий остался стоять чуть в стороне.

— Че надо, — нагло прогундосил один из них, обращаясь к Коляну, — тебя сюда не звали.

И упал на землю судорожно пытаясь вдохнуть воздух, выбитый из дыхалки коротким и точным ударом Николая. Второй дернулся было к нему, но уже я с лета забил ему гол… между ног. Курс молодого бойца, преподанный мне в горном походе, дал свои плоды. А когда бугай начал подвывать переходя в крещендо, я наступил ему туристским башмаком «Цебо» на харю.

Весь ужас и стыд последнего месяца переплавился у меня в холодную ненависть и я знал, что именно эти твари довели меня до грани. До той черты, где человек перестает отличаться от скотины и я им этого не прощу. Никогда.

Засуетившегося третьего, остановил Колян, когда обратился к нему спокойным голосом:

— Земеля, тебе нужно было привести Крученного к Федулу? Так в чем дело, веди. Вот он. А эти… они просто посторонние. В Ялте пацаны сами решают свои проблемы. Не так ли?

Когда парень, не хотя, кивнул головой, Колян еще раз шепнул мне на ухо:

— Федул с Маратом будет не один, пусть пересчитает деньги и скажет: «Мы в расчете». Будут юлить — вступай в бой без раздумий и разговоров, мы с Костяном тебя прикроем.

Меня потряхивало, но в меру — поход устроенный мне, в Крымских горах, этими шкафами — Костяном и Коляном, оказывал свое положительное влияние. Мне казалось, что хуже тех испытаний, которые выпали мне в последний месяц, как моральных, так и физических — просто не может быть.

В бытовке было четыре человека. Двое, Федул и Марат, сидели у противоположных концов стола, а за каждым из них стоял свой человек.

Когда я подошел к столу и передал Федулу внушительный пакет с деньгами, разложенными в пачки по номиналам, поганая улыбка Марата превратилась в злобную гримасу.

— Пересчитай деньги, Федул, — обратился я к нему, игнорируя Марата.

— Зачем суетиться, Крученный, мы тебе верим, — влез в разговор законник.

— А я тебе, нет. — Сказал я и твердо посмотрел вору в глаза.

— Федул я жду, ты всегда жил по понятиям, — напомнил я тому о деле.

— Хорошо. — Он пролистал все пачки и посмотрел на сумму написанную на каждой пачке. — Здесь все деньги, сорок три тысячи.

— Теперь мы в расчете, Федул?

— Мы в расчете, Крученный.

Я повернулся и пошел из бытовки, не обращая внимания на молча исходящего злобой Марата.

— Федул… — угрожающе начал говорить Марат, но в это время в бытовку зашел Колян.

— Привет честной компании, как хорошо, что вы здесь и не нужно вас искать.

— Что тебе нужно, — сквозь зубы процедил Марат.

— Как что, деньги конечно. Эти красивенькие купюры, ведь я их так люблю. Я занял молодому человеку сорок три тысячи, а он перевел свой долг — на тебя. Говорит, что ты ему и больше должен, но он тебе его скостил. Парень считает, что ты, со своей проституткой Лисой, их заработал. — Холодно сказал Колян Марату.

— Ты, чучело, на эти деньги закуплен товар, — ответил Марат.

— Ты, сутенер, мне это без разницы. Где этот товар? — возвратил ему оскорбление Колян.

Бык Марата рванулся в сторону Николая, но получил стопой ноги в живот и вышел из игры надолго. Одновременно с этим раздался звон разбитого стекла, а затем в окне появился обрез двустволки и голос Костяна заявил:

— Федул, сиди на месте или твои мозги окажутся на стенке, а потом и чурек свое получит.

Я подошел к двери в мясной отдел, открыл ее и к нам зашли Ленчик с Димоном, вооруженные здоровенными мясницкими ножами. Каковые держали в руках, вполне уверенно и надежно.

Это был шах и мат. Выручил вора в законе Федул, который сказал, что отвечает за долг Марата и отдал мои деньги Коляну.

Тот их внимательно осмотрел, пересчитал выбранные наугад пачки и повторился ритуал — теперь все были в расчете, кроме Марата.

Когда вечером мы сидели у Костяна и отмечали удачное завершение нашего безнадежного предприятия. Я подумал вслух:

— Как я теперь Иван Михалычу в глаза глядеть буду. Такая чудная волжанка у него была. Игрушка. Я такую никогда не смогу ему купить.

— А кто тебе сказал, голова два уха, что он ее продал? — Удивился Колян.

— Как… — начал было я и все понял, — значит вместо денег были куклы?

— А як жеж, — глубокомысленно заявил Костян, — Федул сработал, как настоящий мастер.

Здесь я почувствовал, как с моей души скатился здоровенный камень, даже булыжник и заржал вместе со всей компанией. Психи. Натуральные психи.

Марат подался в бега, но его арестовали через месяц, осудили за попытку грабежа сберегательной кассы и дали восемь лет строгого режима. Срок он должен был отбывать на черной зоне. Однако до нее не добрался и на толковище в пересылке был зарезан Кештаном, который таким образом погасил свой долг и отомстил ему за Лису.

Трех шакалов Марата убили в пьяной драке, где-то в Ростове. Федул не прощал обид никому и руки у него были длинные. Судьба и на каждую хитрую… есть. Что-то.

Закупленный товар, вскоре, нашелся и я помог Федулу его реализовать. Сделал это в последний раз и он меня понял.

А я понял, кто я есть такой по существу и решил поменять свою жизнь, а не плыть по течению. Благо опора у меня была, а грабли я уже сломал до ручки.

Глава 6. «Сыт я по горло, до подбородка…»

Вал. Валерий Александрович Ткаченко, инструктор обкома КПСС.

Да… не ждал, не гадал, что такое случится со мной. Я считал себя уже достаточно толстокожим для работы с любой, даже самой одиозной персоной. Работа в школе, служба на флоте и конечно работа инструктором обкома сводила меня с самыми различными людьми и далеко не все из них были образцами для подражания.

И когда прилетел этот… заслуженный артист СССР, представитель творческой элиты страны, как он себе называл, то эту пакость спихнули на меня. Прибыл он по приглашению руководства Магаданского областного музыкально-драматического театра имени Горького и должен был сыграть в нескольких театральных постановках, заменяя местных исполнителей главных ролей. А в дальнейшем выступить в роли режиссера- постановщика известного произведения Шекспира в современной интерпретации. Как он высокопарно заявлял:

— Я добавлю в это произведение дух нашего времени и душу современника.

Скромностью он не страдал и скорее всего не знал, что это такое.

Зрительский ажиотаж был закономерен, как же звезда союзного значения снизошла до сирых и обездоленных духовной пищей магаданцев. Посему обком взял под особый контроль все связанное с театральной деятельностью звезды… и сопутствующее этому, оказывая администрации театра всемерную помощь.

Мне же казалось, что основной его задачей было затариться красной икрой, крабами и заодно преподать мастер-класс отдельным представительницам актерской труппы театра. Я только второй год работал инструктором отдела пропаганды и агитации, но почему-то именно мне поручили оказывать всяческую помощь такому ответственному московскому товарищу. Наверное это было очередной проверкой, перед направлением на учебу в Высшую партийную школу и я ее не выдержал.

Я терпел, когда он «забыл» заплатить за две трехлитровки красной икры и я рассчитался за нее из своего кармана — такое со мной уже бывало. Уладил проблему, когда ему не понравилось жить в предоставленном гостиничном люксе и он возжелал перейти в другой, который занимал прибывший по служебным делам заслуженный капитан-наставник Дальневосточного пароходства, Герой социалистического труда. Хорошо, что тот только посмеялся, когда я представился и попросил его об одолжении. Лично мне и выделил ему пару билетов на спектакль, где он мог бы оценить этого светоча мировой драматургии. Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира.

— До сих пор, я по другому представлял задачи идеологической партийной работы, — откровенно смеялся капитан, депутат Верховного Совета СССР.

Но просьбу мою выполнил, видимо просто пожалел молодого старательного парня.

Он еще меня и успокаивал, когда я вечерком завалился к нему в номер с трехлитровкой сухого белого вина «Совиньон» и провяленной до каменной твердости бастурмой. Остатками роскоши, которую привез из очередного отпуска в Крыму. Естественно, что сеанс терапии венчали водка, икра, крабы выставленные уже кэпом: от нашего стола — вашему. В следствии чего, я заночевал у него в номере на диванчике гостинной люкса.

Важная персона успокоилась, но как оказалась не надолго. Уже после обеда с приличным возлиянием, в обществе коллег и почитателей, его потянуло на клубничку. Потому он возжелал встречи с комсомолом, нашей молодой сменой и бодро пропел чувственным тенорком:

— «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!»

И после этого сольного выступления, намекнул мне:

— Массовка должна быть необязательно женского рода, главное помоложе, — при этом приобнял меня за талию и его рука скользнула ниже… Инстинктивно.

Я успел с утра опохмелиться и стописят хорошо легли на старые дрожжи, поэтому мягко отстранил Вильяма нашего и жестко пробил ему правой по корпусу. Когда он выблевал все, что съел и выпил в обед, на ковер гостиничного номера, я задумчиво стоял над ним и раздумывал с какой ноги ему врезать… Хорошо, что меня оттащил от него капитан-наставник.

Скандал возник колоссальный, вся творческая интеллигенция требовала сурово наказать зарвавшегося функционера, жестоко избившего выдающегося актера и режиссера всех времен и народов.

Капитан-наставник спас меня от очень больших неприятностей, так как написал заявление на имя секретаря обкома в котором указал, что лично слышал, как этот половой гигант перепутал инструктора обкома партии с пидаром-сутенером. И когда член КПСС Валерий Ткаченко возмущенно его оттолкнул, то этот товарищ который нам не товарищ, не удержался на ногах упал и начал блевать на дорогой гостиничный ковер. Так как был в состоянии тяжелого алкогольного опьянения в рабочее время, а это недопустимо в нашем социалистическом государстве.

Это своевременное заявление и то, что на потерпевшем не было следов избиения, спасло меня от очень крупных неприятностей. Важное лицо было спешно отправлено в аэропорт «Сокол», в зал ожидания важных персон и первым рейсом отбыло в Москву. Однако хабар в виде икры и остального оно не забыло, сказалась крепкая школа социалистической творческой интеллигенции.

Тем не менее, экзамена на соответствие партийной номенклатуре я не выдержал.

— Партийной выдержки и житейского опыта не хватило, написал бы на него заявление и мы бы ему хвост прищемили. Уже на партработника полез, скотина. — Так определил мое поведение заведующий отделом, — а так получилась ничья. Моя карьера зашаталась и было необходимо, что-то предпринимать, так как я начал сомневаться в правильности выбранного жизненного пути, а это было чревато… Последствиями.

И в это смутное время объявился Колян Псих, который пришел в Бухту Провидения с караваном из Мурманска, где его со скандалом сняли с судна и вручили повестку о призыве на военные сборы, как офицера запаса с соответствующей специальностью. А затем доставили на переподготовку в Вилючинск вместе с разношерстной командой таких же пиджаков. Там, значительно увеличившейся гоп компании морских партизан, стало известно, что они попали и по крупному. Дело было в том, что запасники с военно-учётной специальностью: командиры электронавигационной группы на дизельных подводных лодках, в ближайшее время будут распределены на атомные подлодки для прохождения стажировки. А это дальний поход на боевое дежурство в Тихий океан. В свое время я тоже был в таком походе, только на БДК и в Индийском океане.

Прокачав ситуацию, Колян подсуетился, а он это умеет. Посему, сумел получить четверо суток увольнения, для решения личных дел и ринулся в аэропорт Елизово на ближайший рейс до Магадана.

Рейс ожидался через три часа и он пошел отобедать в аэропортовский ресторан. Там он увидел инженер-контр-адмирала без свиты, одиноко ожидающего заказа за столиком. Морской волк с орденской планкой во всю грудь, как затем оказалось, ожидал рейс во Владивосток и поторопился отпустить машину с адъютантом. Погоды — с, так сказать.

Следует отметить, что Псих — не просто кличка Коляна, это его образ жизни. А посему, он попросил разрешения подсесть за столик адмирала и нагло заявил подошедшей официантке:

— Мне повторить заказ товарища адмирала, я всегда беру пример со старших и опытных товарищей.

Официантка странно взглянула на Коляна, а адмирал откровенно веселился и кивнул ей головой в знак согласия.

Причину его веселья он понял, когда им принесли заказ — все протертое, растертое, перетертое. Какие-то травки-водоросли и в завершение всего — молочный кисель, который он ненавидел с детства.

Делать было нечего и он с каменным лицом съел, диет стол номер хрен знает какой, но кисель пить не стал. Из принципа. На этот демарш адмирал одобрительно хмыкнул, а затем потребовал предъявить документы и внимательно с ними ознакомился:

— Понятно, на переподготовку значит прибыл. Все на базе знают, что зам по тылу, — здесь он скривился, — на диете и садится за столик один, чтобы не портить хорошим людям аппетит. А ты попал… второй (вахтенной помощник капитана). Девушка, принесите пожалуйста товарищу пивка, а то он еще ненароком траванет.

«Вот ведь весельчак», — с тоской подумал Колян.

— Извините, вы зам по тылу? — И Николай выразительно посмотрел на наградные планки и знаки отличия на груди адмирала.

— Не всегда же я был по тылу. Откуда пришел и куда собрался, мореман? — поинтересовался адмирал.

И у них завязался разговор двух скучающих пассажиров, в ожидании рейса. Без чинов, так сказать. Ну, почти.

Затем они перешли в комнату ожидания для высшего офицерского и начальствующего состава, благо там никого не было. Адмирал выпотрошил Николая до основания, еще немного и он стал бы рассказывать заму начальника базы какие типы женщин ему нравятся. Нужно было срочно переломить ситуацию или сбежать.

«Может прикинуться засранцем? Сейчас это у меня должно естественно получиться, после такого праздника желудка.» — Уже планировал Колян.

Но в этот момент адмирал сказал:

— Ну-ка вытаскивай, что у тебя в кармане.

— Дык докУменты, товарищ адмирал, — прикинулся фуфайкой Николай.

— В другом… У меня двадцать пять лет корабельной службы, из них семь старпомом. Я ваши нычки и привычки… видал. Доставай.

«Конечно гусь свинье не товарищ, но и я не младенец, который в пеленки писается», — решил Псих.

И потому, спокойно достал свою плоскую серебряную флягу, сделанную Димоном в подарок. Емкостью в наши О.6 литра: три по двести, четыре по стописят и шесть по сто… — такая простая арифметика. Не какие-то там заграничные пинты. У фляги было широкое горлышко с завинчивающейся крышкой на которую плотно надевались три стопаря по семьдесят пять граммов. Оптимальная доза крепкого, по нашему общему мнению.

Колян снял два стаканчика, отвинтил крышку и разлил в два стопаря по писят дедулиной чачи на травах. Лечебной, как говорил Иван Михалыч на полном серьезе. Адмирал с изумлением смотрел Психа и его манипуляции.

— Наглец, — изумленно протянул он.

— Нет, Псих. У меня такая кличка в детстве была, товарищ адмирал.

— Соответствует… А что это ты налил?

— Лекарство против гастрита, дед лечится. Регулярно.

— И что, помогает?

— Мне всегда, так как у меня его нет, товарищ адмирал, — продолжал борзеть Николай.

— Ладно, стоп машина, не наглей.

И они приняли, нормально легло… на жиденькие кашки. Разговор принял более непринужденный характер, как у людей которые встретились накоротке и больше никогда не увидятся. Пусть и служебное положение у них сильно различается. Как там в нетленке шестидесятых: мы… встретились, как три рубля на водку и разошлись, как водка на троих.

Колян узнал, что у генерала непростые кадровые проблемы и не потому, что нет достойных офицеров. Есть, но они именно офицеры. А нужен ответственный человек в городской исполнительный комитет. Энергичный работник, а не руководитель пустозвон. Город у них военный и начальство свое, и партийное руководство свое — военное, поэтому нужен молодой и толковый гражданский руководитель, но с опытом работы. Пробовали на этой должности отставников — не получилось. И по городскому снабжению, у них, затык. Видно здорово у адмирала на душе накипело или чача такой коварной оказалась, что он это все Коляну выкладывал.

— У нас военных, в основном, как: обосновал, составил сводную ведомость, написал рапорт и подал вышестоящему начальству. Ждем-с.

— У моря погоды, — вставил Колян свои пять копеек.

— Точно, а здесь заявку нужно сопровождать, если потребуется ездить выбивать, доставать… Нужен не просто военный, а еще и изворотливый шпак. Который плавает, как рыба, в мутных водах администраций гражданских учреждений и министерств.

Чувствовалось, насколько проще адмиралу было командовать соединением подводных лодок, чем тылом крупной морской базы и он вывалил груз своих проблем на случайного человека, чем-то ему понравившегося. Чего никогда бы не сделал с подчиненными.

— Товарищ адмирал, — сказал Колян в перерыве между стопариками строго по писят, — а ведь я могу помочь.

— Да ну, — усмехнулся адмирал, а взгляд его стал строгим и недоверчивым.

— Я лечу в Магадан к другу, инструктору обкома. У него проблемы с руководством и ему подыскивают место в исполнительных структурах.

— Взять проблемного человека на руководящую должность в закрытое административно-территориальное образование. Это не смешно. Забудь. — Адмирал стал жалеть, что разговорился с Коляном.

— Так московский заслуженный пидор, извините за выражение, его по заду похлопал и после этого ковер обрыгал. Дорогой, гостиничный, государственный ковер — из-за этого и проблемы.

Адмирал недоверчиво посмотрел на Психа и заржал, а Колян сохранял невозмутимое выражение лица.

— Так кто он такой, твой друг?

— Историк по образованию, бывший секретарь комсомольской организации института, учитель средней школы, лейтенант запаса морской пехоты, член КПСС. В настоящее время инструктор Магаданского обкома партии. Мастер Спорта по спортивному фехтованию. Холост, связей порочащих его не имеет — Ткаченко Валерий Александрович.

— Это уже серьезно, а кто второй?

— Я сильно извиняюсь, но таки Нудельман Вениамин Борисович. Экономист по образованию и честный жулик по призванию. Был одним из лучших снабженцев на Красноярской ГЭС, пропетлял по всему Союзу и везде имеет связи. Вернулся на родину, в Ялту и сейчас зам. директора городского рынка. Сдал кандидатский минимум в Плехановке и рассчитывает написать диссертацию. Со временем.

После переподготовки в службе тыла КЧФ — лейтенант запаса, специалист по организации материально-технического обеспечения ВМФ.

— Вот это прыжки… с места. Ну зачем ему глушь Дальнего Востока?

— Не интересно на базаре, ему нужен масштаб. Думаю он согласится, если его Валерий попросит.

Адмирал, тщательно записал данные ребят в свой шикарный блокнот с водонепроницаемой обложкой — оболочкой. И Колян понял, что парней возьмут в тщательную разработку и специальные службы флота, и знакомое КГБ.

Когда объявили рейс на Владик, Николай достал из чемодана флягу аналогичную своей, только с гюйсом и военно-морским флагом выполненными прекрасной эмалью. Все-таки Димон — большой дока.

— Не побрезгуйте принять презент, как моряк от моряка, за победу над фрицами, — смущаясь сказал Псих.

Адмирал, пристально посмотрел ему в глаза и… принял подарок. А на прощанье сказал, как скомандовал:

— Теперь ты у меня на учете воин и я постараюсь сделать твои военные сборы исключительно плодотворными… для службы, — и ухмыльнулся.

Колян понял, что он не просто попал, а попал глубоко. Впрочем, как всегда.

Вот такую историю он мне рассказал при встрече в однокомнатной обкомовской квартире, выделенной мне для временного проживания. Затем попросил меня в деталях рассказать свою эпопею с московской звездой… и переспросил:

— Капитан-наставник — здоровенный, с обветренной до красноты физиономией, седой и со шрамом на виске?

— Да, а что?

— А то, что это мой первый капитан, после мореходки — Соболев Анатолий Адамович. Так его звать?

— Точно, это он.

— Он еще здесь?

— Здесь, вот телефонный номер его гостиничного люкса, — показал я Коляну запись в своей книжке.

По которому он тут же позвонил и мы поехали в гостиницу, где после занимательной встречи двух мореманов переместились ко мне в квартиру. А встреча действительно была интересной, никаких бурных проявлений чувств — внимательный взгляд, твердое рукопожатие, скупая поощрительная улыбка со стороны кэпа и откровенно радостная Николая. Вожак одобрил молодого члена стаи, бывшего щенка.

Пока они вспоминали своих сослуживцев по трампу в Южной Америке, как обычно — кто где, кто кем… Скажем так: «Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». Я готовил нехитрую, но обильную мужскую закуску на кухне. Когда мы присели за стол, Колян достал из чемодана незамысловатую квадратную бутылку с горлышком залитым сургучом и объявил:

— Дедовская чача на травах, два года в дубовом бочонке. От всех болезней, так сказать.

— Кварта, — понимающе сказал Анатолий Адамович, глядя на эту бутыль, — старинной работы.

— Так точно, Мастер. Две английских пинты, где ее дед откопал… А вам в подарок пинта, того же самого. Почти год с собой таскаю, все Вас встретить не могу.

И передал Соловьеву плоскую серебряную фляжку для карманного ношения с выгравированным гербом СССР с одной стороны и стилизованной аббревиатурой ДВМП — 1971 и Орденом Ленина с другой. Сопроводив дар словами:

— Не побрезгуйте на память от благодарного ученика, Мастер. — торжественно сказал Псих и был при этом очень серьезен.

Он был из тех людей, что любили делать подарки и поглощал положительные эмоции, как ментальный вампир.

Подарок Коляна был благосклонно принят, прямо китайские церемонии мореманы развели.

Дальше все пошло по накатанной, пока Колян не вспомнил о знакомстве с адмиралом.

— Заместитель командующего по тылу в Вилюченске? Да… тесен мир. Это был мой лучший акустик на «Малютке», — задумчиво сказал капитан, — его, в сорок пятом, командование соединением направило в училище.

Я понял, что рано или поздно, но я окажусь в Вилюченске и это радовало. Неопределенность моего положения, меня угнетала, как бы я не бодрился, а работать я был готов. Хорошо работать.

Через месяц я был представлен командующему базой и старался отвечать коротко и по существу, по военному. Я отдавал себе отчет, кто является полноправным Хозяином в городе и его окрестностях.

— Молод ты для председателя исполкома, лейтенант запаса. К тому же сапог, пусть и морской сапог. — С интересом рассматривал меня адмирал. — Но я привык доверять своим заместителям. Какая твоя главная задача?

— Работать.

— Правильно работать, а еще?

— Еще раз работать, настоящим образом, товарищ адмирал.

— Вижу задачу ты понимаешь. Можешь обращаться ко мне в любое время, по службе разумеется. Можешь идти… работать, — краешком губ улыбнулся он.

Думаю, мы с ним сработаемся… вернее он со мной, иначе и быть не должно.

Через неделю в город прибыл, инженер-лейтенант Вениамин Нудельман, призванный из запаса на два года. На службу его определили в отдел ОМТС военно- морской базы. Но по сути, он был личным порученцем контр-адмирала Лескова Леонида Игнатьевича, заместителя командующего базой по тылу, моего поручителя и непосредственного начальника. Фактически.

И полетели дни и ночи, как оторванные листки календаря… Я работал, был необходим и решал, что еще нужно советскому работнику для счастья? Правильно, одобрение вышестоящего начальства и оно последовало в виде квартиры, персональной машины и… снятия ранее наложенных взысканий.

Мне понравилось мое новое место работы — здесь все было понятно. Она крупная звезда на погоне — одно Ку, две звезды — два Ку, три — три Ку. Все мое гражданское начальство из Петропавловска-Камчатского могло отдыхать от забот о Вилючинске и обо мне. Их слушали и с ними даже соглашались, но командиры решали так, как это им было нужно. А я непосредственно выполнял их решения и потому имел право голоса. Поигогокать.

Как рабочая лошадка, которую хороший хозяин зря стегать не будет. Он ее поит, кормит, выделяет добротную конюшню, за что она должна хорошо работать. А в их хозяйских делах, она не участвует, по определению — там адмиралы руководят. Иногда в мысли приходило крамольное, а может и на гражданке так нужно…

Два месяца работы в Вилюченске пролетели, как одна неделя… И сегодня мы торжественно встречали ракетный подводный крейсер стратегического назначения (РПКСН) проекта 667А «Навага», вернувшийся с боевого дежурства в Тихом океане. Экипаж подлодки был отмечен в приказе командующего ВМФ СССР, а нашим командованием были отмечены особо отличившиеся в походе, среди которых был и лейтенант Медведев.

Через неделю, Колян, уже старший лейтенант запаса был списан с подлодки и его повышение в звании мы отмечали в моей квартире. Так же обмыли и его жетон «За дальний поход» с изображением подлодки, а не крейсера, как у меня. На, что Колян заметил:

— Фигня, у меня уже столько переходов по Северному морскому пути, что грудь этими знаками можно было бы завесить. Если давать за каждый и гражданскому. — Заметил он. — Хотя подлодка — это клево.

На настойчивые вопросы Вениамина, мол как оно там, он ответил:

— Да никак, существуешь от вахты, до вахты. Сплошная напряженка и не так, чтобы от работы, а от нервов. Как вспомнишь, что вместе с тобой на лодке шестнадцать милых штучек, готовых к старту… Я бы так служить не желал. Очень трудно, а вояки ничего, попривыкли.

С большим удовольствием он расспрашивал нас про нашу работу и искренне радовался удачам, так как наши достижения были зримы, осязаемы и нужны людям. Еще он строго предупредил Веню:

— Твои ялтинские похождения по бабцу всем нам известны, как и то почему ты залетел, когда работал на Красноярской ГЭС. Но здесь, жен моряков ушедших в поход и не вздумай обхаживать. Это не по-людски, как-будто с девушкой друга развлекаешься.

— Мог бы мне этого и не говорить, совсем за гада считаешь, — обиделся Веня.

— Считал бы, ты не был бы моим другом. А бабы слабы на передок, так что лучше помогай вдовам и одиночкам, по их женской части.

— А как насчет жен штабных чинов?

— На их здоровье, но береги свое. Гигант ты наш… мысли, — и заржал, как… Колян.

Уже под утро, когда готовились ко сну, Веня заметил на его руках следы от недавно заживших ожогов и конечно поинтересовался:

— Где ты это отхватил?

— У берегов вероятного противника, на глубине 350 метров, если развернуто. А проще — аврал из-за всего одного долдона и еще хорошо, что не схватили дозу. Повезло.

Колян, как всегда, был немногословен, если речь шла о нем лично.

— Я здесь заскочил в Петропавловск и набрел там на интересный магазинчик на территории порта, где можно приобрести на сертификаты хорошие товары, — перескочил на другую тему он, — и приобрел кое-что нужное. Сертификаты у меня есть, работа такая.

Он достал из большой сумки красиво упакованный пакет.

— Это тебе униформа главы города, Вал. А то ходишь, как прораб в Заполярье — малахай, полушубок, свитер, унты… Если выехал на стройку, так ладно, а ты людей в кабинете принимаешь в таком виде. К тебе скоро Валера и на ты будут обращаться… Что уже? Вот то-то и оно.

В пакете был строгий финский темно-серый двубортный костюм, только входивший в моду. Белая, светло серая и голубая рубашки, а к ним строгие галстуки в тон, еще были утепленные полусапожки.

— Встречают по одежке, паря. Будешь должен, — небрежно сказал Колян и взялся за другой пакет, — а это заныкаешь у себя в кабинете, так как советскому руководителю не хрен угощать иностранщиной серьезных людей.

С этими словами он выставил на стол напитки в экспортном исполнении: Московскую особую, Столичную и Адмиралтейскую, юбилейный коньяк Ереван и ликер Вана Таллин.

— Вот, все по рангам и полам. Так сказать. Еще взял для тебе венесуэльский кофе, я считаю его лучше бразильского «Сантоса» и китайский плиточный чай. Теперь ты вооружен и опасен. На первый раз. Знаешь люди очень восприимчивы к уважительному отношению, а когда оно еще подкрепляется конкретно… Ну тебе об этом Веня расскажет, вон как у него глаза поблескивают. — Закончил разбираться со мной Николай.

И я его внимательно слушал. Мы с друзьями давно знали, что за внешней легковесностью его разговоров скрывается серьезная основа — жизненный опыт. Который Колян почерпнул из разных источников, перепроверил и тщательно систематизировал. Голован, это его правильное имя, я часто в этом убеждался и признавал его лидерство.

Про деньги с ним можно было не разговаривать, для него они давно стали средством, а не целью. Очень уж он легковесно к ним относился и, по моему мнению, это был его серьезный недостаток.

— А ты Венечка офицер, — обратился к нему Колян, — у тебя другие ценности.

И он передал Вениамину морской кортик.

— Это елизаровский самодел, если ты в курсе, — добавил он.

— Он же их делает только для адмиралов, — счастливо простонал Веня и извлек клинок из ножен.

Даже визуально было видно, что он держал в руках великолепно выделанное грозное оружие, замаскированное под парадный атрибут. В клинках я разбирался.

— Я попросил — он не отказал. — Продолжил Колян. — Это его кореша, мичмана, я вышиб из под струи пара высокого давления и мы с ним отделались легким испугом.

Когда самолет с Николаем, взял курс на Владивосток, Веня задумчиво сказал:

— А ведь он меня спас от… всего. Год назад, в свой прошлый отпуск. — И махнул рукой.

Я знал, что ни Колян, ни Веня никому, ничего, никогда не расскажут. Это спрятано в дальних уголках их души. На вечное хранение.

Глава 7. «Не жалею, не браню, не плачу…»

Костян. Константин Сомов, старший прораб ремонтно-строительного участка гидротехнических сооружений.

Мы возвращались с рыбалки у Никиты, еще немного и на правом траверзе будет Ялтинский маяк, когда Колян поднялся с банки баркаса и посмотрел в сторону приближающейся Ялты.

Я, да что там я, никто из нас никогда не видел плачущего Коляна. Катящиеся слезы из его глаз, при спокойном и неподвижном выражении лица, заставляли ребят смущенно отводить глаза. Им казалось, что они подглядывают за чем-то очень личным и это было недостойно порядочного человека. А так оно и было… Михаил Иванович Буримский умер.

Чаечка, Лариса, дочь Иван Михайловича Буримского, жила и работала в Симферополе. После окончания факультета иностранных языков по специальности романо-германская филология (основной язык английский) и специальных курсов во Внуковском аэропорту, она поступила на работу в международный сектор аэропорта «Симферополь». Начинала работать дежурной, а потом стала диспетчером пассажирских авиационных перевозок со знанием английского языка.

Лариса вышла замуж и жила с мужем у его родителей в частном доме, который стараниями Коляна сделали двух секционным с раздельными входами. Вполне приличная жилплощадь. Однако все последние три месяца она была в Ялте и ухаживала за больным отцом, непрерывно продляя отпуск за свой счет. На авиапредприятии ей пошли навстречу, а Иван Михайлович… умирал. Этот могучий и веселый человечище, неотвратимо приближался к своему концу — последнему причалу, как он говорил своему Мыколе.

Лариса с мужем, скорее всего, переедут жить сюда, к оставшейся одной Елизавете Николаевне, супруге покойного. Как прознал Димка, Сурен Оганесович уже договорился о ее работе, в системе «Интурист» в новой гостинице «Ялта», недавно выстроенной югославами в Массандре. А ее муж — хирург, тем более не останется без хорошей работы.

Я не могу забыть Ларису до сих пор, хотя у меня прекрасные сыновья и отличная жена, которых я люблю. До армии я так и не смог объясниться с сестрой Коляна, мне казалось, что я для нее груб и неотесан. Мужик и принцесса. А потом я привез из Баку молодую жену с ребенком… и все еще не могу забыть потерянные глаза Ларисы в нашу первую встречу после моей службы.

Когда мы гуляли на ее свадьбе с Геннадием, Колян мне сказал:

— А я думал, что на его месте будешь ты. Как же ты так оплошал, брат? — Недоуменно произнес он.

Я тогда напился вдрабадан и моя женушка притащила меня домой. Раздела, помыла и спать уложила, а утром неожиданно спросила:

— Ты ее, все еще, сильно любишь?

Я поперхнулся чаем и откашлявшись ответил:

— Для меня главное ты и дети, а все остальное не существенно.

Так оно и было, а вот Лариса с моей женой Галиной стали лучшими подругами. Парадокс бытия, как глубокомысленно заявлял наш вечно пьяный плотник Анисим.

А сейчас, срок жизни отца Чаечки подходил к концу. И один только Колян, прилетевший три дня назад из Мурманска, на что-то надеялся, когда все остальные планировали жизнь уже без Иван Михалыча.

Меня призвали в армию, осенью 1963 года и после морского учебного центра ПВ КГБ СССР я был направлен в морские части пограничных войск, в отдельную бригаду сторожевых кораблей базирующуюся в Баку. Служил я на новеньком пограничном сторожевом катере, проект которого первоначально разрабатывался как торпедный катер на подводных крыльях. Однако ВМФ СССР он не подошел, зато им заинтересовались пограничники и получили модернизированный вариант ПСКА без торпедных аппаратов, но с бомбосбрасывателями. Почти малый охотник.

Экипаж катера состоял из трех офицеров и девяти матросов, потому каждый человек был важен в нашей спаянной команде и любого пришедшего молодого матроса опекали, как родного и даже более. Так же было со мной и ближе к третьему году службы я уже исполнял обязанности боцмана катера и носил широкую поперечную лычку главстаршины.

Много ответственности, много рутинной работы, постоянно в четырех-пятидневных дозорах и о спорте можно было забыть. Так… тренировался для себя. Однако, когда были в ремонте, мною серьезно занялся заслуженный тренер Азербайджана и я выиграл республиканское первенство «Динамо» в тяжелом весе, а затем взял первое место в чемпионате Азербайджана. Полтора года службы на катере, выработало специфическую походку и поначалу надо мной посмеивались, когда я вразвалочку перемещался по рингу — потом перестали. И все в один голос говорили, что попасть в меня очень трудно, потому как передвигаюсь враскачку. Плохому танцору… и раскачка мешает.

Меня хотели перевести в спортроту, но я уперся рогом — врос я в команду и в свой 152-ой. Меня охватывало непередаваемое словами чувство, когда катер на пятидесяти узлах настигал нарушителя и я с досмотровой командой готовился прыгнуть на чужую палубу… Это чувство нужно пережить, чтобы его понять. Правильно говорил обо мне Маркиз, домовитый я и не люблю перемен. А свой катер холил, лелеял и подчиненным спуску не давал. За что, мне часто «попадало на орехи» от старослужащих. Я их слушал, соглашался, винился и опять поступал по своему. В конце концов, они на меня плюнули, тем более — пахал я больше всех. Так и проходила моя служба, а прямо по курсу маячил дембель к которому я шел полным ходом.

Первый раз я встретил эту девушку осенью, когда шел к своей подруге, матери-одиночке с малолетним сыном. Ее мужа, моториста на нефтяной платформе, порывом ветра скинуло в море и он погиб.

Глаша, так звали мою подругу, погоревала положенный срок и пошла работать вольнонаемной телефонисткой в нашу бригаду. Женщиной она была веселой и жизнелюбивой, а потому некоторым не отказывала, но и откровенно не гуляла. Разборчивой была, у меня с ней связь была уже полгода, вот и сегодня я шел к ней в суточное увольнение после дозора. Нужно было поработать по хозяйству, так как дом без мужской руки приходит в упадок и довольно быстро, а так же я обещал мальцу отремонтировать его «Орленок». Все прочее сопутствующее, было не менее важно для нас с Глафирой, которая была еще той горячей штучкой.

Она была старше меня на пять лет, однако выглядела моей ровесницей. Я удивлялся, как ее еще никто не уговорил жениться. Она как и я, отдавала себе отчет в том, что наша связь временная. И этот факт, как ни странно, убирал все напряги из наших взаимоотношений — мы жили настоящим. Memento vivere или лови момент, как говорят в Одессе.

От моих мыслей о сущности бытия меня оторвал крик девушки, которую тащили к двадцать первой волге два мужика местного происхождения. Эти два гражданских позвонка были одеты не по-городскому: шаровары заправленные в мягкие сапоги, бешметы подпоясанные узким кожаным поясом с медными бляшками и обязательные папахи горных орлов. Еще я был уверен в том, что под полами бешметов у них прятались кинжалы. Зато тип, стоящий у открытой двери волжанки, выбивался из типичной картины. Это был парень одетый по фирме: джинсы и рубашка с закатанными рукавами — явно ливайсы, кожаные жузы на мягкой подошве и темные защитные очки. Красавчик из Голливуда.

Я не думал, а просто действовал: подскочил к парням, сшиб с них папахи и когда они бросились поднимать эту гордость мужчины. Я сделал зверские глаза и рыкнул девчонке:

— Домой, бегом, марш! — Та испуганно попятилась от меня и нырнула в ближайшую калитку.

А я остался для душещипательной беседы с горцами. Два против одного — расклад нормальный, так как я был уверен, что денди не будет драться. Он скорее всего наследник какого-нибудь племенного феодала, ставшего председателем сельского райисполкома и ему грязной тачкой руки пачкать? Для этого есть нукеры, которые сейчас приближались ко мне с явным намерением разорвать меня на части. Пока голыми руками.

Я решил не давать им лишнего шанса, когда в любой момент могут быть выхвачены кинжалы — не до благородства. Поэтому правую руку обвил ремень сорванный с пояса и превратившийся в кистень, а сам я встал левым боком к противникам и в той же руке держал беску. Ее было удобно запустить как диск в лицо противника, так как проволочный каркас, распирающий донышко, позволял это делать очень эффективно. Можно было ударом бескозырки отвести кинжал, можно хлестнуть по глазам противника ленточками. Военморам часто приходилось драться в увольнениях с наглыми горскими хачиками. Часто вооруженными кинжалами. Приемы противодействия накапливались поколениями военнослужащих и были отработанны на тренировках, во время отдыха на берегу, между дозорами.

Первого джигита я срубил с одного удара бляхой из низкой стойки. Удивительно как просто попадаются, даже опытные бойцы, на эту простую заготовку. Особенно такие борцы. как эти джигиты. Согнутые ноги, отклоненный назад корпус создают иллюзию, что враг находится далеко от них и необходимо сделать к нему шаг, чтобы накрыть его и раздавить… А он вдруг резко распрямился и оказался совсем рядом. Бляха выхлестнулась из-за спины — удар по голове и аут.

Как я и ожидал, второй горец достал настоящий бебут и крест-накрест полоснул воздух перед собой. Эффектно, конечно, но не эффективно. Я в ответ махнул беской, норовя попасть абреку ленточками по глазам и тот купился — поднял кинжал на уровень лица. Зря, мой носок ботинка с массивной самодельной подковкой врезался ему в голень и счет стал два ноль. Как я и ожидал, «интурист» живо заскочил в машину и заблокировал дверцы.

Оттуда он наблюдал, как я забрал бебут у первого и каму у второго. Идти к Глаше было нельзя, я мог ее подвести. Посему я пошел в экипаж, предварительно просадив камой колесо машины сынку феодала. День был испорчен напрочь.

Кинжалы я спрятал на катере в надежную персональную нычку, а на следующий день мы ушли в ночной дозор. Когда, через четыре дня, мы возвратились и я шел с катера в экипаж, то меня по пути перехватила Глаша.

— Костя, ты меня извини, но больше ко мне не приходи, — сказала подруга пряча от меня глаза.

— Твое слово — закон, — ответил я, — но может объяснишь мне, что случилось?

— Костя, ты добрый и хороший человек, но мне нужно устраивать свою дальнейшею жизнь. Годы идут… Короче, я выхожу замуж.

Вот так вот резко и ни слова про любовь. Сильная женщина.

— Что же, желаю тебе семейного счастья, — сказал я и пошел в казарму.

Я тоже сильный, мужчина. А что еще было мне сказать, она была права. Однако я сомневался — единственная ли это была причина для нашего расставания. Слишком все произошло неожиданно и обрушилось как снег на голову.

Объяснения случившемуся мне дал токарь Тимофей Ильич, в мастерскую к которому я заглянул по поводу мелкого ремонта брашпиля на катере.

— Ты бы Николай, поостерегся выходить за расположение бригады и тем более не ходи в наш район.

Похоже стала вырисовываться причина…

— Это же ты, на нашей улице, покалечил двух азеров? — Спросил меня Ильич.

— Мало ли их бегает по Баку, может на кого-то и нарвались, — отмахнулся я от вопроса.

— Бегает то много, но эти абреки — дальние родственники Эльчибея Гейдар Исмаил оглы. Говорят, что его род происходит от последнего Нахичеванского Хана.

— А я прапра…внук хана Менгли-Гирея. Кого это сейчас колышет?

— Здесь, в Азербайджане, это очень важно и если тебе объявят кровную месть, то ты не жилец. С тобой драться не будут, а просто застрелят в спину.

— Подожди, Тимофей Ильич, а девушка здесь причем?

— Вот это и есть главное. Сын Эльчибея, Гусейн, студент Бакинского университета и год добивался ее благосклонности. Поговаривают, что добился и она забеременела от него, но отец запретил жениться на гяурке. Законный внук должен быть чистых ханских кровей.

— Так это к нему в машину ее тащили злые дядя… И что он теперь хочет?

— Что хочет… Поселит у родственников в Нахичевани и будет его наложницей.

— Ни хрена себе… здесь что, процветает махровый феодализм?

— В горных аулах Нахичевани это нередкий случай.

— А ее родители разве не могут защитить свою дочь, пусть обратятся к властям.

— У нее отчим у которого своих семеро по лавкам и который знает, что власти с влиятельным лицом из Нахичевани разбираться не будут. Для азербайджанцев эта автономия, что-то на подобии Мекки.

— Мне осталось служить меньше года, как-нибудь перетерплю. Буду ходить на цыпочках и постоянно оглядываться.

— И еще, зря ты у них забрал кинжалы. Такое оружие передается от отца к сыну, из поколения в поколение.

— Конечно, нужно было, чтобы они мне их в спину засадили. Передай им дядя, а ты разговор начал с их подачи, что их режики лежат глубоко на дне Каспия. Все.

— Какой ты еще болван, парень, хоть и здоровый как бык. — Услышал я его ответ.

И вот теперь я ходил оглядываясь.

Второй раз мы встретились с Галиной через полгода. Тогда, она сама пришла на КПП бригады и вызвала меня через посыльного дежурного по части. Меня еще удивило, почему матросик смотрел на меня как-то странно. У нее уже был большой живот и ходила она с трудом.

Когда я подошел, она пристально посмотрела на меня, как-будто хотела увидеть что-то особенное на моем лице. Не увидела и протянула мне ожерелье:

— Пусть это будет подарком твоей девушке, — и сунула его мне в руку.

Я не успел слова сказать, как она отвернулась и пошла по направлению к дикому пляжу. Старинное ожерелье из тех, что передаются из поколения в поколение. Странно… и я решил тайком последовать за ней — сильно тревожил меня ее отстраненный взгляд. Пришлось прилично отстать от нее, так как следить за кем-то тайком, в парадно-выходной форме — еще та задача.

Когда я вывернулся из-за поворота на пустынный пляжик, она уже по пояс зашла в воду. Мне пришлось ускориться и я мчал к ней, как мой катер вставший на крылья. А когда вынес ее на берег, она вдруг заголосила пуще сирены в тумане. Намолчалась видно. После того, как успокоилась, то сообщила мне, что домой она не пойдет, так как отчим ее выгнал на улицу.

— Ладно Галина, успокойся, ему ведь вредно. Понимаешь? Знаю я одного доброго дяденьку, Тимофея Ильича и он тебя знает. Показывай дорогу к его хате.

C Тимофеем Ильичем мы договорились быстро. Пока его супруга, милая старушенция, переодев Галину в свой халат сушила ее и мою одежду, я договорился с хозяином, что сниму у него комнату на полгода и заплатил деньги вперед. Псих часто говорил, что добрым словом и деньгами можно сделать больше, чем добрым словом и пистолетом. И это неоднократно подтверждалось в жизненных ситуациях, как и сейчас.

— А что дальше будет с девушкой? — Поинтересовался у меня Ильич.

— Дальше подам рапорт командиру, пойдем в загс распишемся, когда родится ребенок — стану его отцом. Осенью у меня дембель и все вместе уедем ко мне, в Крым.

— Ты понимаешь, какой хомут на себя надеваешь?

— А ответственность за смерть человека, которому не помог — разве легче. Судьба.

— Судьба… Моя бабка говорит, что роды через месяц, самое большее. Так что, их уже двое и им с тобой повезло.

— Да уж, стерпится слюбится.

— Все-таки ты балда. Мать для своего чада, готова на все. Это тебе нужно будет терпеть, по крайней мере ее сына.

— Сына… это вряд-ли. Он ни при чем, невинное живое существо. Ээээ, какой сын?

— У моей бабки, старой повитухи, глаз алмаз на такое дело: у кого, кто, когда… Ну и еще, где я ее родимую спрятал. Поверишь, у Тузика в будке находила. Пойдем, пока она там квохчет, примешь для сугрева.

Разговор с командиром был прост:

— Ты куда торопишься парень, как голый в баню? — Сказал старлей прочитав мой рапорт.

— Так восьмой месяц уже, товарищ капитан, — прямо сказал ему я.

— Так… Ну что же, матрос ребенка не обидит. Думаю, что с регистрацией проблем не предвидится. Но служба — дело святое и личные дела устраивай между дозорами. С увольнениями проблем не будет.

Роды прошли успешно и мальчик родился крепенький, спокойный… и черненький. Зато мой, Тимофей Константинович. Имя дали дедовское, нашего неродного но близкого Ильича, от чего старый прослезился. Деньжата у нас были, так как Димон перевел мне, по телеграфу, часть моей заначки и теперь жизнь у меня пошла по новому графику. Служба — семья — служба… и опять по кругу. Смену, на катере, я себе подготовил и потому командир отпускал меня в увольнения без сожалений.

А скоро подошел и дембель, который неизбежен как восход солнца. Меня должны были увольнять в первой партии и я уже передал палубное хозяйство катера новому боцману. Последние дни жил, фактически, у нашего Ильича. Билеты взял, на все четыре места, в купе фирменного поезда «Баку — Симферополь».

А сегодня, поутру мы проснулись… от громкого лая дворового барбоса. Подельника Тимофея Ильича. Я оделся, как по тревоге, было очевидно, что в калитку ломились явно не друзья.

Когда я приоткрыл ее, то на нее тут же надавили с улицы пытаясь открыть. Однако в схватке кто кого передавит победили пограничные войска и накинутая на место щеколда зафиксировала мою победу.

— Чего испугался, рюский, — услышал я, — открывай, поговорить нада.

— А мне не надо и потому прощайте, — ответствовал я.

Ко мне подошел, с каким-то дрекольем в руках, Тимофей Ильич:

— Поговорить придется, это Сам приехал. Дед Тимошин.

Ну что же, я все-таки в чужом доме, а хозяин — барин.

— Я выйду, а ты дед закрой калитку и Тузика спусти с цепи. Прошу, не лезь на улицу — это мое дело.

И я вышел на улицу, а там знакомые все лица: волга. красавчик Гусейн, два знакомых абрека. А вот и новый персонаж — представительный мужчина лет сорока одетый в дорогую черкеску. Подозреваю, что это и есть Сам, Гейдар Исмаилович. Еще за машиной отчим Галины прячется, которого я убедительно просил не попадаться мне и Галине на глаза — бо пришибу таракана усатого.

— Я вас слушаю, — без всяких восточных церемоний заявил я почтенному обществу.

Не переставая отслеживать абреков, занявших позиции с обеих сторон от меня.

— Ты предлагаешь мне кричать через на всю улицу?

— Хорошо, из уважения к вашему возрасту и положению, но эти, песики, пусть подождут вас с сыном и этим… отчимом — на улице.

Хозяйка уже накрыла на стол: чай, лепешки, сласти… И ушла, восток дело тонкое. После первой пиалы важное лицо приступило к разговору:

— Я хочу посмотреть на внука.

Тимофей Ильич поперхнулся чаем и закхекал, пришлось успокоительно похлопать его по спине.

— Хорошо, но давайте определимся с формулировками. Галина моя жена и Тимофей мой сын, по нашему советскому закону. Вот с этого фундамента и давайте строить здание нашего разговора. Я вас внимательно слушаю.

— Отец, — он показал на отчима Галины, — хочет, чтобы она вернулась домой.

— После того, как он ее выгнал из своего дома, на восьмом месяце? А теперь она моя жена и он на нее никаких прав не имеет. А моральных, тем более.

— Но эти права имеет отец ее ребенка, мой сын.

— Извините, но мы отклонились от курса. Отец ребенка, я. Я принес его из родома, я его пеленаю, подмываю, кормлю из сосочки. Я сплю с его матерью — моей женой. Я его воспитываю, наконец. И воспитаю настоящим русским мужчиной. Поэтому, чей это сын — вопрос даже не спорный. Это мой сын.

Все молчали, переваривая мои слова и в это время бабуля занесла Тимофея. Тот проснулся, покушал, сделал все свои дела и теперь довольно гукал и хаотично болтал руками и ногами, когда его положили на диван.

Эльчибей пристально посмотрел на внука, затем развернулся и пошел к выходу из дома. Уже в спину я ему сказал:

— Никто, в моей семье, не будет скрывать отцовства Гусейна и тем более настраивать сына против него и вас.

Тогда Эльчибей повернулся к нам и сказал:

— Это моя ошибка и я отвечу за нее перед Аллахом. А… Тимур, сам будет решать, как ему жить. В свое время.

Но том мы и расстались, Галина к ним не вышла. Она еще раньше мне рассказывала, что с предложениями стать женой Гусейна к ней подходили, чуть ли не сразу после роддома. Но она решила уехать из Баку со мной, потому как разбитую вдребезги чашку не склеишь. А дальше будет, как я решу.

Но на этом дело не закончилось, подстерегли меня абреки через несколько дней, когда я шел домой.

Кинжалом, в боковину, меня все-таки достали, а я их прилично отрихтовал пряхой. Отбился. Однако в нашей медсанчасти я попал на командующего базой и после короткого разбирательства с местными лягашами дело решили замять. Я заявлений не писал, на меня тоже ничего не было. Боевая ничья, только лычки я лишился. Но ничего, чистые погоны — чистая совесть.

Была еще встреча с Гусейном, я подловил его в перерыве между лекциями. Парень если и струхнул, то вида не подал:

— Я не имею никакого отношения к нападению на тебя, — сразу заявил он, — а ты можешь мне верить, можешь не верить.

Чувствовалась порода в парне:

— Я не претензии тебе выставлять пришел. Здесь такое дело… Кровь они у меня взяли, за позор отомстили. Вот пусть на этом и закончиться наша вендетта, — усмехнулся я, — ведь родные. Почти.

И передал ему сверток с двумя кинжалами.

— Ты их втравил, в весь этот сыр-бор, — сказал я ему, — вот и улаживай, по-родственному.

И ушел, красиво так отвалил, а все потому, что никогда не говори — никогда. Умел Псих формулировать.

А дальше все было, как я и рассчитывал. Работа, учеба, семья — большая семья. Галина в нее вошла, на удивление, органично. А когда появился второй Сомов, то даже видимость проблем исчезла.

Вот только у меня… не сбылось. И не сбудется, понял я, когда внезапно полетел вместе с ребятами и баркасом вверх. В темноту и потерял сознание.

Content

Колесов Дмитрий Александрович
Однажды в СССР. Повесть вторая: «Как верили в себя…»

Пролог

Глава 1. «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…»

Глава 2. «Товарищи ученые, доценты с кандидатами…»

Глава 3. «И прав был капитан: еще не вечер!»

Глава 4. «Друга не надо просить не о чем, с ним не страшна беда.»

Глава 5. «Если друг оказался вдруг и не друг и не враг…»

Глава 6. «Сыт я по горло, до подбородка…»

Глава 7. «Не жалею, не браню, не плачу…»