Михаил Климов

Другая дверь

© М. Климов, 2015

© М. и Л. Орлушины, оформление, 2015

© Издательство «Водолей», оформление 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1

И ничего-то у него не получилось…

Слава сидел в ресторане с ослепительно белыми скатертями, с ослепительно улыбающимися официантками, с ослепительно начищенной металлической посудой и люстрами, даже фотографии с видами старого Берлина, хоть и были монохромными, каким-то образом выглядели ослепительно… В общем, всё здесь было ослепительным, кроме его настроения. Он меланхолично ел вкуснейший суп с лисичками, меланхолично взглядывал по сторонам, даже фотографии по стенам с видами старого Берлина казались ему меланхоличными…

Конечно, это был тот самый ресторан «Клаузевиц чего-то» на Лейбницштрассе, в котором пару месяцев назад, если точнее, то пару месяцев и сто лет назад, он должен был встретиться с Володей, Маринкой, Андрюшей и Анечкой.

Должен был, но так и не встретился…

Прохоров меланхолично отметил, что чуть ли не впервые в жизни, перечисляя для себя своё семейство, поставил впереди зятя, а не дочь. Может, потому что тот был реальным главой семьи, может, потому что за последние месяцы не раз и не два Слава имел случай убедиться в выдающихся умственных способностях Горностаева и исполнился к нему большого уважения.

Можно даже сказать, почтения…

Володя же не виноват, что потомки у него такие унылые люди без малейшего признака фантазии. Они с ослепительной (да чтоб ему пусто было, всему ослепительному) улыбкой выслушивали своего непонятного нового родственника, вежливо улыбались, но как только ты отворачивался, нет, даже просто отводил глаза на секунду, возвращались к своим делам, немедленно забывая о твоём существовании…

Даже Джон, которому сам Бог велел (всё-таки человек занимается переводом книги своего прадеда и должен хоть что-то понимать) не верил своему новому родственнику ни на одну секунду.

И предстал этот новый родственник, то есть всё тот же Прохоров, пред всеми своими восемью наследниками (плюс старшие, плюс младшие, так что их было) чудаковатым придурком.

А может и надоедливым, сумасшедшим клоуном…

Ничем не лучше…

Слава скользнул глазами по сторонам, печально проводил глазами мелькнувшую за окном ослепительную чёрную тачку немыслимых размеров, грустно усмехнулся тому, с каким терпением внушала что-то ослепительная официантка явно бестолковому длинному очкарику, и меланхолично вернулся к своим почти закончившимся лисичкам и бесконечной меланхолии…

И как, скажите, можно было доверить идиоту (будем называть вещи своими именами) или сумасшедшему клоуну «гулять по улицам с маленькими детьми, водить в музей тех, что постарше, составить кому-нибудь из взрослых компанию, если соберется куда-то ехать»…

Никак…

А ведь именно так Прохоров мечтал влиться в новую семью, пригодиться новым родственникам каких-то пару месяцев назад, и именно так всё не сбылось…

Что-то ещё было в том списке возможностей, которые он в уме перечислял тогда, прикидывая, на что способен и чем может быть полезен.

Ах, да… «воспитывать детей Джона и Надин», но до этого пока далеко. Жили они уже вместе, Надин перевелась из одного университета в другой и переехала к своему бой-френду, но о детях никаких даже намеков не поступало. Оба, как понял Слава, хотели сначала доучиться, сделать карьеру, а только потом подумать о продолжении рода…

Ну что ж, правильно…

Только тошно…

Официантка, ослепительно улыбаясь, унесла наконец-то закончившиеся лисички и через пару минут притащила что-то явно мясное, вкусно пахнущее и отлично выглядящее. И от этого ещё больше тоскливое.

Прохоров никогда не был гурманом, просто любил вкусно поесть, но никаких особенных неудобств по поводу отсутствия консоме, пережаренного лангета или слишком жирного фрикасе никогда не испытывал. Разве только возникали и довольно часто медицинские проблемы в связи с изношенностью на советских хлебах желудочно-кишечного тракта.

А тут, после бегства в Берлин…

… а как назвать ещё его срочный фактически в никуда отъезд из Бостона? Бегство, самое настоящее, и Берлин оказался конечным его итогом только потому, что в Москве, ясно было, как Божий день, будет ещё хуже и тоскливее… Ведь там всё будет напоминать о Маринке, внуках, Володе и, главное, Наде…

Так вот, после бегства в Берлин, и дел-то у него никаких не было. Вообще. Сходил по местным книжным аукционам, отметил то, что его могло интересовать на ближайших торгах, да только зачем ему теперь всё это? Денег, как у дурака махорки, а тратить не на кого и не на что…

Прогулялся три раза по Кудаму – сколько ещё можно?

И вот уже шестой или седьмой раз заседает здесь в «Клаузевиц», потому что точно знает, что тут вкусно и что для его желудочно-кишечного безопасно…

Когда-то давно ещё была отличная забегаловка в переулке возле Оливаерплатц, где за восемь марок приносили литровую кружку пива, огромный айсбайн, плюс три горы рядом – капуста, картошка, горох.

Только где теперь забегаловка вместе с дойчемарками?

Да и из пяти ингредиентов того кушанья можно было сегодня Прохорову только два – мясо да картошку. Он бы и на это согласился, да только после введения евро всё в Германии дешёвое стало дорогим, а то, что дорогим не стало, просто умерло…

Вот и сидел он сейчас в дорогом (и тогда недешёвом) ресторане, ел вкусную пищу (личное меню было также составлено в далекие годы и с тех пор не менялось) и тоскливо глядел в окно.

Настроением своим Прохоров был недоволен, однако справиться с ним никак не мог. И недоволен был потому, что напоминал себе старика из старого анекдота. Того, ещё при совке, поймали иностранцы и спросили, когда было лучше – сейчас, при победившем социализме, или при царе.

– Конечно, при царе… – честно ответил старик.

– А почему при царе? – обрадовались такой откровенностью проклятые империалисты.

– А при царе у меня ещё стоял…

Вот и чувствовал себя Слава таким стариком, которому всё не нравится, потому что пора, когда у него стоял, уже давно прошла…

Пискнул лежащий на столе телефон, Прохоров, скривившись, взял трубку и тоскливо взглянул на экран. Ничего, кроме очередной рекламы, он не ждал, писать ему теперь было некому.

Кончились корреспонденты…

Но на этот раз Слава ошибся.

Потому что надпись на мониторе гласила:

«Перевод закончил. Посылаю тебе черновик, жду замечаний. С наилучшими пожеланиями, Джон».

2

Прохоров, с удивлением разглядывая письмо, поднял руку и покрутил ею в воздухе, а потом несколько раз наклонил кисть вперед, как будто держа невидимую ручку. Теперь, он точно это знал, через пару секунд у его стола возникнет ослепительно улыбающаяся официантка и спросит:

– Билль?

– Билль… – кивнет он и ещё через пару, на этот раз минут, ему принесут счёт.

За всем за этим – поднятыми руками, секундами и минутами – следила хозяйка. Тощая старуха, отлично ухоженная и дорого одетая, она постоянно торчала на рубеже ресторанного зала и большого вестибюля.

И чем бы ни занималась, видела всё…

– Билль?

– Билль… – кивнул он.

И опять уставился на монитор. Даже нажал на специальную кнопочку, чтобы экран, выключившийся через положенное время, загорелся опять. Плевать Прохорову было на экономию аккумуляторов – тем более, что при покупке этого, последнего аппарата одним из главных его свойств была как раз длительность зарядки – важнее понять, что собственно произошло.

От Джона никаких писем он не ждал, что называется, в первую очередь. Потому что ещё в Бостоне, когда тот пытался показывать свои попытки перевода, вышел у них со Славой некоторый скандал, после которого была договоренность, что Джон теперь представит своему «прапра» только законченную работу и лишь тогда выслушает все претензии и замечания. Прохоров, правда, был уверен, что это – такая вежливая форма посылания подальше и поэтому страшно удивился, увидев письмо…

А по какому поводу скандал?

Как ни странно – по филологическому…

Слава, не имея ни малейшего представления о филологии как науке, сцепился со своим потомком, который был студентом, аспирантом, магистром, бакалавром (нужное подчеркнуть, Прохоров так и не смог разобраться в непонятной иерархии) этой дисциплины. Произошло сие, когда наш герой встретил в тексте перевода фразу «Когда свинья полетит». Он попросил у Джона оригинал, прочёл ожидаемое «When pig fly» и попробовал объяснить «переводчику», что это как раз такой редкий случай, когда в двух языках имеются полные соответствия одной идиомы другой. Не надо махать руками, про идиомы Прохоров помнил из институтского курса литературы, точно так же про «When pig fly» из занятий английским в том же институте.

Так вот, когда он сообщил Джону о выражении «Когда рак на горе свистнет», являющемся в русском языке полным аналогом английской присказки, а именно несущим тот же самый смысл «никогда», тот почему-то заупрямился и стал доказывать, что раз так написано по-английски, то и переводить надо текст.

– Смысл… – не согласился Слава.

– Текст… – настаивал потомок.

– Смысл…

– Текст…

На том и разошлись…

Прохоров поднялся, оставив на столе положенные десять процентов к счету, и двинулся на Оливаерплатц. По дороге надо было решить – брать такси или лучше прогуляться.

Гостиница была примерно в пятистах метрах от ресторана, и вай-фай там был, и ноут в номере валялся. Но ещё сидя в ресторане, Слава решил, что прямо к себе не отправится. Потому что текст, который предстояло прочесть, был не маленький (по-английски наш герой пробовал читать роман, но сдался на второй странице), а если он на компе, то значит, наш герой привязан к своему номеру, не таскать же ноут с собой. Всего-то полтора килограмма, но Прохоров хорошо помнил, как три с небольшим килограмма карабина СКС отрывают руку после двухчасового стояния на посту. А ведь в армии он служил сорок с лишним лет назад и был тогда в три раза моложе, в пять раз сильнее и в десять раз здоровее.

Но и сидеть там, в гостинице, даже читая интересную книгу, было уже просто немыслимо, поэтому приходилось изобретать себе дела в городе.

И нужно просто купить ридер, чтобы праздник, тьфу, ты, роман, конечно, был у нас всегда с собой.

Слава был не большой любитель всей этой новомодной техники, но и «не бросался с вилами на компьютеры», как говаривал зять, а признавал её полезность в некоторой степени и в некоторых ситуациях. И сейчас хорошо понимал, что вот настала пора купить и эту, опять же по Володиному выражению, «приблуду» и опробовать её на себе.

И хотя найти её можно было в десяти местах – на самом Кудаме, да и вокруг в улочках и переулках было немало магазинчиков, которые торговали электроникой, Прохоров поймал такси и поехал на Кайтштрассе.

Вполне возможно, что улица называлась и Кейтштрассе, Слава так и не смог запомнить, как правильно читается в современном немецком сочетание букв «ei». А все потому, что, собираясь первый раз в Германию лет двадцать назад, решил выучить язык по старинному учебнику, случайно оказавшемуся под рукой. А когда уже приехал в Гамбург (первый свой немецкий город) выяснилось, что это самое сочетание букв читается сегодня не так, как сто лет назад. Только вот какой именно вариант правильный Прохоров запомнить не смог.

Он подошел к стоянке, сел в первое такси и буркнул:

– Кэйтштрассе…

…старательно изобразив что-то среднее между «а» и «е». Но водила понял, и они тронулись.

Ехать было недалеко, километра два с половиной (потому и рассматривалась возможность прогуляться пешком), и по дороге Слава видел, по меньшей мере, семь подходящих магазинов. Но выбрал он именно тот, к которому ехал, по весьма простому поводу: рядом был антикварный, в котором когда-то работал русский парень по имени Василий.

Магазин этот был не книжный, торговали тут «вещизмом», как говаривал один московский дилер, явно брезгуя всем, что «не книги», поэтому бывал здесь Прохоров редко, но хорошо помнил, как Василий помог ему несколько лет назад с покупкой телефона в рядом, дверь в дверь расположенном магазинчике электроники. Старый вдруг глюкнул, но с подачи и с перевода соседа услужливые немцы не только подобрали Славе подходящую модель, но и смогли реанимировать инвалида ровно на такое время, которое позволило перенести его память на новый аппарат.

Вот и сейчас нашему герою нужен был толмач, который смог бы объяснить не знающим ни слова по-русски немцам, какие у клиента требования к приобретаемому гаджету (слово это попадалось Прохорову в рекламе, и он знал, что так обозначают всякую электронную хрень). Требования у Славы были простые – длительность зарядки, минимальные функции, связанные только с чтением, но он знал, что именно это всю ситуацию и усложняет. Все привыкли, что покупают обычно новое и максимально навороченное, и объяснить, что ничего этого тебе не надо, при не самом лучшем английском нашего героя, было почти невозможно.

Такси, наконец, свернуло в нужную улицу, Прохоров ткнул в нужный магазин пальцем.

– Хна… – сказал он по-английски.

Водила понял и остановился.

Слава Богу, Василий здесь ещё работал, потому что он стоял на пороге магазинчика и курил.

3

– К нам, Вячеслав Степанович? – улыбнулся он.

Вообще-то, в их антикварном мире почему-то стойко держалась традиция обращаться друг к другу на «ты» и по имени. Только конченый «ботаник» или реально интеллигентный человек, типа Володи, употребляли другие формы и формулы. Но здесь в Берлине был другой случай.

И дело не в географии, мол, тут у немцев другие традиции, а Вася никогда в России не работал, приехал сюда в Германию пацаном и в наших обычаях был не осведомлен. Просто много лет назад, когда он только познакомились, Прохоров, сам того не желая, спас Василия от серьезного залёта. Бывает такое в практике любого магазина, что при написании (а последнее время чаще в напечатывании) ценника теряется один ноль и вещь дешевеет до десяти процентов. Кто в этом виноват – владелец магазина, продавец или некто третий, кто писал (печатал) бирку – обычно выяснить не удается. Но если торгует сам хозяин (или хотя бы присутствует при этом), то ошибка исправляется быстро, к явному неудовольствию потенциального покупателя, конечно. А вот если такую сделку совершает неопытный продавец, то дальнейшая судьба его зависит от степени злобности владельца магазина и его отношения к своему персоналу. Нормальный человек прощает всё, хотя и сильно ругается, обычный персонаж требует выплаты разницы в рассрочку (предварительно дав большую скидку), какая-нибудь гадина выставляет полный счет и времени на собирание денег дает один день.

Видимо, такая вот гадина и стояла в то время за спиной Василия, потому что когда Прохоров сказал, что продаваемый какому-то американцу предмет (Слава уже не помнил, что это было, только не книга, скорее живопись) не может стоить так мало, продавец после звонка хозяину, игнорируя злобный взгляд несостоявшегося покупателя, рассыпался в благодарностях. И не забыл теперь вот уже пятнадцать лет тот случай, величает по имени-отчеству и вообще… Как помнилось Прохорову, разница в ценнике была немалая – тысяч в сорок марок.

– И к вам тоже… – пришлось сказать Славе.

Было бы сущим хамством обратиться с просьбой к Васе, даже не попытавшись что-то у него купить.

И он купил, причём два предмета. Один – просто курьёзный и никогда раньше не виданный. Представьте себе сравнительно толстую, сантиметра два в верхней части, деревянную трость, просто голую, без всяких украшений и инкрустаций, с загибающейся ручкой, чтобы было удобно на неё опираться. Но если нажать на маленькую кнопку под кривой ручкой, а затем эту самую ручку чуть повернуть, то прямая палка отстегивалась, а на том месте, где она была, возникал тонкий и острый стилет или кинжал. В названии таких предметов Прохоров разбирался слабо, но хорошо понимал, что на самолете с ним теперь не пролетишь, да и на вокзале могут что-то заподозрить, однако купил всё-таки.

По двум причинам, как ему казалось. Во-первых, никуда ни лететь, ни ехать он пока не собирался. Во-вторых, вещь необычная, таких он прежде не встречал, да и дёшево. Василий отдал за сто пятьдесят евро, а Слава хорошо понимал, что если когда-то окажется в Москве, то легко и понятно, у кого получит минимум тысячу долларов. Один к пяти – это немало, Маркс, что ли, говорил, что капиталист за такой процент продаст родную мать, только какой из Прохорова капиталист?

Была ещё третья причина, о которой наш герой старался не думать и всячески гнал её от себя. После своего визита к «американским родственникам» он как-то сдал, ходить ему становилось всё труднее, прогулки, которые он так любил всю жизнь, становились всё короче. Видно вынули восемь наследников и иже с ними что-то важное из его внутреннего устройства, как-то надломилась (или вот-вот надломится) его психика, и станет он уже настоящим стариком. А тут трость, не палка стариковская с прямой ручкой, а нечто для моционов джентльмена… Да ещё приятно в руку легла и как-то позвала пройтись по бульварам. Нет, бульвары это, конечно, в Париже и в Москве, а здесь Кудам, с полосой деревьев между двумя рядами асфальта, но это ведь ничего не меняет, правда?

Второй предмет был ещё забавней. Почти автоматически Прохоров протянул руку и пересмотрел нетолстую пачку книг, лежащую на прилавке. Магазин, как уже сказано было выше, книгами не торговал, специализировался на живописи и мебели. Но, видимо, где-то на адресе был приобретён шкаф или письменный стол, а в их глубине обнаружилось несколько книг – не выбрасывать же?

Но и звать знакомого книжника на подобный хлам неудобно, потому что поблизости таких магазинов не было, значит надо специально приглашать, а это, в свою очередь, значит, что, если ничего не будет куплено, он с тебя имеет «гут», то есть ты ему должен услугу. Ну и зачем всё это, раз и так понятно, что говорить тут не о чем?

Но это кому как…

Потому что Слава в середине пачки обнаружил тонкую книжицу и с некоторым трудом из-за витиеватого шрифта, но прочитал имя автора – Америго Веспуччи. И слово в названии одно разобрал, хотя латинского не знал – «navigationes».

А еще год 1507.

Прохоров приоткрыл последнюю крышку, отметив про себя, что переплёт цельнокожаный и хорошего качества, и посмотрел цену – 100 евро.

– Репринт… – извиняясь, развёл руками возникший из-за его спины Вася. – Начало двадцатого века… Наверное, к 400-летию издали…

Вот тут возникла у Славы одна, казалось бы, трудная, но на самом деле для профессионала легко разрешимая морально-нравственная проблема. Он-то прекрасно видел, что перед ним не репринт, а оригинал. Бумага явно тряпичная, а такую делали или очень давно или для очень малотиражных библиофильских книг начала двадцатого века. Цельнокожаный переплёт тоже что-то значил – какой идиот будет тратиться, чтобы одеть обычный репринт в дорогую одежду. То, что такой репринт существовал, Прохоров помнил по единственному случаю в своей жизни. Много лет назад он в какой-то куче купил и такую вот брошюрку. И обрадовался, решив, что держит Бога за бороду, потому что в доступных каталогах нашлось только одно предложение: четвертое немецкое издание стояло за 19 000 фунтов. А на титуле того, что он держал тогда в руках, никаких упоминаний о новом издании не было, да и год был на четыре или пять лет раньше каталожного.

Кто тогда, а было это почти сорок лет назад, объяснил Славе разницу между веленевой бумагой и тряпичной, он уже не помнил, но с тех пор точно знал, что в шестнадцатом веке первый вариант не использовался – просто ещё не умели делать. Однако тут было совсем другое дело, даже если тряпичная бумага была специально изготовлена для этого издания (а с чего бы, ведь не десятиэкземплярная часть тиража какого-нибудь Аполлинера с гравюрами Пикассо), то всё равно – шрифты плясали, как и положено для такого раннего периода, и кустоды были неполными – всё указывало на то, что перед нами оригинал.

А морально-нравственная проблема решалась в их мире очень просто. Если ошибка в цене была следствием технической накладки, как в случае с недостающим нулем, или если марка на фарфоре заляпана грязью, а вещь только что куплена, и хозяин её помыть не успел – ты обязан был поставить его об этом в известность и выслушать реальную цену. А вот если ошибка проистекала от незнания – например того, что клеймо «SW», почему-то не упомянутое в книге Постниковой-Лосевой, принадлежит одному из мастеров Фаберже Стефану Вякеве или что Сирин – это псевдоним Набокова, то это уже проблемы продавца. Читай, учись, запоминай…

Поэтому Прохоров без всякого сомнения и малейшего зазрения достал ещё сто евро и расплатился.

Приобретение же ридера при Васиной помощи прошло быстро и хорошо: куплено было именно то, что хотел Слава, за осмысленные деньги, и он, помахивая тросточкой, отправился, наконец, домой, читать книгу зятя.

4

«Если бы кто-нибудь из стоящих на набережной Генуэзского порта 19 октября 1913 года обратил внимание на семью из четырёх человек (мистически настроенный читатель задумался бы над датой и заулыбался бы сочетанию «семь из четырёх», но мы, поскольку совсем не мистики, этого делать не будем), то заметил бы в их поведении нечто не очень привычное.

Во-первых, семью эту никто не провожал, что навевало мысль об эмиграции, когда все остальные родственники уже уехали и проводить-то некому.

Но для такого навевания, и это во-вторых, оказывалось, что у семейства слишком мало багажа. Конечно, вполне возможно, что основные тюки, баулы и чемоданы были загружены на судно раньше, тем более что пассажиры наши проследовали в каюты (именно так, семья заняла две каюты, а не одну, что для такого состава вполне и даже с лихвой хватило бы, и это было в-третьих) первого класса.

Но тогда возникала другая проблема – для такого варианта багажа оказывалось слишком много. Три больших саквояжа плюс две небольших сумки с помощью двух стюардов были быстро и почти аккуратно подняты на борт. Но ведь это означало, что никакой предварительной погрузки багажа не было. Вряд ли очаровательная мадам, слегка перешедшая тридцатилетний рубеж, явная жена отца семейства и мать двоих не менее очаровательных детей, в последний момент вспомнила, что забыла ещё восемнадцать платьев и пятьдесят две пары туфель…

Четвертой странностью был сам корабль, на котором обратившие на себя внимание пассажиры собирались отправиться в плавание. Построенный в 1883 году стодвадцатифутовый трехмачтовый пароход «Duca de Galiera», берущий на борт девяносто восемь пассажиров первого класса, сто восемь второго и семьсот восемьдесят четыре третьего, когда-то был кораблем, ну если не экстра, то уж, несомненно, первого класса.

Однако, похоже, лучшие времена его довольно давно миновали. Тридцать лет нещадной эксплуатации, плюс многократная штормовая Атлантика, а ходил корабль все эти годы из Европы в Южную Америку, сделали его почти убогой посудиной, сохранявшей, правда, кое-где былой лоск (карнизы для гардин над иллюминаторами были, например, в каютах первого класса до сих пор позолоченными), но в основном его давно утратившим.

Просто не по чину для такой приличной публики, которая привлекла наше внимание…

В-пятых, конечно, маршрут, хотя возможно, именно он нам всё и объяснит.

Выйдя из Генуи, судно должно было проследовать через Барселону в Лас-Пальмас, потом длинный переход через Аккру до Кейптауна. Здесь стоянка на пару дней, а оттуда в Бомбей, затем в Джакарту, а потом Мельбурн. Казалось бы всё, куда уж дальше, впереди только Америка, но до неё, памятуя о круглости земли, из Европы удобней было бы плыть в противоположную сторону.

Однако и тут, в Австралии, наш неугомонный пароход не разворачивался, чтобы проследовать домой, а тащился ещё дальше и, наконец, добирался до забытого Богом порта Окленд в Новой Зеландии, который, оказывается, и был конечной точкой его маршрута.

И если бы кто-то мог заглянуть через плечо помощника капитана, который распоряжался посадкой, и посмотреть в билеты наших путешественников, то мог бы с изумлением обнаружить, что направлялись они именно туда, где неизвестно было вообще, «поют ли птицы и растут ли деревья».

Шестая, хотя не так заметная снаружи, странность нашего и так уже достаточно странного семейства, было содержимое их багажа. Там среди довольно большого количества всякой (в основном летней) одежды для родителей и детей, плюс косметики, заколок, зубных щёток и прочих предметов гигиены, можно было обнаружить, как минимум два изданных знаменитой в своем деле фирмой Бёрлиц, учебника английского языка… для русских…

И вот тут-то недоумения, которые уже успели у нас возникнуть, сменяются одним конкретным вопросом:

А что делать в Новой Зеландии явно небедной русской семье?

Да, в это время туда направлялся поток иммигрантов, которых с охотой принимали местные власти. Но ехали-то на этот (возможно самый отдаленный) клочок земли в основном две категории населения: землепашцы (особенно приветствовались властями этой английской колонии) и проходимцы, в надежде поживиться плодами золотой лихорадки, совсем недавно посетившей эту страну, но уже несколько лет, как закончившейся в связи с почти полным исчерпанием предмета лихорадочного вожделения.

Ни к той, ни к другой категории наше семейство явно не относилось.

Тогда зачем?

Возможно, что-то прояснит диалог, который можно было бы подслушать, если неотступно и внимательно следовать за главой семейства. В какой-то момент на одной из палуб парохода его поймал некий русский, который, услышав родную речь, а отец семейства только что обсудил с супругой планы и воспитательные программы для детей на ближайший день, решил, что раз русские, значит, свои, а раз свои – какие могут быть церемонии?

Он, видимо, ощущая себя опытным путешественником (трущобы Калькутты, притоны Шанхая, забегаловки Марселя) подошёл к нашему герою и, почти не поздоровавшись и уж точно не представившись, спросил:

– В Австралию или Индию изволите следовать?

– В Новую Зеландию… – вежливо, но с явным неудовольствием по поводу непрошенного вмешательства ответил отец семейства.

Визитёр посмотрел с недоумением. Он явно собирался продать свои знания (уверен, судя по человеческому типу персонажа, весьма поверхностные и недостаточные) тех далёких краев и навязаться богатым русским в качестве чичероне.

Но, похоже, так далеко его знания далеких стран не распространялись. Однако своих попыток он не оставил, а придумал новый вопрос или, как ему казалось, зашёл с другой стороны:

– А почему ж не в Австралию?

Отец семейства, вообще-то довольно мизантропически настроенный человек, вдруг перестал злиться на нудного кандидата в приживалы. Ему внезапно стало смешно и он, хотя только что собирался уйти, спросил:

– А почему в Австралию?

– Ну, там русских много… – удивлённо ответил новоявленный кандидат в гиды и попутчики.

– Вот поэтому… – слегка усмехнулся наш герой (а скрывать не будем, именно этому человеку и посвящена наша книга) и повернулся, чтобы уйти, и даже пару шагов сделал, когда в спину его догнал новый вопрос:

– Вы так не любите русских? – неприязненно, то ли от большой любви к соотечественникам, то ли от осознания, что добыча, медленно, но верно уплывает, спросил бывалый путешественник.

– Скорее, они меня… – ответил отец семейства, на этот раз ставя уже окончательную точку в разговоре…»

5

Тросточка в руках, ридер во внутреннем кармане куртки, на языке ругань, а в голове сумбур – в таком состоянии Прохоров после прочтения первой главы романа двинулся из гостиницы куда-нибудь подальше.

Но если тросточка (смотри третью главу нашего сочинения) и ридер понятны, то ругань, сумбур и направление движения нужно всё же объяснить. И сильные выражения, и хаос в голове были вызваны фактически одним предметом просто с разных сторон – только что прочитанной главой. Но если сумбур касался содержания её, то ругань – немецких, а так же всех прочих европейских гостиниц.

Потому что, как обнаружил сегодня Слава, заведения эти не были приспособлены для такого простого занятия, как чтение.

Для сна – да, для смотрения телевизора – пожалуйста, даже для секса – всё в порядке. Но попробуйте хоть сколько-нибудь долго почитать, сидя в кресле и вывернувшись так, чтобы на страницу книги падал свет торшера. Почему вывернуться? Потому что и торшер, и кресло – тяжёлые, двигать их трудно и громко, а расположены они так, что свет на странице нужно именно ловить, как в том анекдоте, где пара, пришедшая к врачу-сексологу, жалуется на то, что у них ничего не получается. Врач расспрашивает их о том, как у них всё происходит, а потом, чтобы разобраться, просит показать сам процесс и подготовку к нему. И тут парочка заплетается в какую-то настолько заковыристую позу, что все «Кама сутры» мира на всех полках магазинов и спален аннигилируют от зависти. Обалдевший врач спрашивает:

– А почему именно в такой позе?

На что получает вполне резонный ответ:

– Мы долго искали и нашли единственный вариант, при котором мы оба можем во время этого занятия смотреть телевизор…

Вот и здесь, в добропорядочном отеле, сидя в кресле, свет надо ловить, как этой замечательной паре, что без телевизора никак, а от такого положения очень быстро устаёт спина и отваливаются ноги.

– Сиди на стуле… – скажете вы.

И опять будете неправы. Потому что стул стоит у стола, на правую сторону которого светит маленькая настольная лампа на коротком шнуре, на левую – всё тот же торшер, а на середину – ничего.

– Подвинь стул к тому или другому.

А вот фигушки вам – тумбы стола расположены так, что близко к краям придвинуться нет никакой возможности, а если не близко, а посредине – свет не добивает.

– Включи люстру…

А нет её, только в коридоре, но сидеть в коридоре, впрочем, как и в туалете, где тоже светло, как-то западло. Чувствуешь себя даже не пассажиром на вокзале, которого вот-вот погонит проходящая мимо уборщица, а просто кучкой мусора на пыльном асфальте.

– Ну а всё-таки туалет? Любимое место отдыха читающих россиян…

Ну да, десять минут, ну двадцать, но куда больше? Да и одно дело – читать, потому что сидишь на горшке. А совсем другое сидеть на горшке, потому что хочется почитать… Как-то одно – правильно, а другое – нет…

– Хорошо, но почему тогда не лечь на постель и не читать лёжа? – скажет очередной умник. – Там же есть ночники с двух сторон, если постель двуспальная, или два у разных кроватей…

Но тогда поза для чтения – в основном – на животе или на спине. А если конструкция твоего малость не нового тела такова, что лежать ты можешь только на боку, да и то не очень долго. Ты и спишь так: двадцать минут на левом, двадцать минут на правом, а дальше всё то же самое много раз. А когда лежишь на боку, то свет падает либо на обложку книги, либо тебе на спину, только никак не на текст. Да и о том свете слова доброго сказать никак нельзя – экономные немцы вкручивают во все патроны номера лампочки ватт по двадцать. Разглядеть, где у тебя рука, где нога можно, но вот детали помельче различаешь с трудом.

– Стоп… Так у тебя же ридер, зачем тебе вообще свет?

А ты пробовал читать на ридере в полной темноте? Через сколько минут начинают слезиться глаза? Вот то-то…

А если ещё и машинка эта для тебя внове и пальцы ещё не привыкли, что вот тут кнопка «Следующая страница», попадают то на «Закрыть», то на «Список закачанного». И ты встаёшь, идёшь в коридор и, матерясь, вспоминаешь инструкцию, куда и при каких случаях надо тыкать. А вспоминаешь потому, что саму бумажку ты выбросил ещё по дороге, потому что аппарат с коробкой не входил в карман куртки и ты швырнул её в первую попавшуюся урну. Вместе с инструкцией, которая показалась тебе элементарной, как газета «Правда» при большевиках.

В общем, Слава продержался в гостинице только одну главу, а потом выскочил на улицу, искать, «где оскорбленному есть чувству уголок». Этим и объясняется то, что он не имел ни малейшего представления, куда идёт, просто двинулся в сторону вокзала с экзотически названием «ЗОО», который для Прохорова олицетворял самый центр Берлина.

На перекрёстке попался ему давешний «ботаник» из ресторана, где Слава обедал полтора часа назад. Длинный очкарик стоял под светофором и, держа в руках карту и указывая самому себе направление руками, пытался понять, где у него север, а где юг, где восток с западом и куда ему вообще идти. Стоял он, видимо, так не пять минут, потому что было в его позе что-то обречённое, пока Прохоров шел, помавания рукой повторились раза два, но ни к чему не привели, понять что-то в проклятой схеме «ботанику», похоже, было не дано.

Слава даже хотел остановиться и помочь несчастному, но потом сообразил, что знания местного, как, впрочем, и английского языка, да и топографии столицы Германии ему скорей всего не хватит для такой помощи.

Поэтому он просто прошествовал мимо, ободряюще улыбнувшись «студенту» (так он окрестил для себя «ботана»). Но тот, похоже, ничего не заметил, то ли по близорукости, то ли по наступающей темноте, то ли по причине сверхзанятости и продолжал растерянно смотреть по сторонам, изучая географию, которую вообще-то должен был бы знать просто потому, что подобные ему персонажи всегда все науки знают и всякую чушь из них помнят.

А Прохоров прошел мимо, почти тут же, забыв о «студенте»…

6

Наше обещание в начале прошлой главы объяснить три вещи: ругань, сумбур и маршрут – оказалось выполнено только на две трети. Ругань понятно, маршрут – куда глаза глядят, нужно теперь поговорить и о сумбуре.

Бешенство, вызванное гостиничным номером, после встречи с «ботаном» у Славы почти прошло, и он решил, что в состоянии теперь спокойно (более-менее, конечно) заняться анализом – а что его так напрягло и смутило в романе зятя.

Он сел на скамейку, поставил трость между ног, оказывается, это очень удобно, уставился в какую-то невидимую точку и начал раскладывать свои ощущения по полочкам.

Во-первых, конечно, перевод.

(Должен признаться, что, вставляя в нашу писанину главу из сочинения Владимира Горностаева, мы её отредактировали и исправили множество скорее грамматических, чем стилистических ошибок переводчика, чтобы читать было непротивно и даже можно было получать удовольствие, что при знакомстве с самим оригиналом было бы весьма непросто).

Джон явно пользовался помощью компьютера, получая сразу подстрочник. Против такого использования Прохоров ничего не имел, но по пятиминутном размышлении сформулировал два условия, которые были, с его точки зрения просто необходимы при таком способе работы.

Как минимум, необходимо было отличное знание языка, чтобы верно свести все эти прилагательные, причастия и существительные и поставить их в правильные отношения, не запутавшись в окончаниях. А второе необходимое условие – внимательность и трудолюбие. Потому что при миллионе описанных выше промахов компьютерного переводчика нужно иметь чертовскую наблюдательность, чтобы заметить их все, и ангельское терпение, чтобы исправить.

И с этой задачей Джон не справился, поэтому Прохоров периодически спотыкался о «был содержание их Багаж» или «пароход шёл все эти годы, от Европы до Южной Америки».

Ещё одной важной особенностью Володиного текста был его своеобразный, несколько витиеватый, но вполне и даже с удовольствием читаемый стиль. И тут, как ни странно, у Джона получилось лучше. Те страницы, что прочитал наш герой, довольно сильно отличались от книг других авторов, и Прохоров (мы не можем, правда, сказать, что эксперт в этой области) готов был поклясться, что ничего подобного раньше не встречал.

И это пока всё, что касалось самого произведения, самого текста. Остальной душевный разброд, как понял наш герой после внимательного анализа собственных ощущений, касался уже не самих слов и предложений, а его ожиданий.

Во-первых, в нём сейчас, по прочтении первой главы, боролись два чувства.

С одной стороны, ему хотелось проглотить всю книгу разом, чтобы узнать, как всё было. Как Володя объяснил в романе то, что с ними со всеми произошло? Как они устроились в своей новой жизни? Как прижились? Нашла ли себе там место Маринка? Как дети вписались в чужой мир? Как удалось самому Володе устроить кафедру славистики в том уголке мира, где о существовании славян знали из местного населения человек двадцать от силы – сто?

И, может быть, самое главное, что искал в книге Прохоров: как зять написал и написал ли вообще о Надежде? Несколько поутихшая в момент появления Надин боль от потери любимой женщины, в Берлине вернулась снова и мучила Славу, сильнее, чем раньше. И здесь, читая, он хотел, как ни странно, этой какой-то даже блаженной болью насладиться, и важно было, что перед ним уже не его воспоминания, а взгляд постороннего и, несомненно, умеющего держать в руках перо (конечно, правильно попадать по нужным клавишам) человека.

И значит, новая информация о предмете любви и боли.

И эти два фактора: желание узнать о них и о ней – несомненно, говорили в пользу «глотания» книги. Слава уже прикидывал, где он может опуститься, в какой угол забиться, чтобы никто не мешал?

Какое-нибудь кафе? Вряд ли найдётся такое, что работает всю ночь, здесь вам не Москва. Вестибюль гостиницы? Могут вызвать полицию, потому что для добропорядочных немцев представить себе, что человек, имея номер для житья, несколько ночных часов читает, сидя в холле – это нонсенс.

Может быть, вокзал?

Но к этим размышлениям добавлялось одно существенное возражение против «глотания». Получив это довольно большое сочинение, Прохоров тайно возрадовался. Потому что это означало при медленном чтении несколько занятых вечеров. И не один или два, а неделю, а если удастся растянуть, то и дней десять не пустых часов перед почти бессонной ночью, не бессмысленную сто сорок седьмую прогулку по улицам Берлина, не тупое сидение перед телевизором или компом, а вполне имеющее толк и даже весьма приятное занятие.

И не очень волновало Славу, что, рассуждая и предвкушая таким образом, он тем самым уподобляет себя тому самому советскому человеку, которого он так не любил и на которого, надеялся, походил очень немного. Потому что тот человек не жил (ну, не было у него такой возможности при большевиках), а читал о жизни (а почитать что-то о том, как живут люди, трудно, но можно всё-таки было достать). И тот персонаж жадно глотал истории о том, как кто-то любит, кто-то борется, кто-то надеется и отчаивается…

Чем и собирался заняться Прохоров в ближайшее время, если выберет вариант медленного вкушения.

Хотя из этой дилеммы наш герой нашёл выход быстро: что ему мешает сначала проглотить, а потом вкушать? Тем более что непростая Володина манера письма давала возможность поплавать не только в фактах, но и в стиле.

Слава, уже слегка подзамёрзший (октябрь все-таки, хоть и самое начало), встал со скамейки и двинулся к ближайшему кафе, огни которого светились неподалеку. Решение было такое: сидеть до закрытия, посмотрев предварительно на входе время окончания работы, а то ведь немцы могли и терпеливо, но, проклиная в душе, ждать его ухода. А потом, когда заведение закроется, искать себе нового прибежища – идея с вокзалом, например, показалась нашему герою вполне осмысленной.

Единственной нерешённой проблемой в такой ситуации оказывалась одна: что заказать?

Спиртное Слава не пил уже давно, да и какой смысл портить один кайф (от чтения) другим (от градусов)? Кофе на ночь – для него вообще безумие – не уснёшь по меньшей мере до семи, а он понимал, что текста ему хватит часов до четырёх, и что делать три оставшихся часа? Чай в последнее время производил на него то же самое воздействие, что кофе, соки и компоты, – не принимал желудок. Но и сидеть весь вечер в кафе, ничего не заказав, он себе позволить не мог.

Самым нормальным для него в такое время было бы выпить стакан молока, но заказывать в ресторане такой напиток безо всего (утром к яичнице и сосискам ещё можно) Прохоров считал неприличным. Все равно, что зайти в кафе при детском центре и попросить себе стакан портвейна.

Но и эту сложность удалось преодолеть: Слава решил заказать какао (совершенно не подумав о том, что оно вот уже двести лет используется не только в качестве подкрепляющего, но и тонизирующего) и погрузиться в вожделенное чтение..

7

«Однако, кажется, настала пора «разоблачить Изиду», по выспреннему выражению, «сорвать маски» и открыть, кто же были эти путешественники, о которых мы столько говорили и недоумевали в первой главе. И пусть это признание зачтётся нам, как добровольное.

Придется рассказать, что человек этот, отец семейства – я, автор книги, которая сейчас перед вами, Владимир Горностаев, жену мою зовут Марина, а детей – Андрей и Анечка. И на этом знакомство с членами моей семьи, как кажется, можно закончить…

Я бы и этого писать не стал, никому не интересна, что вполне закономерно, моя личная жизнь, но, поскольку пытаюсь сочинить роман о том, как люди разных цивилизаций ищут и находят что-то общее:

как вживаются в непривычные условия люди с далёкого севера на не менее отдаленном юге,

как находят себя славяне в англосаксонской культуре, да ещё и прилично разбавленной к этому времени местной, маорийской,

как выживают изнеженные, городские жители в практически деревенской жизни,

как люди одного времени пытаются найти себя в другом,

– то без представления главных героев обойтись не получится, поэтому ещё несколько слов о нас.

Все мы четверо из России, я по профессии филолог, точнее историк литературы. Волею совершенно невероятного случая (подробности в одной из следующих глав) мы оказались в Москве середины тысяча девятьсот тринадцатого года. И зная о том, что произойдет вскоре (война, революция, большевики) приняли решение отправиться как можно дальше от уже взрывоопасной к тому времени Европы, но при этом место должно было быть (у нас всё-таки двое детей, которым мы должны были обеспечить нормальное воспитание и образование) максимально цивилизованным. Таким образом, отпали вся Африка, Азия (ни о каких мало-мальски культурных азиатских странах в тот момент никто ещё даже не помышлял) и Латинская Америка.

Остались всего две точки, если огромные и не очень огромные страны можно назвать точками – Америка и Австралия. Но тут кто-то в разговоре упомянул Новую Зеландию, и это всё решило. Америка не подходила нам, как одно из мест, где к тому времени уже существовала обильная русская эмиграция, а, хотя я пока не успел об этом написать, нежелание общаться с большой частью наших соплеменников во многом двигало нас к «перемене мест».

Австралия в свою очередь также пугала населением: представление о том, что тебя окружают почти исключительно потомки каторжников и иных не менее приятных представителей уголовного мира, никакого энтузиазма в нас не вызывало.

Поэтому идея с Новой Зеландией показалась решающей все проблемы. В одной из книг, посвященных этой стране, я прочитал, что за семнадцать лет на рубеже девятнадцатого и двадцатого века там подали прошение об английском подданстве всего сто тридцать девять русских. И это, как легко понять, вычеркнуло Америку из списка предполагаемых мест нашей передислокации.

Нет, понятно, что в США есть не только Нью-Йорк, но и какой-нибудь Спрингфилд, штат Огайо, где, скорее всего, о русских никто в то время даже не слышал, но ведь ничего не мешает предположить, что именно там обосновалось какое-нибудь существо, подобное тому, что описано в первой главе нашего сочинения. Как избавиться от общения с таким «чичероне», если на много миль вокруг вы и он единственные соплеменники? Конечно, с подобной ситуацией можно столкнуться и в Новой Зеландии, но где выше шанс встречи с медведем – в лесу под Москвой или в зоопарке?

И сравнение с Австралией по злободневному для нас поводу было в пользу Новой Зеландии. Туда никогда не ссылали преступников, все жители этих островов, кроме аборигенов, приехали на острова сами и были добропорядочными бюргерами (если так можно назвать представителей английского среднего класса, но уж больно подходит это слово для описания тех персонажей, что мы имели возможность вскоре созерцать – крупные, краснолицые мужчины с трубками в зубах и в неизменных шляпах) или их потомками. Да, знали мы и о «золотой лихорадке», охватившей эту страну недавно, знали, что туда хлынули всевозможные авантюристы со всего мира. Но из тех же книг, а прочесть (и еще больше проглядеть) их пришлось немало ещё до отъезда, мы также знали, что болезнь эта фактически побеждена. Причем хиной для неё послужило то, что (как часто в жизни бывает) её и породило. А именно само золото, точнее его отсутствие, оно просто кончилось, и поток «чичероне» развернул свое движение в противоположную сторону, искать ещё «не излечённых» от этой болезни земель. Понятно, что кто-то из них остался и на месте, но малосимпатичные люди есть везде, не повод же это для того, чтобы затвориться в скиту или спрятать себя навечно в таёжной заимке.

Наверное, в жизни всё-таки в подобной ситуации и при решении похожей проблемы важнее частота феномена, чем простое его наличие.

Конечно, внимательное чтение дало и некоторые отрицательные сведения об этой стране. Мне, например, не пришлось по вкусу, что в Веллингтоне каждый месяц происходят несильные, но землетрясения.

Да и кому это понравится?

Только, кто сказал, что мы непременно должны жить в столице? Надо просто выбрать крупный город, находящийся не в столь сейсмически опасной зоне. Решать мы собирались на месте, и, исходя из прочитанного, колебались между Оклендом и Крайстчерчем.

Хуже оказалось другое: в одной из книг попалась фраза – «потребление пшеничного хлеба на душу населения такое-то (а никакого другого жители Новой Зеландии не едят)». Вот тут я по-настоящему расстроился, потому что очень люблю именно ржаной хлеб.

Но с другой стороны – надо же чем-то жертвовать? Идеальных ситуаций не существует, а если бы существовали и были достижимы, мы бы давно выродились и вымерли. Должно же быть и на этой сверкающей картине хотя бы одно тёмное пятно…

Потому что во всём остальном, если судить по книгам, Новая Зеландия представала, как страна, в которой всем, скажем так, не хорошо, а лучше всех в сегодняшнем мире. Первое на белом свете всеобщее избирательное право, включая женщин и аборигенов, первое в мире обязательное начальное образование, а также пенсионное обеспечение поголовно для всех жителей, четыре университета и двести газет и журналов.

Ну, последнее меня несколько напрягло, зачем населению чуть меньше миллиона столько газет? «Уж лучше на погост, – чем в гнойный лазарет чесателей корост, читателей газет!»

– Но зато погода прекрасная, – утешал я себя – на Северном острове среднегодовая температура плюс восемнадцать, да ещё и вечный бриз, который не даёт жаре душить вас.

В общем, все книги, которые я прочел, представляли Новую Зеландию как настоящий земной рай, поэтому, сходя на берег, я имел отвратительное настроение и самые дурные предчувствия».

Слава дочитал до этого места, поднял голову, чтобы обдумать прочитанное и размять затёкшую шею и увидел прямо напротив себя «ботана», «студента», в общем, того самого персонажа, который за последние часы уже дважды встречался ему. Персонаж сидел неподалёку, пил молоко (молочный коктейль?) и посматривал на него.

8

Это уже становилось интересным…

Слава родился, вырос и жил в стране, в которой, чтобы выжить, особенно с профессией, запрещённой в течение большого куска его жизни, нужно было постоянно сканировать окружающее на предмет опасности. А когда опасность от ментов миновала и объявили всеобщую свободу, жизненно необходимым сканирование осталось, только теперь смотреть надо было не ментов, а бандитов. Потом бандиты почти все исчезли, которые ушли в депутаты, которые легли на кладбища, которые подались в менты или под ментов, но старая привычка была всё ещё в большом спросе – только теперь бдеть приходилось и тех, и других, да и не всегда получалось их различать. В общем, довольно большой, во всяком случае по протяжённости, опыт в деле сканирования окружающего пространства у Прохорова был.

И по этому опыту встретить незнакомого человека три раза подряд в течение пары часов ничего хорошего не сулило. Ну, кроме тупых вариантов замкнутого пространства – театр, вагон поезда, кабак, в который не пообедать заскочил, а сидишь отмечаешь чей-то день рождения.

Ни того, ни другого в наличии не имелось – кабаки (первый и третий случай) были разные, а перекрёсток можно считать замкнутым пространством разве что в какой-нибудь компьютерной игре, да и то очень древней.

По законам Славиной жизни, если ты несколько раз встретил человека вот так, неординарно, значит, человек этот с девяностопятипроцентной вероятностью имеет к тебе что-то. И хорошо, если дело. Скорей всего, тебя пасут, а вот кто и зачем – догадайся, мол, сама…

Прохоров ещё раз взглянул на «студента». Тот, почти не скрываясь, опять посмотрел на нашего героя, потом перевёл взгляд на стоявший на столе нетбук, опять уставился на Славу.

Что за притча?

Опасности от человека не исходило, не тот тип, да и кто и зачем мог Прохорова сегодня преследовать или искать? Никаких хвостов за ним не числилось, дела с Горохом он разрулил, человека для описания библиотеки нашел, грёбаный «бизнесмен» сам подтвердил, что никаких претензий к Славе не имеет.

Единственно, кого сегодня мог заинтересовать наш герой, так это каких-то бандюков, откуда-то прознавших про немалую сумму наличными, которая образовалась у него после продажи Володиного имущества. Потомки, получив огромный куш официального наследства и страшно боясь наличных, не взяли у него ничего, так что денег оказалось весьма немало.

Но ведь большая часть их лежат дома, в Москве, в надёжном месте. Слава взял с собой только пятьдесят тысяч, которые уже в большой степени истратил. Да и вёл себя аккуратно – нигде и никогда больше ста евро или долларов не светил – откуда кому-то знать, что у этого русского есть деньги?

Гайки с пятикаратником у него на пальце нет, ездит он на обычном такси, а не на двадцатиметровом лимузине, в купании девочек в ванной с шампанским замечен не был – зачем он кому-то?

Да и кто может быть таким идиотом, чтобы посчитать его, Славу, законченным идиотом и послать по его следу вот этого идиота? Мало того, что он всё время светится перед пасомым, так ещё и просто ничего не видит, что было хорошо заметно там, на перекрестке, с картой. Вот и сейчас «студент», несмотря на сильные очки, близоруко щурился, глядя на свой комп.

Что там у него интересного?

Надо бы взглянуть, потому что это могло бы всё объяснить.

Только как?

Самый простой вариант – отправиться в туалет, тем более что и время подоспело. На выходе из нужного помещения человек оказывался точно за спиной «студента», а уж тут увидеть монитор, если, конечно, он из предосторожности не закроет то, что там открыто, пара пустяков.

Можно попробовать оглянуться и по дороге туда, но это хуже, потому что придумать повод для такой оглядки довольно трудно, а вероятность попасться при подобном повороте и выдать себя в том, что наблюдатель «раскушен», крайне велика. Скорей всего, этот болван будет провожать нашего героя взглядом, чтобы увидеть, куда он собственно направляется, и такой поворот засечёт, даже если почти ничего не видит. Нет, смотреть будем только по выходе…

Прохоров встал, прикинул, что телефон и ридер лучше взять с собой, чтобы не попятили, но тащить их в руках глупо. Поэтому он потянул к себе куртку, из которой немедленно что-то выпало.

«Мата Хари ты хренова, Джеймс Бонд из Бердичева… – обругал себя Слава, наклоняясь под стол в поисках упавшего предмета. – Чем ты лучше этого «студента», который, чтобы уследить за тобою, должен всё время держаться за твой рукав? А ты даже тихо встать не можешь, чтобы просто сходить в туалет и просто посмотреть на обратном пути, что там разглядывает, с чем тебя сравнивает этот несчастный…»

«Может, он считает, что я на кого-то похож, – подумал затем Прохоров, возвращая во внутренний карман книгу Америго Веспуччи, которая благополучно забытая там так и лежала с утра. – Может быть, этот придурок думает, что я – Тосиро Мифуне и сейчас подойдет за автографом?»

Подобная странная идея пришла в голову нашему герою не просто так: его бывшая жена Варвара несколько раз говорила о сходстве Славы с этим великим японским актером. Если честно, на её мнение нашему герою было давно и глубоко наплевать, сам он ни секунды так не считал, но когда происходит нечто экстраординарное и совсем непонятое, мозг цепляется за любую, даже самую кривую идею.

Прохоров взял куртку, распихал всё по карманам. Глупо, конечно, одеваться, чтобы сходить в туалет, но ничего по этому поводу в голову не приходило. Он постоял минуту, задумавшись, потом перекинул куртку через руку – пусть все думают, что у него там что-то в сортире нужное, но для показа всем нежелательное. Может, у Славы геморрой, и он идёт вставить свечку?

Затем наш герой оглядел стол, надо было что-то оставить, чтобы официантка не подумала, что он сбежал, не заплатив и не вызвала полицию. Кожаный очешник его в этом смысле вполне удовлетворил, и он пошагал в сторону туалета.

«Студент» заволновался, но потом, взглянув на стол Славы и заметив на нем какой-то предмет, успокоился, а вот самому нашему герою пришлось вернуться почти от самых дверей нужного ему заведения.

Потому что в очешнике на столе он оставил и его содержимое, а именно очки, без которых он чётко не видел ничего ни на каком расстоянии. В наследство от той же бывшей жены, ему достались какие-то сложные окуляры, которые стоили уйму денег, но помогали не очень. Как ни просил Прохоров в тот раз Варвару оставить его в покое и не покупать ничего сложного и дорогого, она настояла на своём.

«Мой муж должен быть одет дорого и со вкусом…» – служило для неё единственным, но непоколебимым аргументом, и Слава, который до этого покупал очки в подземном переходе у метро «Арбатская», сдался и вот уже несколько лет мучился, но ничего другого носить не мог.

И без них соответственно на компе у «студента» он мог бы разглядеть только пару неясных пятен неопределённого цвета.

Прохоров открыл очешник, напялил очки, не в туалете же было их надевать, и вернулся на не пройденный до конца маршрут.

А когда, закончив все дела, шёл обратно, увидел на экране монитора то, что никак не ожидал увидеть – свою собственную фотографию.

9

Фотография была старая, сделанная когда-то ещё Варварой и размещённая нашим героем в «Живом Журнале», когда он давным-давно пытался вести там свою страничку. Снят он был в профиль, сидел в каком-то кафе, и даже куртка была та же самая. Но это всё не имело значения…

Значение имело то, что интуиция на этот раз не подвела, и это всё-таки к нему постучались…

Но и это – ерунда…

У оторопевшего от неожиданности Прохорова было несколько секунд – пока «студент» не обернулся, чтобы проверить, куда делся наш герой – чтобы подумать, что делать дальше.

Взять тяжёлый стул и хряпнуть по голове?

Не годится, потому что заметут в полицию, да и болван может быть ни в чем не виноват. Вдруг он просто хочет проконсультироваться и узнать, сколько стоит первый том из собрания сочинений Мельникова-Печёрского, изданного Вольфом? В ЖЖ же ясно и понятно, чем занимается хозяин странички, когда не пишет всякие умствования на страницах журнала.

Подойти и спросить: «Что надо?»

Не подходит…

Просто потому, что непонятно даже, на каком языке задавать вопрос. И как понимать ответ? Прохоров, кроме родного, владел прилично разговорным английским, но откуда следует, что «студент» тоже им владеет?

Ни откуда, а значит, тот запал, который необходим для атаки (а подойти и заговорить самому в данной ситуации и означало атаку) будет растрачен впустую. Да и хорошо будет выглядеть Слава, когда после «Чего надо?» и «What do you want?», что примерно означало то же самое, заткнётся и будет тупо смотреть на ничего не понявшего или, наоборот, что-то многословно объясняющего «студента».

Не заметить?

То есть сделать вид, что ничего не увидел?

Выиграть время на «подумать», посмотреть, как будут развиваться события, а они будут развиваться, не зря же «студент» искал его и нашёл.

Что ещё могла означать Славина фотография на мониторе, как не то, что оригинал сравнивали с портретом, чтобы убедиться в идентичности? Вряд ли олух, даже если он гей, влюбился в него по фото и положил жизнь, чтобы отыскать самого носителя потрясающей красоты и мужества…

Но не заметить тоже не получалось, уже просто по человеческим качествам нашего героя. Сердце его, измученное многолетней жизнью с Варварой и уже дважды отказавшее, могло не выдержать напряжения и в этот раз, а говорят, что третий инфаркт – это обычно каюк. А как можно без напряжения сидеть, уткнувшись носом даже в такое важное для тебя чтение, как Володина книга, и при этом зная, что напротив расположился человек, который положил немало сил и времени, чтобы найти тебя в чужом городе.

Зачем?

Неизвестно…

Но вряд ли за чем-то хорошим, потому что, если бы дело было чистое, то следовало бы, найдя Славу, просто подойти к нему и сказать: «Здравствуйте, Вячеслав Степанович» или «Hello, Slava…» Там, откуда «студент» взял о нём информацию, должны были бы знать, что Прохоров разговаривает только на двух языках.

Слава вообще не представлял, откуда болван взял сведения, чтобы найти его и как он это сделал. Сам себя он в такой ситуации – в гостинице в чужом городе, куда прилетел из другой страны, не готовясь и не планируя, почти случайно – вряд ли нашёл бы, хотя наш герой хорошо понимал, насколько слаб он в современных технологиях.

Надо было на что-то решаться, стоять у портьеры, которая заслоняла вход в сортир, становилось, мягко говоря, неудобно. Вроде ты размышляешь, не вернуться ли назад и не продолжить ли прерванный процесс.

Но никакого решения принять не получалось, ни один вариант дальнейшего поведения не годился, поэтому Слава уцепился за последний, как дающий хотя бы время на раздумья, и двинулся к своему столу.

Но когда он уже почти миновал «студента», вдруг услышал негромкий голос:

– Здравствуйте, Вячеслав Степанович… – и ещё раз уже вдогонку повторилось, – Hello, Slava…

Прохоров остановился, не спеша повернулся:

– Вы говорите по-русски?

– Как видите…

Вблизи «студент» уже не казался таким молодым, привычное сочетание долговязой фигуры и сильных очков свернуло память на стереотип «ботаника». А человеку было, как минимум, сорок, и был он почему-то не по-европейски смугл.

Или это так показалось в свете неярких бра на стенах?

– Садитесь, пожалуйста… – предложил «ботан».

Хотя какой он «ботан»?

Кисти рук у «студента» были широкими, мясистыми и явно выдавали знакомство, если не с грифом штанги, то уж с ломом или черенком лопаты точно. Взгляд из-под действительно толстых очков был спокойным и уверенным.

Как и голос…

Да, с этим «студентом» надо держать ухо востро.

– Поговорим? – предложил ещё раз бывший «ботан». – Всё-таки садитесь…

– У нас с вами неравное положение, – сказал Прохоров, усаживаясь за стол. – Вы знаете, кто я такой, а я – нет…

– Что вы будете? – спросил «студент», не отвечая на поставленный вопрос. – Ещё какао?

– А вы что пьёте? – поинтересовался Слава, взглянув на стакан с белым напитком, стоящий перед его визави.

То, что тот не ответил на прямой, хотя не заданный вопрос, нашему герою не понравилось.

Ну, ладно, посмотрим, что дальше будет…

– Горячее молоко… – ответил «студент» (с позволения читателей мы и дальше будем его изредка именовать так). – Вы тоже хотите?

«Ну вот, – подумал Прохоров с досадой, – у него хватило решимости заказать то, что он хочет, а у тебя нет…»

– Буду… – буркнул он. А потом добавил ворчливо, – так как вас величать?

– Одну минутку, – отозвался «студент». – Сейчас я вам всё объясню…

И тут же подозвал официанта, заказал ему ещё молока (Слава отчётливо услышал слово «милх», которое помнил со школы). Но тут «студент» добавил ещё что-то, указывая на бывший столик Прохорова. Официант кивнул, отправился туда и через несколько секунд положил перед Славой его очешник.

И тросточку…

– Всё, там больше ничего вашего не было, Вячеслав Степанович? – спросил «студент».

– Всё… – отозвался Прохоров.

Он никак не мог понять, нравится ему новый знакомец или не нравится. И это сильно раздражало нашего героя.

– Ну, а теперь можно представиться, – сказал «студент» – Только не смейтесь, пожалуйста, над сочетанием и не грохайтесь в обморок от фамилии, потому что меня зовут Федерико Горностаефф… Могу показать паспорт. И именно так, с двумя «ф» на конце…

10

– Как? – выдохнул наш герой.

Ожидал он чего угодно, только не этого.

– Да, Вячеслав Степанович, – развёл руками Федерико (теперь мы имеем право называть его по имени) – я внук Андрея Горностаева, он-то был с нормальной русской фамилией, а, значит, ваш праправнук…

– У Андрея не было детей… – как-то даже сконфуженно произнёс Прохоров, – Володя ничего об этом не писал… Даже точнее, – упрямо промямлил он, – писал, что детей не было…

– Догадываюсь… – почему-то жёстко сказал Горностаефф, – но он не знал о существовании его внучки, а моей матери… Если нужно, могу для вас изложить всю историю…

– Ну, попробуйте… – кивнул Слава, стараясь выиграть время.

По всему получалось, что перед ним, если, конечно, принять слова Федерико на веру…

– Моя бабушка была майорийкой, по имени Хуи, что для вас я знаю, звучит не совсем прилично, но это всего лишь новозеландская птичка такая, – начал праправнук, – Несмотря на подобное имя, она была с какими-то королевскими кровями, что не помешало деду скрывать и от Владимира, и от Марины, и от сестры факт их связи, возможно, что как раз из-за имени…

… а он слишком хорошо осведомлён в семейных отношениях Прохоровых-Горностаевых, чтобы оказаться просто аферистом…

– Как бы там ни было, – спокойно продолжал новонайденный праправнук, – от их связи родилась моя мама, а дед примерно в это время погиб на войне. Бабушка могла предъявить свои претензии его родственникам, получить от них какую-то помощь и поддержку, профессор Горностаев славился своими либеральными взглядами на расовые и прочие этнические проблемы, но она, возможно, боясь, что ребенка отнимут, или по другой какой причине предпочла ничего не открывать и даже уехала в Австралию вместе с моей матерью…

… или он очень умный и талантливый аферист. Вон как пропускает важные места – он не мог не знать, почему его мать не обратилась к Володе или Маринке, и это придаёт его истории особую достоверность, жулик бы придумал подробности, чтобы всё было гладко и без дыр…

– Там, в Австралии, она воспитала дочь, даже дала ей фамилию отца, только записали её вот так по-дурацки. Там же выдала дочь замуж за испанца, отсюда моё первое имя, от коего брака родился и я…

… похоже это – обделённый наследник. И тогда его появление в Германии и в жизни Славы было вполне закономерно, хотя и абсолютно непонятно одновременно. Закономерно, потому что к кому обращаться обиженному в такой ситуации, как не к главе рода?

– Предупреждая ваши вопросы, сразу скажу, что культ вашего внука в нашей семье процветал, что бы там у них с бабушкой ни случилось, она просто боготворила его и поэтому мы все…

… то есть новых наследников много?…

… – учили русский язык, да и здесь в Берлине я оказался именно поэтому… Отправить меня в советскую Россию даже бабушке в голову не пришло, а из цивилизованных мест Германия с её университетами казалась самым близким местом к родине Андрея Горностаева…

– То есть вы здесь постоянно живёте? – уточнил Прохоров.

– Да, вот уже больше двадцати лет… – кивнул Федерико, и по некоторому удивлению, мелькнувшему в его глазах, видно было, что он так и не понял важность вопроса и ответа.

Но тем самым сняв существенное недоумение Славы – какой смысл обращаться к нему, как к главе рода, если никто главенства этого не признаёт и с мнением патриарха не считается? А так понятно: заехал патриарх в город, где живут ошмётки рода – почему бы ему не накляузничать?

– Вы сказали «первое имя» – спросил Прохоров, потому что пока так и не придумал, как себя вести и даже на простой вопрос «Верить или не верить?» не ответил, – значит, есть и второе?

– Вирему… – с симпатичной улыбкой ответил Горностаефф. – Федерико Вирему Горностаефф. Первое имя в честь поэта Гарсиа Лорки, отец его очень любил и считал, что я на него даже похож. Правда, непонятно, как он это разглядел, когда я ещё в колыбельке ногами дрыгал. Сейчас-то ясно, что никакого сходства нет, вообще ничего общего… А второе – в честь Вирему Тамихана, маорийского просветителя и проповедника. Он когда-то придумал «Кингитанга», такое движение, чтобы маори имели не просто племенных вождей, но и одного общего короля и даже издавал по этому поводу целую газету… Бабушка была его дальней родственницей…

– Исходя из того, что вы о себе сказали, – тянул время Слава, – а именно, что бабушка имела королевские крови, и того, что сказано сейчас – что она родственница этого Хамитана…

– Тамихана… – поправил его Федерико.

– Можно заключить, – Прохоров кивнул, соглашаясь с исправлением, – что он сам и был первым королём…

– Ничуть не бывало… – рассмеялся праправнук, – маори в то время были дикарями и даже каннибалами, но непотизма и коррупции ещё в помине не было, это европейское нововведение, и первым королём стал совсем другой человек – Потатау Те Фероферо. А бабушка была просто из того же рода и следовательно родственница обоим…

– То есть тот, кто назначил короля, и сам король были из одного и того же племени? – удовлетворенно уточнил наш герой. – Всё-таки – коррупция и семейственность…

Его нимало не интересовало, кто был из какого племени. Но надо же поддержать разговор…

И потянуть время…

Чтобы прийти в себя…

И наметить линию поведения…

Горностаефф отрицательно покачал головой. Но так ничего и не сказал, глядя на прапрадеда.

– Так что вы от меня хотите? – наконец не выдержал тот. – Я, даже при всём моем желании не могу перераспределить наследство в вашу пользу… Деньги завещали Володя с Мариной, и я не буду вмешиваться в волю дочери и зятя…

Теперь уже в глазах Федерико появилось недоумение. Но надо отдать ему должное, дотумкал он очень быстро.

– Меня в этой ситуации совершенно не интересуют деньги… – он пожал плечами, – то есть, как любому нормальному человеку, они мне нужны, но о тех деньгах, наследстве профессора Горностаева, никто в нашей семье давно не думает, они не наши, их как бы нет вообще…

– Тогда – что? – продолжил атаку Прохоров. – Не искали же вы меня для того, чтобы радостно сказать: «Здравствуй, деда…»

– Нет… – честно признался Федерико.

– Тогда для чего?

– Я просто хотел, чтобы вы мне подтвердили одну мою гипотезу… – Горностаефф явно чего-то не договорил, но замолчал при этом.

– Какую? – в изнеможении почти закричал Слава.

– Вы для меня являетесь единственным доказательством того, что путешествия во времени существуют… – впервые за всё время разговора праправнук выглядел неуверенным. – И только вы можете это подтвердить или опровергнуть…

11

Прохоров откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на своего собеседника.

Вроде бы никаких признаков безумия нет, хотя Слава не считал себя специалистом в этой области. Но ни пены у рта, ни дикого взгляда, ни сбивчивой речи – всего того, что у лохов служит признаком сумасшествия, не наблюдалось.

Скорей, наоборот, до последней реплики наш герой считал своего визави гораздо более вменяемым, чем он сам. И именно поэтому так резанула его высказанная в этих последних репликах мысль.

Нет, проблема была не в том, что Прохоров не верил в путешествия во времени, зелёных человечков и вечный двигатель. Он прекрасно знал, что второе и третье – бред воспалённого сознания, тогда как первое как раз существует, и прямо перед ним и сидело живое доказательство того, что такие путешествия бывают.

Иначе откуда взялся месье Горностаефф? Если бы несколько месяцев назад Володя с Маринкой и детьми не эмигрировали в 1913 год и в Новую Зеландию, то никакого Федерико ибн как его там и в помине бы не было…

Расстройство Славино было вызвано именно этим – нелепостью и алогизмом ситуации.

Ему… Ему, Прохорову доказывать, что можно побывать и даже жить в разных временах… Такой умный, но не видит дыры в своих рассуждениях. Что наш герой и попытался сформулировать в ответе, которого всё время, пока раздумывал прапрадед, напряженно ждал праправнук.

– Но раз вы признаёте меня своим предком, – осторожно начал Прохоров, – а я не возражаю, то, значит, всё так и есть…

– Да ничуть не бывало… – покачал головой Горностаефф, демонстрируя не только знание русского языка, но и умение с ним правильно обращаться, – Бостонские ведь тоже признают, что вы их пращур, вы не возражаете, однако никто вам не верит. Кивают и отходят, да? Это мне знакомо. А в результате получается, что этого, я имею в виду путешествия во времени, как бы и нет…

– А вы общаетесь с бостонскими? – новый поворот в разговоре надо было обдумать.

– Конечно, – удивился праправнук, – иначе откуда бы я узнал о вашем появлении и вообще существовании? Они – хорошие ребята, во всяком случае, по переписке, но как бы это сказать, позитивисты, что ли. Существует только то, что достоверно доказано математикой… Никакие гипотезы или флюктуации не признаются…

– Тогда почему вы мне верите?

– Потому что я внимательно читал вот это…

Федерико Горностаефф аккуратно положил на стол книгу, затрёпанную настолько, что лишь привычный взгляд мог узнать в ней роман Андрея Горностаева «Путешествие через».

Прохоров, много раз державший в руках это второе, послевоенное издание, узнал.

– Но ведь они это тоже читали… – горячо возразил он. – Джон, если вы знаете, даже перевёл Володин труд на русский, я как раз сейчас… – несколько слукавил Слава, – правлю перевод…

– Перевёл, но не вчитался… – покачал головой Горностаефф. – Иначе бы понял, что всё это – правда… Тут же всё видно, если внимательно смотреть, а не глотать залпом…

– Ну, например? – спросил Слава.

Он, прочитавший, правда, всего две главы, не заметил в книге ничего, что не могло являться фантастическим романом, а прямо выдавало бы подлинность описанного, его не «художественность», а реальность.

– Хорошо… – Федерико не смутился нимало, взял книжку, открыл на самом начале. – Возьмём первые главы.

– Возьмём… – даже как-то завёлся Прохоров. – И что увидим?

– Вот, в первой же главе при описании странностей путешествующей семьи читаем: «где неизвестно было, вообще «поют ли птицы и растут ли деревья». – Горностаефф победно посмотрел на нашего героя.

– И что? – не понял тот.

– «Здесь птицы не поют, деревья не растут, и только мы плечом к плечу врастаем в землю тут…» – пропел праправнук. – Булату Окуджаве, я специально посмотрел, в год выхода книги было всего восемь годков, а между смертью профессора Горностаева и написанием этой песни прошло минимум двадцать лет, причём смерть наступила раньше. Откуда он мог знать эти строки?

– Но это не обязательно цитата… – заупрямился наш герой, хотя понимал, что Федерико, скорее всего, прав. – Образ не самый оригинальный, и оформление его тоже легко могло быть придумано несколькими людьми… Почему сам Володя не мог так выразиться?

– Согласен, – не смутился праправнук, – но ведь в книге эти слова стоят в кавычках, а это прямой признак цитаты. Причем цитаты общеизвестной, в противном случае филолог Горностаев обязательно бы написал: «как сказал поэт имярек» или «по известному выражению поэта такого-то» и так далее. Понимаете, профессор, просто в силу своей профессии, простите за дурацкий каламбур, мыслил цитатами. То есть, конечно, думал он вполне здраво и остроумно, но, как у любого филолога, почти на каждую мысль у него автоматически в голове возникала какая-то цитата, чей-то текст. И здесь он себя выдал, приведя слова из стиха, в его время ещё не существовавшего…

Прохоров молчал, признавать поражение не хотелось, а аргументов против у него не было.

– Я уже не говорю об употреблении некоторых выражений, – начал добивание противника Федерико, – которые при жизни профессора не существовали вообще…

– Например?

– Ну, вот смотрите – «развитые азиатские страны». И хотя написано, что о них тогда никто ничего не слышал, о чём это он? Если я сейчас скажу «развитые африканские страны», вы же удивлённо поднимете брови. И тогда такая фраза могла вызвать только удивление, хотя в устах человека начала двадцать первого века – нормальна. Если мало, – Федерико потыкал в книгу, найдя там новый образец для разбора, – вот ещё один пример из той области, что мы уже разбирали. «Уж лучше на погост, – чем в гнойный лазарет чесателей корост, читателей газет!» – это что?

– Похоже на Цветаеву… – задумчиво сказал наш герой.

Ему очень не хотелось ударить в грязь лицом перед обретённым родственником, но точно он не помнил, хотя ощущение, что текст знакомый или, по меньшей мере, уже встреченный, было.

– Точно… – обрадовался Федерико. – Название «Читатели газет», написано в городе Праге в тысяча девятьсот тридцать пятом. Напомнить, в каком году опубликован роман профессора, где – он глянул в книгу перед собой, – во второй главе процитировано это стихотворение?

– Я и так помню, – поник Слава, – в тридцать втором. Но ведь они с Мариной Ивановной могли быть знакомы, известно, что Володя был связан с русской литературной эмиграцией. К тому же, откуда мы знаем: тридцать пятый – это год написания или публикации? Может, оно пять лет до этого ходило в списках?

– Вы сами себе не верите, – возразил Горностаефф, – и правильно делаете. Потому что никаких их контактов не зафиксировано, потому что тридцать пятый – это дата написания, а в списках тогда весьма мало что ходило. Кроме того, вся история – абсолютно та же…

– То есть?

– То есть опять стоят кавычки… Текст цитируется, как хорошо всем известный… В тридцать втором году, а написан в тридцать пятом…

– Ну хорошо, – согласился Прохоров, – вы меня убедили, что характерно, убедили в том, в чём я и без вас был уверен. Володя с семьей действительно перебрались в девятьсот тринадцатый год из две тысячи тринадцатого. И путешествия во времени существуют. Что дальше?.

Федерико несколько секунд напряженно смотрел на своего прапрадеда, потом всё-таки решился:

– Я предлагаю вам побывать в тысяча девятьсот тринадцатом году…

12

Спать никак не получалось.

Прохоров ворочался сбоку набок, считал баранов, даже от отчаяния пел сам себе колыбельную.

Последнее его рассмешило, и он решил сдаться.

Встал, не одеваясь, достал из минибара бутылку воды.

Попил, погулял по номеру от окна до туалета, потом обратно, потом ещё раз туда, и ещё раз обратно…

По старому рецепту для того, чтобы заснуть, нужно было предварительно хорошо замёрзнуть. Потом залезть в постель, пригреться, и придёт блаженный сон.

Но даже замёрзнуть не получалось: педантичные немцы топили аккуратно и основательно. Хотя на улице не очень холодно, к батареям притронуться было нельзя. На нижней трубе, правда, были какие-то вентили, Слава догадывался, что они-то как раз и должны были регулировать температуру до желаемой, но притрагиваться к ним боялся. Зная свою безрукость, он не мог быть уверенным, что какой-нибудь вентиль не сорвёт, а в том, что после его верчений гостиницу либо всю затопит, либо она просто вымерзнет, можно было не сомневаться.

Делать, после питья воды и прогулки по номеру, было абсолютно нечего. Ну не смотреть же новости на заграничном языке или порнуху, которую заботливо предлагал телевизор. Пощёлкав пультом, можно было найти и какую-нибудь киношку, но на фига козе баян?

У него у самого жизнь позавлекательней да позабавней любой киношки…

Слава уселся в кресло и стал смотреть на улицу.

В доме через площадь не горело ни одного окна. Хотя времени было по-местному всего два ночи, и в Москве в такую пору в такого размера здании штуки три-четыре точно светились бы. Но это Германия – «Судари, выпрягайте слуг. Трубочку оставляй досуг. Труд выключай верстак – Morgen ist auch ein Tag».

Нет, наш герой не был филологом, на манер Владимира Горностаева, или исследователем-аналитиком, как Федерико Горностаефф, и не знал не только немецкого (с которого последняя фраза переводилась вот так – «Завтра тоже будет день), но и наизусть всей русской поэзии. И даже элементарно знатоком или любителем её не был. Просто в детстве, скорей, даже в юности он ходил в драматический кружок при Доме пионеров и там одним из номеров, готовившихся для городского конкурса чтецов, и был «Крысолов» Марины Цветаевой, первые строфы которого зачем-то так и сидели с тех пор в Славиной голове.

От «Крысолова» мысли перекинулись к «Читателям газет», от них к разговору с Федерико, от него самого к его предложению. Но Прохоров в очередной раз запретил себе думать на эту тему, потому что понимал, что тогда вообще не заснёт, взял ридер, открыл его.

Но и читать тоже не получалось.

И не только из-за многочисленных технических проблем, о которых мы уже говорили в одной из предыдущих глав. А и потому, что никак в одной голове два потока не уживались. Как не получается есть одновременно белугу горячего копчения с хреном и торт «Наполеон», из двух прекрасных и желаемых яств получается одна отвратительная каша.

Так и здесь – для чтения книги зятя требовалось внимание, а его-то как раз не было, мысли всё время отвлекались. Прохоров только успел понять, что в следующей главе, которая, как раз посвящена началу истории отъезда в Новую Зеландию, он не упоминается, впрочем, как и Надежда. Из врождённой деликатности ли, просто ли по соображениям безопасности (мало ли кто и когда прочтет книгу, и неизвестно, какие выводы сделает и какие меры предпримет), Володя просто пропустил двух важнейших персонажей этой истории.

Рассказано было, как успел заметить наш герой, не прочитавший, а просто просмотревший главу, только о том, что в Москве две тысячи тринадцатого года в одном из старых домов в самом центре города в стене обнаружилась дверь, ведущая в ту же Москву, но только за сто лет до этого. И семья героя воспользовалась этой дверью, потому что уж больно неопределённой и непредсказуемой была ситуация в стране (да и в мире) в это время.

И сбежали в прошлое, разумно выбрав для жизни не предреволюционную Россию, а далекую и тихую Новую Зеландию.

Слава успел расстроиться, что одна из его мечт (как сейчас принято говорить) не сбылась – ничего о любимой женщине написано не было.

А дальше следовала глава о том, как наши герои (то есть не наши, конечно, а герои романа «Путешествие через») начали пристраиваться, приспосабливаться к новой жизни. Но её Прохоров бросил примерно на первой трети, потому что читал только буквы и слова, а смысл их никак не доходил.

Он пролистал электронные страницы несколько вперед. Нет, это не детектив и читать его «без головы» не получится.

Единственно, на чём остановился глаз – довольно забавная сценка, как профессор (в то время будущий профессор) учреждал кафедру славистики Кентерберийского университета в городе Крайстчерче. Как мы помним, это был один из вопросов, которые интересовали Славу ещё до начала чтения книги. Сцена эта была описана Горностаевым в не совсем присущей ему манере клоунады.

«Когда я изложил попечительному совету университета свою идею, возникла зловещая пауза. Похоже было, что ученые мужи пытались переварить моё предложение и никак не могли выловить из хаоса своих мыслей необходимость такого странного и нелепого действия. В самом деле, зачем провинциальному университету на краю Ойкумены кафедра по изучению этносов, которых университет, скорее всего, никогда не коснется и даже не встретит?

– А зачем университету, – проскрипел председатель совета, толстяк с унылыми глазами, – кафедра по изучению этносов, которых мы, скорее всего, никогда не коснемся и даже не встретим?

«Читает мысли? – я невольно зауважал унылого. – Но не дома же хранить весь тот архив и ту библиотеку, которую надо будет собрать. Кроме того, кто-то, кроме Маринки и детей, должен критиковать мои работы… А таких ещё надо воспитать…»

Однако, поскольку таких речей перед публикой вести не мог, сказать пришлось совсем другое:

– Ну, во-первых, такая кафедра будет первой во всей южной половине земного шара. А насколько я понимаю, для жителей Новой Зеландии, как и для её властей, нет ничего приятнее, чем опередить всех, и главным образом австралийцев, в чём бы то ни было.

Показалось мне или действительно двое из пяти присутствующих членов совета слегка кивнули головами и вопрошающе посмотрели на председателя. Тот, впрочем, остался уныл, как прежде.

– Во-вторых, и я вам это ответственно заявляю, представителям этого этноса в ближайшие годы предстоит играть настолько значительную роль в мировой истории, что вы ни о чём не пожалеете, а напротив, будет прославляемы потомками за столь провидческий взгляд.

Тут уже у всех пятерых, скривился правый уголок рта, что заставило меня сильно сомневаться в доходчивости второго аргумента.

Придется ходить с козыря…

– И, наконец, – выложил я последнюю, но решающую, уверен, карту, – университету это не будет стоить ничего. Я сам готов финансировать создание кафедры и обеспечение её всем необходимым…

Длительные, я бы даже сказал, яростные аплодисменты прервали мою речь. Члены попечительного совета, аплодируя, встали, аплодируя, окружили меня и даже умудрились, всё так же хлопая, протянуть мне ладони для рукопожатия.

Я просто не мог не признать такое горячее выражение привязанности за согласие с моим планом создания нового направления в деятельности университета.

И второго января 1914 года кафедра была открыта».

Прохоров хмыкнул, покачал головой и выключил ридер.

Отложил его без всякой жалости…

И не просто, потому что дальше было читать трудно…

Появилась ещё одна причина относиться к роману зятя более спокойно. Похоже, что его внук изобрел машину времен и можно было просто отправиться к Володе и послушать его рассказы в живую.

Слава лёг, но так и не заснул, сдался и начал вспоминать прошедший вечер.

13

О том, как Федерико удалось преодолеть теорию относительности Эйнштейна, происхождения видов Дарвина или закон всемирного тяготения (нужное пусть подчеркивают знатоки, а ни Прохоров, ни автор себя таковыми не числят), Горностаефф даже распространяться не стал, поняв после пары дурацких вопросов, что с подобным слушателем это бесполезно.

Точно так же, как не стал объяснять предку-недоумку, как смог найти его в случайной гостинице в чужой для нашего героя стране, буркнув в ответ на новый недоуменный вопрос что-то длинное и невразумительное, в чём Слава расслышал только одно знакомое словосочетание «айпи», которое несколько раз слышал когда-то от зятя, но так не и взял в толк, что это.

И на том успокоился…

Но, не объясняя сути, праправнук всё же рассказал кое-что.

Они вышли из кафе, где состоялось их знакомство и теперь шли по всё той же Лейбниц, с которой мы начали свой рассказ (помните, тут был хороший ресторан и суп с лисичками?), направляясь на Кантштрассе, где жил Федерико. И по дороге он поведал Прохорову, как Володина книга стала стимулом и толчком к его борьбе со временем:

– Понимаете, – вещал Горностаефф, – человеку, чтобы чего-то добиться, надо, как минимум, две вещи: терпение и уверенность в том, что то, что он хочет найти – достижимо. Первое у меня было от матери, второе дала книга. Когда я вчитался в неё и понял, что профессор Горностаев действительно попал в Новую Зеландию начала двадцатого века из Москвы начала двадцать первого, то это вселило в меня нужную уверенность. Уверенность в том, что победа возможна, грела меня все пятнадцать лет, которые я занимался изготовлением машины.

– А кстати, – пришло в голову Славе, – почему вы не навестили нас в Москве, несколько месяцев назад, когда вся эта история закручивалась? Уж там-то, возле пролома, вам бы никого не пришлось ни в чём убеждать…

– Угу, – мрачно кивнул Федерико, – только попробуйте исходя из вот этого, – он потряс растрёпанной книгой, – определить, где именно всё происходит. С датами все чётко, а вот место… Москва, она большая, даже очень, я в этом убедился. Съездил, как раз в этом июле, походил вокруг Храма Христа Спасителя, в тексте он упоминается, как находящийся неподалеку, только как поймешь, в каком именно доме из двух десятков всё происходило. Один раз мне даже показалось, что я заметил прадеда, он выходил из джипа, но раныпе-то я видел его только на плохих снимках, а сказать, что он не любил фотографироваться, – значит, ничего не сказать. Остались только два или три фото на документах и групповые снимки, а только где вы видели, чтобы такие «портреты» были похожи на оригинал? А подойти к незнакомому человеку и спросить: «Вы случайно не собираетесь завтра отправиться на сто лет назад?» как-то не решился… Я ответил на ваш вопрос?

– Полностью… – кивнул головой Прохоров, отметив для себя, что вот всё-таки есть нечто такое, на что праправнук не мог решиться.

– Тогда продолжаю… – Федерико приветственно помахал рукой какому-то парню на автозаправке, мимо которой они как раз проходили. – Я постоянно беру у них бензин для своей машины… – объяснил он.

– У вас какая тачка? – вежливо задал вопрос Слава.

Хотя ответ его абсолютно не интересовал, но надо же поддержать разговор, недаром праправнук заговорил о машине.

– Машина времени работает на бензине… – несколько даже обиженно ответил Федерико, – а автомобиля у меня нет.

– На бензине? – удивился Прохоров. – А почему не на электричестве?

– Потому что вышибает автоматы… – Горностаефф, похоже, опять обиделся, только на этот раз не на Славу. – Причем во всём доме… На бензине я сам себе хозяин, а тут должен соблюдать правила совместного проживания, чтобы у соседей не выключался телевизор и тостер.

– То, что машина находится у вас в квартире, я уже понял, – не до конца понял Прохоров, – но и бензомотор тоже там? Он же чадит и громыхает, какой бы отлаженный ни был… И никто не пишет на вас заявление в полицию?

Сложив, как ему казалось, случайно слово «бензомотор», наш герой даже вздрогнул, потому что оно напомнило ему Надежду, которая так называла автомобили. А не сможет ли новый знакомый помочь и дать им возможность всё-таки воссоединиться?

Если он не сошел с ума, конечно…

Даже не так, если оба они не сошли с ума, причем каждый по-своему. Вот так будет точнее…

– Я придумал, – беспечно махнул рукой Федерико, – одну штуку, назовем это, чтобы вас не мучить объяснениями, дополнительным клапаном, который резко позволил снизить и то и другое. Мотор тихо шипит и только иногда грустно вздыхает. А выхлопные газы уходят в форточку и поскольку их всего ничего, то заметить это можно только, если встать прямо под окном и засунуть определитель СО прямо ко мне в квартиру. Если, конечно, всё время стоять у трубы – то можно получить довольно сильную головную боль. Поэтому пришлось снять два помещения: в одном живу я сам, в другом работает бензиновый двигатель.

Прохоров приостановился и внимательно посмотрел на праправнука. Он начинал верить этому ненормальному всё больше и больше.

Надо быть абсолютно сумасшедшим, чтобы затеяться изготавливать машину времени. Но перед ним и был абсолютный сумасшедший, похоже, решивший всё-таки задачку, над которой бились и бьются ведущие инженеры и конструкторы всех автокомпаний мира и даже этого не заметивший…

– Я получил кое-какие деньги за это своё изобретение, хотя, как кажется, его так никто и не применяет. – заметил Горностаефф, опровергая только что выстроенную прапрадедом теорию. – И лишь на них смог закончить своё главное дело…

– Может быть, – прикинул Слава, – они вам заплатили для того, чтобы вы не продали свою придумку кому-то еще. Только почему они тогда не вводят его в действие?

– Я слышал, – невозмутимо ответил Федерико, – что их инженеры взялись доводить то, что я придумал, до ума и всё испортили. Этот самый клапан после усовершенствования просто перестал работать…

– Похоже на то…

Они свернули на Кантштрассе и Прохоров поймал себя на том, что пытается найти, что бы ещё спросить у праправнука.

Зачем?

Бог его знает…

Наверное, со стороны их беседа выглядит так: младший пытается старшему что-то рассказать, а тот не даёт, всё время задавая ненужные, в общем-то, вопросы.

«И почему я так поступаю? – спросил сам себя Слава. И тут же ответил. – Похоже, боюсь нарваться на что-то, что заставит меня думать, что всё это – сон или бред. А почему тогда иду к нему в его квартиру? Наверное, в надежде, что всё это правда…»

– Вы меня слушаете? – спросил Федерико, прерывая размышления нашего героя, – Машина моя закончена была в середине июня, и сейчас я её тестирую…

– А в чём заключается проверка? – напрягся Прохоров.

Оказаться подопытным кроликом он, как любой нормальный человек, никогда не хотел, да и перспектива очутиться одной ногой в прошлом, а другой в настоящем совсем не радовала. Как-то в целом теле было уютней и привычней.

– Сейчас я вам всё объясню и покажу… – сказал Горностаефф, – мы пришли, у меня студия, вон мои окна на втором этаже.

14

– Вот здесь вы, вероятно, живёте, там кухня, – Слава из коридора заглянул в тёмную комнату, поводил головой по сторонам, потом показал на дальнюю дверь, – а тут, очевидно, спальня. И там же машина?

– Нет, она здесь… – праправнук смотрел исподлобья.

Потом включил свет.

Сделал шаг в комнату, за ним наш герой.

– Мы в ней стоим…

Прохоров чуть было не отпрыгнул обратно, но устоял, потом едва не начал испуганно задирать ноги, как делают все, попавшие во что-то липкое и чуждое, но огромным усилием воли сдержал и это желание, остался стоять и только оглянулся вокруг.

Комната, которую он в темноте принял за жилую, была довольно странной. Из всей возможной мебели здесь был только громадный старый диван в дальнем углу, да не менее здоровенный стол посреди комнаты. Слава плохо разбирался в мебели, но не исключил бы, что эти два предмета простояли здесь сто лет. На диване спал немалых размеров серый с белыми проплешинами кот, даже не поднявший головы, когда вошли люди, а только лениво приоткрывший правый глаз.

Больше тут не было ничего – ни шкафа, ни стульев, ни какой-нибудь этажерки в углу или компьютерного столика со всеми прибамбасами в другом. Только странное окно, смотревшее в соседнюю комнату, да из почему-то паркетного пола, рядом с диваном торчала какая-то ручка, которую наш герой принял за переключатель скоростей от «Жигуля».

И что-то ещё беспокоило Прохорова, что он поначалу не мог понять, и догадался только через несколько секунд.

Ни на подоконнике, ни на столе, ни на неширокой полке, которая венчала диван, тоже не было ничего.

Вообще ничего…

Никаких ожидаемых в такой квартире книг или недопитых стаканов с кофе…

Ни неожиданных для такого человека, которым казался праправнук, ракушечных замков или фотографий в разноцветных пластмассовых рамочках…

Ни нейтральных бумаг или карандашей…

Ничего…

– Всё это перемещается в прошлое… – неожиданно, словно прочтя мысли гостя, – заметил Горностаефф. – Стол и диван – нет, наверное, слишком тяжёлые для такого путешествия, машина рассчитана на сто пятьдесят – двести килограммов максимум, а они явно тяжелее. А остальное – да… Поэтому я здесь стараюсь ничего мелкого и легкого не держать и не забывать.

– А кот? – почему-то спросил Слава.

– Кот выманивается с помощью молока и брауншвейгской колбасы, никакой другой не ест, зараза… – ворчливо ответил Федерико и неожиданно добавил, – если не участвует в эксперименте, конечно…

Прохоров поглядел на кота, потом на его хозяина:

– И что рассказывает?

– Он не говорит, потому, как не умеет, – угрюмо пошутил праправнук, – только письменные отчеты предоставляет…

Они так и стояли на самом краю… не знаю, как правильно сказать – комнаты или машины времени.

– Может, по русскому обычаю, – предложил Горностаефф, – пройдём на кухню?

Наш герой испуганно глянул по сторонам, идти насквозь через машину (комнату) как-то нога не поднималась.

– Нет, вот эта дверь… – радушно предложил Федерико и жестковато добавил, – я же вижу, вы боитесь, хотя бояться решительно нечего, пока мотор не включен и вон та ручка, – он подбородком указал на рычаг у дивана, не повернута, ничего даже теоретически не может произойти…

Прохоров промолчал, они вернулись в коридор, сняли куртки и молча прошли на кухню, где хозяин всё так же молча включил электрический чайник, потом полез в холодильник.

Слава через его плечо заглянул внутрь.

Мышь на верёвочке не висела, на двери стояло полбутылки молока, а на второй полке скучали без друзей два небольших свертка.

– Чай? Кофе? – спросил Горностаефф. – Сыр? Спаржа?

– Спаржа? – не понял Прохоров, который раньше никогда не слышал, чтобы к чаю или кофе предлагали овощи.

– Угу… – кивнул Федерико. – Я её очень люблю и ем со всем, что только существует на свете. Да, хлеба нет, я его недолюбливаю…

– Мне сыр… – решительно сказал наш герой. – И чай… – затем сменил тему. – Расскажите про ваши опыты… – и вежливо добавил, почувствовав, что повёл себя как начальник, – пожалуйста…

– Предметы, если отправляешь их на пять-десять минут, исчезают и возвращаются точно в срок там, куда их ставишь перед отправкой. На более ранние сроки не отправлял, потому как не знаю, кто здесь жил и как отнесётся местное население к невесть откуда взявшемуся яблоку или блюдцу. Во всяком случае, проверить ничего не удастся, вряд ли предметы простоят на своём месте пять лет…

Чайник вскипел, и Горностаефф полез на полку возле холодильника, достал чашки, ложки, сахар и две баночки – одну с чаем, вторую с кофе.

– Кот, посланный на сто лет назад, – буркнул он, – не вернулся, да и не должен был…

Прохоров при слове «кот» глянул на дверь, за которой вроде бы только что видел животное, на что был тут же вознагражден репликой:

– Это его брат… Вот всё, что нужно, кладите, сыпьте, берите… – Федерико и сам начал разливать и раскладывать, не переставая рассказывать. – Только недавно я допетрил до совершенно простой вещи, что рычаг, включающий машину, должен быть не только снаружи, но и внутри…

Наш герой резко поднял голову от чашки с чаем и недоуменно посмотрел на хозяина. Однако тот ничего не заметил и продолжал:

– Только вот сдуру купил как-то на рынке целую связку ручек от «Жигулей», дешёвые, удобные в руке и мне как раз по росту, однако они всё время отламываются… Две уже выкинул, ещё несколько осталось…

– Означает ли это, – напряжённо спросил Слава, – что вы сами ни разу ещё ни в прошлое, ни в будущее не путешествовали?

Федерико поднял глаза от чашки, несколько секунд разглядывал своего прапрадеда.

– Ну да, – сказал он после этого, – раз ручка снаружи, значит, я управляю, а не перемещаюсь. А раз эта всё время ломается, то, вроде, выходит, мне это ни разу и не удалось… Однако это не так, на короткое время я перемещался. Вдруг всё темнеет вокруг и ты, судя по часам, оказываешься на полчаса раньше… Тут ещё трудность, чтобы меня в этот момент дома не было, а то получится петля времени, а её не расхлебаешь…

– И как же вы потом совпадаете? – хотя Прохоров очень, просто жгуче, хотел спросить про другое, но пока задал этот вопрос.

– Не знаю… – честно признался праправнук. – Может, я из того времени исчезаю, когда подхожу к дверям квартиры, может, ещё как-то это происходит… Вы хотели что-то другое спросить, я вижу…

В другое время Слава бы изумился странному сочетанию тонкой чуткости и всепонимания, которые демонстрировал Горностаефф, с тем, что он каких-то простых вещей не замечал и не чувствовал.

Но сейчас его раздирало возмущение, так что ничего тонкого и полускрытого он сам не замечал.

И возмущение это, наконец, прорвалось наружу:

– Значит, вы на полчаса, а меня на недоделанной машине – на сто лет, так получается?

15

Встал утром Прохоров с головной болью от недосыпа, но… с хорошим настроением. Первое легко, хотя с каждым прожитым годом всё труднее и труднее, побеждалось таблеткой обезболивающего, душем и крепким кофе, со вторым было сложнее.

Слава и любил, и не любил одновременно состояние такого драйва, которое у него было в это утро. Любил понятно почему – как-то так Бог устроил человека, что ему важно и нужно хотя бы изредка вставать на лыжи и с бешеной скоростью спускаться с горы. Дело даже не в том, к чему это приводит – удачной сделке, выпеченному сложнейшему кулинарному изделию или законченной книге, это всё важно. Но важней, почему-то не результат, а процесс, адреналин в крови, уверенность в своих силах, готовность к любым неожиданностям.

Зов предков или милость Божья?

Кто знает, так есть, и всё…

А вот почему не любил? У Губермана есть такой «гарик»:

Бывает – проснешься, как птица,

крылатой пружиной на взводе,

и хочется жить и трудиться;

но к завтраку это проходит.

Вот поэтому, как-то с годами пыл юношеский утихает, любой пафос, а в таком драйве пафоса полно, кажется нелепым, а ты сам, если попадаешь в него – несуразным и смешным. Нет, без него нельзя, но насвистывающий что-то бравурное во время бритья (он иногда подбривал себе щеки, чтобы не казаться неухоженным и брошенным) наш герой показался сам себе в зеркале настолько глупым, что даже щёку порезал, чего не случалось с момента ухода от Варвары.

Хотя радоваться, если по большому счету, было с чего. Всю ночь, даже пока он спал, крутился в голове у Прохорова эпизод из фильма «Девять дней одного года»…

… смотри-ка, получается, Федерико прав, но не дошёл до конца. Не только филологи, все мы мыслим не словами, а картинками и цитатами, вон на полторы минуты вторая ссылка…

… эпизод из фильма «Девять дней одного года», в котором молодой Баталов, узнав, что облучился и скоро умрёт от радиации, говорит врачу: «Если есть какое-то средство, пусть непроверенное, но хоть какая-то надежда на него имеется, согласен, пробуйте на мне…». Конечно, в фильме слова были другие, но смысл – именно такой, наш герои помнил это хорошо, точнее, вспомнил вчера вечером, фактически ночью, после тридцати лет, прошедших с последнего просмотра, и с тех пор все время картинка повторялась в сознании, как гифка на компе.

Горностаефф вчера после наезда прапрадеда честно предложил поменяться местами.

– Кто-то должен быть здесь… – затряс руками он, явно обижаясь, что его заподозрили в трусости и бегстве от собственного эксперимента. – Мало ли что может случиться, ручка та проклятая опять обломится. А ведь она – единственное связующее звено между тем временем и этим, если её потерять, то назад не вернешься уже никогда. Машина ведь в нашем времени находится, она как бы выбрасывает тебя в другое, как рак метастазы, но сама-то тут. И если ручка отломится или просто ударишься и забудешь, где она – всё, Ка mate! Что по-маорийски, означает – «сдохнешь», точнее, «я сдохну», но это не имеет значения, как кажется… Поэтому кто-то должен быть здесь, вон в той комнате, чтобы, если что пошло не так, дёрнуть ручку и вернуть пассажира назад… Я потому к вам и обратился, что вы мне поверили, а с какой стороны ручки буду, мне всё равно, даже туда, назад, интереснее…

– Ну, почему обязательно сдохнуть? – задумчиво сказал Слава, запал его как-то неожиданно прошел. – Там тоже люди живут.

– Я догадывался, что и вы там побывали… – удовлетворённо кивнул Горностаефф. – И это ещё одна причина была искать именно вас…

Запал его тоже прошёл и говорил он совершенно спокойно.

– А окно зачем? – спросил Прохоров, – Для наблюдения над перемещаемыми предметами?

– Вроде того…

Порешили, что опыт пройдёт после обеда послезавтра. Федерико должен был что-то там доотладить в машине.

А Прохоров завтрашний день себе брал на то, чтобы походить по антикварным, подобрать костюм, обувь, документы и, самое главное, купить старых денег. И русские деньги, которые здесь могли пригодиться, и документы, сделанные для него Володей, остались в Москве…

Нет, он не собирался сразу бежать на сто лет назад, надо было сначала освоиться и осмотреться, и в любой момент иметь возможность вернуться, но мало ли что могло произойти?

А следующие полдня Слава собирался истратить на то, чтобы посетить блошиный рынок на Тиргартен. Мало того, что он был одним из немногих, которые работали в субботу, так ещё и сравнительно недалеко и от гостиницы, где расположился наш герой, а от Кантштрассе ещё ближе. Горностаефф даже вручил прапрадеду вторые ключи от своей квартиры, чтобы не таскать закупленное далеко, а доставлять его сразу к месту будущего действия.

Потому что перед Прохоровым на рынке стояла та же задача, что и при посещении антикварных магазинов – хорошо подготовиться к визиту в прошлое. Пишу «хорошо», а не тщательно, потому что по уму следовало бы не гнать коней, а сделать всё основательно и подробно.

В Берлине было не менее сотни антикварных магазинов, и как минимум пять блошиных рынков. Смешно было думать обойти первые за один день, даже если взять на целый день такси и смотреть и спрашивать только три вещи: документы, одежду с обувью и старые деньги. Ну, пятнадцать, от силы двадцать, если выкатить глаза из орбит и закусить язык – тридцать. И то, только потому, что в этом городе, как во всех крупных европейских городах, часть таких магазинов располагались кустами – по нескольку на одной улице или на одном перекрёстке. Как на той же Кайтштрассе, где их было, наверное, с десяток.

Потом в переулке, название которого Прохоров так и не смог запомнить, ну там, где Кудам кончается, начинается другая улица, и с неё направо, там тоже десяток, а то и больше магазинов есть.

Но ведь остальные восемьдесят-сто раскиданы по всему городу…

А пять рынков – это как?

Тем более, что все они работали только в воскресенье, один Тиргартен, как сказано уже, и в субботу. А обойти каждый из них – без ног останешься.

А на рынки – как раз самая надежда. Конечно, магазины часто торгуют всяким хламом, например, на той улочке, что справа после Кудама. Но чтобы в таком количестве и с таким выбором, как на блошиных, – ни один магазин не сравнится…

Прохоров бывал на двух из пяти рынках, но тогда почти ничего купить не смог – другая задача. Он в те разы искал редкого, коллекционного, что продавец просто не понимал или по неопытности не опознал и поставил дёшево.

А сейчас он собирался, с точки зрения профессионала, за мусором. Его интересовало то, что приличный дилер даже в подарок не всегда возьмет, а такого, по памяти, на подобных рынках было в избытке…

Так что правильно было бы назначить первое перемещение на понедельник, успев посмотреть хотя бы пару, а лучше тройку развалов.

Но решили так не делать, а рвануть, как только что-то найдётся…

Потому что невтерпёж…

16

Однако в пятницу в магазинах Слава не преуспел.

Целый день истратив на шатание по антикварным лавочкам, Прохоров в итоге купил… фактически только ботинки. Правда, в одном месте ему пообещали целую кучу немецких денег (выходило чуть ли не двадцать тысяч марок) начала века, но поскольку хлам этот валялся у хозяина то ли дома, то ли на складе, а в субботу его заведение не работало, договорились встретиться завтра на Тиргартене.

Ну, ещё две с половиной тысячи наш герой купил в другой лавочке, и всё, все победы…

Для начала, конечно, должно было хватить – сходить в прошлое, посмотреть и вернуться, но для серьёзных планов, которые строил наш герой, – не то, что не разгуляешься, даже думать не начнёшь…

Если насовсем, о чём тайные мысли бродили, – то нужно собрать хотя бы тысяч двести…

Конечно, там, в Новой Зеландии, его ждут дочь, зять, внуки и немало денег. Но как-то садиться на шею родственникам было противно, Прохоров привык ходить сам, своими ногами и даже самые благожелательные подачки не казались ему правильными. Тем более, если все возможности самому себя обеспечить есть…

Наверное, правильно, стратегически выстроить так: сходить один раз, понять, куда и в когда попадаешь, понять, хоть приблизительно, что нужно ещё, кроме того набора, который принёс нашему герою московский опыт, вернуться обратно.

А уж потом исчезать навсегда…

Никто в нашем времени, как понимал Прохоров, его искать не будет, разве что Упырь, обнаружив отсутствие кредитора, начнёт носиться по знакомым, ища, кому бы отдать деньги, но, узнав, что Слава уехал к родным в Америку и не возвращался, успокоится. И начнёт складывать долговые деньги отдельной стопочкой, даже в самый тяжёлый момент не смея к ним прикоснуться…

И всё…

Кому он ещё нужен там, в Москве начала двадцать первого века?

А уж тем более в Бостоне или здесь, в Берлине…

Пока непонятно было – ставить ли праправнука в курс, когда Прохоров двинется в прошлое насовсем. Но решение этого вопроса наш герой откладывал на потом, решив сообразоваться с тем, что получится и как завяжется. Пока отношения с Федерико строились неплохо, однако были в его характере черты, которые даже малость пугали нашего героя.

В общем – как получится…

Честнее, конечно, предупредить, но вдруг Горностаефф тоже собирается туда? Он ведь частично маори, язык их, похоже, знает, ему там, в Новой Зеландии, не может не нравиться и всё должно быть сподручно и удобно. Правда, возникает проблема с петлей времени, но это праправнук может и должен решать сам…

А вот лучше в начале своего пребывания в прошлом им быть вдвоём или Славе остаться одному, это уже его, Прохорова проблема, которую, правда, решать пока рановато…

Тем более, что совсем не факт, что он вот так прямо и рванёт в этот самый Крайстчерч. У него в голове роились и другие планы. Он пока даже приблизительно не представлял, где искать Надежду, но точно знал, что этим займётся. Проще всего было просто сгонять в Москву, постучаться в знакомую дверь, но попасть из огня да в полымя, из родной тоски современного мира в чужую каторжную? «Поведут с верёвкою на шее полюбить тоску…»

Нет, к этому Прохоров был не готов.

Тогда может договориться с праправнуком, чтобы он съездил? Написать Наде письмо с доказательствами того, что оно его, Прохорова, поскольку почерка она не знает?

Но ему-то, Федерико, это зачем нужно?

Да и вообще – для чего он эту машину строил?

Чтобы доказать себе, что может? Глупо, а на глупца он не похож…

Чтобы представить всему учёному миру и получить Нобелевскую?

Да тоже какая-то версия хилая – честолюбием от праправнука не пахло…

Смотаться назад, чтобы подружиться с Эйнштейном и подсказать ему его теорию относительности?

Или чтобы переспать с какой-нибудь Айседорой Дункан?

Ну, кто ж его знает…

Понять пока трудно, даже невозможно, но время покажет, если сам реципиент (не факт, что термин уместен, но почему-то выскочил из памяти) не расколется…

В общем – в долгий ящик…

А возвращаясь к тому, как двигалась подготовка, к тому, что касается остального – одежды и документов, нужно сказать, что тут нашему герою просто не повезло.

Документ он хотел приобрести не немецкий (довольно трудно себе представить интеллигентного немца, который не говорит и не читает-пишет на своем родном языке), а русский или английский.

А попадалась всё время одна немчура…

Был в одном магазине предложен и русский паспорт, но на имя какой-то Евграфовой Олимпиады Станиславовны, судя по сочетанию имени, фамилии и отчества – солидной, в теле купчихи, а выдавать себя за даму, тем более такую солидную, совсем не хотелось.

В остальном на вопрос «русские документы» выкладывались какие-то счета, бухгалтерские книги и списки личного состава воинских частей, стоявших тут при совке и сгинувших, не забрав с собой даже архивов. Наверное, если бы Прохоров был не антиквар, а архивист, или два в одном, следовало собрать всё это. Потому что – ценнейший исторический материал, кучу диссертаций можно защитить на таких подборках…

Но…

Но Слава никак не мог приучить себя к тому, что современность – это просто ещё не дозревшее прошлое и что и сегодня можно что-то считать антиквариатом в смысле редкости, важности и неизученности…

Поэтому он каждый раз с благодарной улыбкой, но отрицательно качал головой и шёл в следующий магазин.

Лелея надежду на завтрашний блошиный рынок…

С одеждой тоже всё не задалось: в каком-то смысле тришкин кафтан. Модель подходит, размер не тот. Размер тот – только судя по лейблу, годы тридцатые. Время годится и размер тоже – не село, Прохоров в костюме и штанах выглядит огородным пугалом.

И так до бесконечности…

А ещё ведь все время приходится объяснять недоумевающим продавцам, зачем солидному русскому старинная одежда нужного размера. В изначальную версию для кино, несмотря на тросточку в руках, почему-то никто не верил, поэтому пришлось использовать слово, которое подсказал русский таксист, глядя на мучения своего пассажира. «Wettespiel» – победно говорил теперь Прохоров в ответ на недоуменный взгляд продавца…

Но, наверное, таксист не был большим специалистом в немецком. Потому что в ответ брови продавцов взлетали ещё выше, однако по некотором размышлении своих хозяев опускались обратно, а затем всё лицо расплывалось в улыбке. Слово составленное, как пояснил всё тот же таксист из двух немецких «спор» и «игра», для них было явно новым, но они его понимали, и начинали искать и помогать…

Однако и дружелюбие немцев никак не спасало, если нет нужного товара, как ни старайся, всё равно его не продашь…

Прохоров без сил (настолько, что даже пытаться читать не стал) вернулся в гостиницу и снопом повалился на постель, всю надежду свою вложив в завтрашний поход на Тиргартен.

А там как раз и поджидала его катастрофа…

17

Это утро было в точности похоже на предыдущее, только с другим знаком. Спал Прохоров, как убитый, выспался отлично, головной боли не было, а настроение зато – отвратительное.

И причин для этого было.

Во-первых, болело все тело. Вчерашние упражнения – согнуться, разогнуться, влезть в машину, вылезти из машины, согнуться, разогнуться, влезть в машину, вылезти из машины, плюс примерно пять километров пешком – вполне хватило, чтобы непривычные уже к таким напряжениям ноги, руки, а также остальные мышцы дружно взвыли и отказались слушаться…

Когда-то давно такой пробег для Славы был почти ежедневной нормой, так, чуть голени и бедра постанывают к вечеру. Однако семь часов здорового сна снимали ту усталость разом.

Но те времена давно прошли…

– Ты знаешь, – говорил нашему герою в Москве знакомый врач, – возраст проявляется не только в том, что ты быстрее устаёшь, но и в том, что медленнее восстанавливаешься…

Прохоров знал…

И очень хорошо знал…

Особенно после своих двух инфарктов, после которых ему тем же врачом разрешались только небольшие, хоть и обязательные физические нагрузки. А большие – ни-ни, и после таких дней, как вчера, Слава понимал почему…

Потому что усталость плюс бесконечный адреналин в крови – это как-то чересчур, и держался Прохоров только на палящем желании как можно скорей попасть в вожделенное «туда».

И это была ещё одна причина для отвратительного настроения нашего героя. Всякие мелочи вчерашнего дня, вроде неудач в покупках мы вообще поминать не будем. Но вот надежда и страх в одном флаконе – это да…

Надежда на попадание в нужное время (с местом, куда потом двинуться – решим)…

И страх ошибиться на пару десятков лет. Пяти или семилетняя девочка Надежда Мандельштам нашего героя интересовала мало, и ждать двадцать лет, когда зять с дочерью прибудут в Новую Зеландию – не климатило. А если в другую сторону – тоже здорово – Надежда уже в сталинской тюрьме, вокруг ликующие, только что пришедшие к власти фашисты – куда как весело…

А ещё – надежда на то, что удастся вписаться в ту эпоху…

И страх попасться с чем-то несуразным первому же полицейскому и провести остаток дней хорошо, если в немецкой тюрьме, а ведь можно оказаться и на русской каторге?

А к тому же надежда на то, что вдруг машина Федерико работает не день в день и тогда может случиться, что Володя с Маринкой и детьми еще в Берлине (молчаливо предполагалось, что место прибытия при перемещении во времени не меняется). И можно дойти до «Клаузевиц» и упасть к ним на хвост – они-то уже две недели в той эпохе, уже прижились как-то, а он – новичок…

И страх, что в тот момент, когда он попадет в прошлое, именно в этой комнате будет, хорошо, если обед простой бюргерской семьи, и семья, прежде чем завизжать и начать кидаться тяжёлыми предметами, в изумлении уставится на незваного гостя. А что если пьяная драка трое на трое? Почему бы шестерым пьяным немцам не объединиться, чтобы прирезать или просто прибить трезвого и непрошеного русского?

Такие антитезы можно было бы ещё приводить и приводить, но автор надеется, что и так уже понятно, почему и с этой стороны нашему герою было не сладко. Попробуй, поживи, когда то, что тебя сильнейшим образом тянет и манит, одновременно тебя же и пугает до судорог…

В общем – вода в раковине и душе не мокрая и не той температуры, завтрак невкусный, кофе жидкий и не бодрит, идти до Тиргартена далеко, а ехать на машине глупо, и ничего купить сегодня не удастся, это и так понятно.

И придется двигать в прошлое неподготовленным…

И хотя сам Тиргартен его порадовал, несмотря на почти зиму, продавцов было множество, а Прохоров боялся, что по холодной (по местным понятиям) погоде никто не придет, все же настроение не улучшилось.

Бесконечные ряды с советским и гедеэровским фарфором, значками, целым и битым стеклом, дурацкими картинками, никому уже не нужными компакт-дисками, старыми бумагами, и даже мебелью тянулись так далеко, что Славе вчерашняя перспектива оказаться к обеду без сил начала казаться не только реальной, но и единственно возможной.

В бумажном ряду его ждало очередное разочарование. Единственный русский паспорт, который удалось найти, был нужного года, и на мужчину, и даже время выдачи подходило. Вот только возраст в нем был указан – восемьдесят шесть лет, на что сам Прохоров никак не тянул. Да и рост владельца никак не подходил – десять с половиной вершков это, как помнил наш герой, значило два аршина плюс эти самые десять с половиной, те, на сегодняшний день примерно метр девяносто. Слава с его метром семьюдесятью тремя явно в эти аршины и вершки не вписывался.

Повертев в руках бумаги, наш герой задумался.

Если он больше ничего не найдёт, то может купить и этот? Возраст был написан цифрами, но какой немец поймёт, что именно обозначают эти восьмерка и шестерка? Ведь годы были указаны именно так, а не датой рождения… А рост в аршинах и вершках местный полицейский в привычные сантиметры вообще никогда не переведёт.

В конце концов, пять евро – не деньги…

И Прохоров, скрепя сердце и скрипя зубами от собственной невезучести, купил русский паспорт. А заодно и немецкий, на имя какого-то Иоахима, фамилию он так и не разобрал…

Он двинулся дальше, намереваясь пройти к рядам, где торговали одеждой, но тут увидел, что с той стороны улицы ему машет человек, который вчера обещал принести для него двадцать или даже больше тысяч марок начала двадцатого века. Слава хотел перейти на другую сторону, когда заметил, что на соседнем лотке продаются книги.

И одна показалась ему знакомой…

Как тут удержаться?

Он подошёл…

На столике среди какого-то отребья наш герой действительно увидел прежде виденный корешок.

Протянул руку, взял, посмотрел.

Нет, не ошибся – «Альманах Библиофила» 1929 года, один из трехсот экземпляров, как его занесло сюда в Берлин?

– Сколько стоит? – спросил он по-русски и одновременно потёр большим и указательным пальцами друг о друга – международный, как ему казалось, жест, обозначающий вопрос о деньгах.

Но немец понял. Заулыбался и сказал радостно:

– Ахтциг евро…

Примерно сто десять долларов…

Цена смешная, но и книга не нужная, продать её за мало-мальски серьёзные деньги (может, даже и за штуку, может, даже и евро) получится только в России, а туда наш герой в ближайшие годы не собирался.

Но и не купить глупо, всё-таки книга, а не макулатура, как на всех соседних прилавках.

– Подумаю… – сказал Прохоров и протянул книгу обратно владельцу.

И в этот момент услышал за плечом голос, который меньше всего ожидал здесь услышать:

– То есть, книжечку у меня стырил, – насмешливо сказал Горох, – а теперь на моем же горе наживаешься?

18

Возможно, даже скорее всего…

Если бы утро не было таким поганым…

Если бы не болело всё тело…

Если бы кофе было густым, а вода мокрой…

Если бы Тиргартен был под боком и до него не пришлось бы идти…

Если бы моментально нашёлся паспорт с нужными данными…

Но это всё о прошлых бедах, а были ещё и не беды, а так, метафизические сложности, наслоившиеся на эту ситуацию.

Например?

Например, деньги в кармане и в Москве.

Прохоров, несмотря на свои весьма приличные заработки, всю жизнь прожил или в долг, отдавая с процентами, или около того, когда на завтра есть, а на послезавтра уже вполне может не хватить. Поэтому когда, благодаря Володиным заботам, у него появились несколько сот тысяч долларов наличными, он почувствовал себя совершенно иначе, чем чувствовал все свои шестьдесят лет.

Нет, ощущения, что он держит Бога за бороду, у него не образовалось, но как-то плечи расправились, глаза смотрели по-другому, даже походка изменилась.

И это естественно: одно дело, когда ты знаешь, как решить ситуацию, понимаешь, кому дать и сколько, чтобы всё было правильно и по-твоему, но то, что нужно дать, ещё необходимо найти. Обзвонить нескольких знакомых, выслушать от некоторых дурацкие разговоры, что вот, дескать, жизнь прожил, а даже паршивой десятки не нажил, потом ехать куда-то, почему-то всегда на край земли, пить чай и ждать, когда облагодетельствуют…

Совсем другое, когда нужную тебе сумму ты извлекаешь, выдвинув известный только тебе ящичек в… нет, не будем раскрывать чужих секретов и рассказывать, где деньги лежат. Думаю, и так понятно, что самооценка, несмотря на бостонские приключения, в последние месяцы у Прохорова изменилась.

Ещё к метафизическим сложностям, сыгравшим немалую роль в нашей истории, следует отнести Славино местопребывание. Причём надо учитывать не только то, что уже месяца два он болтался за границей, но и то, что последние недели провел в Берлине, в котором бывал не раз, который любил, даже как-то знал и чувствовал его почти родным. И Прохоров хорошо понимал, даже, скорее, не понимал, а ощущал кожей, что здесь (не только в Германии, но и раньше в Штатах) не Россия и не Москва, что здесь домашние правила не действуют, что здесь есть полиция, которая действительно ловит преступников, а не действует заодно с ними или конкурирует в деятельности и получении прибылей.

Ещё в том же метафизическом ряду была Славина усталость. Не отвратительное настроение сегодняшнего утра, а давняя, поселившаяся ещё со времен жизни с Варварой общая усталость.

Оттого что, несмотря на все знакомства и связи, ты всё равно – маргинал (это бы Бог с ним), живёшь на краю обрыва, и столкнуть тебя туда по большому счёту не представляет труда. Как это происходит, Прохоров видел не раз, и вероятность разделить судьбу покалеченных, посаженных, просто разорённых знакомых и товарищей всегда давила на плечи…

Оттого что никогда нет денег, оттого что глупая курица, их нещадно мотающая, тобой бесконечно помыкает, а уйти ты не можешь, потому что сам себе слово дал, оттого что, наконец, ушёл и остался совсем один.

Оттого что впервые, кажется, в жизни появившийся друг в лице зятя далеко, и навсегда далеко, и увидеться с ним ты никогда не сможешь…

Оттого что и женщина, которую полюбил на старости лет («О, как на склоне наших дней нежней мы любим…» и так далее), тоже ушла навсегда, и ты в самом лучшем случае можешь только что-то узнать о её жизни.

Оттого что бостонские ребята оказались такими отличными и далёкими, и ты опять остался один…

Оттого, что и сейчас ты неизвестно, куда прёшься, и никто не знает, куда попадёшь…

Оттого, что в шестьдесят лет уже пора знать, какие пряники ты любишь и именно их покупать, а у тебя впереди только неясность и непредсказуемость… И если в двадцать в этой непредсказуемости самый кайф и драйв, если в сорок она – всё ещё символ мужества и силы, то в его годы это просто усталость от неустроенности и как-то косо прожитой жизни…

В общем, страшная смесь первых пяти пунктов со вторыми плюс реплика Гороха, обвиняющая в воровстве, сыграли свою роль, и наш герой взорвался.

Что Прохоров в тот раз сначала говорил, а потом почти кричал, он сам никогда вспомнить не мог. Автор при этом тоже не присутствовал, но по показаниям некоторых свидетелей смог примерно восстановить тронную речь нашего героя.

Вот она:

– Я украл твою книгу? – взвился Слава, – Давай я сейчас за неё заплачу сто долларов этому немцу, а потом отдам тебе, но только с условием, что ты её тут же при всех засунешь себе в жопу… – Прохоров кивнул ободряюще оторопевшему хозяину «Альманаха» и даже попытался улыбнуться ему, потом продолжил. – Будет трудно, понимаю, пять сантиметров толщины, как здесь на настоящем экземпляре, а не три с половиной, как на твоем репринте, это нелегко, но если потренируешься – получится… Зато, может быть, раз и навсегда усвоишь, что на белом свете есть люди, которые за твои поганые бабки не собираются вылизыванием готовить твой задний проход к принятию правильного содержимого. Откуда вы все только наползли такие – министры, депутаты, сенаторы, «лидеры промышленности», удачливые финансисты и просто успешные менеджеры на нашу голову? Мы вас не звали, а если ты приходишь незваным в чужой дом, имей такт не срать посреди комнаты, а вежливо спросить, где туалет. Я понимаю, что вы так не привыкли, сомневаюсь, что и слова такие знаете, думаю, что и с грамотой и с просто умением читать у вас также проблемы, а вы привыкли решать их с помощью ножа и топора, но Бог-то всё видит…

Наш герой уже давно понимал, что переступил черту, что Горох, который вполне возможно, просто так глупо пошутил, потихоньку становится синим от бешенства. Что теперь этот самый «лидер строительной промышленности» просто поставлен им, Прохоровым, в положение, когда он не может простить и не заметить, что молчит он и трое немаленьких хлопцев за его спиной только от неожиданности, но остановиться уже не мог.

– Да, знаю, – орал он, – и мы не ангелы. Но мы-то любим то, что держим в руках, мы свой товар знаем и ценим, а за это, Христос говорил, многое простится. А вы приходите в грязных сапогах, со своими ворованными деньгами, с тупыми консультантами, которые даже книжку одну прочитали, с диким удивлением, что в русской литературе не один Толстой, который написал «Три медведя», а по меньшей мере тоже три, с недоумением узнаёте, что «Муму» действительно не Чехов написал, а Кюхельбекер не немецкое ругательство, а русский поэт. И ещё сравниваете себя с коллекционерами и меценатами прошлых лет. Господи, как же вы все мне надоели… Всё, ешь говно лопатой… – закончил Слава, – извини, но пользуйся сам тем, что производишь… – ни к селу, ни к городу добавил он.

И повернулся, чтобы уйти.

И услышал в спину короткую реплику Гороха, сказанную тихим голосом и оттого ещё более страшную:

– Леший, вали его…

19

«А ведь он прав… – думал Слава, останавливаясь у очередной витрины. – Я его сам загнал, теперь ничего у него не остаётся, никакого выхода, кроме как пришить меня, иначе свои его будут считать опущенным…»

Думал он о своей будущей смерти как-то отрешённо, как будто кино смотрел – триллер о том, как простого человека преследуют гангстеры.

Запал прошёл, гнев выдохся, но страх не приходил.

То ли потому что устал, как подробно рассказано выше, а и на страх тоже нужны силы.

То ли потому что не разрешал себе бояться, а лихорадочно искал выход из безвыходного положения…

Выхода не было, это наш герой видел точно. Видел в витрине, перед которой остановился. Человек из свиты Гороха уже третий час неотступно шёл за ним, стараясь не очень попадаться на глаза, но и особенной осторожностью утомлявший себя также не шибко…

Все-таки различие двух стран было разительным.

В России, скорей всего, после того, что произошло на рынке и после такой команды, Леший, к которому обращался Горох, должен был просто достать пушку и продырявить Прохорову грудь или голову. А потом быстренько смыться, предоставив «папе» отмазывать его от набежавших ментов.

Здесь же, хорошо понимая, что от полиции не уйти, преследователь, вероятно, с молчаливого согласия Гороха, иначе уже давно был бы послан на замену другой «боец», молча шёл сзади, выжидая, выискивая подходящее место или ситуацию, где у него после выстрела была бы хотя бы пара минут на ретираду.

А через полчаса, максимум час после выполненной работы преследователь был бы уже в Шёнефельде или в каком-то другом аэропорте Берлина, а через полтора, от силы три часа (самолеты на Москву летали часто) уже в России.

А оттуда его никакая немецкая полиция выкурить бы уже не смогла… И не таких прятали…

Так что слаженная и известная своей слаженностью работа германских ментов (если можно так выразиться, но уж больно неохота в двух строках два раза повторять слово «полиция») дала нашему герою фору, и он уже сто шестьдесят восемь минут был жив, хотя давно должен был отчитываться о проделанной за жизнь работе в небесной канцелярии.

Прохоров понимал, что пока он ходит по центральным улицам, пока он на виду, пистолет бандита ему не страшен. Издалека можно промахнуться, а вблизи стрёмно…

Нож – другое дело, человек, получивший перо в бок, воспринимается окружающими, при правильном поведении убийцы – как персонаж, которого прихватило сердце или желудок, а преступник – как помогающий персонажу добраться до ближайшей лавочки. А пистолет он громкий, если конечно, без глушителя, что в нашей ситуации вряд ли. Непонятно, зачем в тихой Германии сопровождающий Гороха человек ходит с неудобным в переноске пистолетом с глушителем, если он, конечно, не идёт на дело…

Прохоров с час назад даже позволил себе короткую передышку в этой игре «кошки-мышки» – попил кофе в кафе, дал отдых усталому телу.

Сел не у окна, чтобы его нельзя было достать с улицы сквозь витрину, и не у выхода, чтобы не случилось так: пальнул, и в дверь. Сел в глубине так, чтобы от любого места возможной стрельбы до улицы надо было пройти полкафе, и все бы запомнили стрелявшего, и кто-нибудь даже мог ножку подставить убегающему преступнику.

Наглый боец понял ситуацию правильно: глянул в туалет, открыл дверь с надписью «Die Service-Eingang» и уразумев, что второго выхода нет, спокойно уселся за другой столик и заказал кофе, поджидая свою жертву.

Слава тут смог рассмотреть своего потенциального убийцу…

Почему бандита назвали Леший?

Может быть, из-за каких-то особенностей в поведении, а может, просто фамилия его какой-нибудь Лешевский, или просто зовут Лёшей, от которого до Лешего всего одна буква.

Как угодно, но только не из-за внешности.

Парень лет тридцати, в тонких очках интеллигента, да и лицо человекообразное, а не звериная морда. Таких наш герой боялся больше всего, потому что путь их в команду Гороха мог быть только один – абсолютно сознательный шаг человека, выбравшего смерть и грабёж. Никаких семейных обстоятельств, никакого отсутствия вариантов жизни тут и предположить было нельзя. А если это так, если не жизнь толкнула, а сам зашёл, значит, точный и холодный расчет, значит, однозначный выбор крови и ужаса, как инструментов в выстраивании карьеры. И твёрдый расчёт на занятие высоких постов в иерархии, а для этого – особый садизм и жестокость в отношении слабых. Причём не только «лохов», но и товарищей, которые стоят на дороге…

Конечно, неграмотный (в нашей российской жизни) читатель в этой ситуации должен завопить: «Как? Вместо того чтобы вызвать ментов и потребовать ареста, ваш ненормальный герой сидит и пьет кофе с…, ну, пусть не совсем с, но рядом с преступником? Да он сумасшедший… Только что расхваленная автором немецкая полиция немедленно свинтила бы уголовника, и он бы предстал перед судом, а Прохоров – спасся…»

Если честно, такая мысль мелькнула в голове у Славы, но он очень быстро от неё отказался.

По нескольким причинам.

И потому что понимал, что ничего доказать не сможет, а ложное обвинение человека в таком намерении по любым законам было преступлением, так что вполне возможно, что наказанию подвергся бы он сам, а вовсе не бандит. Существовала версия, что Леший, если он профи, мог быть уже засвечен так, что и Интерпол имел на него материал, тогда всё было бы проще, но это вряд ли… Горох, даже взбешённый до последней степени, не факт, что послал бы на такое дело засвеченного человека. Даже, и скорей всего, отправляясь в Европу, он должен брать с собой только чистых «ребятишек», зачем ему лишние сложности, если кого-то заметут.

Так что при исполнении только что изложенного сценария, Слава, конечно, выигрывал несколько часов, которые ушли бы на разбирательства, но это было легкой паузой – «перед смертью не надышишься». Потому что рано или поздно, даже при условии, что Леший немцам известен и они его задержат, выйти нашему герою из полицейского отделения пришлось бы.

И проследовать в гостиницу…

И что мешало бы Гороху, найти его там? Наверняка кто-нибудь из расторопных местных ребят придумал уже справочную систему, которая бы учитывала всех россиян, по крайней мере, тех, кто не по частному приглашению прибыл. Или за небольшие деньги такую справку дали бы в той же полиции – «Ах, мы случайно потерялись с моим старым товарищем, я должен был встретить его в аэропорту, да опоздал, как же нам найти друг друга?»

И вот выходит наш герой из гостиницы, а навстречу ему идет человек, который, как уже было сказано, улыбаясь, бросается его обнимать, только между делом всаживает ему меж рёбер нож, и аккуратно помогает дойти до скамейке, на которой и оставляет своего «старого друга», пока кто-то заметит…

Нет, обратиться в полицию – не выход.

Выход был в чём-то другом, если существовал вообще…

20

Слава сидел, потягивал капучино, рассматривал своего преследователя, который, как раз, совсем не обращал на него внимания. Тут, в связи с не обращением в полицию у него появлялось крохотное, но преимущество, которое хорошо осознавали люди, прошедшие непростую советскую школу жизни…

Как объяснял когда-то один клиент, небольшой, но начальник, служивший в важной государственной конторе, стукача, если таковой выявлен, ни в коем случае не нужно выгонять, выдавливать или вообще показывать, что он теперь опознан. Как известно, в совке «сотрудники» внедрялись везде и повсюду, и, если где-то собиралось больше двух человек, то вероятность наличия «казачка» была уже процентов пятьдесят. А при увеличении количества собравшихся в арифметической прогрессии, вероятность эта росла геометрически и очень быстро превышала сто процентов.

– Но если ты его знаешь, – объяснял всё тот же начальник, – то дальше твоя задача очень проста: говорить в его присутствии только то, что ты хочешь, чтобы от тебя услышали органы, а то что не хочешь – не говорить. А вот если ты от него избавился, то тогда наступает новая пора – тебе надо понять, кого из старых завербовали или кто именно из новых несёт службу, которая «и опасна и трудна».

И в этом смысле Прохоров был в некотором выигрыше: он знал своего преследователя. Конечно, можно предположить, что когда Горох отдал свою команду Лешему, а наш герой, вместо того чтобы терпеливо дожидаться своей участи, повернулся и пошёл с рынка, не обращая внимания на продавца двадцати тысяч немецких марок, горестно глядевшего ему вслед, последовало ещё одно распоряжение «лидера строительной промышленности». Вполне возможно, что был отправлен не один бандит за Славой, а два или даже три…

Но это вряд ли…

Потому что завалить шестидесятилетнего довольно не худого мужчину с одышкой, который последний раз дрался в средней школе, было делом простым. А вот остаться с одним охранником (три минус два) в чужом городе Гороха вряд ли устраивало.

К тому же много чести для «лоха» – посылать за ним двоих…

Так что с вероятностью около ста процентов Леший был один, и провести, возможно, последние часы своей жизни, Прохорову предстояло именно с ним.

Потягивая кофе и откусывая по кусочку круассан, наш герой вдруг вспомнил американский фильм под названием «Дуэль». Там сюжет был довольно простой: герой в легковой машине едет по шоссе где-то в глуши. И обгоняет здоровенный грузовик, водителю которого такое поведение легковушки не понравилось.

Дальше начинается сам сюжет: грузовик (считай, грубая сила) гоняется за легковушкой (интеллект) пытаясь наказать, раздавить, переехать за неправильное поведение. Но наши (легковушка) побеждают, причём довольно примитивно – на краю обрыва она тормозит и разворачивается, что не получается у грузовика, и тот летит в пропасть.

Ситуация была несколько схожа с сегодняшней у Прохорова, особенно в том, что в фильме был момент, когда интеллект обедает в придорожной харчевне. И там же кушает и его преследователь. С той только разницей, что герой не знает, кто именно его враг (в фильме снимался один актер) и пытается понять, кто из этих хмурых людей пытается его убить.

Другая разница была в том, что Леший, судя по виду, на роль грубой силы не годился, и так просто обыграть его не получится. В принципе, Слава уже придумал, как быть, если он справится с задачей и ему удастся ускользнуть от преследователя – заляжет у Федерико на неделю. Вряд ли Горох припёрся сюда на больший срок – здесь же не Лас-Вегас и не Мальдивы, что ему тут делать долго. Конечно, он оставит поручение для кого-то – найти и убить, но мы-то все хорошо знаем, как у русских выполняются поручения начальства в отсутствие самого начальства.

Осталась для реализации блестящего плана сущая ерунда – ускользнуть от Лешего. Но вот тут ничего в голову не приходило.

Прохоров, наконец, оторвался от витрины, у которой простоял почти две главы нашего рассказа и двинулся вперёд. И тут вдруг увидел нечто, что воспринял, как дар Божий, как руку, протянутую ему провидением.

Леший был метрах в тридцати сзади, прямо перед Славой светофор, который вот-вот должен был переключиться на красный для пешеходов. Но не это главное: удачей было то, что прямо возле светофора стоял полицейский.

Наш герой, мгновенно оценив ситуацию, рванул на последние мгновения зелёного и, уже подбегая к противоположному тротуару, заметил, как бандит, забыв, где он находится, а то и просто не имея представления, что сейчас последует, сделал шаг на мостовую прямо там, где стоял. А уже горел красный, и, увидев это безобразие, полицейский засвистел и двинулся к нарушителю порядка.

Так что пять, а то и все десять минут свободы у Прохорова теперь было – у немцев двинуться на красный свет приравнивается, как казалось Славе, к убийству с отягчающими обстоятельствами. Он и сам много лет назад, в первый раз оказавшись в Германии, полчаса выслушивал внушения на непонятном языке, а потом платил немалый штраф.

Теперь осталось с толком использовать выигранное время. Осмотревшись почти на бегу, Прохоров понял, что шёл все это время в сторону квартиры Федерико, до которой оставалось всего пару кварталов. Он, оглянувшись, увидел, как через плечо стража порядка с ненавистью смотрит ему вслед Леший (вряд ли у него хватит решимости в такой ситуации завалить мента), и свернул за угол.

А вот и нужный дом…

Осталось только метров семьдесят и два этажа…

И сил на самом донышке…

Задыхаясь, трясущимися руками Слава полез за ключами, чтобы открыть дверь квартиры Федерико, но она и не была заперта. Наш герой запихнул ключи обратно в карман, сунул тросточку под мышку и вошёл, ожидая увидеть праправнука, прилаживающего к машине новый рычаг…

Но Горностаефф, видимо, был или в соседней комнате, или, скорее, в соседней квартире, потому что тут его не было, а тихий шум работающего за стеной двигателя был. Слава повернулся, чтобы выйти на площадку и пройти туда, но тут ему, мягко говоря, не повезло…

Потому что, войдя в квартиру, Прохоров, как сказано выше, хозяина не застал, но зато увидел огромного кота, которому чем-то не понравился. Недружелюбие животного проявилось в том, что оно (как-то даже неудобно про такого солидного кота писать в среднем роде, но… таковы правила русского языка) соскочило с дивана и бросилось в сторону появившегося в дверях человека. Вряд ли зверь хотел атаковать врага, скорее – смыться…

Но как бы то ни было, ход животного совпал с движением человека. Кот всем немалым весом ударил в находящуюся в воздухе Славину ногу и, проскочив мимо нашего героя, удрал…

А Прохоров, потеряв равновесие, грохнулся на пол и, судорожно пытаясь за что-нибудь зацепиться, поехал по паркетному полу. Движение это (зацепиться) было чисто инстинктивное, иначе Прохоров никогда бы не ухватился за ручку от «Жигулей», торчавшую возле дивана.

Под его весом рычаг переключения скоростей пришёл в движение и передвинулся до упора. После чего отвалился и остался в руках нашего героя…

А у того потемнело в глазах…

Или, что скорее, всё вокруг погрузилось в темноту…

21

Но глаза-то всё равно пришлось закрыть – инстинкт в каких-то ситуациях сильнее разума…

Которому, конечно, хотелось понять, куда он попал…

Прохоров пробовал приподнять веки, но тут же закрыл, опасаясь увидеть..

Тут можно ставить почти любые слова – Германию середины двадцатого века, а ведь наш герой не помнил, в какой части Берлина – восточной или западной, располагалась Кантштрассе. Хотя по большому счету это было безразлично: вряд ли человек без документов, непонятно во что одетый и несущий всякий бред о том, откуда он взялся, понравился бы Штази или службе безопасности ФРГ, как она там называлась, не помню…

Да и кто вообще сказал, что он должен очутиться в той же комнате на той же улице в том же Берлине?

И по тем же причинам не стоило ему попадать ни в тридцать третий, ни в тринадцатый, ни в более ранние годы. Для всех специальных государственных заведений в этой ситуации он оказывался странным, но явно лакомым кусочком – и для тайной полиции Бисмарка, и для такой же службы в предвоенной Германии, и для только что созданного гитлеровского гестапо…

Слава, так и не открывая глаз, слегка шевельнулся, даже не сам – указательный палец одной руки, затем другой…

Ага, то, на чём он лежал, было жёстким, а справа некий такой же жёсткий массив.

Слева ничего…

Он мысленно, только чуть напрягая и ослабляя мышцы, осмотрел свое тело. Все цело, конечности послушны, ничего не болит, кроме усталых ног.

А еще в левой руке какая-то палка?

Ага, это тросточка…

В правой? Что это такое в правой?

Круглая, даже шарообразная гладкая ручка, от нее отходит металлический стержень…

Господи, да это же переключатель скоростей от «Жигуля»…

И он свободно шевелится, явно ни к чему не присоединён… Прохоров вспомнил, как он ехал по паркету, как ручка отделилась от машины…

Значит, в какое бы время он ни попал, по словам Федерико, возврата в двадцать первый век не будет…

Слава сам удивился, с каким спокойствием он это для себя констатировал. И продолжил исследование.

Теперь обоняние и слух.

Судя по данным этих органов чувств, он находился где-то внутри помещения, а не на улице. Пахло квартирой, не очень чистой, но и вони не было… Где-то рядом готовили что-то рыбное и с луком… Запах тоже был вполне приличным…

А слух улавливал чьи-то шаги неподалёку, тихий разговор где-то, скорее всего, за стеной, понять, на каком языке идёт и с кем ведется беседа, не получалось, даже неясно было, диалог это или человек разговаривает сам с собой.

А ещё гудки вдалеке…

«Паровоз?»

В юности наш герой жил неподалёку от железнодорожной станции и научился тогда различать по звуку многочисленные тепловозы от уходящих в прошлое паровозов. Только отличие это настолько ему ни разу в жизни не пригодилось, что он его давно позабыл…

Автомобилей слышно не было… Всё-таки начало двадцатого века?

Пора было открывать глаза…

Но от непонятного страха (хотя чего уж тут непонятного – человек, спасаясь от смерти, попал неведомо куда – сам Бог велел бояться, но боялось как-то подсознание, мозги были в порядке и работали как часы), делать это наш герой не спешил. Он опять чуть-чуть приоткрыл один глаз…

Потом второй…

Похоже, комната была та же, из которой он стартовал пару минут и сколько-то лет назад. Входная дверь и дверь в соседнюю комнату – там же, из-под нее пробивался неяркий свет. Кухня, похоже, тоже на месте…

Но вот время суток – явно другое, тут машина Федерико дала какой-то сбой (хотя Горностаефф и не говорил никогда, что работает она минута в минуту), потому что в том Берлине, который наш герой покинул, едва-едва начинало смеркаться. А в этом, судя по окнам, был уже вечер, если не ночь…

Хотя, исходя из тихого разговора за стеной и довольно частым шагам на улице, всё-таки вечер – ночью, как слышал Слава, люди обычно спят, а не гуляют и не болтают о чём-то негромко и неспешно.

Он скосил глаза вправо – так и есть.

Огромная жёсткая масса, к которой он только что притрагивался рукой, оказалась диваном и, кажется, тем же самым, что стоял в комнате Федерико.

А та большая тень в углу с дырой посредине – столом, родным братом пресловутого дивана. Похоже, топографически машина праправнука работала, как часы, осталось только выяснить, что с хронологией…

Поскольку вот уже несколько минут никто в этой комнате не шевелился, да и прибытие его сюда не повлекло за собой мужской ругани и женского визга, наш герой решил, что может расслабиться.

Он аккуратно положил ручку от «Жигулей» на пол – удалось без единого звука, тросточку тоже (тут чуть-чуть громыхнул) и сел.

Сомнений не осталось – комната та же, только она стала (или была – с этой машиной времен непонятно, когда какие глаголы употреблять) более жилой. На окне висели занавески, на столе явно – скатерть, на ней какие-то отсюда непонятные предметы, на полу что-то вроде дорожек, в углу стул с наваленным на нем чем-то, что отсюда так же неразличимо.

А вот над диваном светились какие-то две небольшие, но яркие точки…

Пока наш герой пытался сообразить, что это за точки (отражение в начищенном до блеска чайнике? огоньки на панели радиоприёмника?), они шевельнулись и двинулись в сторону…

Причём одновременно…

И тут смешались инстинкт и разум.

Первый успел испугаться так, что Слава едва сдержал крик. А второй быстро, но всё же медленнее первого, сообразил, что это, и попытался успокоить несчастное подсознание.

«Это – кот…»

В самом деле, огромный, невидимой расцветки кот («Это его брат…» – вспомнились слова Федерико) соскользнул с дивана и подошёл обнюхать нового человека.

– Кошак хороший… – чуть слышно прошептал наш герой и протянул руку, чтобы погладить животное.

Почему-то ему казалось, что, чем дольше хозяева квартиры не будут знать о его существовании, тем лучше. Поэтому он сидел тихо, поэтому испугался, когда громыхнул тросточкой, поэтому хотел приручить и приласкать животину, чтобы тот не зашумел и не выдал присутствия Прохорова.

Но эффект от его действия получился прямо противоположный. Кот, который только что совершенно спокойно приближался к Славе, вдруг вывернулся из-под двигавшейся к нему руки, взвыл дурным голосом и скакнул в сторону.

Налету он врезался в стул с непонятными в темноте предметами, они посыпались на пол, издавая разнообразные по высоте и тембру звуки.

На что дверь на кухню почти сразу открылась и в проёме показалась могучая в ширину фигура. Несколько секунд фигура вглядывалась в темноту, а потом раздался низкий, но несомненно женский голос:

– Шо? Опять шо-то гепнулось?

22

В общем, как выяснилось, Славе несказанно повезло.

Бог не оставил его и здесь – вместо того, чтобы угодить к какому-нибудь графу, который бы немедленно отправил его в полицию, или простому бюргеру, который прежде чем позвать стражей порядка, отметелил бы нашего несчастного героя, он попал в квартиру семидесятидвухлетней Песи Шнор.

Вообще-то полное имя её было Песя Израилевна, но здесь в Берлине отчества не применяются, не то, что в Российской империи и от всего богатства звучания осталось только четыре буквы, которые тут, слава Богу, хотя бы никем не привязывались до собак, и на том данке и даже данке шон.

Жила она себе спокойно и одиноко (на кухне Песя разговаривала сама с собой) приехала из местечка на западе России, а как его называли, никто уже не упомнит. Торговала мадам Шнор, чем могла, когда примерно полгода назад начали в её квартирку (в отличие от Федерико она снимала только одну, даже скорее половину одной квартиры, потому что соединить две в одну и сделать студию, домовладельцу пришло в голову только после второй войны), неизвестно откуда сыпаться разные предметы.

– Зунахт, ну спершу я сильно злякалась, – говорила Песя, разливая чай и с интересом поглядывая на гостя, – шо за хрень такая? А если по голове ударить? А враз крадене? А придут господари и меня выпрут на вулицю или в тюрьму посадят? Но потом никто не приходил и я заспокоилася. И начала торговать и всё продала, да добре продала, вот только кот остался… Бе-фукс, как говорится, с неба упало…

– А что там было-то? – вежливо спросил Прохоров, чтобы поддержать разговор. – Что нападало?

Его гораздо больше интересовало, в каком он оказался году, но повода спросить об этом не находилось. Странная хозяйка даже не осведомилась, пока, во всяком случае, откуда он взялся.

– Ну чо було? – в глазах Песи Израилевны мелькнула тревога, – Макитра, да коновка, – начала перечислять она, – корзно, да кобеняк глет, гаман, бомбошка, плящка… – увидев выпученные глаза собеседника, мадам Шнор поспешила добавить, – еще виделка, папира трохи, вишак, парасолька…

Но, как понимает грамотный читатель, глаза у Славы вылезли оттого, что он почти ничего не понял из перечисленного. Какие-то слова показались ему знакомыми: папир – это вроде бы по-хохляцки бумага и её было трохи, то есть чуть-чуть. Парасолька – на том же языке зонтик, в этом наш герой был твёрдо уверен, а макитра… вроде бы голова по блатному…

Неужто Федерико хранил у себя чью-то голову? Или это был бюстик Канта?

Ясно, как Божий день, что это богачество досталось Песе, когда праправнук впервые, не зная, что переместится всё, что не прикреплено и мало весит, двинул рычаг до конца.

– А макитра? – робко спросил Слава, – Это голова?

– Да не… – хозяйка заулыбалась, но глаза её всё ещё смотрели настороженно, – це глечик, тильки раухний, шорсткий аби мак тереть…

– Ага… – допетрил наш герой, глечик он знал, это такой кувшин, значит, это была пепельница или Федерико что-то ел в комнате и так и не отнес посуду на кухню. – А канавка?

– Яка канавка?

– Ну вы же сказали так…

– Та це не канавка, а коновка… Це той же глечик, тильки… – она задумалась, как объяснить идиоту простую вещь, как известно это самое сложное, – тильки с грифом, с ручкой… – обрадовалась она.

«Пиво пил и кружку домой принес?»

– А виделка – это очки?

– Ни… – она отрицательно покачала головой. – Очки – то окуляри, а то – така палычка да с ней три альбо четыре зубеца…

– Вилка… – обрадовался Прохоров.

– Вилка… – обрадовалась мадам Шнор.

– А краковяк?

– Який краковяк? – почти испугалась Песя. – Не було ни одного випадка ниякого краковяку…

– Ты же сама сказала… – незаметно переходя на «ты», почти закричал Слава, – «як» там в конце точно был…

– Так це ж «кобеняк», – заулыбалась беззубым ртом Песя, – це ж такий одяг чоловичий…

Можно было бы и дальше продолжать эту игру, можно было бы объяснить и перевести растолковав, что корзно – это такая дорогая одежда, плящка – бутылка, а вишак – просто вешалка.

Но, наверное, стоит остановиться. И так уже понятно, что говорила Песя Израилевна на той смеси русских, украинских, немецких и еврейских слов, которая характерна для юго-запада Российской империи и восточной Европы. В науке такая смесь называется суржик, но поскольку словарей этого языка я не нашёл (зато нашёл мнение, что суржик вообще не в словах, а в интонациях), то и воспроизвожу здесь речь старой еврейки по интуиции, а не по правде. Наверняка ошибок много, еврейских и немецких слов должно быть больше, но что мог, то и сделал…

И на этом данную часть свой задачи как автора считаю выполненной: больше не буду мучить ни себя, ни читателя бесконечными нанизываниями правильных и неправильных слов, а буду изредка вставлять некоторые украинизмы, чтобы не забывать самому, да и вам напоминать, как разговаривала мадам Шнор.

Теперь, после этого небольшого, но очень важного отступления, можно вернуться и к диалогу наших героев, который мы прервали на перечислении Песей Израилевной доставшихся ей случайно товаров.

Упомянув всё (или сделав вид, что ВСЕ), что смогла вспомнить, хозяйка ещё раз посмотрела на гостя, а потом спросила вкрадчиво:

– Так это что – всё твоё было?

И до Славы в этот момент дошло, что она так переживала в течение их уже не короткого общения: старуха боялась, что всё с нее сейчас потребуют назад. И готовилась к скандалу. Поняв это, наш герой, несмотря на сложное положение, в котором пребывал, расхохотался.

Песя некоторое время недоуменно смотрела на него, потом заулыбалась, потом захохотала вместе с ним.

– Теперь скажи, – с облегчением спросила она, отсмеявшись и, видимо, поняв, что возврата не будет, – откуда вы все взялись на мою голову?

Как осознал Прохоров, опыты Федерико подготовили почву и приучили старую еврейку к тому, что вещи появляются, но ничего плохого от этого нет. Поэтому и явление нашего героя она восприняла почти спокойно, во всяком случае, вопрос о том, откуда что берётся, задала только через час после того, как вывела Прохорова из тёмной комнаты на кухню и налила чаю.

– Из будущего… – честно ответил он.

– Что это значит? – не поняла старуха, – Будущего еще нет, как там можно быть да и вернуться?

Ну да, фантастической литературы, историй о путешествиях во времени почти ещё не существовало тогда, это в его, Славино время люди привыкли к тому, что можно (хотя по науке и нельзя) оказаться то в гостях у динозавров, то в разной степени светлости будущем.

В голове у этих людей такие идеи и должны укладываться плохо, даже Надежда всё не сразу поняла и не во всё сразу поверила.

– Сейчас объясню, – сказал Слава, обрадовавшись, что нашел, наконец, разумный повод, спросить о, наверное, самом важном, что его мучило весь этот час. – Вот сейчас который месяц и год?

– Сейчас ноябрь, – твердо сказала Песя Израилевна, – самое начало, числа точно не помню. А год – тысяча девятьсот тринадцатый…

23

Когда-то, еще в Москве, Прохоров разговаривал с приятелем-врачом, и тот пытался ему объяснить, почему нормальный медик должен сначала снять болевой синдром, а только потом приступить к лечению.

– Понимаешь, боль часто калечит больше, чем сама болезнь, – рассказывал тот, – кроме того, лечение тоже может быть тяжелым, поэтому необходимо, чтобы человек вздохнул, глотнул воздуха, что ли… Это вроде как ты вышел из дома за хлебом, а ближайшая булочная закрыта. Ты же не будешь разбираться – почему, а пойдешь в ту, что чуть подальше, чтобы получить то, что тебе реально нужно. И только потом, если есть желание и время, вернешься к той, что рядом с домом, чтобы понять, что и как…

Никаких шансов не было, чтобы Песя Израилевна была с тем врачом знакома, но исповедовала она, судя по всему, ту же самую жизненную философию. Не очень её, как оказалось, заботило то, откуда взялся гость. Она через пару минут сбивчивые и не очень вразумительные объяснения нашего героя слушала вполуха, а ещё через пару просто прервала его вопросом:

– А вот куртка у тебя из чего?

И потрогала ткань пальцами.

Наш герой, напряг память, попробовал вытащить из её сусеков остатки школьного курса химии, чтобы объяснить старухе, что такое пластмасса, но не преуспел. И в памяти набралось немного, на колобка бы не хватило, да и мадам Шнор как-то слушала невнимательно, и опять прервала Прохорова:

– Мокнет?

– Что мокнет? – не понял он.

– От дождя и снега мокнет?

Тут до него дошло.

– Нет, – ответил он важно, – и теплая очень…

– Продай…

А у нашего героя от этих вопросов созрел некий план, который решал, по меньшей мере одну из его проблем. Осознав, что шансов вернуться назад, в начало двадцать первого века у него меньше, чем встретить живого российского императора, Прохоров, почему-то особенно не запереживал (возможно, это придет позже), а начал мысленно строить цепочку проблем и пытаться найти им решения.

Проблем, как понимает читатель, знакомый с предыдущей книгой было немало, но основных – четыре:

Документы.

Деньги.

Язык.

Одежда.

По первому пункту всё было более-менее: когда Слава грохнулся на паркете в комнате Федерико и перевёл рычаг, он был в той самой куртке, в которой ходил на Тиргартен и, значит, в карманах у него было два паспорта – немецкий и русский. Оба, как он понимал, не гут, но для начала могли сойти.

С деньгами вообще – абдуценс. Вчера, придя в гостиницу, он зачем-то выложил те пару тысяч, что купил в магазинах (знал бы прикуп – жил бы в Сочи), и сегодня у него была в наличии только пять тысяч евро, которыми здесь можно было растапливать печку или обклеивать стены.

И эта проблема, чтоб ей пусто было (опять, остаток жизни, наверное, с безденежьем маяться), зияла дырой и мучила больше всего.

С языком тоже была беда, но здесь наш герой надеялся на Песю Израилевну. Русский (ну пусть странный, искалеченный или, наоборот, слишком правильный) она знала. И знала, похоже также местное наречие, пусть не тот немецкий, на котором разговаривал кайзер Вильгельм и писал Ницше, но какой-то знала, иначе как она здесь жила?

И чем она не переводчик, во всяком случае поначалу?

А вот с одеждой до реплики старухи «Продай…» тоже всё было, мягко говоря, непросто. Потому что найти тут подходящие шмотки было не проблемой – отправить Песю и за небольшой гелт (единственное, наверное, слово на идиш, которое знал наш герой) она притащит всё, что нужно.

Проблемой было, на что их купить?

А здесь она сама подсказала выход.

Когда-то где-то Слава прочитал, что бизнес – это не умение заработать, а умение создать ситуацию, выгодную для всех её участников. И сейчас ему пришла в голову идея такого, как ему показалось, рода.

– Песя, – сказал он, чуть подумав, как всё точнее сформулировать, – предлагаю гешефт (ага, вот ещё одно слово, которое он, оказывается, знал)…

– Слушаю…

– Вот на мне куртка, которой тут никто не видел, – он распахнул куртку, – вот рубашка, практически новая, таких тут тоже нет, а она мягкая и ноская, хоть месяц носи, не протрется… – тут он, конечно, кривил душой, но понимал, что и собеседница его рекламные ходы делит на шестнадцать, поэтому не сильно переживал. – Вот джинсы, это брюки такие, ремень кожаный, ботинки тоже почти новые.

– И что? – старуха то ли от азарта, то ли от надежд на парное (господи, да тут их оказывается через одно, этих слов), даже губы облизнула.

– Вы берете всё это, и продаёте, как выгодно для вас. А мне покупаете взамен местную одежду, не новую, но чистую (это обязательно) и теплую.

Тут он сообразил, что старая еврейка обязательно будет торговаться и надо иметь возможность куда-то отступить и поспешно добавил:

– Плюс еще десять процентов деньгами…

Хотя понимал, что никакие его вопросы этими процентами не решаются.

– Не так… – Песя Израилевна нравоучительно подняла палец, – тебе одежду и никаких процентов. А за это ты живёшь у меня неделю. Чай за мой счет… – прибавила она, явно опасаясь, что жилец заговорит о полном пансионе.

– По рукам… – согласился Прохоров.

Он пока не имел ни малейшего представления, на что будет покупать еду, но, поскольку разговор происходил вечером, а наш герой давно привык к тому, что есть после шести вредно, то это его мало беспокоило.

Хотя утром…

– Плюс один завтрак… – добавил он.

– Договорились… – согласилась и Песя, – Я не каплюжница… – и в ответ на недоуменно поднятые брови собеседника пояснила. – Каплюжник – это скупий, жлоб, гейзиг крохобор, реднек…

И получив этот урок владения иностранными языками, Прохоров отправился спать. Постелили ему на узком топчане в кухне, может, поэтому, а может, почему еще, спал он плохо.

А сейчас, утром следующего дня, сидел наш герой в одних трусах (маек с детства не носил), завернувшись для тепла в какую-то огромную шаль, и под осуждающим взглядом кота терпеливо (хм-хм…) ждал возвращения Песи.

Но поскольку его нехило колбасило в ожидании результата, так что и думать не получалось, то вознамерился он почитать книгу зятя.

Тут, кроме спасения от внутренней колотьбы, было ещё две причины. Никакой другой книги в квартире не оказалось, плюс ридер, в котором содержался роман «Путешествие через», должен был через несколько дней без зарядки (где тот провод с разъёмами и электрические розетки?) сдохнуть раз и навсегда. А это было жалко – роман так и не дочитан, а встреча с автором пока настолько проблематична, что не факт что сегодня это окажется легче, чем два дня назад.

Короче, Слава тыкнул пальцем в первую попавшуюся страницу и попал куда-то в начало, на ещё не читанную главу.

24

«Как-то ноябрьским утром (надо ли говорить, что ноябрь для Новой Зеландии по погоде точно соответствует европейскому маю?), когда автор сего опуса с собакой совершал обычную утреннюю прогулку вдоль моря, случилась у меня интересная встреча, много для меня значащая, хотя, казалось бы, во всяком случае, на первый взгляд, совершенно пустяшная.

Несмотря на отличное утро и замечательного спутника, с самым веселым лаем пытавшегося отогнать волны от моих ботинок, настроение у меня было самого последнего разбора. Оказалось, что я, навсегда покинув свою старую Родину, какой-то немалой частью души её не покинул, а оставил там и, по этой ли причине или по какой-то ещё, мне здесь ничего не нравилось.

Многое, если не все из того, о чём писалось в книгах, изученных мной до начала нашего путешествия, оказалось правдой: права меньшинств, пенсии, всеобщее образование и так далее. Всё в Новой Зеландии было на высоте и даже погода – в точности обещанная: тепло, но не жарко, лёгкий ветерок и замечательный по своей красоте (не могу не признать) берег.

Но…

Солнце здесь стоит выше всего на севере, а не на юге…

Луна убывает не с привычной стороны, а с противоположной…

На небе сияет не Большая Медведица, а совершенно чужой и чуждый нам Южный Крест…

И даже вода стекает в отверстие раковины не в правильном направлении, а против часовой стрелки, что меня почему-то возмущало больше всего.

Понятно, что если ты прибыл сюда туристом, то такие мелочи тебя волновать не могут, а скорее наоборот, интригуют и манят. Но когда ты осознаешь, что это – навсегда, вот тут тебе и хочется покинуть столь прекрасную территорию, чтобы вернуться в свой родной, но привычный ужас. Возможно, что у кого-то это и не так, семья моя, как казалось, вообще подобных неудобств не испытывала, но у меня случилась именно такая оказия. Совершенно неожиданно для самого испытывающего, потому что таким уж консерватором я себя не считал никогда и вообще любил путешествия и новые впечатления.

Возвращаясь к нашей истории, скажу, что плёлся я в таком вот расположении духа, стараясь улыбаться собаке (она ведь ни в чём не виновата, не так ли), когда увидел человека, не спеша бредущего нам навстречу. По виду это был самый настоящий бродяга в изношенных куртке и штанах, в разбитой, как мне показалось, обуви.

Дальше я предоставил анализ ситуации своему псу. У него был удивительный нюх на людей неприятных, и этому нюху можно было всецело доверять, что доказало наше недолгое, но вполне насыщенное совместное пребывание.

Здесь Дикс (простите, я ещё не представил вам моего пса, а его полное имя было Фредерикс) повёл себя непривычно. Обычно бродяги (белые или маори) вызывали в нем или скуку, или неприязнь, и он обходил их стороной (скорей всего, из врождённого добродушия, чтобы не обидеть). Но тут, учуяв встречного, он постоял несколько секунд, словно не веря сам себе, а потом радостно лая, ринулся ему навстречу.

Если бы я имел основание не доверять бывшим хозяевам нашего пса, которые, уезжая на континент, просто подарили нам собаку, я был бы склонен объяснить её поведение тем, что Дикс встретил кого-то из этих когда-то любимых хозяев. Но Симпсоны переехали на континент все, все до одного члены семьи и даже прислугу с собой забрали, так что о хозяевах речь идти не могла.

Привычный и любимый гость?

Не скрою, я в лёгком приступе ревности, которая ещё усугубила моё настроение, тут же позвал собаку:

– Дикс, не хорошо нападать на чужого человека… – корил я его, пытаясь подсунуть псу способ самооправдания.

Но реакция последовала самая неожиданная. Дикс продолжал скакать и всячески ластиться к бродяге, а он поднял голову и, чуть улыбаясь, спросил:

– Так вы русский? Та семья – муж, жена, двое детей, которые прибыли недавно и уже устроили новую кафедру в университете?

Его осведомлённость о нас и наших делах неприятно поразила меня.

– Предположим… – не очень вежливо ответил я, – Что дальше?

– Меня зовут Русский Джек, – он протянул руку, – рад познакомиться…

Наверное, выглядел я после этого представления ужасно глупо, потому что руку в ответ не подал, а смотрел во все глаза на бродягу. Слышал я о нем немало, от легенд о том, как этот человек вёз в обычной тачке с одним колесом своего заболевшего товарища до ближайшей медицины, которая располагалась всего-то в трехстах километрах от того места, откуда они стартовали. До того, какой он удачливый во всём, и сколько золота досталось ему во время последнего бума. Причем рассказывали мне все это местные жители, не русские (Джек был первым, кого я встретил из соотечественников), а англичане, австрийцы, немцы и даже маори.

– Я не кусаюсь… – улыбнулся он, не убирая руку.

Возможно, понимал, что не подаю ему свою не из соображений этикета или гигиены, а просто от неожиданности.

Я, конечно, пожал твёрдую, как базальт, кисть.

А Русский Джек добавил:

– И могу дать вам несколько советов о том, как здесь жить… Самое главное, – начал он, не дожидаясь моего согласия на получение советов, – никого не слушайте, ничьих советов, включая мои. Нет, я не пытаюсь говорить парадоксами, просто выживает и преуспевает только тот, кто остаётся самим собой…

Я смотрел на него несколько недоумённо, потому что то, что он говорил, было с одной стороны понятно и даже банально, а с другой – чего это он выбрал меня для своих нравоучений? Настроение моё, как понятно из последней фразы так и не улучшилось.

– Знаете, как я заработал свои первые здесь деньги? – спросил он. – Я видел, что один участок должен быть непременно золотоносным, имел опыт в Калифорнии и на Аляске. И он продавался, но денег на его покупку у меня не было. И сумма-то была невелика, никто ещё не понимал, что перед ним, но даже этой невеликой не было и взять неоткуда. И тогда я вспомнил, как учил меня старший брат: если не с чего зарабатывать, зарабатывай с себя. Я пришёл в паб и предложил полусотне незнакомых людей поспорить со мной, что я выпью из горла бутылку виски и сам доберусь до дома. Они не поверили, мы ударили об заклад, и я выиграл. Полученного как раз хватило на то, чтобы выкупить участок.

– Долгие тренировки? – спросил я, начиная подозревать, что знаю, куда делись и участок, и золото, и даже приличный костюм Джека.

– Я никогда раньше этого не делал… – усмехнулся он, – и никогда после. Я вообще мало пью… А костюм? Костюм мне нужен для того, чтобы ночевать в джунглях или на берегу и не думать о том, что я его помну… Деньги мои в Красноярске, на них живёт, не очень о них думая, моя семья…

Он зашагал прочь, но вдруг остановился:

– Вы мне симпатичны, а с Симпсонами я не был знаком и пса вашего вижу впервые. Просто меня всегда любят собаки, старики и дети…

Вот тут он ушёл окончательно, а мы с Диксом смотрели ему вслед. И больше никогда его не встречали…»

25

Старуха вернулась только вечером и разложила перед Прохоровым принесённые части одежды.

– Вот штаны, вот рубашка, вот сюртук и пальто. Рубашки две, не ходить же все время в грязной, я постираю, ремень, котелок, ботинки, носки, их тоже трое и они новые, нельзя же обноски чьи-то носить…

Говорила она всё это таким тоном, которым обычно рекламируют что-то непродаваемое, и наш герой подумал:

«Одно из двух. Или она хорошо заработала, что так веселится и напирает. Или шмотье это купила очень задёшево и боится, что я начну ругаться, мол, купила всякую дрянь…»

Но ничего не сказал…

А начал примерять принесённое…

Оно оказалось почти впору, разве что сюртук и пальто сидели чуть мешковато, зеркала у мадам Шнор не было (что я себя никогда не видела?), но, глянув в оконное стекло – за ним уже стемнело – Слава понял, что выглядел не очень страшно. Ну, несколько располневший небогатый мужчина в самом расцвете лет (или там, у Карлсона, было всё-таки в «расцвете сил»?), в общем – терпимо…

Не на приём же к герцогу Виндзорскому он собирался…

Слава посмотрел на Песю с благодарностью. Да, она наверняка заработала, но сделала всё честно, и, как говорится в какой-то идиотской телевизионной рекламе, «с любовью». Потому что иначе (просто при ином отношении Песи Израилевны к порученному делу) и ботинки могли бы жать, и штаны – сваливаться, и воротник рубашки – требовать немедленной починки.

Но Прохоров, даже сквозь чувство благодарности, видел, что старая еврейка как-то мается и мнётся, и решил ей помочь.

– Что-то ещё?

Старуха вдруг поднялась и направилась к двери в кухню, однако на пороге остановилась, не смогла уйти.

– Я тебе должна ещё три завтрака, кроме одного, сегодняшнего… – сказала, не оборачиваясь.

Говорить ей было явно трудно, а наш герой сразу почувствовал, что был этот, съеденный утром, завтрак не сильно велик, и очень далек. Есть захотелось не по-детски, но он продолжил беседу:

– Это за что ещё?

Хотел было добавить: «Мы так не договаривались…», но понял, что в его положении это была бы недопустимая роскошь («дают – бери» – это старое деловое правило) и удержался в последнюю секунду.

– Я продала ещё такую длинную штуку с круглым набалдашником… – продала старуха, видно, удачно, и сейчас в ней боролись жадность с честностью. – Ну, чёрную такую, а шар сверху блестящий…

Прохоров вспомнил, как утром, провожая Песю, едва успел отнять у неё свою тросточку (что-то изнутри подсказало, что продавать её не надо, во всяком случае, пока) да и не было на ней никакого набалдашника, просто загнутая ручка, чтобы можно было опираться при ходьбе..

Что же она продала?

– Вот такая…

Песя, наконец, повернулась от дверей, немного гордясь собой, и немного злясь на квартиранта – она такая из себя, а он не понимает. Да ещё, видно, побаивалась старуха, вдруг это было что-то важное, а она его вот так, за бесценок спустила. Хотя страха этого становилось в ней всё меньше – если бы та дрибничка была дорогой и ценной, квартирант явно бы так долго не пытался вспомнить, о чём речь, а сразу бы начал орать, как все мужчины.

– Вот такая, – тут она развела руками и показала сантиметров тридцать-сорок, – недлинная…

И до Славы, наконец, дошло – ручка от «Жигулей», несостоявшаяся надежда его возвращения в двадцать первый век.

«Кому понадобилась такая дрянь?»

– Кому понадобилась такая… вещь?

На слове «дрянь» он опять поймал себя за язык и успел увернуться – если это дрянь, то старуха может подумать, что три завтрака много…

– Шмуль сказал, – заулыбалась Песя Израилевна, поняв, что грозы не будет. Слово «дрянь» произнесено не было, но услышано было, – что он подточит металлический конец и подарит её раввину Теодоровичу. Тот ведёт в хедере классы, и эта ваша штука годится, чтобы что-то указывать, а другой конец – давать в лоб нерадивым.

«Пластмассовым шаром в лоб, это – больно…» – подумал наш герой, но решил не вмешиваться, однако вопрос всё-таки задал, хотя и по несколько другой теме.

– Мне казалось, – задумчиво произнес он, – что в хедере учат Тору, а в Торе указывают на строки и буквы такой серебряной указкой с человеческой рукой на конце, называется «яд». Разве нет? Разве пластмассовая годится?

С чего он решил блеснуть знаниями о еврейских традициях, Прохоров и сам не понял, тем более что и знаний этих было с гулькин нос. Но и получил сразу по самое не балуйся.

Песя Израилевна несколько мгновений неодобрительно смотрела на квартиранта, потом всё-таки пошла на кухню.

– А я почём знаю… – не оборачиваясь, спросила она. – Я что, в синагогу хожу? Тебе интересно, иди сам спроси у Шмуля… Или у Теодоровича… – уже с кухни добавила старуха.

Покривившись и дав мысленно себе подзатыльник, наш герой принялся одеваться. Застёжки были незнакомые (особенно на брюках) и располагались на непривычных местах, но в целом минут через пять Прохоров справился. Он подошёл к окну, которое снова послужило для него зеркалом – посмотреть, не торчит ли где край рубашки и правильно ли застегнуто пальто. Рассовал по карманам свои причиндалы – лекарства, ручку, зачем-то флешку от компа, вынутые из куртки и рубашки ещё утром.

– Эй, Вячеслав… – раздалось в этот момент с кухни. Песя иногда произносила его имя на чешский манер, с ударением на втором слоге. – Идешь чай пить? Я крендельков купила…

Прохоров, который уже было собрался на выход, остановился.

Уйти сейчас было бы неправильно – любые ситуации, которые сближают его с хозяйкой – без неё и её связей здесь не проживешь – нужны и важны.

С другой стороны, иметь вместо полноценного обеда несколько крендельков и чай с маленькой ложкой сахара – не климатило.

С третьей стороны, никаких реальных возможностей заполучить где-нибудь обед, пусть даже не очень вкусный и не сильно калорийный, у него тоже не было.

Мысли разные были, но кто знает, что из них можно реализовать из наших мыслей-то, не сильно умных и богатых…

Вот и думай…

Однако думать долго не пришлось, Песя Израилевна знала толк в крендельках и потянуло от них в комнату таким сладостным ароматом, что Прохоров, осознав, что никуда от этого запаха не уйдёт, снял пальто, бросил его на диван, чуть не накрыв кота, и шагнул на кухню.

26

Слава сидел в ресторане с ослепительно белыми скатертями, с ослепительно улыбающимися официантками, с ослепительно начищенной металлической посудой и люстрами…

Картинка, с которой мы начали наше повествование, повторялась один в один, с той только разницей, что время между ними было плюс неделя, однако минус сто лет.

Да ещё там, в начале романа, наш герой был богат и независим, почти постоянный клиент ресторана с разными бенефитами от хозяев по этому поводу. А здесь и сейчас был он фактически бродяга, официанты посматривали на его «кустюм» с некоторой опаской, а в кармане у Прохорова переговаривались (ему казалось иногда, что он слышит этот разговор) два кукиша, решая, что главней и круче – ни фига или ни хрена.

По всем возможным сценариям через полчасика, ну максимум через час его должны были попросить оплатить счёт, а потом в лучшем случае выкинуть на неожиданно сегодня морозную (а может, новое старое пальто совсем не греет?) улицу. А в худшем – сдать в участок или как тут называется местное полицейское заведение…

Была, конечно, у нашего героя, некая идея, как этого позора избежать, но реализовывать он её не спешил. И время ещё не настало, потому что идея эта требовала отвлечения внимания от разных мыслей, да и подумать приятней, сидя в теплом зале, доедая суп с лисичками (сто лет в меню сохранился, бывает же такое…) и разглядывая лепнину на стенах, а не скучные, даже несколько угнетающие занавески на окнах у Песи Израилевны.

Как он заказал суп, не зная по-немецки ни одного слова, кроме «здравствуйте», «спасибо», «пожалуйста» и «до свидания»? Получилось довольно просто. Слава просмотрел меню, которое было только на немецком, не нашёл ничего знакомого, но нужное слово вспомнил по-английски. И сказал:

– Мушрум суп…

Официант несколько секунд подумал, потом переспросил:

– Пильзе?

И Прохоров вспомнил, что так (похоже на чешское пиво, а именно подобным образом именовали в его юности любую марку фирменного) зовутся грибы на немецком и радостно кивнул. Кстати, возможно, знание меню приводило к тому, что официанты и швейцар у дверей, который не сразу пустил Прохорова, хоть и посматривали на него не очень одобрительно, но пока никаких действий не предпринимали.

И у него было время подумать…

А подумать было над чем…

Потому что, позвав жильца пить чай, старая еврейка примерно через минуту задала ему вопрос, от которого он бежал весь день:

– Ну, а что дальше?

А дальше – тишина, как говорится в одной известной пьесе.

Вопрос с одеждой решился, с переводчиком – более-менее, документы, хоть какие-то были, но вот деньги…

– Ты что делать-то умеешь? – неожиданно спросила его старуха.

Слава озадаченно почесал подбородок. Он хорошо понимал, что в устах Песи Израилевны «делать» – означало «делать руками», а тут у него была большая дыра вместо всяких умений.

Говорят, что русских эмигрантов во всём мире охотно берут шоферами в такси, потому что они ездят на машинах, которые в принципе не могут ездить, по дорогам, которые созданы для чего угодно, но только не для езды, и умеют разъезжаться со встречными и следующими сзади машинами в местах, где и один автомобиль пройти не может. Но даже этой возможности наш герой был лишён и как минимум по двум причинам: машины здесь были, но в очень небольшом количестве, он даже видел пару сегодня через окно и по дороге в ресторан. И, кроме того, водить их он не умел и никогда не пробовал…

Мадам Шнор в изумлении смотрела на Прохорова, словно пытаясь понять, как может существовать мужчина, который ничего не может…

Потом заговорила:

– Пахать и сеять? – она всё время делала паузы, чтобы дать возможность собеседнику в нужный момент кивнуть. – Резать скот и разделывать мясо? Пилить, строгать, делать мебель? Ковать, да какой из тебя коваль, ты же молот не поднимешь… Шить платье? Сапоги? Строить? Делать кольца и серьги? Что-то из глины? Понимаешь в лекарствах? Лечить?

Глаза её всё больше вылезали из орбит, одновременно, как ни странно, наполняясь печалью.

Наконец, она сдалась:

– Ты мне напоминаешь первого мужа… – по губам скользнула несколько кривая усмешка. – Он тоже ничего не мог и не умел, кроме танцевать. Он танцевал так, что на это приходили смотреть из соседних домов и приезжали из других городов. Если стол был заставлен тарелками и мисками, Наум, не глядя вниз, выплясывал полчаса и ничего ни разу не задевал. Ты хоть так умеешь?

– Нет… – честно признался Прохоров.

Представить себя выплясывающим, да ещё на столе между тарелок у него никак не получалось. По рассказам бабушки, был у неё какой-то дальний родственник, который умел что-то подобное…

Может быть, этот самый Наум и был и они со старухой – тоже родственники? Хотя, вряд ли, да и какое это имеет значение?

– И что мне с тобой делать? – закручинилась между тем Песя Израилевна. – Ты действительно похож на Наума, и я бы рада тебе помочь. Могу найти что-нибудь, знакомых немало, только дай мне хоть какой-то шанс… Хлеб умеешь печь? Варить, жарить? Чем ты занимался-то там, в этом своём будущем?

– Торговал старыми книгами… – опять честно сказал Слава.

Старуха долго разглядывала его, потом спросила:

– И хватало на жизнь?

– Прилично… – почти обиделся Прохоров, – больше, чем все те, кого ты перечислила…

Он хотел добавить ещё «вместе взятые», но потом решил не пугать старуху.

Она между тем, видно не расслышала последней фразы нашего героя, а то бы точно начала возмущаться, смотрела в потолок, и губы её шевелились.

– Нет, никого не знаю… – сказала чуть погодя, – Могу спросить у раввина Теодоровича, он человек учёный и вдруг знает кого-нибудь… Так спросить?

– Спроси, отчего же нет…

Хотя отлично понимал, что тому раввину найти человека, которому нужен специалист по русским антикварным книгам – всё равно, что найти эксперта по иероглифам майя.

Но что делать, как жить дальше, когда кончатся хотя бы завтраки у мадам Шнор, наш герой пока никак не мог придумать. Конечно, был у него зять Володя, с большой кучей денег, но как до того Володи добраться?

– Господин хочет расплатиться за ужин? – на плохом русском языке спросил у него кто-то под ухом.

Та-да-та-там…

Прохоров поднял голову, прямо возле стола стоял представительного вида лысоватый господин, которого наш герой раньше видел на входе и вполне резонно считал хозяином ресторана.

27

Однако такой вариант событий был заранее просчитан и модель поведения выработана:

– Нет, пока нет… – Слава отрицательно покачал головой. – Лучше принесите мне стакан горячего молока…

– Милх? – несколько недоуменно переспросил представительный.

– Милх, милх… – кивнул наш герой.

Затем поискал бумажную салфетку и, не найдя, бросил вслед удаляющемуся хозяину:

– И лист бумаги, пожалуйста…

А пока заказанное несли, Слава ударился в размышления.

О Володе-то он почти забыл последние дни, а помнить надо было бы. Если придумается, как до него добраться, то практически все проблемы, не сразу, конечно, будут решены.

Но тут есть многое непонятное:

Как его искать?

Живьём?

Но добраться до Новой Зеландии в его, Славином теперешнем положении ничуть не проще, чем до Марса или Шамбалы, например…

Написать письмо? На деревню к дедушке?

«Новая Зеландия, господину Владимиру Горностаеву».

Да и сколько идёт письмо? Месяц? Два?

Телеграмма, конечно, быстрее, но всё тот же проклятый вопрос – куда?

Впрочем, кажется ясно, куда…

Какая-то мысль мелькнула в мозгу Прохорова, точная и правильная, решавшая все проблемы. Он ринулся её ловить, потому что не успел зафиксировать, но тут…

– Пожалуйста, ваш заказ…

Слава в бешенстве сверкнул глазами на официанта, который своим появлением прервал такую важную охоту. Вцепиться уроду в аккуратный пробор?

«Но с другой стороны, – удержал себя наш герой, – он-то чем виноват?»

И просто кивнул…

Не очень вежливо, правда…

И попытался вернуться к прерванному занятию, но, как ни старался, не получалось. Тогда он оставил его, исходя из двух моментов: всю жизнь Прохоров считал, что если пришла удачная мысль, но её перебили, и найти столь важную особу не получается, оставь её в покое. Если она реально значимая – вернётся. Если забыл, значит, ощущение важности было ложно.

А второй момент, по которому он отложил столь существенные размышления: пора было приступать к задуманному раньше, а то время, когда его могли и даже должны были выкинуть за дверь, неумолимо приближалось.

Отхлёбывая молоко, он подтянул к себе лист бумаги, достал из кармана ручку и написал на нём:

«В Берлине 1913 года никому не нужен эксперт по старым русским книгам. А в иностранных я не разбираюсь или почти не разбираюсь».

Потом подумал немного и добавил ещё одну фразу:

«И ничего другого делать не умею…»

Прохоров поднял голову, мельком посмотрел вокруг: лысоватый хозяин, швейцар и официант по-разному, но внимательно смотрели на него.

Ладно, тогда ещё раз напишем:

«В Берлине 1913 года никому не нужен эксперт по старым русским книгам. А в иностранных я не разбираюсь или почти не разбираюсь… И ничего другого делать не умею…»

Опять посмотреть…

Ага, официант, повинуясь команде хозяина, прошёл мимо, хотя делать ему в том углу было абсолютно нечего. Ну да, посмотреть, как крепится занавеска к стене – это очень важно. А вот зыркнуть, чтобы понять, что делает странный клиент – так, пустяки, нас это не интересует…

Мало вам? Тогда ещё раз…

«В Берлине 1913 года никому не нужен эксперт по старым русским книгам. А в иностранных я не разбираюсь или почти не разбираюсь… И ничего другого делать не умею…»

Даже не поднимая глаз, Слава уловил движение в том краю, где стоял хозяин.

Сработало?

– Это у вас ручка, которой можно писать, не набирая чернил? – вежливо спросил лысоватый.

Надо не забывать, что говорил он на плохом русском, но наш герой его понял. Наверное, потому что какой-то подобной реплики и ждал.

– Именно так… А откуда вы знаете русский?

– Моя бабушка была из Житомира… – отмахнулся хозяин заведения. – А откуда вы взяли такую ручку?

– Это долго рассказывать… – теперь уже отмахнулся наш герой. – Да и не интересно никому…

И хотя говорили они совершенно о другом, но по каким-то интонациям, голосовым, а не смысловым нюансам прекрасно друг друга поняли, потому что следующей репликой хозяина была:

– Сколько стоит? И надолго ли хватает чернил?

Прохоров на глазах лысоватого развинтил ручку и показал, что паста в ней только чуть начата. Это было какое-то хитрое сооружение с толстым стержнем, в прошлый раз заправки хватило на полгода. Правда, Слава не слишком часто писал ею…

– На пару месяцев точно хватит…

– Так сколько?

Тут надо было решить – просить денег или натурой. Правильней было бы денег – нормальная торговая операция. Но вот как торговаться, когда не знаешь расценок ни на что?

Поэтому возьмём натурой:

– Четыре ужина в вашем ресторане… – спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся сказал он.

– Три… – без запинки вымолвил хозяин.

– Но сегодняшний не считается… – применил домашнюю заготовку Прохоров. – Он в счёт входит, но три начнем с завтрашнего дня…

– Ну ладно… – покачал головой лысоватый.

Видно, уже был психологически готов к тому, что за сегодняшний ужин с нашего героя не получит.

Он взял ручку и рядом со Славиным воплем души написал несколько слов по-немецки.

Кивнул…

Таким образом, даже не касаясь друг друга, они ударили по рукам.

Лысоватый, держа ручку на некотором расстоянии от себя, тут же отошёл и что-то сказал швейцару, показывая глазами на нашего героя.

Потом что-то шепнул официанту.

А Прохоров встал, достал из кармана, оставшийся с прошлой жизни пакетик бумажных салфеток, вытащил одну и вытер ей губы. Потом медленно побрел в сторону Кантштрассе.

Надо было всё-таки попробовать вспомнить какую-то хорошую мысль о Володе, которая мелькнула в голове.

28

Проснулся он поздно, потому что практически всю ночь не спал. Ворочался с боку набок, думал, искал ответы и не находил.

Как устроиться в этом мире?

Как заработать денег?

Как добраться до Володи?

И в самом углу, но постоянно – ведь где-то недалеко ходит Надежда, и пусть это недалеко – далеко географически, но уж точно в миллион раз ближе, чем каких-то три дня назад…

И никаких ответов не находил…

Поэтому заснул только под утро…

Проснулся поздно, Песи уже не было.

Посмотрел по сторонам…

На столе стоял глечик с молоком, прикрытый сверху тарелкой от кота (отсюда было не видно содержимое, но наш герой точно знал, что там), и что-то издалека напоминающее яйца, сыр и масло – видно, эти продукты кот не любил, поэтому их и не накрыли. Похоже, старуха расщедрилась, потому что ничего этого вчера ему не давали, да и было это, как понимал Прохоров, не самым дешёвым угощением.

Еще он понимал, что ничего из того, что здесь на столе расположилось, кроме молока, ему нельзя. Яйца, сыр и масло – просто возглавляли список основных производителей холестерина в организме и при неумеренном употреблении, по уверению врачей, довольно быстро приводили здорового человека к инфаркту. Интересно, а того, кто уже – куда?

А съесть кусок дрожжевого хлеба для гастритчика – это примерно равнозначно объявлению войны своему желудку.

Слава встал, умылся, прошёл к столу.

Там всё было точно так, как он и предполагал: в кружке молоко, на тарелке – сыр, хлеб и масло. Яйца был сварены вкрутую.

А посреди всего этого богачества лежал его ридер.

И что-то мелькнуло в голове у нашего героя…

Вот оно…

Прохоров пока не мог вспомнить, в связи с чем, но теперь точно знал, что именно с ридером, а точнее с единственным текстом в нём – романом зятя, связана его вчерашняя всерешающая идея-мысль.

Казалось бы, надо схватить, открыть и листать, листать, пока не найдёшь…

Но Слава, словно боясь вспугнуть так внезапно пропадающую и только по своему желанию возвращающуюся мысль, медленно налил себе молока, медленно почистил яйцо, отрезал сыра.

И только после этого включил ридер.

Зарядки оставалось совсем немного, красный огонек ещё не мигал, но линия, показывающая эту самую степень зарядки, была совсем короткой.

И как он, дурак, не догадался в последнюю ночь в том привычном Берлине зарядить эту фиговину?

Угу, и ещё взять шнур и пару розеток с собой… Знал бы, где шлёпнуться, перенёс бы сюда и электростанцию небольшую…

Значит, времени у него совсем немного, и он, как сапер, не имеет права ошибаться…

Жуя бутерброд и запивая его молоком (хлеб с сыром на это время клался на скатерть), той же рукой он открыл текст.

На экране показалась последняя прочитанная глава, повествующая о встрече автора с русским Джеком.

Вроде бы не здесь, ничего в душе не отозвалось…

Однако Прохоров на всякий случай и понимая, что видит эти фразы в последний раз, просмотрел текст.

Отметил про себя реплику Джека: «И тогда я вспомнил, как учил меня старший брат: если не с чего зарабатывать, зарабатывай с себя», подумал, что и она ему может пригодиться, хотя пока было совершенно непонятно, что здесь могло означать это «с себя». Не пить же бутылку водки из горла в ближайшей пивной. Такое Прохоров мог применить только в том случае, если решится покончить с собой каким-то совсем оригинальным способом.

Но где же то, что он искал?

В первых главах, прочитанных ещё в двадцать первом веке?

Придется начать сначала…

Он вывел текст на первую страницу и приступил к внимательному проглядыванию строки за строкой. Перечитывать уже было нельзя, Прохоров видел, как замигал красный огонек, который означал, что зарядки осталось на немногие минуты.

«Перечисление странностей у компании, которая собирается куда-то плыть?

Нет, не то…

Точное описание маршрута?

Опять не годится…

Цитата из Окуджавы, которую прищучил Федерико?

Однозначно не сюда…

Опись багажа?

Да при чём тут это?

Диалог с «чичероне»?

Не похоже…

Размышления о любви к русским?

Точно нет…»

Красный огонек перестал мигать и горел уже ровным неярким светом. Прохоров начал просматривать следующую главу:

«Список того, «как люди разных цивилизаций ищут и находят что-то общее»?

Нет, в подсознании ничего не отозвалось…

Почему они выбрали Новую Зеландию?

Нет, точно нет…

«…важнее частота феномена, чем простое его наличие…»?

Умно, но к делу не относится…

Выбор между Оклендом и Крайстчерчем?

Вроде бы теплее… Выбрали они Крайстчерч, это точно…

Дурные предчувствия перед тем, как сойти на берег?

И опять ничего общего…

Но как же так? Две прочитанные ещё в том Берлине главы кончились, а он ничего не нашёл? А ведь и были прочтены только три главы – две тогда и про русского Джека сейчас.

Что же делать?

Разгадка точно здесь, Прохоров это знал, экран в любую секунду погаснет, а он не нашёл ответ…

Думай, старый дурак, думай…

Это единственное, что тебя может спасти…

Но Слава думать не стал – уже некогда было, а начал лихорадочно пролистывать страницу за страницей и…

И буквально через несколько секунд наткнулся на сцену, в которой Володя уговаривает профессуру университета открыть новую кафедру. И вспомнил, что этот кусочек тоже читал.

Только здесь и могло быть то, что он искал…

И начал внимательно перечитывать…

И на последней строке главы, за миг до того, как экран погас насовсем, увидел то, что, казалось, потерял:

«И второго января 1914 года кафедра была открыта».

29

– Эй, Вяче́слав, я тебе нашла, кто торгует старыми книгами…

Она, шумно отряхиваясь от дождя со снегом, только что вошла в квартиру.

– Русскими? – переспросил наш герой.

– Что русскими?

– Книгами торгует русскими?

Старуха даже несколько растерялась:

– А что, бывают?

То ли смеяться, то ли плакать…

Прохоров даже к окну отвернулся, чтобы она не видела выражения его скривившегося лица:

– Бывают, раз это моя профессия…

Песя Израилевна прошла в комнату, села к столу, с сожалением глядя на постояльца, подперла голову рукой:

– Нет, немецкими, еврейскими, польскими… Давид, он всем старым торгует, ну и книгами тоже… – тут она запечалилась, – Так что тебе уже не нужно?

– Надо подумать…

Песя встала, улыбнулась, радуясь, что не зря хлопотала и суетилась, пошла на кухню и по дороге бросила:

– Ты слишком много думаешь, от этого голова будет болеть, а мужчина должен быть ришучим…

– Щучим? – не понял Слава.

– Ризким, – пояснила Песя, – он должен сразу принимать решения, чтобы успеть на всё ответить…

Прохорову надоел этот ликбез, и он пошёл в атаку:

– Как твой второй муж?

– Как мой второй муж… – попалась на удочку старая еврейка. Но тут же притормозила. – Постой, откуда ты знаешь о моём втором муже? Я же вроде тебе о нём не рассказывала…

Она так и стояла на пороге кухни, изумлённо рассматривая постояльца.

– Если женщина говорит «мой первый муж», разве это не означает, что у неё был и второй?

Повисла пауза, жернова перемалывали новую для старухи идею.

– Ты слишком умный, Вячеслав, даже для мужчины… – Песя покачала головой, наконец, совсем ушла на кухню. Потом добавила оттуда: – Смотри, чтобы твой ум тебя не погубил…

До прихода хозяйки «умный Вячеслав» занимался тем, что раскладывал по полочкам все те перспективы, которые открылись на последнем дыхании ридера. И ещё сам себя ругал за то, что, отдав вчера шариковую ручку, не приобрёл взамен хотя бы карандаша. Он, правда, не знал точно, были уже карандаши в начале двадцатого века (кажется, были) и сколько они стоили.

Как бы там ни было, раскладывать по полочкам без помощи компьютера или хотя бы ручки оказалось неудобно, но ничего пишущего он в доме найти не смог.

– Песя, у тебя есть карандаш или ручка? – крикнул он.

– Зачем? – не поняла она. – Я и писать-то не умею…

– А читать? – съязвил он.

– Получше некоторых… По-немецки, польски, украински, русски, ну и на родном – тебе хватит?

– А карандаш где-нибудь купить можно? – осторожно спросил он, боясь нарваться на вопрос: а что это?

– У тебя появились деньги?

Песя даже из кухни высунулась, чтобы спросить.

– Пока нет… – Прохоров обрадовался, что про карандаш она знает. – Я думал у тебя занять…

– А что ты не займёшь там, где тебя вчера кормили?

Слава даже головой покачал, вот пронырливая старуха:

– Потому что там, где я ужинал, договор только на то, что меня несколько раз кормят…

– И где это теперь бесплатно ужинают?

– Не помню точно, как называется место, тут на Лейбниц ресторан…

– Напротив булочной?

– Кажется, да…

В наступившей тишине раздался странный звук, как будто что-то тяжёлое и мягкое ударило по чему-то твёрдому.

Прохоров поднял голову – это старуха сидела на полу и смотрела во все глаза на постояльца. Потом неловко перевернулась и, бормоча себе под нос что-то похожее на «Да я бы за такие деньги…», на четвереньках уползла на кухню.

Кажется, такое впечатление на неё произвело место, где Прохоров пристроился обедать. Поняв, что с Песей Израилевной всё в порядке, Слава вернулся к своим размышлениям.

И итог этих размышлений пока оказался таков:

Задача заработать (или найти взаймы) денег теперь конкретизировалась – стало ясно, до какого срока нужно продержаться или до когда занимать.

Правда это «до какого» и «когда» тоже пока было в тумане.

Потому что сколько идёт письмо до Новой Зеландии?

Если Володя в январе, в самом начале, станет профессором (или деканом, а потом профессором? или доцентом, а потом деканом?) университета в Крайстчерч, то когда надо отправлять это самое письмо, чтобы оно пришло хотя бы на второй день его службы там? Коллеги, конечно, страшно удивятся, но больше уважать будут, когда на следующий день после открытия нового факультета декану (все-таки правильно так, профессором, скорее всего он станет после) придёт письмо из Европы с адресом «декану факультета»…

Дальше: каким образом Володя сможет переслать деньги в Берлин? Несколько купюр в конверте обычной почтой? Или заказным? Или есть уже такое понятие, как почтовый перевод? Или чеком? Или перевод на банковский счет?

Ничего этого наш герой не знал, но понимал, что узнать это можно. А вот то, что для получения денег так или иначе понадобятся документы – догадывался…

Значит, цепочка вопросов, на которые он сам ответить не может, но легко получит ответы с помощью Песи, выстраивалась так:

Сколько идёт письмо в Новую Зеландию?

Сколько идёт ответ, если это не то же самое письмо с вложенными купюрами, а какая-то форма перевода – телеграф, например?

Годится или нет его документ (документы), чтобы получить деньги?

Если с ними что-то не так, что правильно – попросить Песю, чтобы она помогла получить хорошие бумаги (наверняка, с её связями может) или просто отправить Володе её адрес, а уже потом оформить себе правильные бумаги?

А ещё за эти полдня он разобрался – что такое «зарабатывать с самого себя» и даже, пожалуй, придумал, что и как тут можно сделать…

Хотя и для этого ему нужна была мадам Шнор…

30

Эта вторая часть его размышлений пришла в тот момент, когда, давая себе отдохнуть от мыслей о письме в Новую Зеландию и памятуя о том, что отдых – это перемена деятельности, Прохоров решил провести тщательный смотр своему имуществу. Вчерашний опыт с ручкой ему понравился, но он хорошо понимал, что карманы его не бездонны и надо было понять, нет ли там чего-нибудь, что может послужить удочкой, а не рыбой.

Или, по крайней мере, поможет такую удочку приобрести…

Он очистил край стола и начал выкладывать содержимое:

Лекарство от сердца – это надо сохранить…

Лекарство от желудка…

Хм, хм, он здесь в прошлом, вот уже третий день и, что удивительно, ещё ни разу не принимал что-то против повышенной кислотности. Может быть, тут вода почище да химикатов в еде нет?

Но всё равно, пусть будут.

Анальгин от головной боли.

Тут, в отношении головной боли Слава был профессионал. В школу с самого первого класса мама, провожая, всегда проверяла, есть ли с собой у сына таблетки в кармашке или нет, потому что страдал наш герой от этого недуга по ощущению всегда. Здесь, в старом Берлине, правда ни одного приступа не было, но это, как говорится, вопрос времени…

Так что анальгин оставляем…

Небольшая пачка визиток?

Прохоров хранил в кармане рубашки не все карточки, а только самые важные: владельца крупного российского телеканала, известного адвоката, двух сенаторов, председателя одной из ветеранских групп, а ветераны были не простые, а спецподразделений…

Делалось это для того, что если он каким-то образом угодит в ментовку, то стражи порядка будут, была такая надежда, по-другому относиться к человеку с такими знакомствами и перед тем, как отработают у задержанного печень и почки, возможно, соблюдут закон и даже дадут позвонить…

Вынуть эти карточки надо, зачем с собой таскать ненужные бумажки, а вот выбрасывать пока рано.

Хотя наш герой и понимал, что отрезан от своего времени навсегда, но где-то в уголке его души жила картинка: вдруг раздаётся скрежет и возле дивана появляется новая ручка, на этот раз не от «Жигулей» и записка Федерико с объяснениями, что делать, чтобы вернуться.

Хотел ли этого Прохоров?

Он и сам не знал ответа на тот вопрос. С одной стороны – одиночество и деньги. С другой – голая задница, но в перспективе – Володя, Маринка, внуки.

И самое главное – Надежда…

Слава вздохнул, огляделся по сторонам и запихнул пачку карточек в щель между сиденьем и спинкой дивана. Судя по количеству пыли, убирала здесь Песя не часто, максимум раз в год. И была надежда, что раз этот наступит не завтра. Хотя зачем старой еврейке карточки людей, которые ещё не родились?

Туда же в щель последовала ненужная флешка…

Так, что ещё?

«Ну вот и я придумал, как заработать с себя, – внутренне усмехнулся он, засовывая пальцы всё в тот же карман, – Разве то, что на мне одето – это не с себя?»

Кармашек на рубашке кончился, а ведь тут что-то ещё должно было быть, потому что было всегда…

Только что?

Потерял и не заметил?

Каждое утро в той, старой жизни Прохоров утром менял рубашку и автоматически перекладывал содержимое из одного кармана в другой. Не замечая почти никогда, что именно перекладывает…

Но сейчас то утреннее чувство было нарушено – чего-то не хватало…

Но чего?

Наш герой помахал руками в воздухе, похлопал по карманам, опять сунул пальцы в кармашек и вспомнил…

Ручки…

Но он же, старый идиот (пара шлепков себя по лбу), продал её вчера, точнее, поменял на обеды…

И Слава перешёл к брюкам и пальто.

В штанах ничего не оказалось, Прохоров привык хранить тут деньги, а вот пальто принесло неожиданные результаты. Пару дней назад, когда старуха уходила торговать его шмотками, он, не глядя, вытащил всё, что было, и положил на стол. А потом, когда она вернулась, так же, не глядя, распихал по карманам новой (старой) одежды.

И сейчас его ждало несколько сюрпризов.

Кроме ключей от московских квартир, немедленно засунутых в ту же щель на диване, была обнаружена тоненькая пачка чистых салфеток, телефон и какой-то сверток, про который он не помнил ничего…

Салфетки тут же были отправлены обратно во внутренний карман пальто, а над телефоном наш герой задумался.

С одной стороны – вещь тут абсолютно ненужная – кому звонить и как? Но с другой стороны, очень мудрые дяди из очень и очень богатых компаний приделали к обыкновенному телефону зачем-то фотоаппарат и даже видеокамеру, а это было уже кое-что…

Зарядка, как показывал индикатор на мониторе, пока ещё была, и оказалось её немало, одним из условий покупки именно этого аппарата было то, что он должен долго держаться до полного опустошения аккумуляторов. И Славина лень в этой ситуации вполне могла сыграть ему на руку.

Почему не предложить тому же лысоватому в ресторане телефон, продемонстрировав, как работает камера и видео, и не продать его, честно предупредив о том, что всё скоро кончится?

Если он человек семейный – пусть снимет детей и порадуется их карточкам или фильму вместе со своей женой…

Если у него есть любовница, пусть снимет её за работой и потом вместе порадуются тому, как у неё все ловко получается…

Если у него есть собака…

Ну и так далее, себя Прохоров быстро уговорил, осталось только с бароном Ротшильдом договориться о свадьбе с Сарочкой.

Да ещё надо будет объяснить этому «барону», что если он найдёт инженера и тот придумает, как мобильник заряжать, то он может пользоваться устройством несколько лет…

Деньги нашему герою нужны были, как воздух не для жизни материальной – здесь он, как известно, был обеспечен жильём на неделю, питанием на три дня, а одеждой навечно. А для того, чтобы не чувствовать себя недоделком каким-то – не клянчить у Песи Израилевны на карандаш…

Осталось придумать, сколько спросить сегодня вечером с лысоватого за телефон, но эту проблему Слава оставил на потом, а пока взялся за непонятный сверток.

На который поглядывал уже несколько раз.

Свёрток был, как свёрток, небольшой, плоский, почти квадратный. И напоминал книгу…

Вот только какую?

Он сорвал бумагу и…

И обнаружил там сочинение Америго Веспуччи…

31

Тут, прежде чем рассказывать о дальнейших Славиных приключениях и размышлениях, нужно сделать небольшую паузу.

Понятно, что у нормального читателя тут же, как только появилась в руках героя старая книга, должен возникнуть вопрос, а если не вопрос, то желание подтолкнуть нашего героя под локоток и направить его к неведомому Давиду, упомянутому Песей пару глав назад.

А у Прохорова даже такой мысли не появилось…

Почему?

Сейчас попробую объяснить…

Кем бы ни работал любой человек, думаю, он понимает разницу между лохом и профессионалом. Слово «лох» тут употреблено не в уголовном смысле – тот, кого нужно и можно обуть, а в ставшем за последние годы привычном. Тот, кто чем-то занимается, ничего или почти ничего в этом не понимая…

Ситуация практически стандартная сегодня: инженер по теплотрассам торгует кроссовками, длинноногая и фантастически безголосая манекенщица (ну, хорошо, модель) поёт в телевизоре, а директор обувного магазина управляет департаментом образования. И то, что семья инженера как-то выживает, модель во всех рейтингах стоит на первых ступеньках, а директор обувного владеет дачами в Подмосковье, Крыму, Черногории и на Канарских островах – не доказывает, что они не лохи. Просто время сегодня такое – лоховское, и тот, кто понахрапистей и не отягощён совестью, тот и кушает котлетки из фазана, запивая их Шато де чего-то там, правильного года, не очень, простите, разбираюсь…

А куда деваться профессионалам?

А никуда, они просто вымирают, как мамонты, вытесняемые с игрового поля более молодыми и нахрапистыми лохами. Сужают круг общения, стараясь отсекать всех не своих, находят (если получается, конечно) кого-то из новых, но хоть как-то близких. В бизнесе нашего героя кого-то, кто в состоянии отличить репринт от оригинала, а Алексея Константиновича Толстого от тоже Алексея Толстого, но Николаевича.

Найти таковых трудно, но всё же попадаются, тот же Володя-зять, который ещё и самому Прохорову вполне мог объяснить многие вещи. Но это было скорее исключение из правил, нормальный новичок не знал ничего, но заработав почти случайно…

Ну, нашёл, например, на чердаке у бабки в деревне коробку книг, пролежавшую здесь с той поры, когда её, бабкин, отец в 1917 году грабил соседнюю барскую усадьбу и случайно, среди серебряных ложечек и меховых капоров прихватил и эту ненужную тогда никому коробку…

Или соседка, помирающая от голода и болезней, бывшая преподавательница литературы, попросила продать первое издание «Горя от ума» – её последнее и единственное сокровище…

Или закрывается офис той конторы, в которой работал лох, и выбрасывают на улицу библиотеку, оставшуюся от бывшего здесь когда-то академического института, и наш лох несёт на Арбат (практически к таким же лохам) огромный том «Мертвых душ» в издании Маркса. И не беда, что, глядя на огромный титульный лист, нельзя понять даже, какого он цвета – настолько он загажен (загашен) разнообразными печатями тех учреждений, в которых успел побывать за свою не очень длинную (по книжным меркам) жизнь.

Ну и так далее…

И заработав почти случайно первые десять тысяч рублей, решал такой новичок пойти в антикварные торговцы и начинал учить всех…

Двадцати (тридцати, сорока – нужное подчеркнуть) летний юнец, вчера заработавший первые сто долларов, начинал объяснять Прохорову, что кустод – это переплетённые вместе несколько книжек, а прижизняком считается всё, что вышло в год смерти автора, даже если тот, как Пушкин, погиб в январе.

Вот это раздражало, а не наличие таковых вообще, ибо они были, есть и будут, по-видимому, всегда.

И в отношении Песиного Давида Слава был уверен, что тот из той же компании. Ничего плохого в таком еврее не было, повторяю ещё раз, просто не мог человек, который «торгует всем», знать и понимать что-нибудь в знаточеских книгах.

Понятно, что если бы Прохоров нашел у себя в карманах четыре тома «Царской охоты» (Слава даже усмехнулся, представив картинку – каким должен быть кафтан, чтобы все четыре тяжеленные книги там уместились), тогда да. Тогда щедрый Давид, ослеплённый блеском кожи, разноцветьем орнаментов, да и просто размером, дал бы, наверное, рубля три.

А может и десять, если с утра хорошо торговля шла…

А Веспуччи был книгой не для Давида…

Если, конечно, у него не было сына, который заведовал серьезной книжной лавкой где-нибудь на Кудаме или Унтер-ден-Линден…

Однако, судя по словам старухи, да и по самой старухе, это вряд ли… Не ходить вам в камергерах, евреи…

А вообще, что сегодня здесь Кудам и та же самая Унтер-ден-Линден?

Выходить-то из дома Слава уже пару раз выходил, но старался далеко не отлучаться. А пройтись стоило, потому что как ещё найти нужные адреса магазинов, в которых хотя бы можно было завести разговор о Веспуччи…

Стоп…

То есть как это – как?

Если в Москве и в Питере в то время существовали справочники «Вся Москва» и «Весь Петербург», то и тут такого не быть не могло. Мы, конечно, впереди планеты всей, но многие вещи просто перенимаем у других…

И правильно делаем…

Прохоров чертыхнулся внутренне от отсутствия карандаша – запомнить всё, что ему предстояло обсудить с Песей, было трудно. Но и выбора не было…

Он попробовал составить в уме список вопросов: почта и как получать деньги из-за границы. Сколько будет идти телеграмма или письмо до Новой Зеландии, могли ответить только там, а вот как получать деньги, мадам Шнор могла знать или узнать.

Вопрос о мобильнике обсуждать с ней не имело смысла, просто надо показать его лысоватому в ресторане. А вот если тот откажется, тогда Песя… Хотя она могла посоветовать, сколько просить, потому что тут для Славы был тёмный лес. Вон как её подкинуло, когда она узнала, что Прохоров непонятным для неё образом заплатил аж за три ужина на Лейбниц…

Значит, это два…

Третье – попросить её найти книгу «Весь Берлин» или как она тут называется. Где она её возьмет? Наверное, найдёт, если пообещать ей немного денег…

Не так много вопросов, как казалось вначале…

Он встал, чтобы пройти на кухню и начать осторожный разговор. Осторожный потому, что для старой еврейки превращение нищего, ничего не умеющего и не знающего человека, в персонажа, который отдаёт загадочные распоряжения и глупо сорит несуществующими деньгами, было травматично, а травмировать старуху нашему герою не хотелось.

Однако дойти до дверей он не успел, они открылись сами, и на пороге показалась Песя Израилевна.

И в одной руке у неё был большой кухонный нож, а в другой – скалка. Впереди, видимо в качестве боевого льва или слона выступал кот.

– Ты вообще, кто такой? – грозно спросила она, на всякий случай остановившись в дверях.

32

Мобильник лысоватому понравился.

Слава продемонстрировал, как он работает (камеру, конечно), сняв проход официанта с подносом от кухни в дальний угол зала. Наш герой держал трубу горизонтально, и поэтому на мониторе казалось, что половинка официанта просто скользит в воздухе, расставляя на столы где посуду, а где приготовленные разноцветные яства.

– Кинематограф? – плотоядно спросил хозяин ресторана.

И Прохоров понял, любовница есть, и ей на днях предстоит интересное времяпрепровождение.

– Ну, так можно сказать… – согласился он, – Хотя где вы видели камеру, сняв на которую, можно тут же посмотреть результат?

Если честно, он просто набивал цену.

– А я вообще никакой не видел… – отклонил все его претензии на грамотный маркетинг лысоватый. – Сколько?

– На это раз не в ужинах… – предупредил Прохоров.

Хозяин ресторана кивнул, соглашаясь, и ещё раз повторил:

– Сколько?

Песя советовала просить за «играшку» некую сумму, но Слава почему-то считал, что старая еврейка ошибается.

Разобрался он с ней, несмотря на всю боевую подготовку старухи, быстро, примитивно применив один из законов Карнеги.

– Слушай, – спросил он, не отвечая на её вопрос, о том, кто он такой, – помоги мне, пожалуйста, и ещё, дай умный совет…

– А шо случилось? – она почти тут же опустила оружие.

Так посоображала, ну, самую малость, секунд тридцать и, видно, поняла, что ссориться не стоит.

А может, загордилась, что вот она такая умная и дельная, раз у неё просят совета такие умные и дельные люди…

Кто знает, да и какое это имеет значение?

– Чем тебе помочь, недомирок? – тут же попробовала опять занять главенствующее положение она.

Конечно, по сравнению со своей монументальной хозяйкой Прохоров так и смотрелся – недомерком.

Так что тут возражать?

– Во-первых, мне нужна почта… – Слава начал загибать пальцы. – Во-вторых, я должен узнать, сколько идет письмо отсюда до Новой Зеландии. В-третьих, хотелось бы понимать, как мне могут переслать деньги из-за границы?

– А много денег? – не вытерпела старуха.

– Нет, не очень… – прикинул Прохоров – Тысяч пять, я думаю, на первое время хватит…

Он подумал, что сумма имеет практическое значение для пересылки, иначе бы не стал пугать бедную Песю Израилевну.

Она тут же привела своё оружие в боевую готовность и открыла рот, чтобы задать свой вопрос, насчет кто он такой, напомнивший Славе такие же вопросы, с которых обычно начинались блатные разборки.

Надо было остановить старуху, а то ведь и правда можно получить скалкой по чайнику.

– У меня там богатые родственники, – не дал он сказать ей ни слова, – надо им написать, они пришлют денег…

Старуха перевела дух, видно, драться ей тоже не очень хотелось. А так всё объяснилось к взаимному удовлетворению.

– Деньги можно послать в банк… – сказала она наконец. – У Хаимовичей сын в Аргентине и шлет им гелт таким способом.

– А поподробней… – Прохоров протянул руку и указал старухе на место напротив себя.

– Ну, сколько я знаю, – Песя Израилевна тяжело опустилась в кресло, – надо выбрать банк, где ты хочешь получить деньги. Потом пишешь туда – вышли мне в такое-то отделение такого-то банка. Потом идёшь и получаешь…

– Нужны документы… – задумчиво сказал наш герой.

– А у тебя нет?

Прохоров молча достал свои приобретения с Тиргартена, протянул старой еврейке.

– Шо ты мне показываешь? – удивилась она. – Я шо знаю, что годится? Ты веришь, что я могу ходить в банк за деньгами?

– А ты сама? – Слава решил отработать один из вариантов, которые только что просчитывал в уме. – Ты можешь пойти в банк, – он увидел, как скривилось лицо старухи и тут же добавил, – ну, сделай это для меня, если я напишу, чтобы деньги выслали на твоё имя?

– Откуда у меня документы? – изумилась Песя. – Мне они к чему?

– А мне?

– Ну, меня тут и так все знают… А ты пришлый, чужой…

– Ладно… – кивнул он, соглашаясь. – У тебя есть кто-то, кто может посмотреть мои бумаги и сказать, годятся они или нет?

– У меня есть кто-то, – гордо сказала мадам Шнор, – кто, если твои бумаги не годятся, сделает так, чтобы они годились… Ну или сделает новые, ещё лучше твоих… Этого вдосталь?

– Конечно… – тут же согласился Прохоров.

Иного он от своей подружки и не ждал, но всё же было приятно, что старуха его не подвела.

– Шо ещё?

– Можешь ли ты мне достать такую большую толстую книгу, где собраны все адреса и телефоны Берлина?

– Так она ж на немецком…

– Ну, то, что мне там надо, – уверенно сказал наш герой, – я смогу прочесть и на немецком…

– Я спрошу… – задумчиво сказала старуха.

То ли прикидывала, у кого спросить, то ли пыталась сообразить, как человек, не знающий языка, собирается читать книгу на нём…

А Прохоров подумал, в какое он попал интересное время, где добыть фальшивый паспорт легче, чем справочную книгу.

Повисла пауза.

Наш герой судорожно пытался вспомнить, что ещё ему нужно от Песи, а та, в свою очередь, чего-то ждала. Наконец не выдержала:

– Ты, кажется, ещё хотел совет?

Ах, вот оно что…

Слава достал телефон, включил камеру, навел на старуху, поснимал её, как она подозрительно смотрит, потом пытается заглянуть на его сторону.

– Это шо?

Прохоров повернул к ней монитор, включил воспроизведение.

– Это я? – не то испугалась, не то обрадовалась старуха.

– Сколько должна стоить? – спросил наш герой.

33

Когда-то давно в детстве еще, мама (со слов её матери) рассказывала Прохорову, что в начале двадцатого века было такое странное развлечение в небольших провинциальных городах России – к приходу Петербургского поезда собирались состоятельные граждане с семьями.

Дресс-код?

Самое лучшее, галоши – обязательно…

Что делали собравшись?

А ничего…

Фланировали, раскланивались со знакомыми, обсуждали местных жителей и, главное, приезжих…

Потом поезд, отстояв положенное, уходил, а народ, нет, не точно, почтенная публика разбредалась по домам.

Вот примерно так, на манер этой самой публики и чувствовал себя наш герой на следующее утро, когда они с Песей Израилевной вышли «по делам».

День выдался совсем не осенний, чего, казалось бы, можно было ожидать от конца ноября. Скорей пахло весной, в лужах купались и дрались воробьи, тем самым портя красивую картинку голубого неба, а всё местное население, которое не в силах за старостью было уже починять и торговать, вылезло на улицу. Ну, кто не мог вылезти сам, делегировал туда же свою морду лица, просто выставив её из окна.

Слава вчера с вечера холодной водой выстирал трусы, с горечью размышляя о том, что выхода у него скоро останется только два. Или, когда единственный интимный предмет туалета истлеет, придётся переходить на ненавидимые с детского сада кальсоны. Или срочно надо богатеть настолько, чтобы можно было заказать какому-то портному пять пар по образцу.

Хотя, в общем, для нашего рассказа это не суть, суть в том, что бельё сегодня было чистое, рубашку у Песи наш герой тоже отнял свежую, а в руке у него была известная тросточка.

И, видимо, сочетание этих трех факторов – чистого и свежего белья, тросточки в руке…

Когда-то один актёр рассказывал Прохорову, как играл он кавалергарда в некоем фильме, и попалась ему там сцена, когда этот самый кавалергард стоит босиком на земле и беседует с дамой. Так вот, без сапог актёру никак не удавалось сыграть кавалергарда, и пришлось режиссёру снять эту сцену на крупняке (актёр стоял в сапогах, но их было не видно), а босоту подснимать на общем плане. Получалось, что сапоги те самые давали актёру ощущение кавалергардности, если так можно выразиться, а их отсутствие – тут же это ощущение убивало.

Так вот, тросточка в руке Прохорова была чем-то сродни тем сапогам – именно она, а не ботинки, пальто и сюртук, давала нашему герою ощущение причастности к тому миру, в который он попал волею случая.

Так что фраза наша «И, видимо, сочетание этих трех факторов – чистого и свежего белья, тросточки в руке…» теперь понятна и требует только своего завершения.

А завершение такое:

И, видимо, сочетание этих трёх факторов – чистого и свежего белья, тросточки в руке, а также удачное, гораздо более удачное, чем можно было ожидать, начало новой жизни, и давали нашему герою в это утро ощущение лёгкости, почти полета…

Откуда подобное ощущение пришло к Песе Израилевне, Слава точно не знал, но чётко видел, что пришло, и даже догадывался о причине.

Видно, очень давно, а может быть, и никогда в прошлой жизни, не удавалось старой еврейке пройтись вот так между змеюк-подружек с достойным кавалером, чтобы они, суки, видели и знали…

И не смущало её, что о достоинстве её спутника знает пока только она сама (выглядел-то он скорее плюгаво и нелепо), они ещё увидят…

И не беда, что она вчера сдуру насоветовала Прохорову продать мобильник за сто марок…

И не суть, что хотела она сама за эти деньги получить телефон на продажу и выручить за него сто двадцать, а то и сто тридцать…

Слава, если честно, догадался об этой нехитрой проделке своей хозяйки и трубу ей не отдал.

А когда лысоватый, задыхаясь от волнения, спросил «сколько?», на чём мы закончили одну из предыдущих глав, наш герой спокойно сказал:

– Пятьсот, и ни копейки меньше…

Как он догадывался по местным меркам, это были большие деньги, но понимал он и другое: ничего подобного тут никогда не было и не будет, а значит, цену можно было лепить от балды. Всегда на антикварном рынке существовала такая категория предметов – сколько ни поставь, всё равно глупо. Потому что предмет этот не нужен никому из тысячи покупателей, ну, может, один найдется. И девятьсот девяносто девять человек не дадут за него одного рубля. А тот, кому он нужен, будет ругаться и рычать, но даст тысячу, потому что нужен, а его нет нигде. И достать дешевле просто не получится… Никогда…

Поэтому Прохоров и «гулял»…

– Двести… – с ненавистью глядя на нашего героя, сказал лысоватый. – И ни копейки больше…

Слава спокойно положил телефон в карман сюртука.

– Хорошо… – зашипел хозяин ресторана, – Двести пятьдесят…

– Четыреста пятьдесят… – в паузе между ложками супа с лисичками успел сказать Прохоров.

Лысоватый повернулся и пошёл к внутренним помещениям.

– Эй, – остановил его Слава, – часы есть?

– Без пятнадцати семь… – не оборачиваясь, сказал тот.

– Тогда смотри сюда…

Прохоров подождал, пока тот вернулся, достал телефон и выставил на мониторе часы, месяц и год.

– Ну и что? – обиделся лысоватый, – я тоже так могу…

И нарисовал на салфетке 18 47…

– Тогда подожди полминуты… – невозмутимо ответил наш герой.

Труба лежала на столе, и Прохорову очень не хотелось, чтобы монитор погас прежде, чем сменятся цифры на циферблате…

Но именно так и произошло.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил хозяин ресторана.

– Нажми вот эту кнопку… – нашёл выход Слава, – Сам нажми…

– Ещё и часы… – не то радостно, не то разочарованно произнес лысоватый. И, подумав немного, сказал, – Триста, и хоть режь меня на куски…

– Годится… – сказал Прохоров. – Деньги на стол… Хозяин достал откуда-то из внутреннего кармана и дрожащей рукой положил на стол три такие знакомые… светло-коричневые «катеньки».

Наш герой хотел возмутиться, но сдержал себя. Прежде чем вопить, нужно всё понять.

– Курс какой? – спросил он почти грубо, пытаясь сообразить, насколько его развели.

Он-то рассчитывал на марки – зачем ему здесь, в Берлине, рубли?

– Двести шестнадцать за сотню… – скривился лысоватый.

Рублей за марку? Или марок за рубль?

В той России, которую покинул наш герой, у него бы даже сомнения не возникло. А здесь?

34

– Дай в местной… – пошел он ва-банк.

Двести пятьдесят марок за мобильник было нижним пределом, который он назначил себе вчера вечером.

– Тогда шестьсот… – продолжил торговлю лысоватый.

Прохоров настолько обалдел от счастья – не ошибся, выиграл – что слов не нашел, просто кивнул, соглашаясь.

– А в качестве компенсации за эти сорок пять марок…

– Сорок восемь… – автоматически сосчитал Слава.

– Ну, сорок восемь… – примиряюще поднял руки хозяин ресторана, – с меня адрес магазина, который торгует старыми русскими книгами.

У нашего героя рухнуло сердце…

Вспотели ладони…

И, защищая неизвестно что, поднялись плечи…

Откуда он знает?

Однако, как оказалось, ничего криминального в последней реплике лысоватого не было. Он не следил за Славой и не умел читать чужие мысли. Просто вчера, демонстрируя возможности своей шариковой ручки, наш герой писал на салфетке, которая и была тут же продемонстрирована нашему герою…

Ну, все помнят, что он писал (а кто не помнит, может подняться на пару глав вверх и перечитать). Только Прохорову казалось, что ничего особенного в том тексте не было, просто фразы, набор слов для показа возможностей пишущего предмета. Но сейчас он перечитывал набор слов и видел, что душевная боль прорвалась таким образом наружу, прямо-таки заливая мятую бумажку.

Сегодня он такого уже точно не написал бы…

Но лысоватый, как настоящий торговец, попробовал учесть в торговле и эту самую боль…

Хотя можно было совсем не учитывать, Слава и так был до неприличия рад результатам сделки.

– Вот тебе визитка, – хозяин ресторана одной рукой бросил на стол карточку, а другой, аккуратно сложив, убрал во внутренний карман три сотенные бумажки коричневого цвета. – Он поляк, торгует книгами всерьёз, и русскими тоже… Мой старый клиент…

И проследив взглядом за глазами собеседника, почёл себя обязанным объясниться насчет рублей:

– Храню их на черный день…

Такое отношение к рублю (как к крепкой и устойчивой валюте, на манер доллара или евро в начале двадцать первого века) настолько поразило нашего героя, что следующий свой вопрос он задал только через минуту, восстановив перехваченное дыхание:

– А с чего ты вообще взялся торговаться в рублях?

– Но ты же сам, – глаза лысоватого смотрели подозрительно, – сказал «ни копейки»…

Прохоров не смог скрыть удивления, что обычная идиома в два с лишним раза увеличила сумму сделки, лысоватый понял, что лоханулся, но поезд уже ушёл и можно было только помахать ему мокрым от слёз платочком на прощание.

Слава поступил честно: придя домой, положил перед Песей Израилевной пятьдесят марок.

– Это шо? – испугалась она.

– Твоя доля…

Надо было бы по сюжету сказать всякую пафосную дрянь – «за твою доброту и участие» или «за то, что ты такой хороший человек», но Прохоров пафоса не выносил, да и объяснять старухе, что она хороший человек, было поздновато. И слова такие были трудны для понимания нормального человека…

А тут – «твоя доля», и всё ясно…

Мадам Шнор долго смотрела на своего постояльца, изредка переводя глаза на деньги. Видно, никогда раньше она так легко не зарабатывала эти несчастные пятьдесят марок и сейчас она решала, что же делать дальше и вообще, как жить…

– Ты можешь жить у меня сколько хочешь… – наконец сказала старуха, – И ещё завтра я отведу тебя к Давиду. Вы с ним, я уверена, что-нибудь зрозумиете за старые книги…

– Нет… – возразил ей наш герой.

– Нет? – на лице Песи Израилевны обозначилось неподдельное горе. – Нет? Ты не пойдешь к Давиду?

Ну, как тут было не пойти?

– Пойду… – согласился Прохоров. – Но только сначала к твоим друзьям, которые умеют работать с документами, потом на почту, а уж потом…

– Так тут же всё рядом…

Вот так они и оказались в то утро на улице, провожаемые разнообразными взглядами.

– Вот почта… – показала рукой Песя.

– Сначала документы… – наставительно возразил Слава.

– Это – туда…

Старухе явно не хотелось уходить с солнечной улицы, где все на них смотрели, но ведомые жёсткой рукой нашего героя, они все-таки свернули в переулок.

Слава успел еще заметить вывеску на углу – «Шнейдер Шнейдерман». Перевод первого слова сохранился в памяти еще с детских лет и, как понял наш герой, это портной по фамилии Шнейдерман повесил здесь такую поэтичную рекламу. Насчет трусов можно поинтересоваться…

Мозги между тем начали упражнение на тему только что выявленную в реальности:

Кузнец Кузнецов, плотник Плотников, доктор Докторов. К сожалению, не получается учёный Учёнов или мент Ментов, но легко выходит большой Большов, жопастый Курдюков и сучка Сучкова. Последняя существовала в природе и была как раз, когда Прохоров учился в школе, преподавателем немецкого языка…

– Сюдой… – показала Песя на вход в подвальный этаж прямо с улицы. – Говорить буду я…

Кто бы сомневался?

Все или почти все знания в немецком, кроме «спасибо» и «до свидания», ограничивались этим самым «шнейдером». Были ещё в наличии Buch и Leder, но и книга, и кожа для разговора с производителями фальшивых документов нужны были не сильно.

Фальшивомонетчиком (а Слава твёрдо знал: кто делает документы, делает и деньги, технология та же) оказался какой-то по виду пожилой скандинав. Высокий, полный, с голубыми глазами и светлыми (не седыми) волосами и такой же бородой – он скорее напоминал шведа или датчанина, чем немца или еврея.

Несколько минут он изучал русский паспорт, удивлённо погладывая на Прохорова. Потом вернул его Песе и что-то сказал:

– Ты можешь использовать это здесь, – перевела та, – но он не советует тебе тащиться с этим в Россию, тебя там сразу загребут…

Понятно, возраст и рост…

А вот немецкий паспорт вызвал у скандинава отпадение челюсти.

– Как ты умудрился, – перевела Песя, когда челюсть была приподнята настолько, что её владелец смог издавать членораздельные звуки, – не только получить паспорт в сентябре семнадцатого года, но и на такой бумаге, которую здесь для документов не используют?

35

– Ты же знаешь… – несколько стесняясь, ответил наш герой, лихорадочно соображая, говорить или не говорить «шведу» о своём происхождении.

– Я-то знаю… – резонно возразила она. – Но что ему сказать?

А ещё обещала, старая ведьма, сама вести переговоры. Вот так и надейся на женщин…

– Скажи ему, – пришла вдруг ясная идея, которая могла сработать, – что этот документ мне делали в Одессе.

Песя ещё не успела перевести, а «швед» уже задумчиво кивал головой. Видно, услышал знакомое, всеобъясняющее слово. Потом поднял бумагу и тщательно разорвал её на мелкие клочки.

Почему-то напомнив нашему герою школьного учителя, демонстрирующего детям, что бывает, если соединить кислоту с щёлочью.

А швед что-то сказал в конце своего «опыта».

– Ты мог иметь крупные неприятности в переду с этими бумагами… – перевела Песя Израилевна. – Он говорит, что за пятнадцать марок в три дня может сделать тебе настоящие, местные документы. Не соглашайся, – добавила она от с теми же интонациями, – предложи пять, может, и за семь получится…

Так и поступил наш герой.

Сошлись на восьми…

– Теперь ты должен сказать, как ты хочешь, чтобы тебя звали? – перевела старуха новую реплику «шведа». – Так же, как в русских документах?

Тут Слава спохватился, что не знает, а как, собственно его зовут в этих самых русских документах.

Ядрена-матрена, Сысой Амвросиевич Задостойный…

Это просто прочесть полчаса надо, а учить наизусть – неделю…

Как помнил Слава, «задостойником» назывались на православной литургии какие-то молитвы, которые читаются после молитвы Богородице «Достойно есть…». Но как название молитв, явно профессиональное, имеющее хождение только в церковной среде (и запомненное-то только по курьёзности звучания), стало фамилией?

Поистине велик и могуч…

– Нет… – возразил он. – Только не это…

– Тогда выбирай сам… – потребовала Песя, переведя очередную реплику «шведа». – Или он тебе что-то предложит?

Прохоров задумался. Наверное, даже наверняка, лучше, чтобы он знал наизусть, как его зовут. А вдруг швед предложит что-то страшное на манер Ганс Магнус Энценсбергер? Он и помнил этот страшный набор букв только по отличным стихам Ганса Магнуса:

Люди только мешают, путаются под ногами,

Вечно чего-то, чего-то, чего-то хотят.

От них одни неприятности,

Ах, если б не было людей…

Хм, а ведь это выход.

Почему бы ему не придумать себе немецкие имя и фамилию, исходя из двух параметров: они должны были быть хорошо знакомы будущему носителю, и владелец имени не засветится в мире в ближайшие десять-двадцать лет, а больше Прохоров был уверен, что не проживёт.

Подобным образом поступил герой какого-то американского фильма о перемещениях во времени, став в пятидесятые или даже в восьмисотые годы Клинтом Иствудом.

Бертольд Брехт?

Не годится, уже перед войной был знаменитым писателем, а до войны осталось всего двадцать восемь лет – маловато… Хорошо он будет выглядеть, если лет через десять на какой-нибудь тусовке или в книжном магазине встретится с настоящим Брехтом и они, протягивая друг другу руки, одновременно скажут:

Бертольд Брехт…

Герман Гессе?

Тоже нет, и по тем же самым причинам…

Гюнтер Грасс?

Тут уже всё подходит с возрастом, только чего-то не хочется быть Гюнтером, больно на слух Славы имя было противное…

Может, попробовать какие-то сочетания?

Генрих Гёте?

Фридрих Воннегут?

Вильгельм Барбаросса?

Нет, не пойдет…

Ну, как он потом вспомнит, от кого он взял имя, а от кого фамилию?

По профессии?

Но, подумав немного, Слава понял, что слишком хорошо для такого дела знал немецкую культуру.

Вот запомнит он, предположим, что имя у него от философа.

А от какого?

Георг Вильгельм Фридрих от Гегеля?

Или Фридрих от Ницше или Шлегеля?

Или вообще от Энгельса?

И кто сказал, что Фридрих – это только имя?

А вот есть ещё художник Каспар Давид Фридрих, с ним как?

Беда от многознания, в точности по Экклезиасту…

Да и вообще, как дряхлеющая память запомнит саму профессию, которую ты задумал?

Она ведь, говорят, сохраняет с возрастом в основном только старые воспоминания. И будет он, как радистка Кэт во время родов, повторять:

– Их бин Вячеслав Степанович Прохоров…

Хотя, кажется, «их бин» значит» не «я есть, а «я был». Тут, наверное, нужно «их либе»…

Или «их хабе»? Или «дас ист»?

В общем, фамилия нужна простая и легко запоминающаяся, что-то, что навязло в зубах, но не стерлось, как Иммануил Кант.

Генрих Белль? Неплохо…

Политик? Гельмут Коль?

А что?

Вполне подходяще…

Большой по размеру, великий немец, который объединил Германию, вполне симпатичный для Прохорова. И возраст подходит, он должен быть где-то начала тридцатых годов, а значит, Слава догнать его никак не мог.

И Гельмут на слух гораздо приятнее, чем Гюнтер…

Наш герой поднял голову и посмотрел на несколько ошалевших от такого долгого ожидания «шведа» и Песю.

И назвал свое новое имя и фамилию.

Вот так и стал Вячеслав Степанович Прохоров Гельмутом Колем.

А также Сысоем Амвросиевичем Задостойным…

Причём одновременно…

36

«Володь, привет…

Привет и вам, Маринка и дети…

Писать очень трудно, брат, но не потому, что мы такие писатели, а потому что рука привыкла к клавиатуре, а не к ручке и сегодня, то есть вчера, которое далёкое завтра, мы, пожалуй, только сумму прописью и подпись собственную и выводим рукой…

Уже эта моя сентенция послужила тебе доказательством того, что это я, но верхняя фраза – импровизация, а домашняя заготовка этого доказательства – автограф Цветаевой Надежде Мандельштам.

Кто ещё, кроме твоей семьи и меня, да самой Надежды об этом знает?

Ну, то-то…

Как я здесь очутился, почему в Берлине, но к вам на Лейбниц не пришел – очень долгий рассказ.

Который при встрече…

Как я тебя нашёл?

Прочитал в твоей книжке, ты её напишешь через несколько лет и там будет упомянуто, что второго января четырнадцатого года открылась твоя кафедра в Крайстчерче и ты стал там деканом. Много смеялся твоему рассказу о том, как всё это было…

В общем, я здесь, без языка, без знакомств, хотя, вру, некоторые уже завёл, и почти без денег…

Нет, конечно, я как-то устроился и не голодаю, даже собираюсь одеться приличней, но не уверен, что мне хватит моих ресурсов, чтобы добраться до вас.

Поэтому, пожалуйста, вышли мне по три тысячи марок (надеюсь, если я не получу твоих денег, они вернутся отправителю) в два банка на разные документы».

– Песя, – прервал письмо Прохоров, – спроси у них (имелись в виду почтовые служащие), какие тут ближайшие крупные банки…

– Зачем мне спрашивать? – удивилась и даже несколько обиделась старуха. – Я что, читать не умею? Я что, мимо них каждый день не хожу? Вот тудой, на той стороне, за нашим домом на Песталоцциштрассе – «Коммерцбанк», а вот сюдой на Лейбниц – «Дрезденер»…

– А он уже есть? – удивился наш герой.

Там, в прошлой жизни, он пару раз проводил какие-то операции через этот банк.

– Он всегда есть… – назидательно сказала Песя.

«Не всегда…» – подумал Слава, который точно знал, что недавно там, в прошлой жизни, как раз «Коммерцбанк» и поглотил «Дрезденер».

– А банка Мендельсона тут поблизости нет?

Спросил наш герой, потому что совсем недавно всё в той же прошлой жизни читал книгу о капиталах российских императоров и там узнал, что они свои германские деньги держали именно в этом банке.

– Не… – Песя отрицательно покачала головой. – Мендельсон здесь есть, но он сапоги шьёт, а дочь его – горизонталка…

– Что это – горизонталка? – спросил Прохоров.

– Шалава, шлюха она… – возмущённо объяснила старуха. – Мужиков пользует… – и подозрительно спросила: – Тебе нужна?

– Нет, спасибо… – сказал Слава.

А про себя добавил:

«Ну что, выпендрился, поблямкал медалями? Рассказал всем, какой ты умный и начитанный?»

И вернулся к письму:

«…В «Коммерцбанк» на Песталоцциштрассе, на фамилию (только не надо ржать) Сысой Амвросиевич Задостойный. А в «Дрезденербанк» на Лейбницштрассе – на имя Гельмут Коль. Это тоже я и опять же прекрати гогот, я потом объясню, почему так получилось…

Очень по вам по всем скучаю; где Надежда, не имею ни малейшего представления. Если всё будет хорошо и доберусь до вас, начну её искать…

Почему-то есть надежда, что с Надеждой ещё встретимся…

Письмо это, как говорят на почте, будет идти в ваши Палестины полтора месяца, так что не удивляйся, что я отправил его декану ещё до того, как он придумал стать деканом.

Целуй Маринку и детей, тебя просто обнимаю.

Ваш Слава…»

Зачем он просил отправить деньги на два разных адреса и имени, он и сам не понимал.

Как говорится – знать, где шлепнуться – соломки подстелить. Наверное, поэтому, хотя понятно, что тут никакой соломы не напасёшься…

Он запечатал конверт, наклеил марки (их понадобилось несколько на такой дальний путь) тщательно надписал адрес.

Песя Израилевна внимательно следила за ним, наверное, ей уже надоело ждать, и она спешила выйти из душного помещения в светлый мир. Она забрала письмо у нашего героя, отнесла конторщику. Тот посмотрел на адрес, покачал головой с уважением.

А очутившийся рядом наш герой зачем-то купил три русские газеты. Все они были позавчерашние, в той прошлой жизни Прохоров газет давно не читал, а вот тут поди ж ты, взял и купил.

– Зачем? – удивилась Песя. – Я бы тебе газет, сколько хочешь, принесла…

– Старых? – догадался Слава.

– Да какая разница? Все равно бумага…

– Разница есть… – он не стал объяснять ей, в чём.

– Ну, теперь куда? – спросила старуха у Прохорова.

Вообще-то он собирался по адресу, данному ему вчера лысоватым. К поляку, который торгует старыми книгами и русскими тоже…

Но перед этим, хотел он или нет, надо было, чтобы не обидеть мадам Шнор, тащиться к её другу Давиду.

Однако, пока они сюда шли, у Прохорова возникла ещё одна идея. И фразу «даже собираюсь одеться приличней» он написал в письме не просто так.

Дело в том, что он начал ловить на себе несколько недоуменные взгляды окружающих. С одной стороны – Песя явно не из высшего общества. С другой стороны, ведёт он себя так, как будто имеет право. С той же стороны – народ здесь всё видит и помнит, а ресторан «Клаузевиц» совсем не далеко и если кто-то заметил его, Славу, оттуда выходящим или входящим, или официант тут же и живёт – вообще ничего непонятно. Опять же, с другой стороны – одет он, мягко говоря, не солидно, а проще, как опустившийся человек, по терминологии его времени – бомж.

Но с бомжами – разговор особый. Ему никогда не предложат в магазине приличную сумму за принесённый товар, просто рука не поднимется… А Прохоров, как мы знаем, собирался кое-что в магазин принести…

Похоже, надо менять наряд, чтобы можно было с поляком хотя бы разговаривать на равных.

– Песя, – спросил, намаявшись в метаниях между тем и тем, наш герой, – где здесь приличные люди покупают себе костюмы?

– А чем тебе не нравится твой? – возмутилась старуха. – Отличный костюм, просто хоть сейчас на свадьбу…

– Песя, – жёстко повторил Прохоров, – где здесь приличные люди покупают себе костюмы?

– А приличные люди, – обиделась она, – себе костюмы не покупают, а шьют…

– Тогда пошли туда, где их шьют… – сказал Слава. И, чтобы подсластить пилюлю, добавил: – А потом к твоему Давиду…

37

Костюм он себе заказал.

Любимые джинсы здесь не носили (вообще не ясно, изобрели их уже или нет) поэтому пришлось вернуться в детство, скорее в юность, когда американские штаны были дефицитом и гордостью, а обычные брюки – униформой.

Ещё к костюму прибавили три рубашки, несколько манжет и воротничков, а также белый жилет, сказали, что для приличного джентльмена так нужно. А поскольку Слава собирался таким образом себя представлять, то и выхода у него не было.

В конце аудиенции Прохоров отозвал Якова (так звали портного) в сторону и показал ему свои трусы, конфиденциально попросив, чтобы сделал хотя бы три (лучше пять) штук таких.

Вспомнился роман Стругацких «Трудно быть богом», где герой, человек с другой планеты, вводит в средневековый быт города носовые платки, просто как бы случайно обронив один такой во время какого-то приема. И платки такие (и их разнообразные модификации) скоро стали частью быта в этом городе, их стали носить все, кто мог себе позволить, конечно…

Интересно, получится ли и здесь такая история с трусами? Герою Стругацких это не удалось, потому что для выполнения подобной цели нужно было переспать с какой-нибудь светской дамой, а он ими брезговал… Вряд ли и здесь эта разновидность мужского туалета победит, хотя Яков явно будет её теперь пропагандировать. Просто у кальсон по сравнению с трусами есть одно явное преимущество – они теплее, а температурный режим, судя по запаху некоторых обитателей окружающих домов, для них является определяющим.

Как бы там ни было – сторговались они с мастером на трёх днях и тридцати пяти марках, из коих десять были уплачены в качестве задатка или аванса. Так распорядилась Песя Израилевна, которая и вела всю торговлю, поскольку Яков ни слова не понимал по-русски. Наш герой был уверен, что из этих тридцати пяти сторгованных марок, как минимум, пять пойдут его квартирной хозяйке.

– Теперь к Давиду… – сказала она, когда они вышли из подвала.

Почему-то все её заведения находились в подвалах. Наш герой смутно подозревал, что «Шнейдер Шнейдерман», к которому он предложил обратиться, был бесповоротно отвергнут именно по тому признаку, что мастерская его находилась на первом, а то и на втором этаже.

Как и ожидалось, Давид тоже царил в повале.

И вообще всё здесь было, как и ожидалось. По углам довольно большого помещения были накиданы огромные горы какого-то мусора: тряпки, бывшие когда-то одеждой, одежда, бывшая когда-то тряпками, ломаные стулья соседствовали с недобитой посудой, из жестяных банок торчали безголовые куклы, а над всем господствовала оленья голова с вытертой до такой степени шерстью, что казалось – это просто череп с обломанными рогами и стеклянными глазами.

Давид, чем-то этот череп напоминавший, только без рогов, угрюмо посмотрел на вновь прибывших. До этого он сидел за столом и с помощью иголки и нитки сочинял какую-то вещь (королевскую горностаевую мантию?) из обрывков старого одеяла и заношенных до дыр штанов, сделанных из неизвестного науке материала.

А запах…

Песя начала переговоры, а Прохоров молил Бога о том, чтобы эта аудиенция закончилась поскорее, до того, как он падёт, пронзенный запахом лука, пота и плесени. Он поискал окно, с трудом нашёл маленький квадратик и двинулся к нему, в надежде вздохнуть хоть чуть-чуть свежего воздуха. Но воздуха он не нашёл, зато нашёл несколько старых растрёпанных книг.

И схватил их, как утопающий соломинку, надеясь, что те отвлекут его от горестных размышлений и воздыханий.

Рваная книжка на немецком, судя по некоторым признакам – учебник чего-то из области естествознания. Кусок религиозного на польском, теперь тоже религиозное, но уже по-французски…

Ага, а это что?

Перед ним лежала абсолютно ненужная, очень частая и в силу этих двух причин не продаваемая книга на русском. Это был путеводитель по Западной Европе, написанный человеком по фамилии Филиппов. Никогда в жизни, в той, старой жизни, Прохоров не брал эту книгу в руки, разве что перекладывая на столе или переставляя в шкафу, чтобы добраться до чего-то, что эта книга мешала рассмотреть. Потому что ни в юности его, ни в зрелом возрасте, ни в старости продать на сто лет устаревшую информацию о том, сколько стоит билет на пароходе до острова Сан-Маргарит, в какой гостинице Амстердама лучше остановиться, и что одеть, когда собираешься совершить восхождение на горную вершину в Швейцарских Альпах, было нельзя ни советскому инженеру, ни перестроечному мешочнику, ни постперестроечному бизнесмену.

Но как же Слава обрадовался этой книге сегодня…

В предисловии – железнодорожные сообщения, куда из какого города и за сколько можно добраться, тарифы на омнибусы и конки, как и где получить заграничный паспорт, где лучше играть в казино и какие блюда любят в Испании. Всё это очень важно и интересно, если он соберётся путешествовать по Европе, но и для него сегодняшнего информация нашлась.

Гостинцы с их тарифами в Берлине, если он поссорится с Песей или сочтёт, что по бизнесу лучше будет смотреться, если он проживает в отеле, а не в халупе. Там, где была описана одежда для путешествия на высокие горы, указывалось, что обычная не совсем подходит, нужно подготовиться. Прохоров не собирался восходить на горы, но вот сам список обычной оказался очень ценен. Яков был абсолютно прав – манжеты и воротнички нужны…

Не говоря уже о белом жилете…

Курсы разных валют были приведены на все цены, от рубля до тысячи, вероятно потому, что калькуляторы ещё не изобрели, а в способностях клиентов перемножить девятьсот семнадцать на двести запятая шестьдесят шесть составитель резонно сомневался.

Наш герой и сам, скорее всего, сломался бы на второй цифре второго множителя… Не говоря о запятых…

– Песя, – обратился он к старухе, – спроси его, сколько стоит?

– Давид просит показать ему твою книгу, – отозвалась она, – я сказала, что у тебя есть что-то ценное…

Прохоров покачал головой и протянул Веспуччи.

Череп оленя прокрутил книгу в руках, потом открыл почему-то не на титуле, а на середине, затем дунул в дырку образованную на нижнем обрезе крышками переплета и корешком.

Затем что-то сказал Песе.

– Ты можешь взять то, что держишь в руках, в обмен на это… – перевела старуха.

Слава даже растерялся от такой наглости.

Даже нет, это была не наглость, а… незнание. Наверное, если бы ему, Прохорову принесли в той жизни римский талер (или как он там назывался), он бы тоже предложил на всякий случай сто долларов, поскольку не имел ни малейшего представления о реальной стоимости.

– Забери у него мою книгу и выясни всё-таки, сколько стоит вот это? – попросил он у старухи.

38

Песя тихой мышкой сидела за столом, в ужасе разглядывая ослепительные скатерти и такие же столовые приборы. А наш герой напротив неё неспешно листал газету.

Когда они вышли от пресловутого Давида (путеводитель был торжественно продан за полторы марки) Прохоров вдруг понял, что дальше идти не может – ноги, набегавшиеся и настоявшиеся с утра, отказываются служить и требуют передышки. К тому же подошло время обедать…

Железная Песя Израилевна на его предложение сделать перерыв и потрапезовать скривилась, но потом, внимательно посмотрев на своего спутника, поняла, что выхода нет, – пора действительно пошабашить.

Выбор между возможными местами обеда был прост: три квартала до дома или «Клаузевиц» на соседней улице.

Понятно, что выбрал Слава…

Понятно, что старуха, услышав предложение его, чуть не вцепилась в седую шевелюру…

– Ты что, сошел с ума? – шипела она так, что в соседних домах слегка дрожали стекла, – Дома такой рибний суп, а ты хочешь спалить зараз все деньги, которые успел заработать?

Ясно, что это была такая фигура речи, раз вчера ей выделили пятьдесят марок, то они, конечно, были у Прохорова не последними, старуха это прекрасно понимала, понимала, но…

– Песя, – прервал её буйство наш герой, – это я плачу за обед, не ты. И ещё, я лучше знаю свои ноги, и они мне честно говорят, что всё – ещё двести метров, и тебе придется тащить меня волоком…

– И потащу…

– И последнее, – Слава не стал обращать внимания на ее вопли и предложения, – пока ты со мной, я решаю, куда мы идём и что делаем. Нужно, спрошу совета, но совета, а не приказа…

Вот тут Песя притихла и целый час вела себя, как примерная жена. Даже ещё примерней: почти ни одного вопроса – почти одни ответы.

А наш герой с любопытством прислушался к себе – чего это он так развоевался? Может быть, потому что начал понимать больше в этой местной жизни и чувствовал себя в ней более уверенно. И догадывался, что если разрешить Песе сесть себе на шею, то тащить этот сто с лишним килограммовый груз придётся долго, если не всегда…

– Ты что будешь? – спросил наш герой, протягивая ей меню.

– То же, что и ты… – робко сказала она.

– Тогда два супа с лисичками… – продиктовал он подошедшему хозяину. – И какое-нибудь мясо, без томатного соуса и не свинину…

– Разумеется… – кивнул тот. – Но ты понимаешь, что после этого твоего визита мы в расчёте?

– Догадываюсь…

– А что… – открыла рот Песя Израилевна, когда хозяин отошёл.

Но тут же закрыла его, видимо, вспомнив полученную только что выволочку.

– Говори…

– А что, он тебе должен? – с почтением спросила старуха.

– Был должен… – кивнул Прохоров.

И углубился в газету.

Справочник Филиппова он решил отложить на вечер, возможно, придётся что-то выписывать, а располагаться тут с открытой книгой, ручкой (не забыть купить, а лучше карандаш) чернильницей и какой-то бумагой – не очень…

Он развернул газеты.

Две из них были питерскими, а одна – «Русское слово» – московской, вот с неё-то и начал наш герой. Перечитал читанный еще в юности фельетон Власа Дорошевича «Маленькие чиновники», поразился тому, насколько за сто лет ничего не изменилось в России. И школа сегодня, как гимназия тогда, вместо того чтобы учить детей, делает из них одинаковые патроны для обоймы.

Узнал, что магазин при заводе «Богатырь» в селе Богородском продаёт калоши оптом и в розницу, что видный промышленник и меценат Степан Рябушинский отбыл в Германию на открытие филиала своего завода. Что в магазине господина Шибанова можно купить старинные русские и иностранные книги, а стоматолог с чудовищной фамилией Механик с удовольствием вырвет вам старый зуб и вставит новый.

И как-то его захлестнула ностальгия…

На «Богатыре» (судя по названию и адресу, это был тот же самый завод, только в наименовании добавилось слово «Красный») наш герой работал, будучи студентом.

О Степане Рябушинском он довольно много читал, когда они с Володей купили на пару редкую книгу, принадлежавшую этому человеку. Нет, не так, книга принадлежала брату Степана, Николаю, но наш герой перепутал и искал материал по этому самому Степану.

В магазине Шибанова он бывал в своё прошлое посещение тринадцатого года, бывал вместе с Надей…

А стоматолог по фамилии Механик (сын или скорее внук упомянутого в газетном объявлении) вытаскивал ему, двадцатилетнему, больной зуб в поликлинике у метро «Сокол»…

Правда, нового не вставил…

– Что это за казку я ем? – услышал вдруг сквозь грезы Слава голос Песи Израилевны.

Он поднял голову.

Похоже, старуха не выдержала наложенного на себя обета молчания и была так сражена вкусом супа с лисичками, что прорвалась сквозь самой себе поставленные ограждения.

– Суп… – Прохоров взял ложку и тоже начал есть, возвращаясь назад в Берлин, в тринадцатый год, из которого уже не выбраться, к своей квартирной хозяйке. – Суп с лисичками…

– Это я сама вижу… – огрызнулась Песя. – Только это не суп, а песня…

– Можно позвать хозяина и попросить рецепт… – предложил Слава.

– Ты не понимаешь… – сокрушенно покачала головой старуха. – Где я возьму такие салфетки, такие приборы, такие лисички?

– В магазине и на рынке… – пожал плечами Прохоров. – В чём проблема-то?

– Все мужчины, даже лучшие из них – просто косматые обезьяны в сюртуках и шляпах… – грустно вздохнув, констатировала мадам Шнор, – Они никогда и ничего не понимают…

Наверное, рассказ о звероподобных мужчинах продолжился бы и дальше, но тут к столику с новым блюдом подошел хозяин ресторана.

– Ты был у моего поляка? – спросил он.

– Как раз собираюсь…

– Можешь не спешить… – лысоватый покачал головой, – Он сегодня был здесь и сказал, что уезжает на два дня… Я ему, кстати, о тебе сообщил…

– Ясно… – кивнул Слава. – И спасибо…

– А у тебя нет чего-нибудь ещё интересненького?

39

Вот так и получилось, что наш герой после такого лихорадочного пробега три дня провел фактически в безделье.

Ну, если костюм будет готов через три дня, а идти «в люди» лучше всё-таки в костюме…

И если паспорт тоже через три дня, а отходить далеко от дома без соответствующих бумаг было боязно, здесь-то Песя Израилевна знала всех и даже полицейский с ней почтительно раскланивался…

А человек, к которому он собирался, будет на месте через два дня…

То и надо совместить эти три события.

Тем более что не факт, что сразу по возращении поляк побежит к себе в магазин. Была, конечно, вероятность, что он и живёт там же, где работает, с такой ситуацией на Западе в конце двадцатого – начале двадцать первого века Слава сталкивался не раз. Но всё равно глупо сидеть у дверей, словно пес, ожидая возвращения хозяина… Самая неудобная позиция для того, чтобы торговаться, – проситель. А сидящий у дверей и ждущий хозяина – он кто?

Проситель и есть…

Тем более что спешки никакой по большому счету и не было…

Да, они с Песей обежали тогда за один день несколько мест, а вот сейчас наступила пауза. Такое случается в бизнесе, даже, можно сказать, всегда так: аврал сменяется штилем, штиль – авралом…

Да и никто не мог бы сказать, что Прохоров все эти дни лежал на боку, ничего не делая.

Он проштудировал книгу Филиппова, выписав всё, что хотя бы теоретически могло понадобиться.

Он под руководством всё той же Песи учил немецкий язык, нельзя правда, было сказать, что преуспел…

Он много с ней гулял, беседуя о том о сём и познавая премудрость жития в том времени, в котором оказался…

Он пробовал читать русские газеты, но очень быстро от этого отказался. Потому что, по непонятной причине они, как и в первый раз, вызвали в нашем герое приступ жестокой ностальгии…

И ещё – он думал…

И главным предметом его размышлений была одна фраза в его собственном письме к Володе в Крайстчерч, которая была написана на автомате, без подготовки и предварительных размышлений, а потом, как это иногда бывает, всплыла в памяти и засела там, сверля мозг.

Вот она, эта фраза:

«…где Надежда, не имею ни малейшего представления. Если всё будет хорошо и доберусь до вас, начну её искать…»

Понятно, что мы тут её воспроизводим дословно, а у Прохорова в голове крутился только смысл, но от этого ему самому было не легче.

Он всё пытался сложить два и два и понять, как выбраться из идиотского парадокса, в который он попал.

Потому что сейчас он находился (если предположить, что Надя в Москве и никуда не уехала), даже по местным тихоходным средствам передвижения, в двух, от силы трёх днях пути до неё.

Но, судя по фразе в письме, а все мы теперь умные, Фрейда читали или слышали о его теориях, и понимаем, что ничего случайно не говорится и не пишется, искать её Слава собирался только после того, как попадет в Новую Зеландию.

А это месяцы пути и для писем, и для пассажиров…

С одной стороны понятно: как ему это делать здесь – без денег, нормальных документов, навыков местной жизни?

С другой стороны, до Новой Зеландии месяца два с половиной (дождаться Володиных денег + доехать), минимум два, и это только туда, а потом придется возвращаться и селиться где-нибудь здесь, в Германии или Чехии (тьфу ты, Австро-Венгрии, конечно), потому что получать ответы через месяц и придумывать новые возможности для поисков ещё через месяц – по меньшей мере глупо.

А, значит, для того, чтобы сделать главное дело, которое у него сегодня было в жизни – найти Надежду, он собирается тянуть несколько месяцев. А если сразу не найдёт? А если поиски растянутся на полгода? А в июле (или в августе, он точно не помнил, но сто процентов летом) начнётся война, и поиски усложнятся примерно в миллион раз…

Самой элементарной мыслью было смоделировать, что бы он мог сделать, если бы всё у него было сейчас в порядке. Если бы не было проблем ни с деньгами, ни с документами, ни с привычками.

Что бы он сделал?

Самый простой способ – поехать в Москву и зайти в знакомый старый дом или дождаться у его порога (тут Слава не побоялся бы роли просителя и посидел бы в ожидании сколько надо) – не годился. И ничего из его сегодняшних проблем не мешало, мешали старые…

Во-первых, откуда следует, что она до сих пор живёт там?

А во-вторых, вряд ли московская полиция успокоилась и перестала искать убийцу (пускай случайного, но они-то об этом не знают) своего лучшего агента. И такая простая поездка вполне могла бы привести нашего героя не в Москву, а несколько повосточней, на каторгу…

Значит, это отпадает…

Что остаётся?

Можно отправить письмо Надежде, в надежде (извините за глупый каламбур), что она все еще там. Только тут опять возникала проблема: Прохоров не знал нынешнего адреса своего старого дома. Даже и в то время, когда он там жил, не знал – незачем было, а уж сегодняшнего, до того, как всё переименовывалось, перестраивалось и передвигалось – и подавно. Теоретически существовали карты, на которых были обозначены номера домов… Хотя нет, не номера, а сами дома… И вообще, не факт, что в это время они уже имели номера, когда они стали обозначаться именно так, а не «в доме статской советницы Белоглазовой», наш герой не помнил.

Можно было бы отправить туда, в Москву, гонца, как найти дом, Слава бы объяснил.

Но…

Но кого отправлять?

Песю?

Да она ни в жизнь не поедет, да и не проедет без документов-то. Попросить, чтобы нашла кого-то, кто съездит? Это можно, но вот за это (да и Песе тоже) надо платить: за дорогу, за еду, за работу.

А только дорога стоит, это он вычитал в Филиппове, в третьем классе двенадцать с половиной рублей. И это только в одну сторону, а в марках в две стороны получается шестьдесят, а если второй класс – минимум восемьдесят.

Прохоров достал свои деньги, пересчитал. Если Володино вспомоществование придёт телеграфом в начале января (о телеграфе он, конечно, забыл попросить в письме), числа пятого, не раньше, то на день жизни ему остается в среднем по восемь марок. Это, с одной стороны немало, та же Песя Израилевна жила на гораздо меньшие деньги. Но ведь ему надо на что-то кушать, жить он здесь может бессрочно, хотя сказанное сгоряча не пункт контракта, Слава верил, что старуха его не выгонит.

Но кормить его за свой счёт она не нанималась…

И если он из своих, в общем, совсем небольших средств выгрызет кусок, чтобы отправить гонца к Надежде (без всякой уверенности, что её там застанут), то такая трата бюджет Прохорова истощит почти до нищенского состояния.

Нет, если бы он был уверен, что Надежда там, он бы рискнул, как-нибудь потом выправился бы…

Но не имея такой уверенности…

В общем, всё, как почти всегда, упиралось в деньги.

И надо было ждать решения ситуации с Веспуччи…

40

Да чтоб им всем пусто было…

С утра намытый и во всё свежее одетый Прохоров, взяв под мышку Песю Израилевну, отправился к пресловутому поляку. Он, Слава, даже усы подстриг, чтобы выглядеть как можно более респектабельным. Только тот, кто носит что-то под носом и на подбородке, знает, как меняют человека аккуратно подстриженные или неподстриженные усы. Подравнял нижний край по рисунку губы – приличный человек, не подравнял – почти бомж…

Прохоров подравнял.

Огромными тяжелыми портновскими ножницами, единственными нашедшимися у Песи. Всё утро трудился…

В общем «подстрижен по последней моде…»

Ну не совсем, но почти…

И вот на тебе…

Поляк действительно оказался настоящим книжным торговцем, а не старьевщиком Давидом.

И русские книги у него были.

Прохорова пустили к ним попастись, пока Песя Израилевна объясняла поляку, кто они и что им нужно, а также, затаив дыхание, наблюдала за тем, как хозяин магазина рассматривал Веспуччи.

А Слава копался на русской полке. Только стоявшие там книги оказались типичной макулатурой.

Ну что люди могли брать с собой, отправляясь в путешествие? Нет, понятно, что те, кто приезжали в Берлин навсегда, везли собрания сочинений русских и прочих классиков, да что-то по искусству, как часть своей культуры. Но речь не о них, потому что составляли они небольшой процент от наших соотечественников, которые попадали в Германию ненадолго, кто проездом, кто по делам, кто как турист.

А что такой человек берёт с собой?

Правильно – учебники, путеводители, какие-то романчики. Учебники, если с собой дети, остальное почти всегда…

И вот это оседало у поляка.

Только никому, ну или почти никому было оно больше не нужно. Там, в той жизни, Слава никогда бы таких книжек не купил именно потому, что продать их дальше было нельзя.

Как он подозревал, в этой жизни было то же самое…

Нет, конечно, и здесь оказывалось что-то, что там в той его старой Москве вполне могло стоить денег. Первое издание романа Лескова «На ножах», ярославская книжка Бальмонта тысяча восемьсот девяностого года, второе издание «Основ химии» Менделеева – всё это чего-то стоило там в Москве начала двадцать первого века.

Но здесь – зачем и кому?

Слава досматривал последнюю брошюру на полке, которой оказалась поэма Басова-Верхоянцева «Конек-Скакунок», коммунистическая агитка, хоть и образца девятьсот шестого года. Наш герой с отвращением ставил книгу на полку, когда услышал голос Песи:

– Он не хочет…

– Кто он и чего не хочет? – спросил в ответ Прохоров, хотя, если честно, уже обо всем догадался.

– Говорит, нет клиентов на такое…

– Ну что ж, – улыбнулся Слава, – пойдём дальше…

Настоящий бизнесмен отличается от российского образца начала двадцать первого века тем, что может держать удар.

Они вежливо раскланялись с поляком и вышли.

– Мне показалось, – Прохоров начал оглядываться по сторонам, довольно бессмысленно, кстати, потому что хорошо разглядеть соседние здания мешали деревья, – или тут действительно гнездо?

Несмотря на сопротивление Песи, сюда они приехали на извозчике и разглядеть в подробностях ничего наш герой не успел. Он даже точно не знал, где они, потому что помнил только, что проехали по Кудаму, миновали вокзал Зоо и пока ещё не разрушенную кирху (её оставят разрушенной после Второй Мировой Войны в память об этом) и свернули направо. Потом несколько раз ещё куда-то сворачивали и, наконец, прибыли.

– Какое гнездо? – не поняла Песя.

– Знаешь, – объяснил он ей, – в моё время такие магазины располагались по несколько на одной улице… Мне, когда мы ехали, показалось, что были ещё вывески с книгами…

– Вот она… – Песя ткнула рукой в соседний дом. – Мы туда пойдем?

– Обязательно…

И вот тут началась свистопляска.

Все магазины, куда они заходили, были настоящими, не подвалом всеядного Давида-Черепа.

Все владельцы сами выходили посмотреть на книгу, принесённую Прохоровым и Песей Израилевной.

И все, как один, покрутив Веспуччи в руках, отказывались от покупки. Вежливо, часто мотивируя тем, что нет сегодня клиента вот на такую книгу, реже – просто без объяснения причин.

Ни один не спросил – сколько хочешь?

Ни один не предложил даже марки…

Никто не захотел взять на комиссию – попродавать…

Песя уже с жалостью посматривала на нашего героя, но он был непреклонен, и они заходили в каждый магазин.

– Ты не устал принижуватися? – печально спросила она после четвертой или пятой попытки.

– Нет… – спокойно (внешне спокойно) ответил Прохоров. – Я знаю, что книга хорошая и дорогая, осталось только найти того, кто понимает в этом несколько больше, чем эти ребята…

– Это про что книга? – спросила она в ответ.

– Про Америку… – объяснил Слава. – Её написал тот человек, в честь которого она и названа. Видишь тут слово Америго, вот отсюда и пошло название…

– Тогда жди здесь… – вдруг сказала старуха. – Я сейчас…

И быстро затрусила куда-то назад.

А Прохоров озадаченно смотрел ей вслед.

И увидел, как она заходит в один из только что пройденных магазинов.

А через минуту Песя вернулась и важно сказала:

– Пошли…

Преодолевая сопротивление Прохорова, она провела его мимо ещё двух книжных и, спустившись на пару ступенек, толкнула дверь неприметной лавочки в самом конце проулка.

– Заходи… – она держала дверь, пока Слава просачивался мимо её крупной фигуры. – Если здесь в западне не купят, нигде не купят…

– В какой западне? – почти в ужасе спросил наш герой.

– Ну, в подполе, в подвале по-вашему…

41

Им навстречу в дальнем углу помещения поднялся, нет, просто поднял голову длинный седой немец с недовольным лицом.

– С чего ты взяла, что именно он должен купить? – раздосадованно шёпотом спросил наш герой.

Хозяин лавки ему не понравился.

– Потому что только он во всем Берлине интересуется Америкой… Так мне сказали в том магазине… – невозмутимо ответила Песя и направилась в глубь помещения к длинному немцу.

А Прохоров остался на месте и пока они лопотали что-то на местном языке, огляделся.

И лавка ему как раз понравилась.

Потому что, хотя здесь, в отличие от соседних, более богатых магазинов, не было никакого персонала, она была настоящей норой настоящего книжного любителя. А может быть, именно потому, что не было персонала и всем управлял тот же немец?

Вокруг громоздились горы каких-то фолиантов, из щелей между ними торчали тонкие брошюры, но нигде, Слава видел это опытным глазом, не видно было тусклого блеска энциклопедий или собраний сочинений. Да и вообще ни одного переплёта девятнадцатого века заметно не было.

– Давай сюда… – Песя Израилевна протягивала руку за Веспуччи. – Он хочет посмотреть…

Слава оторвался от созерцания чужих сокровищ, покорно отдал книгу, присел на краешек какого-то сундука и принялся ждать решения своей судьбы.

Если это его последний шанс продать Веспуччи, значит, вся стройная система дальнейшего существования рушится. Точнее, остаётся, но остаётся пустой, со стремительно уменьшающимися шансами найти Надежду, а, значит, и малейший смысл жизни. Если же этот длинный что-то понимает и предложит нормальную цену, значит, мы еще поборемся за «увидеть небо в алмазах»…

– Послушай, – перед ним стояла Песя, и видно было, как у неё дрожат губы и лоб под нелепой шляпкой покрывается капельками пота. – Он предлагает двести марок… Целых двести марок за какую-то книжку…

Прохоров поднялся, облегчённо вздохнув. Ну, наконец-то, он нашел человека, который хоть что-то понимает.

– Бери быстрее и уходи… – жарко зашептала ему в ухо старая еврейка. – Вдруг передумает…

– Ни в коем случае… – покачал головой наш герой. – Не отдаём…

– А сколько же ты хочешь? – Песю, кажется, била лихорадка. – Это ведь и так сумасшедшие деньги…

– Пусть предложит нормальную цену сам…

Слава решил пока ничего не просить, потому что…

– Раз он дает двести марок, – объяснил он Песе Израилевне, а заодно и нам, – то понимает, что у него в руках. И пусть не жлобится и даст настоящие деньги…

Старуха затрусила в дальний конец комнаты, где сидел хозяин лавки, и что-то жалобно закудахтала там.

Забавно, что ни Прохоров, ни длинный немец не делали ни единого шага навстречу друг другу, а расположились в разных концах магазина, и Песе приходилось метаться между ними, словно посреднику из ООН при улаживании индийско-пакистанского конфликта.

Вот и сейчас она примчалась с новым предложением:

– Триста… – она облизнула сухие губы, хотя пот заливал ей лицо, – Триста марок… Вы все тут с ума сошли…

Но Слава отлично понимал, что ни двести, ни триста марок его проблем не решают – всё равно он не сможет нанять кого-то для поисков Надежды. Поэтому, подумав немного, сказал:

– Тысяча…

Это – решало.

И даже восемьсот или семьсот, но надо же было с чего-то начать…

У старухи опустились руки:

– Он вызовет полицию…

– Не вызовет… – отмахнулся Слава. – Иди, скажи…

Песя Израилевна опять исчезла, а наш герой закрыл глаза и затих. Невыносимо ждать… «Сегодня Нинка соглашается, сегодня жизнь моя решается…»

– Триста пятьдесят, и ни одной копейкой больше… – услышал он жаркий шёпот старухи. – А на тысячу, – она судорожно сглотнула слюну, – он говорит, можешь взять обменом…

Никуда никакой обмен Прохоров деть не мог, но и стоять тупым столбом, не делая даже полшага навстречу другой стороне тоже неправильно.

– Пусть покажет, что он предлагает… – скомандовал наш герой.

Старуха умчалась, а Слава начал прикидывать, докуда может отступить. Пятьсот, и всё отдать тому, кто поедет?

– Иди сюда… – позвала его мадам Шнор.

Он подошёл.

Не глядя на него, немец начал выкладывать на немногие открытые места какие-то фолианты, которые извлекал из стопок, из-под стула, с задних полок. Прохоров шёл за ним и по очереди открывал титула.

И понимал, чем дальше, тем больше, что брать нечего. То есть, наверное, всё то, что предлагал немец, было отличными книгами, но наш герой даже далеко не всегда понимал, что перед ним.

Какой-то том атласа с картами, примерно семнадцатого века… Примерно, потому что титул был вырван с корнем и дату можно было определить только по переплету и бумаге. Но на корешке стоял шестой том, значит, это только кусок. Там у себя, в своей Москве Прохоров мог бы пристроить такой атлас, даже без титула, и один том тысяч за шесть, но здесь…

Что-то религиозное, ах вот, Пико дела Мирандола, начало шестнадцатого века. Тоже хорошая книга, только кому продать?

Что-то португальское семнадцатого века, а что – кто его знает, кроме города Лиссабон, Слава так и не смог ничего прочесть…

Какие-то стихи на латыни, вообще не понятно чьи…

Какой-то симпатичный том с гравюрами конных боев, отличная книга, только что с ней делать?

– Хватит величатися… – услышал он шипящий шепот старухи прямо над ухом. – Берём деньги и уходим…

– Песя Израилевна, – жёстко ответил Слава, – я разберусь как-нибудь сам, договорились?..

Что-то залопотал немец, старуха послушала, что-то сказала в ответ, потом перевела новую фразу немца:

– Он говорит, раз ты из России, а это он понял по нашим разговорам, у него есть очень редкая русская книга…

– Пусть покажет… – без всякого энтузиазма сказал Слава.

Немец нагнулся, долго рылся на полу, потом достал довольно большой и толстый кирпич в кожаном переплёте с застёжками.

И протянул Прохорову, в первый раз взглянув прямо на него.

– Он говорит, очень редкая… – перевела Песя.

Слава, вздохнув, открыл титул.

Перед ним был «Требник Петра Могилы»

42

Ёлки-колки…

Фантастическая книга по редкости, особенно если…

Никогда прежде Слава её в руках не держал, только читал о ней.

Книга была действительно очень редкая, описанная во всех каталогах старопечатных изданий, а с некоторыми страницами – редчайшая…

И что он с ней будет делать?

Слава взглянул на немца, спросил:

– Монашеский чин есть?

Песя переспросила, потом, как смогла, перевела.

Тот что-то буркнул, покачал головой.

– Откуда он знает? – опять перевела старуха. – Он говорит только, что очень редкая…

Прохоров пролистал толстый том, нашел «Чин бываемый на одеяние рясы и камилавки», значит, экземпляр полный. Хотя, на какой странице молитвы на изгнание бесов или как их там? Где-то после трехсотой…

Ага, вот «Заклинательные молитвы от духов нечистых». По обрезу никаких следов растрёпанности, хотя переплетаться книга могла и не сразу, а позже, но переплет выглядел именно на середину семнадцатого века…

Значит, скорее всего, утрат нет…

И значит, экземпляр полный и в хорошем, для своего времени состоянии…

Абсолютный уникум, никогда прежде не встреченный нашим героем…

И время издания почтенное (хотя Прохоров встречал книги изданные гораздо раньше) – тысяча шестьсот сорок шестой год.

Но тут дело было не во времени…

Просто были в этом «Требнике» две части, которые попадались редко, можно сказать, никогда.

Во-первых, эти самые заклинательные молитвы, которые просто выдирали, чтобы изгонять бесов, не таская большую книгу.

А во-вторых, монашеский чин, который был напечатан крайне малым тиражом и прилагался далеко не ко всем экземплярам.

С ним – вообще не находимая…

Прохоров вспомнил, как лет тридцать, а то и больше, назад, пьяный Сэм разорялся на пороге Дома Книги о том, что вот, он купил «Петра Могилу», у него теперь есть, а больше ни у кого нет…

И не будет…

– И монашеский чин есть? – скептически спросил оказавшийся неподалеку Зеленоград.

– Побойся Бога, Толик… – взревел Сэм. – Ты знаешь сколько стоил экземпляр с чином в начале века?

– Тысячу предлагали, но найти не могли… – спокойно ответил Зеленоград. – Так нету, значит?

– Единственная продажа «Требника», – ревел Сэм, – которая описана, не продажа даже, а обмен. Кто-то, не помню кто, получил за «Могилу» подводу старых книг… Подводу, понимаешь, и старыми тогда считались не восемнашки поганые, а семнадцатый и шестнадцатый… Да ещё и дораскольные, потому что там кто-то из старообрядцев замешан был…

– Так значит, нету… – констатировал Зеленоград.

И вошел в Дом Книги.

– Нету… – сдулся Сэм.

Оба были большими зубрами в своем деле, у Сэма была лучшая библиография в Москве и в стране, и он был одним из немногих, кто ценил и понимал старопечатные издания. А Зеленоград просто собирал, никто не знал, на какие деньги, видно, неплохо зарабатывал, но мёл он всё, что было редким и уникальным из русских книг. А знал он их досконально…

Слава тогда был просто мелким писюном, который да, неплохо зарабатывал, но приличные собиратели его ещё за человека не считали, везение и ноги – это ещё не бизнес, бизнес, когда в деле голова…

Придя домой тогда, Прохоров нашёл всё, что мог о «Требнике», прочитал и запомнил – вдруг пригодится…

И это был единственный случай, когда наш герой не владел, и даже не держал в руках, и даже не видел, а просто близко прошёл от знаменитой книги.

А сегодня перед ним лежал этот уникум.

– Ты о чём задумался? – прервала его воспоминания и размышления Песя Израилевна. – Это что, тоже дорогая вещь?

Она с сомнением, даже скептически, смотрела на довольно большой фолиант в руках у нашего героя.

С тем, что та маленькая книжка, которую она несколько раз предлагала сегодня и уже почти похоронила в душе, стоит таких денег, она уже смирилась. Но та хоть была на заграничном языке…

А эта – на русском, ну кому она нужна?

– Редкость неимоверная… – вздохнул Прохоров. – Просто не найти вообще и даже за очень большие деньги…

– Ты хочешь взять? – осторожно спросила старуха.

– Нет… – вздохнул Слава.

– Почему?

– Продать некому…

– А сколько должна стоить?

– Здесь – почти ничего, видишь, он продать не может, потому и предлагает… – тихо объяснял Слава. – А в России – тысячу рублей, если знать, кому предложить…

– Сколько?

– Тысячу…

– Шутишь… Почти три тысячи марок…

– Ни в малой степени… – он отрицательно покачал головой, – Ещё и в ножки поклонятся, если знать кому…

– Ты знаешь?

– Пока нет… – честно признался наш герой. – Но если был бы в Москве – узнал бы…

– Ну и съезди тогда…

– Не могу…

– Почему это? Документ уже готов, надо только забрать…

– Меня там полиция ищет…

Песя, которая до этого с почтением глядела на книгу, теперь с почтением посмотрела на Прохорова.

– Вот ты, значит, из какого будущего… – она покачала головой, даже несколько радостно. – Украл чего?

Наверное, все-таки все эти дни маялась – кто такой её постоялец. А теперь все объяснилось и стало у неё на душе спокойно.

А Слава не ответил.

Ну как ей объяснить?

– Что делать-то будем? – спросила она, признав за Славой право не отвечать на такие вопросы. – Вон хозяин на нас уже недовольно посматривает…

– Скажи ему, чтобы оставил её на пару дней, – предложил наш герой. – И поехали домой…

– Он согласен… – резюмировала старуха итоги своих переговоров с немцем. – Два дня книга тебя ждет… И что мы будем делать эти два дня? – спросила она, поднимаясь по лестнице.

– Думать будем… – ответил Слава.

43

Следующий день, среди обычных бытовых занятий…

Каких?

Помог Песе убрать в квартире, сходил за паспортом, получил, оставил себе всё-таки русский, а немецкий на имя Гельмута Коля засунул всё туда же в щель дивана, почистил под руководством старухи свой первый и уже ненужный костюм в этом мире, сложил, убрал в шкаф, вдруг пригодится…

Так вот среди этих самых бытовых занятий Прохоров всё время маялся одним вопросом.

Нет, не что делать с «Требником», как вы могли бы подумать, а почему он сразу не отказался от идеи обмена?

Не в том дело, что поиграть с хорошей книгой всегда приятно, никаких игр с Петром Могилой не просматривалось: нужен был понимающий русский, желательно старообрядец, да ещё и не бедный. А все русские знакомства у Славы ограничивались Песей, да четвертушкой русской крови у лысоватого владельца ресторана «Клаузевиц чего-то». Так что игры и удовольствия от хорошей книги пришлось отвергнуть сразу не до игр ему было…

Но это значило, что раз наш герой от обмена не отказался категорически, а ушёл думать, то жила у него внутри какая-то идея или тень идеи, за которую он зацепился. Оставалось только её выловить и реализовать…

То, что немец не пойдёт дальше, ну ещё на полтинник, ну будет четыреста, а это ничего не меняет, было ясно, как Божий день. И в этой ситуации продать Веспуччи для Славы означало просто бессовестно его проесть, позволяя себе на одно пирожное в день больше или что-то вроде того. Потому что, как объяснила опрошенная с пристрастием мадам Шнор, детективные агентства уже есть, и есть одно прямо на соседней улице. Только плати – всё найдут…

Но идти с его жалкими грошами туда глупо, потому что, как помнил Слава, только поездка в Москву станет при маломальском приличном поезде в полторы сотни марок. А кто сказал, что эти сыщики ездят третьим классом или на самых дешёвых поездах? А питание? А проживание? А сама работа по поиску Надежды?

Значит, продавать Веспуччи за четыреста смысла не имело никакого, раз он не мог оплатить поиски своей женщины. Тогда надо было оставить книгу в покое, забыть про свою неземную любовь, терпеливо дождаться Володиных переводов, а уж потом заниматься поисками Нади. И отдельно продажей Веспуччи, с Володиной помощью и за настоящие деньги.

«Тогда почему я не отказался от обмена сразу?» – всё время спрашивал себя наш герой.

Что-то было, какая-то тень мысли мелькала в его голове, оправдывающая этот не отказ, и вот её-то он и пытался поймать весь день.

Точнее полдня, потому что к обеду он уже чётко осознавал, что знает, кому и как продать (или хотя бы попытаться продать) книгу, только вспомнить не может. Жила внутри какая-то информация, которая делала тот «не отказ» осмысленным, только что это было?

Полдня он проходил, как сомнамбула, ковыряясь в собственной памяти. Пытался сделать старый трюк, а именно прошёл все свои с Песей маршруты за последние дни, постоял там, где они стояли, посидел там, где они сидели, посмотрел на то, на что смотрели тогда, ну, что вспомнилось, конечно, из объектов внимания…

И ничего не помогло – ничего не всплыло в памяти…

В обед несчастный Прохоров сидел за столом, жевал какую-то кашу, тупо смотрел в стену и никак не мог себе простить эту свою тупость.

А Песя, которая все утро пыталась вывести жильца из состояния ступора, но так и не преуспела, сидела напротив и от нечего делать просматривала купленные нашим героем несколько дней назад русские газеты.

– Слава, – периодически вопрошала она, видимо, избрав другую тактику отвлечения постояльца от явно нехороших мыслей, – ты мне можешь сказать, что такое индульгенция?

– Отстань… – отмахивался от неё Прохоров.

Но потом на настойчивые расспросы всё-таки объяснял, ничуть не выбираясь из своей меланхолии.

– Вячеслав, – через пару минут опять раздавался Песин голос, – ты знаком с господином Павловым. Он тут что-то сделал с собаками и получил за это большую премию…

– Слушай, не мучай меня… – вопил наш герой, но на настойчивые вопросы всё равно приходилось отвечать.

– Слава, – опять звучал голос сволочной старухи, не давая Прохорову впасть в такое горькое самокопание и саморугание, но и в такое сладостное саможаление, – скажи мне, а что такое меценат?

– А-а-а… – взвыл наш герой, так что кот аж подпрыгнул на месте, – ты издеваешься?

Старуха отрицательно покачала головой.

– Человек, который дает деньги писателям и артистам… – говорил он, через минуту, взяв себя в руки.

– А вот господин Гучков тебе не знаком? – опять ныла Песя Израилевна, выждав небольшую паузу. – Ты знаешь, что он теперь совсем даже не член Государственной Думы, не то, что её председатель?

Но на этот раз ответа не дождалась.

А подняв глаза, увидела своего жильца, сидящего с открытым ртом, к которому была поднесена вилка.

Поднесена, да так и застыла в сантиметре от губ…

– Что? – испуганно спросила она. – Подавился?

– Газета… – тихо, почти неслышно сказал Прохоров.

А потом взревел:

– Дай мне газету…

Она в ужасе протянула ему пачку страниц.

Он лихорадочно начал листать, нашёл то, что нужно, с благодарностью посмотрел на старуху.

– Ты знаешь, Песя Израилевна, – Слава, встал, странной походкой подошел к смирно сидящей еврейке и запечатлел на её лбу смачный поцелуй, – что ты самая замечательная Песя Израилевна из всех существующих Песь Израилевен?

Даже проверка правописания на компьютере не знает последних двух Славиных слов, а уж сама старуха не знала и подавно, хотя в страхе смутно понимала, что её скорее хвалят, чем ругают.

Но испуг всё равно не прошёл, уж больно странно вёл себя жилец.

Он… танцевал…

– Ты что? Ты что… – спрашивала она у отплясывающего какой-то неведомый танец Прохорова.

А тот, не останавливаясь, ей отвечал, точнее, спрашивал, и тут же отвечал, но похоже, самому себе:

– Ты знаешь, кто такой меценат? О-па… Теперь знаешь… А кто у нас меценат? О-па, о-па… Тот, кто даёт деньги на культуру и искусство… А кому можно продать «Требник»? А только старообрядцу… О-па, о-па… А кто у нас даёт денег на культуру и искусство и при этом является самым что ни на есть настоящим старообрядцем? Правильно, о-па, о-па, о-па… Покровитель муз, коллекционер икон – Степан Павлович Рябушинский…

44

Минут через двадцать, когда первая эйфория прошла, Слава собрался с мыслями и понял, что всё совсем не так хорошо, как сначала ему показалось.

Ну, во-первых, нигде не было сказано, что Рябушинский (если помнит читатель в заметке, прочтённой нашим героем пару-тройку дней назад, сообщалось, что сей промышленник и меценат едет в Германию, на открытие своего нового завода) должен быть именно в Берлине.

Тут, правда, было одно утешение – вся Германия чуть больше Московской области и её можно из одного конца в любой другой конец, даже в это тихоходное время, пересечь за полдня.

Но…

Но для этого надо знать, в какой конец пересекать… А об этом Прохоров не имел ни малейшего представления…

Он даже не знал, здесь ли ещё Степан Павлович или уже все открыл и давно домой отбыл. Потому что газета была не новая, да и несколько дней прошло с тех пор, как была она прочитана. Вполне хватало на то, чтобы господин Рябушинский уже с делами управился, да и домой укатил.

Во-вторых, если предположить, что возможный благодетель всё ещё здесь, в Германии и, более того, в Берлине, то как его тут найти?

Слава открыл книгу Филиппова, нашёл Берлин, посмотрел страницу отелей. Бог ты мой – «Савой», «Монополь», «Бадишер-Гоф», «Метрополь» – и это только первоклассные места. Понятно, что такой небедный человек вряд ли поедет в дешёвые номера, но вот иметь собственный домик тут, в Берлине, ему ничего не мешало.

А если он всё же в «Савойе», как его там найти? Заглянуть и спросить невзначай у портье: «Не останавливался ли у вас господин Рябушинский?» А на каком языке? А если на немецком, то Песя, одетая и с манерами вполне для такого престижного места, легко могла получить не ответ, а пинка под зад после подобного вопроса…

И как ему прорваться через гостиничную обслугу, которая наверняка выдрессирована не пускать посторонних к богатым клиентам? А там ещё какие-нибудь камердинеры или секретари несут вахту у знатного хозяина с той же задачей – «не пущать»…

И самое главное и самое трудное – а с чего это он, Прохоров, решил, что Степан Павлович вообще купит книгу? Он был известнейший коллекционер икон – это да. Он понимал и любил свой предмет коллекционирования – это известно. Но откуда следует, что собиратель икон хочет купить книгу? Пусть того же времени, что и иконы, пусть очень редкую, пусть тоже религиозную, но есть всё-таки небольшая разница между доской с нанесенной на неё краской и бумагой с буковками…

– Песя… – спроси наш герой после некоторого раздумья, – ты не знаешь, в каком отеле останавливаются богатые русские, когда приезжают в Берлин?

Надо было начинать с чего-то, пусть все проблемы есть, но решить их можно, только если ты их решаешь, а не маешься вечной российской дурью по поводу их количества и сложности…

– «Версаль»… – безапелляционно ответила старуха.

В списке дорогих отелей такой не значился, а средние и дешёвые заведения наш герой по вполне понятной причине не рассматривал. Поэтому он сейчас склонился над книжкой.

Нету…

Скорее всего – не помойка, но возможно, близко к этому…

Прохоров вытащил деньги, пересчитал… Не густо, но если не гулять, марок тридцать, сорок он может себе позволить истратить…

– А где тут агентство детективное, ты говорила? – спросил наш герой. – Ну, которое за деньги ищет нужных тебе людей или пропавшие вещи…

Пояснять пришлось, как и в прошлый раз, потому что старуха никак не могла взять в толк, что такое детектив.

– У тебя завелись лишние деньги? – подозрительно спросила Песя Израилевна. – Если так, скажи мне, я знаю, куда их девать…

– Ты лучше проводи меня до этой конторы… – попросил, вставая, Слава. – Не надо опять препираться, ты меня когда-нибудь доведёшь…

– Кого ты ищешь? – спросила Песя, когда они уже выходили.

– Есть в России такой очень богатый человек, – отвечал Прохоров. – Зовут его Степан Павлович Рябушинский, он сейчас в Германии и может купить ту книгу, что мы видели у длинного немца… Только я не знаю даже, в Берлине ли он и в каком отеле остановился…

– Да, – задумчиво пожевала губами Песя Израилевна, – всю Германию я не потяну. Вот если бы он был в Берлине, я бы тебе за десять марок всё узнала…

– Бегала бы сама по всем Берлинским отелям и спрашивала? – саркастически спросил наш герой.

– Зачем? – удивилась старуха. – Только по дорогим, да и не сама. Дала бы три марки ребятам на улице, они бы все обежали и выведали…

– А семь, значит, себе…

– Себе пять, – назидательно сказала Песя. – Две пошли бы тому, кто всё нашел и таким чином заказ выполнил…

«Её бы в правительство стран народной демократии… – подумал Прохоров, – Она бы им живо объяснила, что кроме зарплаты для мотивации и стимуляции нужны ещё премиальные…»

Однако они пришли…

Хозяином конторы оказался высокий нескладный немец с оттопыренной губой, явно бывший полицейский.

Выслушав заказ Песи Израилевны, он осмотрел на Славу, потом опять на Песю, потом всё-таки решился:

– Десять марок…

Это даже скуднообразованный в языке Прохоров понял. Уточнил, когда будет готов заказ, выяснилось, что если человек в Берлине, то сегодня вечером, а если нет, завтра к утру.

– И если нет – ещё пять марок… – закончил своё выступление немец.

Мадам Шнор тут же напустилась на него, торгуясь за неожиданную добавку.

А Слава, обрадованный тем, что заказ оказался таким дешёвым, вдруг спросил, точнее, прервал старуху и заставил её спросить:

– А сколько вы возьмёте за поиски человека в другой стране?

– Какая страна? Что за человек? Что мы про него знаем? – начал выстреливать вопросы бывший полицейский, а Песя едва успевала переводить.

– Россия, женщина, знаю имя, фамилию, неточно возраст и где она жила пару месяцев назад… – отвечал наш герой.

– Город?

– Москва…

Немец снял трубу настенного телефона (у него был телефон) поговорил туда, потом поднял глаза на Славу.

– Я могу быстро узнать, – сказал он, – живет ли там сейчас человек или нет…

– Цена… – прохрипел Прохоров.

– От двадцати до пятидесяти марок…

– Почему такая разница? – вступилась Песя.

– Просто, если на этом наша функция заканчивается, – то пятьдесят… А если работаем дальше, то двадцать…

45

Ответ был готов к вечеру: Степан Павлович Рябушинский – в Берлине, остановился в отеле «Монополь» на Фридрихштрассе, номер комнаты (нескольких комнат, конечно) двести шестьдесят семь, предположительно съезжает послезавтра вечером.

«В Берлине, и ещё не уехал… Ну должно же хоть когда-нибудь повезти… – сказал сам себе Прохоров, но тут же одернул себя, – не гневи Бога… А Песя? А Веспуччи?»

– Надо идти сегодня, – после таких внутренних монологов сказал наш герой, – если он завтра уедет на весь день, то…

– Или, иди… – подбодрила его Песя Израилевна, – Я, похоже, тебе сегодня не нужна… Схожу к Саре Моисеевне, давно не была, нужно её внуков поглядеть, чтобы Бог им дал здоровья…

– Нужна… – возразил Прохоров. – Нам ведь сначала к тому длинному немцу, как я приду к клиенту продавать книгу, которой нет? Так что Сариным внукам придётся подождать…

– Так ты договорись с ним обо всем… – начала канючить мадам Шнор, – так, мол, и так, есть книга, завтра принесу…

– Похоже, ты не еврейка… – начал злиться Прохоров. – Переверни ситуацию и примерь. Приходит к тебе незнакомый человек, и просит задорого купить товар, которого нет, да и который тебе, скорее всего, не нужен… Как ты на это смотришь?

– Плохо смотрю… – согласилась Песя Израилевна.

Но осталась недовольна, похоже, пообещала этой самой Саре сегодняшний визит. Интересно, она тут ещё и врач или окружающих только морально поддерживает?

На выходе из квартиры их ждал сюрприз.

Слава только открыл дверь, ещё даже Песя не вышла, когда увидел поднимающегося по лестнице… вчерашнего поляка, приятеля хозяина ресторана «Клаузевиц» и владельца книжной антикварной лавки.

– Зай гезунд… – почему-то на чистом идиш приветствовал он нашего героя. – Тебя я чукам… – продолжил он на смеси уже разных языков.

Хотя слова его были вполне понятны.

– Песя, – с некоторым изумлением, правда успешно скрываемом, позвал наш герой. – Нельзя ли побыстрей, тут к нам гости…

Высунулась мадам Шнор.

Посмотрела удивлённо на гостя, потом вышла вся, уже одетая, и они застрекотали на смеси разных языков.

– Он предлагает триста… – сказала, наконец, старуха.

– Скажи, что у нас есть предложение получше…

– Я уже сказала, – парировала Песя Израилевна, – но он не верит…

– Пошли…

Наш герой вложил в это короткое, но емкое слово сразу два значения.

Они начали спускаться по лестнице, поляк – за ними.

– Триста пятьдесят… – перевела очередное предложение старуха.

– Скажи ему, – не обратил внимания на это Прохоров, – что если он собирается в свою лавку, мы можем его подвезти…

Лицо поляка перекосила трагическая мина.

Но сумму он не набавил…

– Переведи ему, – пожалел торговца Слава, – что, если бы он и вчера предложил те же деньги, я бы всё равно не отдал…

– Розумием… – кивнул головой поляк.

И морда лица его как-то несколько разгладилась.

– А к кому вы едете? – спросил он.

Перевод, конечно, Песин, наш герой сам не понял бы.

– Сказать? – спросила она.

– А почему нет? – Слава пожал плечами. – Быстрее будет поворачиваться в следующий раз…

И когда Песя перевела, поляк, кивнул головой печально, потом махнул рукой и потрусил вдоль улицы в неизвестном направлении.

Даже «до свидания» забыл сказать.

– Слушай, как он тебя нашёл? – спросила старуха, когда они уже усаживались на извозчика.

Но похоже было, что спрашивала она не только об этом. И Слава решил ответить на оба вопроса – заданный и не заданный.

– Довольно просто… – сказал он, – С кем-то связался, кто понимает больше, чем он, выяснил, что книга стоит денег. Наверное, предложили ему пятьсот или четыреста пятьдесят. Тогда он пришёл или позвонил в «Клаузевиц», а там меня, как ты понимаешь, уже знают и направили сюда…

Всю дорогу Прохоров прикидывал, как построить разговор с Рябушинским. То, что он сумеет проникнуть через обслугу отеля и команду самого Степана Павловича, наш герой не сомневался. Пять марок для первых и хорошо подвешенный, к тому же родной русский язык эту проблему решали если не с легкостью, то уж точно с небольшими трудностями.

Но вот сам меценат и промышленник?

Как с ним?

То, что Слава читал об этом персонаже, позволяло надеяться на то, что он нормальный, интеллигентный человек…

Но ведь это он читал, если почитать, что пишут про Гороха, так он тоже – «лидер строительной промышленности», небось, где-нибудь, если тот не забыл заплатить, и о меценатстве его упомянуто, и о роли в спасении русской культуры…

Была надежда, что всё-таки и журналы тогдашние, и книги были почестнее нынешних, тот же Дорошевич – пример…

Но и исключить вариант встречи еще с одним Горохом Слава не мог. А значит, надо простроить, как минимум, два варианта поведения.

В любом случае, заходим и кладём книгу на стол, а потом начинаем беседу. С чего начать?

Наверное, так:

– Я торговец антикварными русскими книгами с тридцатипятилетним стажем…

– Приехали… – ткнула его в бок всё ещё недовольная старуха.

С одной стороны она гордилась, что к её постояльцу столько внимания, что он оказался таким неглупым человеком и что она который раз уезжает на извозчике на виду у всех этих старых шлюх и их таких же деток.

С другой стороны, как же Сарочка и её внуки?

В общем, поначалу Песя Израилевна была не очень разговорчива. Просто перевела слова нашего героя о том, что он просил бы хозяина магазина дать ему ту редкую русскую книгу на один день под залог Веспуччи.

Очнулась она только тогда, когда немец сказал решительное «Нет».

После непродолжительной беседы, напоминавшей обмен ударами, а не словами и предложениями, она перевела Славе:

– Он говорит «нет». То, что его, – то его, то, что ваше, – ваше. Он говорит, завтра вы принесёте книгу обратно, а потом скажете, что в вашей не хватает страниц или переплёт порван… И как он докажет, что ничего не вырывал и книгу на пол не ронял? Только так: купил – твоё, поменялись – тоже твоё…

46

Происшествие с немцем несколько подорвало Славину веру себя и тот драйв, с которым он собирался к Рябушинскому. Как наш герой ни убеждал длинного, какие аргументы ни приводил, тот, как каменный, стоял на своём и ни на один миллиметр не сдвигался.

Скорее всего, это был его торговый принцип, а может быть просто Песя, всё ещё злясь на Прохорова, плохо и неубедительно переводила.

Но суть не в этом, а в том, что теперь Слава оказался обладателем уникальной и очень дорогой русской книги, при этом зная единственного человека, который, правда, пока только теоретически, мог её купить.

Мдя…

Один клиент на имеющийся у тебя товар, да ещё при полном отсутствии денег, чтобы дождаться другого – это катастрофа для торговца…

Но и стимул вмонтировать предмет этому единственному клиенту по самое не балуйся…

С таким сложным и разнообразным настроением Прохоров покинул извозчика у дверей отеля «Монополь», оплатив проезд дамы до самого её жилища или рядом, куда скажет мадам Шнор, у которой появился шанс всё-таки повидаться со своей любимой Сарочкой и ее внуками.

– Удачи тебе… – сказала на прощание дама. – Или ещё, как говорили после японской войны, «Банзай гезунд…»

Швейцар, видимо издалека оценив извозчика и приличный костюм нашего героя моментально открыл ему дверь, что-то сказав по-немецки. Что именно, Слава не понял, но на всякий случай дал ему марку.

– Могу я видеть господина Рябушинского? – нагло спросил он у портье, который встал из-за стойки навстречу гостю. – Он остановился у вас в номере двести шестьдесят семь…

Говорил Слава по-русски, рассчитывая на то, что если тут никто на этом языке не говорит, так будут лучше и внимательней слушать, не всё понимая, но с осознанием, что к Степану Павловичу явился земляк и мало ли какие у них дела.

А если кто-то понимает, тем легче договориться…

На беседы с портье пришлось идти, потому что Прохоров не имел ни малейшего представления, где у них здесь лифт, где лестница, и вообще на каком этаже расположен нужный номер. Знал бы он это всё, просто с важным видом прошёл бы туда, куда ему нужно, и всё…

– Господин Рябушинский знает про вашем визите? – на плохом, но все-таки русском спросил портье.

Видно, соплеменники Степана Павловича останавливались здесь настолько часто, что обслуге гостиницы пришлось выучить и этот язык.

– Нет… – спокойно ответил Прохоров, – но мне нужно с ним повидаться. Он сейчас здесь?

Портье автоматически скользнул глазами по ящику с ключами, хотя вряд ли ключи от номера двести шестьдесят семь сдавались хоть раз после приезда Рябушинского – кто-то всегда оставался в номере, в этом Слава был уверен.

Однако ответ портье последовал незамедлительно:

– Здесь… Как вас ему назвать?

– Прохоров, – ответил Слава, – Прохоров Вячеслав Степанович…

Портье снял трубку телефона, набрал короткий номер и заговорил по-немецки, упомянув Славину фамилию. Потом протянул трубку нашему герою.

– Я имею честь говорить с кем-то из семьи Николая Ивановича? – с некоторым сомнением в голосе спросил некто, видимо, секретарь самого Рябушинского.

Тут у нашего героя должна была возникнуть дилемма: побыть самозванцем, примазавшись за счет случайного совпадения фамилий к знаменитым русским купцам и промышленникам, как это было, когда он покупал несколько предметов у Фаберже?

Или честно признаться с самого начала, что он к знаменитым однофамильцам никакого отношения не имеет?

Но Прохоров, пока они добирались от немца к отелю, этот вопрос для себя решил: будучи пойманным на этом невинном самозванстве, он перестанет вызывать доверие вообще, а значит вероятность сделки стремительно сдвинется к нулю без возможности обратного движения.

А как его поймать?

Да элементарно, даже сам Степан Павлович для этого не нужен. Достаточно тому же секретарю, который явно знает о жизни московских купцов и промышленников раз в пятьсот больше, чем Слава, задать ему простой вопрос: «Как поживает Клавдия Петровна?» – и всё, наш герой спёкся.

Поскольку не знает никакой Клавдии Петровны, а уж о том, как она поживает, осведомлён ещё меньше. А ведь эта Клавдия Петровна может оказаться его кузиной, а то и матерью…

Но и промолчать на подобный вопрос было нельзя, никакого неизвестного Прохорова, Прохорова с улицы, к Степану Павловичу точно бы не пустили без длинных предварительных опросов на тему визита и т. д. А к ним Слава совершенно очевидно, готов не был…

Просто понимал, что честно сказать – хочу продать редкую и дорогую русскую книгу нельзя – не пустят…

Короче, ответил он правдиво:

– Нет, никакого отношения к знаменитой русской семье я не имею…

– А как прикажете доложить? – уже с некоторой металлической ноткой в голосе поинтересовался секретарь.

И на этот вопрос был готов у нашего героя ответ. Не зря же он ехал сюда целых пять минут.

– Я живу в городе Крайстчерче, – последовала домашняя заготовка, – это в Новой Зеландии, в южной половине земного шара, возле Австралии. И у меня есть деловое предложение к Степану Павловичу…

В трубке раздался странный звук, как будто кто-то всхлипнул. Секретаря можно понять, наверняка с деловыми предложениями к Рябушинскому приходили по сто раз на дню, но вот чтобы из Новой Зеландии…

– А в чём суть? – робко попробовал спросить секретарь.

– Это я изложу уже непосредственно Степану Павловичу… – жёстко ответил Прохоров.

– Подождите у аппарата, пожалуйста… – сказала трубка.

Слава хорошо понимал, что ситуация довольно шаткая, что если у Рябушинского был трудный день и он просто устал, то вряд ли ему захочется принять человека из непонятного далёка.

Но и выхода другого у нашего героя не было…

Чем ещё заинтересовать промышленника и мецената?

– Поднимайтесь… – выдохнула трубка через минуту.

47

– Чем могу служить? – вежливо спросил Степан Павлович. – Какие у меня могут быть интересы в ваших краях?

Слава помнил его лицо…

…Как наверняка заметил внимательный читатель, Прохоров занимался биографией этого человека, когда они с Володей торговали редкую и дорогую книгу из его библиотеки, о чём упоминается в одной из предыдущих глав. Занимался по ошибке, перепутав Николая и Степана, про книжное собрание которого он ничего сегодня так и не знал, но это ничуть не помешало запомнить внешний вид Рябушинского. Более того, это было, возможно единственное, что реально и всерьёз врезалось в память – суровое лицо аскетичного и мужиковатого старца (почему-то казалось, что под пиджаком у него и рубашки не было) прошедшего и знающего много, и многое это не могущего простить. То фото, которое запечатлелось в голове Прохорова, правда, было последним снимком Степана Павловича, когда ему было за шестьдесят и жил он в Милане практически в нищете и точно в безвестности.

А сейчас перед ним сидел (привстал при входе нашего героя, но тут же сел и руки не подал) сравнительно молодой, лет тридцати с чеховской бородкой, несколько усталый, но точно преуспевающий человек.

Слава готовился к встрече с тем суровым старцем, забыв, что между тринадцатым и сорок вторым годом прошло (пройдёт еще?) двадцать девять лет, поэтому тактику беседы пришлось перестраивать прямо на ходу.

Но первым шагом в любом случае оставалось то же самое действие: Прохоров открыл старый портфель (занятый на вечер, у того же немца, надо сказать, к его немалому удивлению) и, достав оттуда знаменитый «Требник» Петра Могилы, аккуратно положил его на стол.

Потом сказал:

– Я, если честно, никогда не был в Новой Зеландии, хотя знаю про эту страну много, потому что там живет семья моей дочери…

Господин Рябушинский за время исполнения нашим героев всех этих па, проделал следующее: наклонил слегка голову с некоторым любопытством, когда увидел книгу, поднял вопросительно брови, услышав о том, что Слава никогда не посещал Новую Зеландию, слегка скривился при известии, что там проживает семья дочери неожиданного визитёра.

Был Степан Павлович абсолютно светским человеком и умел держать себя, особенно явно чувств своих не проявляя, но за плечами Прохорова имелся сорокалетний опыт торговли с разными людьми, трудного общения с ними, а также пусть приблизительное, но знакомство с теориями Фрейда, Карнеги и прочих психологов двадцатого века. Поэтому он легко прочитал то, что, нужно признать, и не особенно старался скрыть меценат и промышленник. Реакция, если её попробовать передать словами, выглядела бы следующим образом:

– Что это? Опять проситель? О, Господи, только не это, не рассказ о несчастной судьбе бедной женщины и ее несчастных детей…

Исходя из этого прочтения, наш герой поспешил утешить Степана Павловича и перевел разговор в иную плоскость:

– Перед вами редчайшая российская книга семнадцатого века, первой половины, если совсем точно, тысяча шестьсот сорок шестого года. Редкость её основана на трех факторах: просто любые книги этого времени нечасты, потому что бумага и кожа материалы хрупкие и не очень приспособлены выдерживать двести пятьдесят лет…

Тут Слава чуть не оговорился и не сказал триста пятьдесят, но вовремя вспомнил, где он, точнее, когда он, и прикусил язык.

– Во-вторых, здесь есть страницы, которых никогда нет, потому что они часто, даже очень часто, выдирались и использовались в качестве пособия при заклинаниях и изгнании бесов. И это делает данную книгу редкостью вдвойне. В-третьих, тут есть страницы, которые прилагались только к немногим, практически единичным экземплярам, что делает эту книгу не просто весьма редкой, а фантастически редкой, практически уникумом…

Он замолчал, ожидая реакции.

Как мы помним, ему было что ещё рассказать о «Требнике» Петра Могилы, но Слава решил, что любому человеку нужна пауза, чтобы обдумать услышанное.

А слишком явная агрессия, даже словесная, всегда влечет за собой инстинктивный отпор.

Повисла пауза.

– А называется как? – осторожно спросил Степан Павлович, так и не дождавшись в этом потоке самой элементарной информации.

Видно было, что он несколько ошеломлён таким напором и таким странным отсутствием самых необходимых данных.

Прохоров хлопнул себя по лбу, никакой задней мысли на этот счет у него не было, он просто тупо забыл назвать книгу:

– Требник… Требник Петра Могилы…

Рябушинский, несколько мгновений повспоминал, знает он что-нибудь об этом предмете или нет, потом повернулся к книге, протянул руку:

– Можно посмотреть?

Полдела было сделано, если человек, не библиофил, но собирает всё, что вокруг данного экземпляра (а Слава хорошо помнил, что в Википедии было сказано «коллекционирует иконы, а также другие культовые предметы») и взял всё-таки посмотреть эту книгу, то он её уже почти купил, осталась только сущая ерунда – договориться о цене.

– Что отсюда выдиралось? – деловито осведомился Степан Павлович.

– Вот эти листы… – начал показывать и объяснять наш герой. – Их использовали все, кому не лень, считалось, что любой человек, даже не священник, может с их помощью изгонять бесов…

Рябушинский прервал нашего героя, подняв руку, и начал читать.

Глаза его быстро бегали по строчкам, в наше время так читают старопечатные тексты только историки, филологи и священнослужители, поэтому Прохоров почти зауважал Степана Павлович за такое быстрочтение, но довольно скоро сообразил, что в начале двадцатого века, к тому же, старообрядец по-другому просто не мог разбираться с подобными страницами.

А Рябушинский читал так внимательно, как будто искал что-то, что ответило бы ему на какие-то его незаданные вслух вопросы.

Потом поднял голову:

– Где вторые страницы, которые не всегда вкладывались сюда?

– Вот… Видите, – начал объяснять Прохоров, – «Чин бываемый на одеяние рясы и камилавки» и дальше… Эти страницы прикладывались только в те экземпляры, которые шли в монастыри, а их и было-то, наверное, пару сотен на всю Россию и читались они усердно, поэтому вообще не сохранились…

Рябушинский полистал и эти страницы.

Закрыл книгу.

Положил её на стол…

Потом поднял глаза на нашего героя:

– А вы, вообще, кто?

48

– В смысле? – не понял Слава.

– Вы кто и откуда? – Рябушинский внимательно смотрел на нашего героя. – Вы ведь не дворянин?

Прохоров, раздумывая, что можно сказать, а что не стоит, отрицательно покачал головой, подтверждая правоту собеседника.

– Не купец… – почти утвердительно сказал Степан Павлович.

Та же игра.

– Не крестьянин… – тут даже сомнения в голосе Рябушинского не было.

И смотреть на реакцию нашего героя он не стал. А добавил почти просительно.

– Может, всё-таки из Новой Зеландии?

– А с чего вы взяли, – тянул время Слава, – что я какой-то не такой и выдаю себя за кого-то другого?

– Этого я не говорил… – теперь уже Степан Павлович отрицательно покачал головой. – Насчет выдавания… А так – просто посмотрите на себя. И послушайте. Вы явно находитесь в затруднительном материальном положении, но… Ничего не просите, не жалуетесь, не клянчите. Ведёте себя с некоторой, я бы сказал, аристократической гордостью. Но дворянином при этом, как мы уже установили, не являетесь…

– А почему вы так решили? – с улыбкой спросил Слава.

– На вас костюм, на первый взгляд приличный, но на второй – сшитый где-то в подворотне, руки не ухожены, но вы этого не замечаете, не стесняетесь этим и не бравируете своей нищетой. Так мог бы себя вести человек, который ничего другого не знает, этакий провинциальный, разорившийся мелкопоместный дворянчик, впервые попавший в Петербург или другую столицу. Но вы для этого слишком свободны и слишком вольно и грамотно разговариваете… Вы чужой, хотя никакой угрозы от вас я не ощущаю… Итак, кто вы?

– Ну что ж, – Прохоров поднялся, ему не сиделось на месте, и он начал прохаживаться по обширному номеру, – во многом вы правы. Я действительно не отсюда, и мне довольно всё равно, как я одет, хотя казалось перед этим, что нормально…

Он остановил своё хождение и монолог, пытаясь всё-таки для себя решить, что он может сказать, а что не стоит. Рябушинский и до этого нашему герою показался человеком симпатичным, а сейчас, после такого интересного анализа, Слава почувствовал в нём родственную душу.

– Вот… – между тем заметил «симпатичный человек», – вот об этом я и говорил только что. О том, как вы встали и пошли и как сказали насчёт одежды…

– В общем, – рискнул Прохоров, – я человек из другого времени. Я родился, – он решил применить свой старый трюк, так хорошо сработавший когда-то с Надеждой, – в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году…

– В каком? – вежливо переспросил Рябушинский.

Но было в его голосе что-то ещё, не только вежливость.

– Пусть это вас не пугает, – Слава покачал головой, – я не сумасшедший. И сейчас вам это докажу…

Он сунул руку в карман, но тут же спохватился, что никаких предметов двадцать первого века у него с собой нет: часть продана, а часть, ридер, например, валяется в квартире Песи Израилевны. Легко было доказывать что-то Надежде, показав ей компьютер и холодильник, а сейчас как быть?

Степан Павлович терпеливо ждал.

Прохоров ещё раз перебрал в уме, всё, что он мог предъявить Рябушинскому. И только одно вспомнилось – на нём сегодня единственные оставшиеся от своего времени трусы. Понятно, что человек, всю жизнь занимавшийся тканями, увидит, что материал для этого предмета туалета сделан из неведомых ему составляющих и по неизвестной технологии, но этого может быть маловато в качестве доказательства, да и предъявлять такую интимную вещь наш герой всё же не решился.

Степан Павлович начал проявлять признаки нетерпения.

– Получилось так, – начал Прохоров, – что мне нечего представить вам вещественного, поэтому, если хотите, я просто расскажу, что будет с вами и страной в ближайшее время.

– Вы мне ещё расскажите, когда я умру… – как-то горько усмехнулся Рябушинский.

«В каком году это будет? Кажется, в сорок втором…»

– Не скоро… – ответил Прохоров, – вы, как я помню, сейчас прожили едва половину жизни.

– А почему вы знаете в своё время про меня? – подозрительно спросил Степан Павлович. – Вы что готовились тогда, в вашем будущем, к нашей встрече?

– Это не совсем так… – возразил Слава. – Были некоторые обстоятельства, по которым я должен был узнать что-то о вашей жизни.

– И что вы узнали? – настрой у Степана Павловича было явно скептическим.

– В четырнадцатом году начнется война…

– С немцами?

– …и в шестнадцатом, – после согласного кивка продолжил Прохоров, – вы откроете первый в стране завод по производству автомобилей. Ваша коллекция икон после революции…

– Будет?

– … К сожалению… – кивнул Слава, – Так вот, ваша коллекция будет конфискована, как и дом, который достанется писателю Горькому, а ваша дочь уже в Италии, куда вы эмигрируете, выйдет замуж за человека по фамилии Рыжов. Это практически всё, что я помню, уж извините…

Рябушинский, уставившись в пол, долго молчал, потом спросил как-то печально:

– Сколько стоит ваша книга?

– В Москве за такую некий книготорговец получил целую подводу старопечатных книг… – начал наш герой.

Степан Павлович поднял голову:

– Понятно… Сколько стоит ваша?

– Тысячу рублей…

Рябушинский, несмотря на своё настроение, всё-таки услышал и глянул на нашего героя, оценив цифру – настоящий купец.

– Сделаем так… – сказал он через паузу, – Я вам верю, но сумма немаленькая, и нужно проверить ваши рассказы, а сам я не очень в этом разбираюсь… Могу предложить пятьсот рублей сейчас или тысячу завтра, если все ваши слова подтвердятся…

49

Настроение после визита было настолько приятным и легким, что Слава решил не брать извозчика, а не спеша прогуляться до дому. По его прикидкам идти нужно всего километров пять, и это даже по сегодняшнему состоянию его здоровья было вполне достижимо.

Если не спешить…

Хотя спешить хотелось…

Завтра он получит свои деньги, Прохоров ни секунды в этом не сомневался…

Что должен сегодня по уму сделать Степан Павлович?

Скорей всего, позвонит или даст телеграмму кому-то в Москве, или книготорговцу или служащему, который быстренько доберётся до доверенного книготорговца, чтобы тот мог удостоверить насчет подлинности «Требника», а заодно дать какие-то ориентиры по цене.

А кто мог возразить насчет подлинности и цены?

Отлично зная, как охотно современные антиквары клевещут (не все, конечно, но многие) на своих коллег, чтобы только заполучить хорошего клиента себе, наш герой понимал, что тут даже какому-нибудь Васеньке возразить нечего. Доказать не подлинность невозможно – в это время книги ещё не подделывали, а проверить наличие всего, что должно быть в полном экземпляре легко, они со Степаном Павловичем сегодня уже это проделывали.

Конечно, могла ситуация упереться в цену, но тут тоже было на что надеяться. Рябушинский не дурак, и хороший торговец, вряд ли он будет спрашивать в лоб: «Сколько нужно платить за такую-то книгу?». Скорее спросит: «Если я закажу то-то, во сколько мне это обойдется?»

А потом разделит на два…

Да и всё-таки ещё надеяться можно было на то, что тогда люди попопрядочнее были…

И сам Степан Павлович цену уже подтвердил, теперь она может меняться только, если что-то с книгой не так…

А с книгой всё так…

И на что мы потратим завтра наши денежки?

Прохоров в наступающих сумерках шел мимо парка Тиргартен, помахивал тросточкой, качал головой и улыбался так, что встречные улыбались ему в ответ, а с одной из проезжавших пролёток женский голос даже крикнул ему что-то по-немецки. Что именно, наш герой, конечно, не понял, но что-то хорошее, в голосе слышались радость и смех…

Так что мы завтра сделаем с нашими деньгами?

Прежде всего, пойдем в детективное агентство к высокому нескладному немцу с оттопыренной губой. И тут будем действовать по обстоятельствам. Если Надя всё ещё живёт по старому адресу в Москве, напишем ей письмо и отправим срочным курьером. А если нет, наймём ребят, вон как они лихо справляются, чтобы искали и нашли…

Что потом?

Потом пойдем с Песей в «Клаузевиц» и закатим пир на весь мир…

Надо и старухе будет дать немного денег – заслужила…

Что ещё?

Может, сшить себе, наконец, приличный костюм, вон как Рябушинский нынешний раскритиковал?

Хотя с другой стороны, зачем?

Степан Павлович теперь, если они ещё когда-нибудь встретятся, примет его и так, а ни с кем другим из высшего общества Прохоров встречаться не собирался…

Он неспешно взял вправо на Кантштрассе, оставив Кудам в стороне. Спешить было некуда, да и нельзя – пять километров он мог преодолеть легко, а вот пять километров быстрым шагом, скорей всего, довели бы до следующего инфаркта.

Но вместе с поворотом маршрута повернули и мысли нашего героя. Вот он сегодня пытался, не сам, всё-таки попросили, рассказать Рябушинскому о его будущем. А сам-то он, Прохоров, хотел бы, чтобы кто-то просветил насчёт его собственного завтрашнего дня?

Тут чудилась проблема почти философская: знать и готовиться, подушки стелить, или рисковать и играть.

Как ни пытался Слава сформулировать для себя ответ на этот вопрос – ничего не получалось. С одной стороны, падать не так больно, если постелено. С другой: если знаешь, то лишаешься свободы, начинаешь чувствовать себя каким-то животным, которого ведут куда-то.

Пусть даже в светлое будущее (без кавычек), но хотелось бы делать это самому, а не на верёвке идти…

«И это не гордость, – доказывал он сам себе, – я многого не могу, а гордец должен чувствовать себя всесильным, иначе какая это гордость – пнуть соседского кота. Просто Бог меня создал таким, какой я есть и я хочу, могу, должен делать то, что он для меня приготовил: решать задачи, преодолевать преграды, справляться с трудностями, терпеть, наконец… В каком-то смысле компьютерная игра: ты создаешь некоего героя, который обладает таким-то набором качеств, а потом бросаешь его в разные ситуации и смотришь, как он справляется… При чем тут гордость? Это моя жизнь, даже Варвара – это моя жизнь, и я с ней справляюсь… Или не справляюсь…»

Он подошёл к дому, окна Лесиной квартиры были тёмными, что показалось Славе странным – старуха не любила гулять по ночам, потому что со зрением было не всё в порядке.

И ложиться, не дождавшись Славу, точно не стала бы…

Он, доставая ключи из непослушно-узкого кармана, быстро поднялся наверх, адреналин в крови после победы в переговорах с Рябушинским, так и не выветрился за время прогулки…

Тронул дверь, она оказалась открыта.

Ключи не понадобились, и это тоже было странно, мадам Шнор всегда запирала дверь…

Вошёл и включил свет.

Квартира была разгромлена, огромный диван перевёрнут и распотрошен, шкаф открыт, и всё содержимое вывалено на пол, из кухни в комнату текла какая-то зеленоватая жидкость, то ли суп, то ли соус какой-то…

А посредине всего этого пейзажа лежало тело Песи Израилевны…

50

Он рванулся было к этому телу, но тотчас остановился, потому что увидел прямо под головой лужу крови.

И лежала она так, как может лежать только труп…

И тут наступил у него разрыв мозга…

Потому что одновременно пришлось думать в трех направлениях:

Кто?

Зачем?

Что делать?

И ещё рвалась, прямо билась в висках бешеная жалость к бедной и такой замечательной старухе…

Но он неимоверным усилием воли отодвинул эту жалость от себя…

Туда же последовали и два вопроса – кто и зачем?

Потому что понятно было, что, кто бы это ни сделал, самый первый подозреваемый в этой ситуации он сам – Слава Прохоров.

А значит, все вопросы и страдания потом, потому что, если не хочешь в тюрьму или дурдом, нужно бежать отсюда скорей…

И не только из квартиры, но возможно и из Берлина и из Германии тоже…

Но и бежать сразу было нельзя, потому что как минимум, нужно было осмотреться и понять:

Какие детали против него, какие – за?

Есть ли что-то, что нужно непременно захватить отсюда или такого ничего не осталось?

И ещё – как уходить? Это нужно было решить, прежде чем двигаться с места:

Извозчик?

Пешком?

По привычному маршруту через Лейбницштрассе или как-то огородами?

Он решил для начала (похоже, какое-то время у него было, ведь никакой суеты вокруг не видно и не слышно) внимательно осмотреть комнату на предмет – что необходимо забрать. Тем самым убивая двух зайцев: такой осмотр, кроме решений по вещам, давал ещё пищу для памяти, которую потом можно будет проанализировать и что-то понять.

А с уходом, куда идти и так далее – всё-таки не сейчас, потом посмотрим, слишком от многих факторов это зависит: начнется ли к тому моменту паника, кого он встретит на улице и на лестнице, на что хватит сил…

Слава решил входить в квартиру только при очень важной потребности, а пока смотреть только с порога, где и стоял уже несколько минут.

Не потому что боялся трупов, а потому что не знал, на какой стадии сегодня у них тут полицейская техника. Наверняка, дактилоскопия уже есть, но пальчиков его в квартире и так полно, а вот зелёный суп или соус, не говоря о крови на подошвах, если его задержат, будет совсем не в его пользу…

Поэтому, внимательно, слева направо…

Игнорируя кухню, так как там и бывал Прохоров редко и вряд ли что-то важное отсюда понесут туда – зачем?

Итак: кота нигде не было видно, похоже, сбежал, не в силах вынести зрелище того, что люди делают друг с другом.

Диван раскурочен вдребезги, заначка Славина исчезла, а что в ней было? Визитки из того мира, что ещё? Флешка, никому не нужная…

Ах да, паспорт на имя Гельмута Коля. Его на полу не видно, на столе нет, может быть, в куче Песиного белья возле шкафа, но вряд ли…

Кто бы ни были убийцы (или убийца), они всегда просто по логике не засвеченные ни в чём документы должны прихватывать с собой – мало ли для чего пригодятся…

Дальше: гора шмоток у шкафа – все шмотки на полу (а на полках просто пусто), как отсюда кажется, Песины, значит, пропал Славин первый костюм, который старуха выменяла тогда на его куртку и джинсы.

Зачем преступникам куча старых ношеных вещей?

На столе?

На столе ничего, даже газет, впрочем, Песя могла их выкинуть сама. В углу возле шкафа лежит разбитый ридер…

Зачем было бить такой предмет?

Теперь сама Песя на полу…

Бедная баба…

Стоп, это всё после. Смотри, что можно увидеть отсюда и запоминай. Жалеть или мстить будешь после…

Руки у неё искалечены и в крови, похоже, пытали. Рот завязан толстой шалью – это чтобы не кричала, точнее, чтобы никто не слышал, как она кричит…

Что это у неё с шеей?

Из шеи с дальней для Прохорова стороны торчал какой-то предмет, смутно знакомый, но не опознаваемый…

Только, похоже, именно этим её и убили…

Неплохо бы хотя бы тронуть тело – остыло или нет, чтобы понимать, давно ли всё произошло. Но этого он делать не стал – не патологоанатом, да и входить в квартиру по вышеуказанным причинам не стоило…

Всё, больше ничего отсюда не выжмешь, надо уходить и уходить срочно.

Слава открыл дверь в коридор, прислушался – тишина.

Осторожно закрыл, запирать не стал, начал спускаться по лестнице, стараясь, чтобы тросточка не задела ни ступней, ни перил… Он вообще-то не имел ни малейшего представления, живёт кто-то ещё в доме или нет. Кажется, раза два он с кем-то сталкивался, точно слышал какой-то шум наверху на третьем этаже, но внимания на это никогда не обращал…

Приоткрыл дверь на улицу, вдалеке и, к сожалению, не сюда, едет извозчик. А может, к счастью, проследить извозчика легче, чем отдельного человека. На той стороне мужчина курит у открытого окна, парочка на перекрёстке чему-то смеётся.

Прохоров дождался, пока мужчина докурит и уйдёт к себе, вышел на улицу и двинулся, как пришёл, по Кантштрассе в направлении Зоо. Пусть, если будут искать и кто-то его видел, не поймут или не сразу поймут, когда он шёл и в какую сторону.

Он сделал полсотни шагов и вдруг остановился, как вкопанный, потом в ужасе осмотрелся по сторонам и мелкой рысцой, спотыкаясь и задыхаясь, побежал, несмотря на всю свою усталость…

Потому что понял, наконец, что именно торчало из Песиной шеи. И это что-то повергло его в неописуемый страх.

Потому что это была ручка переключения скоростей от автомобиля «Жигули».

51

Тот, кто читал первую часть нашего повествования, помнит, что там мы всё время воздавали славу мочевому пузырю нашего героя, который всегда будил его в нужные моменты.

Однако, похоже, Прохоров поднялся на более высокую ступень в какой-то неведомой иерархии…

Потому что…

Однако обо всём по порядку.

Он очнулся по непонятной причине…

Зябко передернув плечами, огляделся по сторонам…

Он сидел на лавочке на каком-то бульваре, было по-зимнему холодно, и, если бы не непонятная причина, которая разбудила нашего героя, он бы точно замёрз, потому что пальто его не предназначалось для сна зимой на улице.

Слава понял, что нужно встать и идти, иначе замёрзнешь и зачем тогда всё?

К тому же сидящий ночью на бульваре одинокий господин, даже прилично одетый, мог, даже просто обязан был вызвать подозрения у полиции со всеми исходящими последствиями.

Встал, опять зябко передёрнул плечами и попробовал сообразить, где он и куда идти?

Сознание его отключило, видимо, всю цепочку последних событий, ему даже не хотелось вспомнить, что случилось и почему он оказался здесь… Перегруз и душевных, и телесных сил привел его почти к кататоническому ступору и никаких ощущений, кроме холода, Слава сейчас не испытывал…

Но места не узнавал, как ни крутил головой…

Он прошёлся пару шагов взад-вперёд, хлопая себя по плечам, чтобы согреться…

Вроде Кудам, но вот какое место?

И тут откуда-то слева раздался сильный и тяжёлый, перекатистый звук, который можно было бы принять за мощный и страшный рёв животного…

Какого?

Ни мы, ни наш герой точно не можем определить это, потому что не являемся зоологами, но, если бы меня спросили, я бы сказал, что это был тигр или лев, в общем, кто-то из крупных кошачьих…

А Слава просто вздрогнул, остановился, пытаясь понять, что или кто может так реветь ночью в центре Берлина и только потом, ещё раз вглядевшись в окружающие дома, сообразил, что находится рядом с зоопарком, а вовсе не сошёл с ума.

И значит, это действительно лев или тигр…

В крайнем случае, леопард…

И вместе с этим осознанием, сквозь путаницу в голове, пришло ещё одно важное решение: нужно взять себя в руки и не шагать туда-сюда, не переминаться с ноги на ногу, и не бежать неведомо куда, а немедленно найти отель, иначе остатки сил кончатся и он сдохнет прямо на улице.

Прохоров остановился, оглянулся…

В его время здесь был вокзал, а значит и дешёвые гостиницы…

Но сейчас никаких признаков вокзала не было…

Хотя вон там подсвеченная вывеска и на ней что-то вроде паровоза. Наверное, всё же станция городской железной дороги, о которой он читал у Филиппова, здесь есть уже и сейчас, и, значит, гостиница тоже могла быть…

Он пошёл в ту сторону, где в его время был вокзал и скоро нашёл то, что искал. Вывеска горела, так что был шанс, что пустят и сейчас, хотя у немцев в начале двадцатого столетия такой заезд в гостиницу точно должен был вызвать подозрения: прилично одетый джентльмен с тросточкой в руках, но без багажа, просится на постой посреди ночи. Легко можно было представить, что поссорился с женой, но вот если такой господин и по-немецки не говорит, что тогда? Американский турист сбежал от благоверной и заблудился в трёх соснах?

Он, как старуха в сказке, соскрёб все по сусекам, привёл себя в вид, выпрямился, отряхнул костюм, колобком докатился до крылечка и позвонил в дверь…

Долго было тихо, тогда он постучал, оттуда, наконец, послышался сонный голос, говорящий что-то по-немецки.

Открылся глазок, и Слава увидел чьё-то мутное око…

Опять последовал, судя по интонации, какой-то вопрос.

– Ай ниид зе рум… – твердо сказал Прохоров. И потом в памяти всплыло невесть откуда взявшееся немецкое слово – Раум…

Опять что-то пролаяли в ответ…

Показалось ему или прозвучало слово «гелт»?

Он полез в карман, достал сто марок, показал их «оку».

Загремели засовы, долго гремели, но дверь всё-таки открылась…

Перед Славой стоял пожилой горбатый мужчина и недружелюбно смотрел на него. Захлопнул дверь, протянул руку…

Опять что-то сказал, явственно прозвучало слово «гелд» или «гелт».

Прохоров вопросительно поднял голову, потом опустил – такой своеобразный кивок, только в противоположную сторону.

Однако хозяин понял и ответил односложно:

– Зеке…

Слава достал десятку, повертел в руках, сдачи явно дождаться не получится, а у него теперь, почему-то это он помнил, каждая копейка на счету.

Хозяин неотрывно смотрел на деньги, и тогда наш герой сообразил, что делать. Видимо, сознание медленно, но возвращалось к нему, раз он начал не только мерзнуть, но и соображать:

– Чай… – сказал он, стуча зубами, потом спохватился, – Тин…

Как же будет по-немецки?

Или не выпендриваться и согреться так, как только и должен греться русский человек?

– Шнапс… – сказал он, затем показал, что кладет что-то в рот, – Унт… унт…

Он попытался вспомнить, как по-немецки будет хоть какая-то еда, однако этого не понадобилось…

– Ессен… – даже не спросил, а, улыбнувшись, сказал хозяин.

И лицо его вдруг преобразилось, стало совершенно человеческим и даже симпатичным.

– Фолген зи мир… – продолжил он и начал подниматься по лестнице.

А наш герой поплёлся за ним…

52

Водка не только согрела нашего героя, он и выпил-то всего грамм сто, но и послужила седативным средством. Несмотря на всё, что произошло вчера, он уснул и даже проспал несколько часов.

Нельзя сказать, что проснулся сильно посвежевшим, но, по крайней мере, с ног не падал и что-то начал соображать. Про ноги он понял, пока добирался до туалета в коридоре (добрался), а сейчас сидел на постели, полуодетый, и одна часть его сознания требовала кофе, а другая заставляла не дёргаться и сидеть тихо, пока во всём не разберёмся и каких-то решений не примем.

Серое утро было под стать настроению Прохорова.

Он почти невидящими глазами смотрел в окно, которое выходило, как и полагалось в мрачном романе про город, на какую-то глухую кирпичную стену, и пробовал включить мозг и заставить его думать.

Ничего не получалось, наверное, кроме вкуса и несколько ободряющего действия, кофе имело ещё одно свойство – оно было знаком, запуском условного рефлекса: настало утро, пора просыпаться. Многолетнее употребление не могло так не отпечататься в сознании, а сейчас этой заводной ручки не было, и механизм включаться не хотел.

Или он всё-таки сам заклинил устройство, чтобы не разорвало мозг?

Но по-любому, для того, чтобы подкинуть в топку, нажать кнопку и вообще начать жить, нужно было ответить (это он, как ни странно, осознавал) на два вопроса – входит ли завтрак в цену номера и во сколько в таком случае он начинается?

И второй, не менее важный – сколько вообще сейчас времени и открылись ли уже уличные кафе?

Начнём со второго…

Потому что, собравшись на улицу, легко отменить выход, если внизу он увидит маленькую комнатку со столами и за ними сидящих с чашкой кофе в руках людей. А идти сейчас искать (если завтрак здесь не в традиции) хозяина и столовую – глупо, просто потому что, возможно, ищешь то, чего нет в природе…

Как же неудобно без часов, хотя бы в телефоне…

Он подошёл к окну, из-за которого слышался явный шум. Однако природу его Слава, как ни старался, пока определить не мог. Тем не менее, шум был не ночным, потому что ночной – всегда одиночный. Вот прошёл человек, вот проехала машина, вот залаяла собака, вот где-то вдалеке стучат колеса поезда…

Конечно, такие звуки могли быть и более-менее постоянными: подгулявшая компания стала под твоими окнами и болтает о чём-то или уже переругивается, машина катается по улице из конца в конец, разворачивается и движется обратно, собака завелась и никак не может заткнуться, поезд маневрирует и колёса стучат долго – но это все легко отличимо…

Хорошо бы глянуть хоть одним глазком на улицу, но как ни старался Прохоров, однако увидеть что-то из окна не получалось (а открыть раму он не рискнул).

Слева звуки какие-то все повторялись и повторялись…

Вот опять…

Он прислушался, да, так и есть – смесь шагов и тихих разговоров…

Утро…

Люди идут на работу или на станцию городской железной дороги (сегодня сказали бы «метро»), чтобы доехать до этой самой работы.

И значит, кофе уже можно найти…

Он поплескал себе в лицо воды из жестяного умывальника на стене, почистил пальцем зубы и начал одеваться, ловя себя с удивлением на том, что вот на такое довольно сложное умозаключение его хватило…

Или он сам себе его разрешил?

Или просто проснулся?

Или работает только та часть головы, которая отвечает за кормёжку и стимуляторы?

Он тихо спустился вниз, нигде внутри гостиницы не звука: то ли тут только богема живёт, встающая поздно, то ли просто он единственный постоялец? Кто знает, да и он теперь не узнает никогда, ибо возвращаться сюда Прохоров не собирался…

Перед самым выходом Слава остановился, сунул тросточку под мышку и в тусклом свете фонаря, проникавшем сквозь запылённое стекло над дверью, пересчитал свои деньги.

Не на улице же на виду у всего честного народа это было делать?

Двести семь марок…

Не густо…

Но и не страшно…

В таких гостиницах, как эта, если ни на что больше не тратить, он мог бы продержаться еще дней двадцать, а если всё же чуть-чуть меньше экономить – то полмесяца.

Правда до прихода (а ведь вовсе необязательного) Володиных денег было еще минимум дней сорок, но какая-то фора у него всё же была…

В конце улицы, прямо у него на глазах загорелся фонарь и осветил вывеску с дымящейся чашкой – нам туда…

Стараясь не попадаться никому на глаза, он прошёл в небольшой полупустой зал, сел по той же причине в самом углу и посмотрел вокруг: надо было понять самообслуживание здесь (его, говорят, как раз немцы и изобрели) или нужно ждать официанта.

Пока он осматривался, к нему подошла заспанная девица и, глянув на небольшой поднос в её руке, Слава понял – оно…

– Кофе… – сказал он и показал руками, разведя их вверх и вниз. – Гросс… Милх… Брот… Бутер…

Эту речь он заготовил, пока шёл до кафе, вспоминая слышанное, виденное и расчленив простое русское слово «бутерброд». Вот только как будет сыр, так и не всплыло в памяти…

– Казе? – спросила девица.

Что это такое, он не знал, но на всякий случай кивнул головой.

Не в Китае, чай, жареных червяков вряд ли принесут.

Через пару минут принесли то, что надо – большую, просто огромную, чашку кофе, много хлеба, масла и… сыр.

И это были последние две минуты перед тем, как снять заслонки и запруды и с головой уйти в его страшноватую сегодняшнюю действительность, из которой ещё надо было как-то выбираться, если хотел выжить…

53

Несколько страниц, а то и глав назад, мы уже говорили о некоей беседе Славы с приятелем врачом, объяснявшим ему, почему нормальный медик должен сначала снять болевой синдром, а только потом приступить к лечению. Для тех, кто не помнит, повторю еще раз, уж не взыщите:

– Понимаешь, боль часто калечит больше, чем сама болезнь, – рассказывал тот, – кроме того, лечение тоже может быть тяжёлым, поэтому необходимо, чтобы человек вздохнул, глотнул воздуха, что ли… Это вроде как ты вышел из дома за хлебом, а ближайшая булочная закрыта. Ты же не будешь разбираться – почему, а пойдешь в ту, что чуть подальше, чтобы получить то, что тебе реально нужно. И только потом, если есть желание и время, вернёшься к той, что рядом с домом, чтобы понять, что и как…

Наверное, по этой причине, запечатлевшейся в памяти, и начал Слава не с традиционного и хронологически более раннего русского вопроса «Кто виноват?» (роман Герцена – 1846 год), а с более позднего, но не менее русского – «Что делать?» (роман Чернышевского – 1863 год).

Не что произошло?

И не почему это случилось?

А какие у нас задачи?

Первое, ни в коем случае нельзя появляться в том районе – пересечение Кантштрассе и Лейбницштрассе плюс пару кварталов вокруг – где он болтался последние две недели. Этот запрет, правда, приводил к новым и не простым вопросам: как узнать результаты расследования детективного агентства? Как получить Володины деньги, когда они придут, а оба банка тут же, рядом?

То, что в Берлине все было под рукой, на соседней улице, сыграло с нашим героем злую шутку.

Но эти проблемы он отложил пока подальше…

Хотя агентство нужно посетить сегодня, так как ответ из Москвы насчет Нади обещан в этот день, однако никаких мыслей, как это сделать, у него пока не было – придётся отложить…

Кроме того, в том районе, кроме встречи с полицейскими, расследующими убийство Песи (Господи, упокой ее душу), легко можно было нарваться на самого Гороха или кого-то из его людей – никто не знает, кто и в каком количестве прибыл сюда из будущего.

Господи, а что там с Федерико?

Но это всё пока – в долгий ящик…

Второе и самое простое – изменить внешность…

Потому что слишком много народа видели Славу в этом костюме, в этом котелке, с этой бородкой…

А он знал, как меняет внешность человека новая шляпа, не говоря уже о наличии или отсутствии привычной растительности на лице…

Тут всё упиралось в деньги – потому что новая одежда за просто так не раздаётся и её нужно купить. С бородкой проще – сбрил сам, что вряд ли – за много лет почти совершенно отвык от этого действия, можно всю морду располосовать местными инструментами, или пошёл в парикмахерскую, которые здесь должны быть, просто не могли не быть…

Тоже деньги, но совсем небольшие…

Значит, первым пунктом в нашем списке уже дел, а не проблем:

Выйдя из кафе, найти, где побриться.

Третье, сегодня должен состояться визит к Рябушинскому. Время установлено не было, но понятно, что сейчас ещё рановато идти даже по делу, если иное не договорено. Хотя бы до двенадцати надо продержаться…

Четвертое – документы. С этим у него более-менее в порядке.

Как в классическом детективе – везде, где он называл свои имя и фамилию, а и было-то это нечасто, он представлялся Вячеславом Степановичем Прохоровым, а в кармане лежит бумажка, ну, паспорт, как они его здесь понимают, совсем на другое имя. Задача – вызубрить наизусть, как его теперь зовут, а это, при затейливости наименования, совсем не так просто, как кажется.

Он достал паспорт, развернул, посмотрел скептически – Сысой Амвросиевич Задостойный.

Мдя… Как это запомнить?

Ну, имя, как у героя Островского из комедии «Банкрот», был там такой персонаж – Сысой Псоич Ризположенский. Отчество, от имени святого Амвросия одного из самых популярных старцев Оптинского монастыря, к которому и Гоголь и Достоевский ездили за советом. А фамилия, как уже где-то говорилось в нашей книге, происходит от названия церковных молитв.

Правда мнемоника получалась слабоватая: ничто не мешало вспомнить правильно все предикаты (что это, он не помнил, но, казалось, тут это слово подходило), но так и не извлечь из памяти, откуда они точно брались. И тогда может получиться какой-нибудь Сила Феофанович Стихирский. И персонаж такой у Островского был, даже в той же самой комедии – Сила Силыч Большов. И святой такой на Руси – наличествовал – Феофан Затворник Вышенский. И стихиры пелись на службах в православном храме…

Так что здесь ничего, кроме прямой и тупой зубрёжки, не могло помочь. И Слава пообещал себе, что теперь, как православный «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного» или как буддист «Ом майе падме хум» будет повторять непрестанно:

Сысой Амвросиевич Задостойный…

Сысой Амвросиевич Задостойный…

Сысой Амвросиевич Задостойный.

Пятое….

Прохоров глянул в окно, там уже даже не плотной толпой шли люди, даже по ощущению, плотность эта начала уменьшаться, хотя это мог быть обман невнимательного зрения…

«А ведь бриться сразу нельзя… – вдруг сказал он сам себе, – Вячеслав Степанович Прохоров, конечно, должен исчезнуть, но для Рябушинского я – именно Прохоров, а не Сысой…»

Документы ему в «Монополи» не понадобятся, но вот почему человек за двенадцать часов разлуки сбрил усы и бородку, вопрос вызовет. Пусть даже не заданный, но ответа требующий…

И что сказать? «Знаете, я тут что-то решил побриться…»?

«Надумал жениться и вот стараюсь выглядеть помоложе…»?

Глупо как-то всё это…

Он встал, расплатился с девицей, зашёл в крошечный туалет при кафе, ещё раз умылся, тщательно вытер лицо и вышел на улицу.

Не то чтобы всё было обдумано, но пока больше не получалось, а чувствам он волю не давал.

Да и дальнейшая его жизнь сильно зависела от того, будут у него деньги Рябушинского или нет. Казалось, что могло бы этому помешать? Но Слава знал, что хорошее редко встречается так просто, за него надо всегда платить, а меру этой расплаты знает только Бог.

Может ему, Прохорову, и дадут какое-то послабление, а может, он ещё свою чашу до дна не выпил – кто это знает?

Кроме того, нужно было решить и технический вопрос – где он? И как отсюда попасть на Фридрихштрассе? Судя по тому, что он помнил, рядом Зоо и Тиргартен, значит и «Монополь» недалеко, но вот в какую сторону?

Короче, немного проплутав, Прохоров примерно полдвенадцатого входил в вестибюль дорогой гостиницы.

У дверей стоял знакомый швейцар, который тут же узнал Славу, а вот за стойкой обретался совершенно незнакомый человек, который, услышав звук открывающейся двери, тут же принял боевую стойку и украсил себя дежурной улыбкой.

– Я бы хотел видеть господина Рябушинского… – по-русски сказал наш герой, понимая, что имя-фамилия-отчество на всех языках звучат примерно одинаково.

– Ви знает, – ещё шире улыбнулся портье, – он выехат сегодня утром…

54

Слава ещё успел подумать, пока смысл сказанного дошёл до его сознания, мол, надо бы переводчика завести, если деньги будут…

А потом…

Кто-то умный когда-то сказал, что на актера интересней всего смотреть не тогда, когда он произносит пафосный монолог, смешит, плачет или выжимает слезу у зрителя, а когда он реагирует на какую-то неожиданную новость – трагическую или веселую.

Прохоров, когда до него дошло, прореагировал довольно просто, но выразительно: открыл глаза, уронил подбородок и уставился на портье.

– Как выехат? – спросил он, в испуге повторив неуклюжую формулу немца. – Когда выехат?

– Но он оставит письмо для господин… – портье задумался на секунду, потом спросил. – Как ваш фамилий?

Наш герой мгновенно пришёл в себя, поняв, что вот наступил момент истины: Степан Павлович знал его как Прохорова, но если портье потребует документы, это подтверждающие, – что тогда?

Однако надо отвечать.

– Прохоров, – твёрдо, без тени сомнения, сказал наш герой, – Вячеслав Степанович Прохоров…

Ну откуда Рябушинскому знать, что он теперь Сысой?

– Для господин Прохоров… – заулыбался портье и вынул довольно толстый конверт. – Аллее гут…

Однако, прежде чем отдать его Славе, он пощупал пальцами бумагу и вдруг сказал:

– Можно я видет ваш документ?

Нащупал купюры… – понял Прохоров.

– Нет… – категорически ответил наш герой. – Я не ношу с собой документы… Зачем?

Он помнил, что в книге Филиппова писалось, что паспорт за границей может понадобиться только при её пересечении, да ещё в злачных кварталах Парижа и Лондона, если попадёшь в полицейскую облаву.

Портье несколько секунд смотрел на Славу, потом попросил:

– Вы можно повторяйт?

– Можно… – согласился Прохоров. – Я не ношу с собой документы…

А сам лихорадочно искал выход из создавшегося положения.

Портье вроде понял на этот раз. Он подумал немного, потом сказал:

– Как мы делат? – он поднял конверт, пошуршал бумагой. – Тут ест деньги, я знайт… Я не хочет платит…

Опять пауза несколько секунд, во время которой они со Славой рассматривали друг друга.

Потом портье хлопнул себя по лбу:

– Вы может приносит документ, я может смотреть… Конверт ждат…

– Мой паспорт написан по-русски… – медленно, тщательно подбирая слова так, чтобы смысл успевал доходить до собеседника, сказал наш герой. – Вы можете читать по-русски?

– Нет… – покачал головой портье, – только говорит…

Сверху спустилась парочка и проследовала к выходным дверям. Дама посмотрела на Славу и поджала губы.

«Надо всё-таки сменить костюм…» – отрешённо подумал он.

Но тут заметил руку швейцара, открывшего и закрывшего дверь.

Прохоров поднял палец, предлагая портье подождать секунду, и направился к выходу. Тут он прихватил швейцара за пуговицу и подтащил к стойке.

– Поговорите… – предложил он.

Они залопотали по-немецки, в разговоре послышалась фамилия Рябушинского, а Слава подумал, что вот хорошо, что он ещё не побрился, так его вообще никто бы не узнавал.

Морда портье становилась все благожелательней, но он всё же снял трубку и попросил о чём-то телефонистку.

«Звонит вчерашнему…» – догадался Слава.

Швейцар утопал на крыльцо, портье, повесив трубку, заулыбался во всю привычную ширь.

– Господин Прохоров… – сказал он, протягивая конверт. – Я вас теперь знайт. Аллее гут…

Слава вышел на улицу, коленки у него дрожали, но он всё-таки не забыл дать швейцару ещё три марки.

Тот расплылся в улыбке и даже поклонился благодетелю.

«Прямо, как в сказке, – подумал Прохоров. – В начале пути герой что-то делает для случайного спутника, а в конце тот благодарит его, спасая ему жизнь… Теперь в парикмахерскую – менять лицо…»

Но сначала следовало сделать ещё две вещи: поменять деньги, у Славы оставались две сотенные бумажки, а ими не очень удобно расплачиваться за всякую мелочь, да и просто пересчитать их. Кстати, и прочесть письмо Рябушинского, если таковое там окажется.

Только где здесь меняют деньги?

В банках, это понятно, но пока ни одного такого Прохоров не видел. Вероятно, даже наверняка, в хороших гостиницах…

Вернуться в «Монополь»?

Наверное, не стоит, его и так там запомнили как довольно странного человека, а задача наша на сегодня – потеряться, исчезнуть, а не оставлять по себе память…

Вот ещё какая-то гостиница и, похоже, не дешёвая…

Он поднялся по ступеням, другой швейцар открыл другую дверь…

«Может, здесь и снять номер? – подумал Слава. – Хотя нет, приезжать в гостиницу следует на извозчике, в новом виде и обязательно с небольшим саквояжем в руках, как это приличный человек прибыл в хорошую гостиницу без какого-то багажа? Интересно, сколько стоит тут номер? У Филиппова написано, только где он, тот Филиппов?»

Хотя сама идея поселиться в приличной гостинице нашему герою понравилась. И дело тут было не в привычке к комфорту, просто он понимал, что искать постояльца бедной еврейки в дорогих отелях точно не станут…

Только селиться придется, точно, не здесь, хотя тут и говорили по-английски.

Если бы Слава попал сюда в «новом виде», он бы точно остался…

А так, только поменял деньги, дали за сто рублей двести шестьдесят три марки, да выяснил цену номера…

Она оказалась вполне приемлемой, теперь с деньгами Рябушинского он вполне мог себе позволить дожить здесь и до Володиного перевода.

А почему бы сразу не отправиться в Крайстчерч? – спросил он сам себя.

А потому что никто не знает, где искать моих там до того, как Володя станет деканом… – ответил он сам себе.

И когда именно он дома, а когда отъедет на пару дней в пампасы покатать детей на страусах – тоже неизвестно…

Но главную причину, почему он не едет в Новую Зеландию, Прохоров даже сам себе озвучивать не стал.

Потому что он придумал уже, как с деньгами всё узнать про Надежду, осталось только привести себя в порядок и найти подходящее пристанище…

55

Есть такая песня, кажется, у Высоцкого:

– Долой канотье, вместо тросточки – стек, —

И шепчутся дамы:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Это про нашего героя тоже.

Он вышел из парикмахерской, свежий ветерок непривычно холодил подбородок, хоть какая, но растительность до этого кожу прикрывала. Котелок, саквояж и рубашки с носками он купил ещё по дороге, так получилось, что магазин готового платья попался раньше парикмахерской. Даже кальсоны пришлось купить, самые легкие и тонкие, но ведь после бегства из Песиной квартиры у него осталась только одна пара трусов, и она уже второй день на нем. Можно постирать и заказать ещё, но пока – тоже нужно мыться и переодеваться, так что пришлось…

А костюм он пока оставил старый, потому шить было неизвестно где, а покупать готовый без языка – сложно.

Но вообще, кроме этих досадных мелочей, всё обстояло как нельзя лучше – почти все перечисленные вчера (или сегодня утром уже?) проблемы были решены…

Ну, или на пути к решению…

Сейчас он найдёт гостиницу, снимет номер и примет ванну.

Нет, не в том дело, что Прохоров так уж любил подобные удовольствия, скорее наоборот – мужик в ванне представлялся ему чем-то голубоватым. Но вот душ в это время вряд ли существовал, а если уже и был придуман, то не факт, что получил широкое распространение…

Потом пойдёт куда-то и хорошо пообедает…

Скорей всего, в ресторан при гостинице…

Хотя нет, это неправильно, первым делом самолеты, и нужно будет найти новое детективное агентство…

Опять неправильно…

Идея пришла отличная: просто нанять новую контору, чтобы найти Надю. Почему он обязательно должен работать с тем высоким нескладным немцем с оттопыренной губой? Он с ним расплатился, не обманул, а если не придёт за результатами, так это его головная боль и его двадцать марок…

Ну, получит он информацию о том, в Москве ли Надя и живёт ли в том же доме, не сегодня, а завтра что изменится?

Но вот как идти в агентство, если там не сможешь объясниться?

Как им рассказать, что нужно?

Как объяснить чертёж, ведь названия улицы, где стоял их дом, он так и не знает…

Как прочесть отчёт о проделанной работе, который они ему предоставят?

Значит, для начала нужен переводчик…

Где взять?

Он увидел впереди, как ему показалось вполне подходящий отель: колонны, большие стеклянные двери, швейцар на входе…

Поднялся по ступенькам, вошел…

Но портье ни слова по-английски не знал, только лопотал что-то по-немецки и по-французски, однако понять они друг друга так и не смогли…

Пришлось уйти, потому что Слава понимал: отсутствие Песи делало его почти немым в этом городе, и только человек, говорящий хотя бы по-английски, мог оказаться каким-то протезом инвалиду Прохорову.

В книжке у Филиппова было рассказано, что есть тут в Берлине некий русский центр, где желающим вернуться на родину дают работу, исполняя которую, они через неделю или дней через десять зарабатывают достаточно, чтобы набрать на билет до Москвы.

В принципе – наш размерчик: добраться туда и найти кого-то, кто говорит на двух языках, и вот он, переводчик.

Но есть тут пара сложностей: во-первых, где этот центр, знал Филиппов, а Слава даже названия не мог вспомнить, чтобы расспросить портье или порыться в адресном справочнике. Во-вторых, заказывая переводчика, нужно было явно объяснить работнику центра, кто он, Прохоров, такой. А кто он такой? В-третьих, ниоткуда не следует, что у них там под рукой есть такой человек с двумя языками. В-четвертых, даже наличие некоторой интеллигентности (а чем два языка не интеллигентность?) не гарантирует отсутствие подлости и нечестности. А ведь переводчик окажется прямо возле главных, болевых точек Прохорова, значит, тот, кто рекомендует такого, должен дать гарантию его порядочности…

Эх, Песя, Песя…

Какие же суки Горох или тот, кто прибыл от него…

Но об этом – после, после, после…

Подходящее сочетание всех характеристик – приличный отель, хорошее место, англоговорящий портье – нашлось только с четвертой попытки.

Слава снял номер на неделю, попросил пижона с тонкими усами, расположившегося за стойкой, подумать о том, где ему найти переводчика. Тот обещал, наш герой поднялся к себе, разделся, выстирал трусы и с наслаждением погрузился в тёплую воду.

А примерно через полчаса – и то много для лежания в ванне, но выхода не было, надо было отмокнуть и привести себя в порядок, Прохоров спускался по лестнице, когда заметил, что портье делает ему знаки, приглашая подойти.

– Есть новости насчёт переводчика? – спросил он с надеждой.

Следующий вопрос должен был быть – где у вас тут ресторан?

– Пока нет, – вежливо ответил немец, – но я работаю в этом направлении… А позвал вас вот для чего: мы забыли, по заведённому в нашей гостинице порядку вы должны расписаться в журнале. Пожалуйста…

Он пододвинул к Славе довольно толстую книгу на манер бухгалтерской с разграфленными страницами и ткнул ручкой в одну из пустых ячеек.

Наш герой успел подумать, что не знает пока, как расписывается господин Задостойный, и придётся импровизировать.

Он надел очки, вывел какой-то крендель с завитушками, а глаза непроизвольно скользнули чуть выше и прочитали в предыдущей строке выведенные аккуратным немецким почерком два слова:

Гельмут Коль.

56

Та-дам…

Слава вежливо улыбнулся и отступил назад.

Ни о каком обеде в местном ресторане теперь и мысли быть не могло.

Надо было срочно сматываться отсюда…

Вот только куда?

В номер за вещами, бросив здесь все заплаченные деньги?

Или на улицу, бросив здесь ещё и все купленные вещи?

Спокойно, спокойно…

Он, делая вид, что беззаботно помахивает тросточкой, вышел на улицу и перевёл дыхание… Здесь, в толпе, его вряд ли можно было обнаружить…

Но постой, а как его вообще можно узнать?

Те, кто был знаком с нашим героем в той прошлой жизни двадцать первого века, знали довольно высокого немолодого мужика с небольшим брюшком и короткой бородкой, в вечных джинсах, летом – в рубашках навыпуск, зимой в свитерах и полуспортивных куртках.

А сейчас по улице шел вовсе никакой не Прохоров, а Сысой Амвросиевич Задостойный – рост и брюшко, как у Славы, но такого роста и с таким брюшком можно было встретить в любом городе сотни человек. А всё остальное – не нашего героя – костюм, пальто, гладковыбритая физиономия, другая походка. Он точно знал, что теперь ходит по-другому, хотя что было тому причиной – другая обувь, тросточка или внутреннее ощущение – не имел ни малейшего представления.

И потом, с чего он взял, что гостиничный Гельмут Коль – это кто-то из Гороховской команды?

Почему это не может быть какой-то нормальный немецкий Гельмут Коль? Вон в России даже живого Васю Пупкина нашли, и то ничего…

Не зная хотя бы приблизительного распределения частоты немецких имен, этого нельзя было утверждать ни с какой точностью.

Но зато с большой уверенностью можно было сказать, что вероятность попадания неведомого русского, укравшего Славин паспорт на имя Гельмута Коля, именно в ту гостиницу, в которой остановился Прохоров – очень низка… Если бы следили – ладно, хотя что-то глупее, чем поселиться в той же гостинице, что и Слава для такого варианта придумать трудно…

А что не следили, Слава не сомневался…

Да и зачем за ним следить?

В чём смысл слежки?

Если кто-то хочет его грохнуть, то для этого было немало возможностей за эти сутки.

Если кто-то хочет его ограбить – тоже сколько угодно вариантов…

Если узнать его связи и возможности…

А какие у него, собственно, связи и возможности?

Да никаких, после смерти Песи, все его связи – немец в детективном агентстве, немец в магазине, где он выменял Требник на Веспуччи – и всё…

Да, ещё был Рябушинский, но он уехал и нескоро, судя по всему, вернётся…

Кому и для каких дел нужны такие связи?

Прохоров вдруг остановился, потому что почувствовал какую-то тревогу внутри себя… Что-то было не так вокруг…

Что именно?

Оглянулся по сторонам и понял…

Оказывается, всё это время он шел по Кудаму и добрел до места, которое в его время называлось Оливаерплатц. То есть отсюда именно и шла Лейбницштрассе, вход на которую он сам себе запретил. Но запретил головой, а вот ноги (интересно, выражением чего являются в данном случае ноги – сердца?) сами привели его сюда. И только какой-то непонятный звоночек оторвал его от размышлений и не позволил свернуть на запретную улицу…

Слава повернул обратно, понял, что зверски хочет есть, и пошёл, посматривая по сторонам, но не прерывая размышлений…

И вообще, кто его мог преследовать и зачем?

Полиция?

Но они бы давно арестовали убийцу, и на этом его биография закончилась бы… Однако, похоже, ему от полиции удалось уйти…

Тогда Горох, точнее кто-то из его компании…

Но кто и как?

Давай попробуем разобраться…

Как всё было там, в Берлине начала двадцать первого века?

Как он, а может, и они попали сюда в его время?

Скорей всего, разозлённый исчезновением Прохорова, Горох велел искать его и найти во что бы то ни стало.

Как искали, неизвестно, но вполне возможно, что и в полицию обращались и просто расспросили жителей соседних домов.

А может, и детективов наняли…

И кто-то, скорее всего, Леший, нашел дом Федерико и его самого…

Господи, не допусти ничего злого…

А найдя Федерико, Леший должен был хотя бы попробовать понять, что он там делает, какое отношение ко всему этому имеет Слава, и что это за машина такая стоит в соседней комнате?

Узнал ли бандит то, что хотел, об этом история умалчивает, но вот что для некой цели надо этот рычаг дёрнуть, он выяснил и дёрнул…

Или, как Прохоров в своё время, поскользнулся, упал, схватился…

Даже, скорее всего, так, потому что Леший, как его увидел Слава, человек неглупый и дёргать рычаг до упора вряд ли стал бы, попробовал бы слегка, а тогда и переместился бы на небольшое время назад.

А он попал сюда, значит, что-то – вес в падении или пистолет у виска (почему нет?) – заставило его дергать ручку именно так.

И он оказался в нашем времени…

Что дальше?

57

Дальше он, человек Гороха…

Предположим, что это всё же Леший, а не просто какой-то бычара, так страшней, но и полезней… Потому что будешь смотреть вперед, понимая, что враг у тебя хитрый и жестокий, а не тупое быдло…

Так вот, дальше Леший не может понять – где он и в каком столетии. Даже если Федерико всё рассказал, понять, куда именно ты попал, – непросто, а смириться с этим и с тем, что не вернёшься назад – вообще невозможно…

Почему Горностаефф опять использовал ручку от «Жигулей», про это Слава никогда не узнает…

Скорей всего, по не богатству, просто добивал запасы, ранее приобретённые, но использовал же…

Прохоров посмотрел по сторонам, увидел симпатичное кафе и направился туда, поесть и додумывать…

Сел в углу (это начало входить в привычку), подошедшему официанту с трудом, но заказал айсбайн и штрудель – они везде айсбайн и штрудель, и пустился дальше размышлять.

Короче, ручка от «Жигулей» осталась в руках у Лешего…

Была ли в это время Песя дома, вернулась ли от своей Сарочки и вышла из кухни, чтобы поглядеть, шо опять гепнулось?

Или он дождался её не специально, а просто обыскивая квартиру?

Никто, кроме Лешего, это сказать уже не сможет.

Да и не имеет это большого значения для всей истории – последовательность событий…

В любом случае, гад обнаружил следы пребывания Прохорова – ридер, флешку, визитки. И нашёл так же его костюм, – вполне мог ему подойти по размеру – а также паспорт. Скорей всего, нашёл Песину заначку, не может быть, что у старухи не лежала бы где-нибудь в укромном месте пачка марок.

Айсбайн оказался очень вкусным, но капусту и горох Слава есть не стал – знал, как тяжело для него такое питание кончается. А от штруделя не отказался – с кофе съел всё без остатка, оказался гораздо более голодным, чем представлялось, позвал официанта, чтобы расплатиться, и вдруг понял, что всё – сил больше нет, даже непонятно, как он встанет и доберётся до гостиницы.

Давали знать последние сутки – короткий сон в привокзальной гостинице, нервяки и стрессы, которые наслаивались один на другой. И организм сказал – аллее, у меня перекур…

Мозги работали, а ноги не шли…

Правильно было бы вызвать извозчика, но как это сделать, не имея в запасе почти ни единого слова, кроме здрастьте-пожалуйста, да набор из десятка другого антикварно-книжных терминов.

Однако, как ни странно, именно последний набор и помог. Официант, получив чаевые, сначала отошёл, потом, видно поняв, что с хорошим клиентом не всё в порядке, вернулся обратно и залопотал что-то, показывая рукой на улицу. Прохоров уловил слово «пферд», а его он знал, как раз по каталогам книжных аукционов, где книги о лошадях всегда ценились недёшево.

– Пферд, пферд… – радостно, хоть и слабо кивнул он.

И пока официант ловил извозчика, Слава думал – а куда он собственно ехать собрался?

Он не докончил выстраивания модели происшедшего, а надо было бы, обязательно надо…

Потому что в тот момент, когда он сядет в коляску, он должен сказать, куда его везти…

А куда его везти?

Чем дольше Слава думал, тем сильней склонялся к мысли, что ехать ему обратно в свою гостиницу – нормально. Отель большой, жильцов много, морда у него и костюм для людей двадцать первого века – неузнаваемы. Так что, если избегать общественных мест, то даже в случае того, что Гельмут Коль – это Леший, вероятность спалиться крайне низка…

Прохоров вообще-то не любил и никогда не понимал, когда в кино или в романе мирный герой направляется куда-то, где проживает или просто бывает немирный антигерой. Как человеку думающему, ему такая ситуация казалась всегда натянутой, насильно выстроенной писателем или сценаристом с режиссером вкупе, и оставляла ощущение фальши и почти зубной боли. А как человеку чувствующему, эта фальшь всегда мешала смотреть. Славе было неудобно, как если бы он увидел, как рыдает, отворачиваясь от всех, взрослый мужик или у старухи лопнула бретелька на платье и обнажила ссохшуюся и отвисшую грудь.

И он всегда откладывал в таких случаях книгу…

Или выключал телевизор…

Но сейчас, в каком-то смысле собирался повторить это странное действо – пойти, как сказано в одной пьесе Островского «прямо в пасть к гиене».

Разница, конечно, была…

Но не на столько существенная, чтобы теми своими неприятными ощущениями пренебрегать.

Однако чем больше он размышлял, чем точнее старался выстроить происшедшее вчера вечером – Господи, только вчера вечером, тем больше он приходил к убеждению, что этот Гельмут Коль – вообще не Леший.

Подошел официант, проводил Прохорова, помог взобраться на коляску или как там она называлась.

Дойти Слава дошёл, но снова обессилел, такое, казалось бы, простое действие, полностью выбило его из колеи и снова превратило почти что в инвалида.

Куда ему сейчас искать новое место, тащиться из одного отеля в другой, выбирать, переезжать…

Не сможет…

Да и ощущения, что нужно бежать, что вот она, опасность, – не было…

Не Леший…

Вот точно – не Леший…

И он протянул извозчику визитную карточку своего отеля…

58

Пока ехали, терзания продолжались:

Вот хотя бы простой факт: ему, Славе Прохорову, который знал, куда он попал, который уже бывал в тринадцатом году, который имел время и желание всё обдумать, понадобилось несколько дней и наличие Песи, Господи, упокой ее душу, чтобы хоть как-то адаптироваться в этом новом мире.

А Леший?

Он попал неизвестно куда, ничего не знает и не понимает. Ну, предположим, документы и костюм у него есть – Слава ему, как специально, оставил…

И деньги есть, если предположить, что он нашёл Песину заначку, а ничего этому предположению не противоречит.

Но вот, как выйти, куда идти, он ведь не может предвидеть, что находится в том же доме, откуда стартовал…

И куда двигаться?

Ну, есть вероятность, конечно, что Леший, в отличие от Славы, отлично знает немецкий язык и может легко всё расспросить и выяснить, но ведь надо сначала понять, что спрашивать?

У кого спрашивать?

Где и как искать отель?

Как определить, какой подходящий, а где тебя заедят клопы?

Да, Леший ещё уволок Филиппова.

Но ведь надо понять, что это, надо понять, где искать нужную информацию, надо понять, какая информация нужная…

И потом, ну, сколько было у Песи в нычке?

Тысяча?

Скорее, меньше, и что, Леший сразу палит на гостиницу, не зная, где дальше брать деньги, целых двести пятьдесят марок?

Портье за стойкой, отдавая ключи, радостно заулыбался:

– Вы знаете, – отрапортовал он, – я, кажется, решил вашу проблему с переводчиком. У нас тут раньше работал такой швейцар, имя Дмитрий, родом из России из города Тамхоф…

– Тамбов, я думаю… – автоматически поправил его Слава.

– Конечно, конечно, вы правы… – немедленно согласился портье, – он тут в Берлине уже три или четыре года, язык наш знает неплохо, но сейчас уволился, нашёл, видимо, лучшее место. И я его отыскал для вас… Работа у него, я, извините, не поинтересовался, какая, но через два дня на третий, так что свободного времени имеет много и готов с вами подработать. Завтра утром он будет здесь и я вас познакомлю… Во сколько вы желаете его видеть?

Сговорились на девять часов и Слава, наконец, отправился к себе…

Собрав последние остатки сил и упорства…

И, поднимаясь по лестнице, решал уже только один вопрос – раздеваться или упасть так…

Потому что, если не раздеваться, то не отдохнешь…

А если нет сил, чтобы снять с себя одежду?

И упал так, как был…

Сколько он проспал – неизвестно, скорей всего, немного…

И проснулся, как и ожидалось, практически не отдохнувшим. Вся разница была в том, что до сна он был усталым человеком, который хотел спать. А встал – усталым человеком, который спать не хотел.

Да плюс – головная боль…

Тут в дело пошла одна из последних таблеток из запаса двадцать первого века. Слава проглотил её, и сел в кресло, ожидая, пока подействует обезболивающее, и размышляя, как он будет жить, когда закончится его запас лекарств.

Но не усидел долго, потому что понял, что было ещё одной причиной его головной боли.

В номере было дико жарко и душно, топили немцы на совесть, а никаких вентилей, чтобы убавить тепло, найти у Прохорова не получилось, да и не знал он, как с ними обращаться, поэтому пришлось просто открыть окно.

Оно открылось неожиданно легко, с улицы, наконец, повеяло свежим воздухом, можно было вздохнуть свободно.

Он сел в кресло – подумать о прекрасном…

Заснуть в эту ночь вряд ли удастся, разве что под утро – перебил сон, значит нужно сочинить развлечение для головы. А оно и было – додумать всю ситуацию с Лешим и Гельмутом Колем.

На чём мы остановились?

Ах, да, на том, что никогда, ни при каких раскладах это не может оказаться одно и то же лицо.

Просто потому, что за сутки никто не сможет прибыть из будущего в прошлое, обшарить квартиру, убить Песю, предварительно подвергнув её, бедную, пыткам.

Потом выбраться на улицу неизвестного города, разобраться, где что находится, где-то переночевать, ведь запись об этом приезде стояла выше его, прохоровской записи, но всего на одну строку, значит, Коль прибыл туда только чуть раньше. Причём переночевать так, что его после этой ночёвки пустили в дорогой отель, значит, от него не пахло и костюм не помят – то есть не ночлежка… Затем, фактически швыряя деньгами, найти подходящий отель и поселиться в нём…

Причём именно в том, в котором поселился уже наш герой…

Не верю, невозможно…

За окном послышалось шуршание шин и рокот мотора, затихшие у подъезда, расположенного практически под окнами Славиного номера. Звуки здесь настолько редкие (за весь день встретился ему от силы десяток-другой машин), что Прохоров встал посмотреть, кто это так подкатывает к гостинице?

И увидел какую-то тачку, шофер которой выскочил из кабины и услужливо открыл правую заднюю дверцу.

А оттуда вышел мужчина лет тридцати, в тонких очках интеллигента, с тросточкой в руках, в котором наш герой, холодея от страха, с трудом признал Лешего.

Тот, не глядя на шофера, начал подниматься по лестнице в отель, а из недр машины, с саквояжем в руках, вдруг выполз… Горох.

Он расплатился с водилой и потрусил вслед… Явно за хозяином…

59

Митя оказался вполне симпатичным, довольно крупным парнем с веснушчатой простецкой физиономией и хитрыми глазами. Забавно было смотреть на обычного рязанского, тьфу, ты, пропасть, тамбовского мужичка, только в котелке и совершенно городском пальто. Для полноты портрета недоджентльмена не хватало оттопыренных ушей, тросточки и усиков над губою.

Недостаток у него был, как показалось Прохорову, один, зато проявился он сразу – бывший швейцар пришел вовремя.

Одуревший от очередной почти бессонной ночи, Слава долго с недоумением разглядывал человека, который разбудил его своим стуком в дверь, не в силах понять – кто это такой и откуда взялся…

Хорошо ещё, что под утро наш герой всё-таки уснул, все ужасные новости заспал и открыл дверь почти на автомате. Если бы этого легкого провала памяти не произошло, то Прохоров и дверь бы не то что не открыл, он бы и подойти к ней не решился – а вдруг там Леший или Горох?

Или оба-два?

Так и не дождавшись приглашения войти, Митя, видимо, приняв состояние Славы за похмелье, вежливо, но очень отчётливо проговорил:

– Мне сказали внизу, портье сказал внизу, что вы хотели, барин, иметь переводчика с местного на наш…

И выпучил глаза, ожидая приказаний.

Теперь только до Прохорова дошло, кто перед ним, и он медленно, чтобы не расплескать, сделал приглашающий жест рукой, потом внимательно оглядев пустой коридор, захлопнул дверь.

Инстинкт, похоже, проснулся раньше разума, потому что это внимательное оглядывание вызвало у самого Славы легкое недоумение: с чего бы?

Но ответ на этот вопрос он отложил на потом, когда мозг пробудится окончательно.

Хотя какие-то воспоминания у него в голове мелькнули…

– Подожди здесь… – приказал он.

Зашёл в туалетную комнату, где располагался также умывальник, и там несколько минут приводил себя в порядок. После чистки зубов, после прикосновения холодной воды к вискам и ушам, ноги, как ни странно, начали потихоньку слушаться, муть в голове ещё оставалась, хотя уходила потихоньку…

Однако головная боль стояла насмерть.

Наш герой хотел съесть ещё одну таблетку обезболивающего, но по некотором тяжёлом размышлении решил, что сейчас ему важней не лекарства, а совсем другие средства.

– Где тут кофе попить? – спросил он без предисловий, при выходе из туалетной, массируя себе руками виски и затылок.

– Так тут внизу… – удивился Митя. – Тут внизу кафе есть, там кофе и пьют… С пирожными… – добавил он почти завистливо.

И тут Слава вспомнил…

Вчерашний вечер, духоту, открытое окно, подъехавший автомобиль, его пассажиров…

Только не это…

– Нет… – коротко, почти шёпотом возразил Прохоров одеваясь. – Где-то ещё, поблизости…

– Тогда за углом, за углом тут есть кафе… – опять заворковал Митя. – Называется «Кофе унт кухен», значит, «Кофе и пирожное»… Там тоже пирожные, отличные такие пирожные…

– Пошли… – бросил Слава.

Опять высунулся в коридор, глянул, вышел, выпустил Митю, закрыл дверь. По лестнице спускался тоже с осторожностью, ключи к портье послал отдавать своего нового сослуживца, сам стал в углу за пальмами и наблюдал за холлом из этого укрытия.

Конечно, наш герой был смешон и даже немного жалок в этой своей конспирации, но ведь почти никто не видел, чем он занят, а те, кто видел, не понимал, что он делает, и сказать ему о фарсовости, пускай трагической, этой ситуации было некому.

До кафе добрались без приключений.

– Мне большой-большой кофе с молоком… – заказал Прохоров, когда они уселись за столиком. – И вот ту штуку в витрине, похоже – миндальную… Себе тоже закажи, что хочешь…

– Ага… – радостно закивал головою Митя. – Я тогда чаю и вот это, вот это, вот это и вот это…

– Я сказал, что хочешь… – отмахнулся Слава.

«Сослуживец» важно подозвал официанта и важно застрекотал на немецком, важно показывая рукой на витрину.

Даже сквозь муть и головную боль Прохоров понимал, насколько стало удобней жить с переводчиком. Ему бы понадобилось несколько минут и гора усилий, чтобы сделать то, что Митя сделал за пятьдесят секунд. Из которых сорок пять ушло на перечисление и уточнение его личного заказа.

– Слышали, барин, – обратил он свои веснушки к Прохорову, когда официант отошел, – что вчера ночью-то случилось?

Слава, который старательно, до прояснения головы, старался отвлечь себя от вчерашнего и придумывал темы для размышления, хотел возразить, что надо к нему обращаться не «барин», уж не самое симпатичное звание для него получалось (ну какой он барин?), а Вячеслав Степанович…

Но тут сообразил, что он теперь Сысой Амвросиевич, а совсем никакой не Вячеслав.

Однако пока он размышлял непроснувшимся мозгом, что хуже – первое или второе, барин или Сысой, новый знакомец закончил свою фразу:

– Аж двоих вчера убили на Кантштрассе, – выпучивая глаза, зашептал он, – старуху-еврейку прямо на куски разрезали, да ещё купца одного в соседнем доме тоже не пощадили…

60

– Какого ещё купца? – неосторожно спросил Прохоров.

Если бы Митя был чуть сообразительнее, он должен был бы, как в современных анекдотах, переспросить – а про старуху ты, выходит, уже знаешь?

Но сообразительным он не был, а больше оплошности Славиной, кроме него самого, конечно, заметить было некому, так что всё прошло гладко.

– Там купец жил, венгр богатый, хорошо жена с дочкой в отъезде были, его тоже зарезали и много тыщ денег унесли… – захлебываясь, рассказывал переводчик. – У меня там кум живет, кум живёт в соседнем доме, так с утра прибежал, такие новости невтерпёж молчать…

Как всё, оказывается, просто…

Так вот откуда у них марки…

Ну да, это у него, вшивого интеллигента, проблема – где взять деньги в новом мире. А у них – нет: перо в пузо правильному человеку, и ты богат…

А откуда они узнали про купца?

Да легко, идёшь по улице, смотришь – хорошо одетый человек, на извозчике подъехал, цепочка от часов из кармана, достаёт ключи, идет в подъезд, дальше – дело техники…

Бандитской техники…

Как всё просто, оказывается для этих людей даже в незнакомом мире. Даже в незнакомом – проще. Тут ведь не только им мир незнаком, но и местной жизни такие незнакомы.

Они же в каком-то смысле, как инопланетяне, которые с более высокой технологией прибыли на Землю с целью добывания человеческих мозгов для пропитания своего населения или сурьмы для выработки энергии. И не беда, что нет у них бластеров и этих, как их там – светящихся мечей из не виденных Прохоровым «Звездных войн».

Технологией можно назвать не только оружие и транспорт, но и привычку жить по законам «все против всех», даже не привычку, это неправильно, просто неумение жить по-другому. А ещё полное отсутствие какого-то представления о другом, как о живом человеке, которому может быть больно, – даже не жестокость, жестокость предполагает отношение, а здесь просто наступил, не замечая, и дальше пошёл…

На женщину, ребенка, старика…

Это ведь тоже новая технология для этого времени. Для каменного века – нет, привычная, а для несчастных бюргеров начала двадцатого столетия – новая…

Что, если бы жена этого венгра с дочкой были в тот момент в квартире, это кого-то остановило бы?

– Барин, барин… – услышал он голос Мити, – кофе застынет…

Прохоров кивнул, взял действительно большую кружку, отхлебнул.

Не полегчало…

А знание психологии, полицейских методов ведения расследования, точной последовательности наступающих событий – не новая технология?

А ведь Леший – наверняка знает…

Он умница, начитанный, тонко понимающий…

И обоих Гумилевых, наверное, наизусть может цитировать…

Слава ни разу с этим человеком не разговаривал, но откуда-то точно знал, что всё так и есть…

Откуда?

Да от очков тонких, которые делали бандита и убийцу похожим на приват-доцента юридического факультета дореволюционного университета. А ещё на нацистского офицера, родового аристократа, который предал свой класс, чтобы подняться к высотам власти…

А ещё Прохоров бессонной ночью понял, почему так испугался, когда увидел парочку, выходящую из автомобиля. И именно последовательность их появления, этот перевёртыш, напугали его больше всего.

Потому что если бы вышел Горох, а за ним Леший шестым номером, то это понятно, это привычно, с этим более-менее ясно, как жить. При всей свой хитрости и звериной злобе Горох то ли за долгое знакомство, то ли потому что всё-таки достаточно примитивен, был понятен и просчитываем.

А вот с Лешим всё страшней и туманнее…

Если человек (название условное) за один день в состоянии обыграть и подчинить такого зверя, как Горох, значит, он, как минимум, злей, сильней, умней, более жесток, чем его бывший хозяин.

И даже не скрывает это, а скорее бравирует такими своими качествами. Ведь можно было обыграть Гороха, но внешне оставить всё хотя бы на равных, а тут просто бывший «лидер строительной промышленности» извалян в дерьме, опущен, короче, полностью уничтожен.

И ведь они не могут (если не пытали Федерико) знать, что никогда не вернутся назад, в своё время. И значит, Леший понимает, что если они найдут дверь, ведущую обратно, то тогда у него только один выход – убить Гороха. Потому что это здесь они один на один, а там за спиной «лидера» проверенные полки бандитов, мощь государственного репрессивного аппарата, который он, хотя и частично, поставил себе на службу. Там у Лешего путь наверх мог быть только медленный, через унижение перед начальством и неспешное уничтожение врагов.

Это здесь он сам себе хозяин, сломал Гороха и гуляет, а там…

– Барин, барин… – помахал перед его лицом Митя. – Мы чего дальше делать-то будем? Вы ж не кофе меня пить позвали…

– Не кофе… – согласился Прохоров.

Он понял, наконец, почему ему от кофе не полегчало, голова прошла, а не полегчало…

Просто болело другое место…

И не задница от страха, как успел подумать проницательный читатель…

Надо было решать, что делать и как жить в новых обстоятельствах…

Хотелось убежать и спрятаться, потому что если одна гадина пожрала другую, если удав заглотил крокодила и медленно его переваривает, то что для него какой-то енот или даже камышовый кот?

А Прохоров себя даже камышовым котом посчитать не мог, так, скорее бобёр на пенсии…

Вот и думай…

Хотя что тут думать?

Он поднял голову:

– Ты можешь мне узнать адрес ближайшего детективного агентства?

61

– А это что? – удивлённо спросил Митя.

Пришлось объяснять.

«Переводчик» недоуменно выслушал, смешно пошлёпал губами, потом встал и пошел к раздаче. Переговорил о чем-то с человеком за стойкой, тот протянул ему толстую книгу.

– Тут точно найдём… – сказал он усаживаясь.

– Это адресная книга? – поинтересовался Прохоров и протянул руку.

– Ну… – согласился Митя, глядя на хозяина с ещё большим недоумением. – Адресная и есть…

Но книгу отдал.

Слава начал просматривать оглавление в поисках нужных и, желательно, знакомых слов. Понятно было, что детектив – это по-английски, но был шанс, что и в немецком будет также…

– Так вы, барин, – удивленно пробормотал Митя, – по-ихнему читаете? Зачем я тогда, зачем звали?

– Сейчас объясню… – отмахнулся Прохоров.

Нужное заведение никак не находилось.

Как его еще могли обозначить, кроме «детектив»?

Сыскное агентство?

Еще бы знать, как по-немецки «сыск» или еще проще – «искать»…

– Ты на что хотел смотреть? – поднял он голову.

– Он сказал, – Митя кивнул на человека у стойки, – надо на приват-детектив открыть…

– Тьфу, ты… – в сердцах выругался Слава, – такое мне и в голову не пришло… А ведь правильно…

Он вдруг протянул толстую книгу обратно:

– На, посмотри сам… Найди что-то хорошее и постарайся поближе отсюда… – и добавил оправдываясь, правда, неизвестно за что. – Я всё равно местных улиц не знаю, не мой район…

И прикусил язык – зачем парню знать, что у Прохорова тут в Берлине есть свой район?

Но тот, как всегда, ничего не заметил.

– А как я пойму, что оно хорошее? – почти обиженно спросил Митя. – Тут ведь не написано, что и как, не написано ведь…

– Ты смотри тех, – ответил наш герой, – у кого не просто строкой название и адрес, а тех, у кого объявление в рамке выделено. Если есть деньги на рамку, значит, преуспевают. Раз преуспевают, значит, есть шанс, что работают хорошо…

– Барин, – восхищённо протянул «переводчик», – ну, барин…

Уткнулся в книгу, а Слава счел должным ответить на заданный несколько минут назад вопрос.

– Я по-немецки знаю всего полтора десятка слов, но есть куча терминов, которые в разных языках одинаковые, вот и «детектив» к таким относится. Поэтому я сам и полез смотреть…

– Вот, есть, барин… – радостно заулыбался Митя, который, похоже, ничего из того, что говорил Прохоров, так и не услышал. – Есть… «Приват-детектив» в рамочке, и всего в двух домах отсюда…

– Позови официанта… – распорядился наш герой.

Расплатились, вышли…

Идти, правда, оказалось не два дома, а два квартала, но это всё мелочи…

По дороге «переводчик» вдруг опять спросил о том, о чём уже спрашивал:

– А вы, барин, по-немецки, выходит, знаете?

Слава изумлённо посмотрел на «переводчика».

Да нет, вроде, не издевается…

Пришлось повторить опять.

И про полтора десятка слов, и про термины, и про «детектив»…

– Ага… – кивнул Митя, который, видимо, не издевался, и не был невнимательным, а похоже, как Винни Пух, просто не мог думать две мысли сразу. – Ага… Два слова в разных языках похожи, это вроде как бутерброд и по-русски и по-немецки одинаково будет – бутерброд…

Слава сначала хотел возразить, что это простое заимствование из одного языка в другой, рассказать о латинских корнях европейских наречий, но потом подумал, что основная идея схвачена верно, а уж тонкости лингвистики бывшему швейцару совсем не нужны.

– То есть я нужен? – удовлетворённо уточнил Митя.

– Конечно… – кивнул Прохоров, сообразив, наконец, что угнетало нового знакомца, – разговаривать-то я совсем не умею…

Агентство оказалось в большом здании с колонами, что уже внушало уважение. Правда, в этом доме размещалось оно во втором этаже, но все-таки в трёх, как минимум, комнатах.

Слава, которого всё время терзал стыд, потому что он не смог вчера узнать ничего о Надежде, а ведь каждый день уменьшал шансы на легкое её нахождение, все-таки решил начать не с главного.

Почему?

Сейчас узнаете…

– Спроси, нет ли у них реестра…

– А что такое реестра?

– Ну, список, что они могут вообще делать и за какие деньги…

– За марки… – удивленно ответил Митя, – не за рубли же… – но всё-таки что-то спросил у несколько похожего лупоглазостью на самого «переводчика» человека, сидевшего за столом.

– Нет… – отрицательно покачал он головой после короткой реплики персонажа за столом. – А что вас интересует, он спрашивает.

– Есть ли у них услуга охраны? – спросил Прохоров. – Когда один или несколько человек ходит всё время за заплатившим и оберегают его от разных случайностей.

– Нет… – сказал Митя, опять удивлённо посмотрев на нашего героя, но всё-таки спросив и выслушав. – Что-то ещё желаете?

Ну вот, как и ожидалось, закуску здесь не подают. Теперь можно приступить и к главному блюду.

62

Когда они уже вышли на улицу, Митя, придержал Прохорова за локоть и тихо, как ему показалось, спросил:

– А что барин, вас кто-то обидеть норовит?

Слава остановился и внимательно посмотрел на «переводчика».

– Ну, вы же сами про защиту спрашивали, сами…

– Спрашивал… – подтвердил наш герой, недоумевая, какое дело Мите до его головных болей.

– Так я могу помочь…

– Ты?

– У меня тут знакомых много… – Митя поглядел по сторонам и широко развёл плечи, словно эти самые знакомые стояли вокруг, и ему надо было показать им свою удаль и размах. – Если нужно, ребят пять могу вам выкатить для подмоги… Особливо, если водочки поставить помаленьку…

Прохоров задумался… Предложение, конечно, хорошее…

Вот только что смогут пятеро здоровых, но неопытных ребят против прожившего все последние годы в непрерывном бою Лешего или даже забывшего в последнее жирное время многое, но всё ещё опытного Гороха?

Получить нож в живот, а то и пулю в голову…

– Нет… – сказал он, отрицательно покачав головой, – Спасибо, но нет…

Митя развёл руками.

– И вообще, ты сегодня свободен… – сказал ему Слава. – Как тебя найти, если понадобится?

– Вот, – Митя протянул ему бумажку с рекламой «Русского центра», – я тут работаю, да и живу недалеко…

– До встречи…

Он помахал парню рукой, а когда тот скрылся в толпе, вдруг вспомнил, что не заплатил за сегодняшнюю работу. Но бежать вслед было поздно, и Прохоров двинулся домой, вспоминая в подробностях только что прошедший в агентстве разговор.

– А ещё меня интересует, – медленно, чтобы бестолковый «сослуживец» ничего не перепутал и не пропустил, сказал тогда Прохоров, – найти женщину.

– Имя, фамилия, возраст, – перевел Митя, – место жительства, ну, которое вы знаете?

– Её зовут Надежда Михайловна Мандельштам, возраст около тридцати лет, может чуть больше или меньше и примерно пять месяцев назад она проживала в Москве. Адреса её я назвать не могу, но могу нарисовать или отметить на карте место, где она жила в то время.

Митя, как заведённый, переводил, а Слава, подняв голову, вдруг увидел, что бывший полицейский (а кем мог быть ещё, как мы уже говорили где-то, владелец сыскного агентства?) смотрит на него по мере перевода всё более и более вопросительно.

Наконец «переводчик» закончил. Полицейский помолчал несколько секунд, о чём-то раздумывая, потом сказал несколько коротких фраз.

– Он говорит, – Митя поглядывал то на хозяина, то на сыщика, – что или всем стала интересна вдруг эта женщина. Или вы уже делали такой заказ в небольшом агентстве. Если так, то почему вы пришли теперь сюда?

Та-дам…

Надо что-то отвечать…

– А откуда он знает о том заказе? – спросил наш герой, будучи уверенным, что Надежда стала интересна не всем.

Точнее, надеясь на это… Потому что откуда Лешему с Горохом о ней знать.

Паранойя?

– Они работают с тем агентством, – торопливо заговорил Митя, – и иногда выполняют их заказы в других странах, потому что те не имеют своих представителей за границей.

– А они выполнили тот заказ? – с замиранием сердца спросил Прохоров.

И увидел, как лупоглазый снял со стены телефонную трубку.

А вот этого допустить было никак нельзя.

Зачем детективам рядом с Кантштрассе знать, что к их коллегам обратился человек, всего несколько дней назад приходивший с женщиной, убитой через пару дней после их визита?

Вот не знаешь, на что нарвёшься…

– Скажи ему, чтобы не звонил… – попросил Слава.

– Почему?

Это был перевод, а сам бывший полицейский руки от телефона так и не отнимал, смотрел на клиентов настороженно.

– Ты объясни, что с теми я расплатился и они ни у кого хлеб не отбивают, – торопливо оправдывался Прохоров, – просто я переехал сюда, и мне теперь удобней делать дела с ним.

Митя перевёл, немец в ответ что-то пролаял.

Но руку с трубки не снял.

– Это не повод, чтобы не звонить… – перевёл Митя.

Прохоров задумался. Что сочинить?

Про Гороха с Лешим, скорее, теперь Лешего с Горохом – рассказывать никак нельзя.

Но что? Должно быть всем понятно и просто…

Может, так?

– Я не хочу, – начал Слава, – чтобы моя жена знала, что я интересуюсь посторонними женщинами…

Митя перевёл. Немец кивнул, но руки не снял.

– А она видела, как я оттуда выходил… – продолжал гнать Прохоров. – Я успел попросить человека, который мне тогда переводил, чтобы они обо мне ничего не рассказывали…

Немец даже слегка улыбнулся…

Но руки опять не снял.

– А ведь легче не рассказывать, – несло Остапа, то есть, нашего героя, конечно, – если реально ничего не знаешь…

Немец, наконец, снял руку с телефона, провёл ей по усам – туда-сюда, потом поднял палец. Сказал что-то на своем лающем языке…

– Надо быть аккуратней в любовных делах…

– И они выполнили тот заказ, – переводя дух, спросил ещё раз Прохоров. – Узнали что-нибудь?

– Выполнили, – перевёл Митя, – и могут доложить, что указанная дама уже давно съехала оттуда и последние три месяца по данному адресу не проживает…

63

Ну и что делать дальше?

Нет, не тактически, сегодня, тут Прохоров всё придумал и не спеша шел по направлению к отелю, а вообще, стратегически?

Он вдруг осознал, что ему, как и недавно, вдруг стало совершенно нечем заняться…

Заказ в агентстве он оставил, но пучеглазый попросил минимум пару недель, чтобы хоть на что-то дать ответ. Значит, тут тупо ждать…

Володины деньги и, соответственно, подтверждение, что он на месте и у него всё в порядке, должны дойти больше чем через две недели. Нужно только точно рассчитать и отправить телеграмму, которая придёт вместе с письмом и отменит просьбу о двух переводах (Гельмут Коль теперь обойдётся), а деньги Задостойному попросит переслать в другое отделение банка.

И что делать-то эти две недели?

Он повернул за угол и увидел подъезд своей гостиницы. Постоял, покрутил головой – есть…

Небольшой ресторанчик, не доходя отеля и окна на улицу под нужным углом и с правильным обзором. Сейчас важно было только, чтобы столик (или столики) у окна был свободным.

Прохоров зашёл в кафе – ему опять повезло. То ли день ещё для этих светских мест не начался, то ли просто удача улыбнулась, но народу было мало, и нужный столик свободен.

Он сел, заказал кофе и занялся привычным делом – размышлением.

Конечно, можно заняться немецким и постараться, несмотря на слабеющую память, выучить его хотя бы на бытовом уровне.

Но зачем?

Чуть больше, чем через полгода, здесь начнётся война и по-любому придётся отсюда сматываться. Можно, конечно, податься в Швейцарию, там тоже по-немецки говорят, но тогда лучше в Штаты, для которых язык практически есть…

И это в случае если что-то не так с Володей, хотя придумать, что с зятем может быть не так – не получалось…

И, кстати, если с ними – с Маринкой и Володей – что-то не так, то тогда всё вообще как-то по-другому. Денег-то считанное количество и как заработать их – никто не знает, тогда надо другую жизнь выстраивать…

Он, как сейчас понял Прохоров, и притопал сюда потому, что хотел получить хоть часть своих марок обратно.

Из этого отеля надо съезжать, зачем чёрта за бороду дергать – он ведь и проснуться может. Поэтому он будет сидеть здесь, пока не увидит, что Горох с Лешим (вот ведь привычка дурная, теперь надо говорить и думать – Леший с Горохом) не отъедут куда-нибудь. А тогда пойдёт в гостиницу и попробует выбить что-то из уже оплаченного обратно. Заберёт вещи, найдёт новый отель (нужно постараться хоть немного подешевле) и тем самым слезет с пороховой бочки, на которой так удобно расположился с сигаретой в зубах.

А насчёт подешевле – это никакая не паранойя, Прохоров действительно не мог представить, что могло пойти не так с Володиной помощью. Но он очень хорошо знал состояние, когда деньги есть, но они не прибавляются, а только неумолимо исчезают. И это очень нервирует, прямо до истерики…

Мысли вернулись к Лешему с Горохом (вот сейчас правильно). Что они теперь здесь будут делать? Чего хотят? В тупую все понятно – денег и власти, но это в тупую, а вот что придумает Леший для достижения этих целей, какую ещё жестокую подлость сочинит?

Ведь, не считая всего прошлого (о котором Слава ничего не знал точно, а мог только догадываться) на его (или их) счету Песя, неизвестный венгр и, возможно, Горностаефф…

Стоп, сказал он вдруг сам себе…

А ведь все эти трое и на моей совести…

Конечно, я их не убивал и не пытал, но ведь это я поскандалил на Тиргартене, я привёл бандитов к Федерико, это за мной они попали к Песе, а затем к купцу.

И вот теперь они здесь и несут смерть ни в чём не повинным и совершенно не готовым к такому повороту событий людям. Да, через полгода здесь война и многие погибнут, зазря, просто так, как гибнут а войне посторонние, но ведь сегодня-то её ещё нет…

«И что мне теперь с этим своим знанием и пониманием делать?» – спросил он сам себя и вытер вспотевший лоб.

Попробовать сдать бандитов в полицию?

Лично казнить?

Объявить им джихад?

Все три предположения вызывали дружный печальный смех.

Какие у него доказательства для полиции?

Что он может сделать со своими двумя инфарктами и больной спиной против двух умелых бойцов? Кого казнить, когда казнилка в руках не держится?

В чём будет состоять джихад? В том, что Прохоров ночью проберётся в оставленную им гостиницу, найдёт нужный номер, затем ботинки у дверей и торжественно нассыт в них?

Мимо проехал автомобиль, их тут ездило немало (хотя и немного), но этот свернул к подъезду отеля.

Дверь гостиницы открылась, оттуда показался знакомый швейцар, который, увидев подъезжающую машину, кивнул сам себе и скрылся внутри.

Слава насторожился – отель был дорогой, но далеко не каждый тут мог позволить себе вызов такси.

Он вот не мог…

Открылась дверь, вышли Леший с Горохом, важно проследовали к машине, швейцару на чай не дали (во всяком случае, Слава этого не видел) расположились – пахан на заднем, шестёрка – на переднем сидении.

Такси тронулось…

Прохоров проводил машину глазами, расплатился и вышел.

Дошёл до отеля, за стойкой портье был незнакомым.

Но это ничего…

– Вы знаете, – начал наш герой, как можно вальяжней, – у меня изменились обстоятельства, и мне нужно уехать раньше времени. Могу я получить деньги за непрожитые дни обратно?

– Сейчас узнаю… – любезно ответил портье. И нелюбезно добавил. – Мне для этого нужно позвонить управляющему… Подождёте здесь?

– Подожду…

Прошло примерно пять минут, Слава заканчивал свои переговоры с портье, удавалось вернуть примерно семьдесят процентов заплаченного, ещё пару слов, и можно подниматься в номер за саквояжем.

Но в этот момент на его плечо легла чья-то тяжёлая рука.

И незнакомый мужской голос на чистом русском языке произнес:

– Господи, да неужели же это сам господин Прохоров? Такой человек – и без охраны?

Слава обернулся – перед ним стояли Леший с Горохом.

64

Что делать?

– Вот я только не пойму, – веселился Леший и недвусмысленно показал пистолет, точнее, его дуло из-под пальто. – Ты как правильно произносишься – Зад достойный? Или Задом стойный?

– Чего надо? – хрипло спросил Прохоров.

– Любви-с… – отвечал Леший. – Любви-с…

А Горох молчал…

И это непривычное молчание бывшего «авторитета» почему-то казалось Славе страшней, чем глумление нового «босса».

– С нами идём… – наконец, навеселившись, тихо и уверенно сказал Леший.

– Никуда не пойду… – возразил Прохоров.

Что же делать?

– Пулю здесь и сейчас в лоб… – всё так же спокойно сказал бандит. – Или с нами – выбирай…

И было ясно, что не шутит.

Слава беспомощно оглянулся на портье, тот встревоженно смотрел на компанию, явно не понимая, что происходит…

Попросить о помощи?

– Ещё раз оглянешься, прострелю ногу… – всё так же спокойно сказал Леший.

И улыбнулся…

– И как потом я за тобой пойду? – попробовал возразить Слава.

– Ползком, – улыбка стала ещё шире, прямо месяц расположившийся по горизонтали, – ползком, оставляя кровавый след на наборном паркете вестибюля… Я ответил? Тогда вперёд…

Уже у двери, распахнутой нелюбезным швейцаром, Леший вдруг скомандовал Гороху:

– Вещи забери, я тебя в машине жду…

Тот молча повернулся и пошёл к лестнице.

А Слава отметил про себя это «Я тебя жду», как будто его, Прохорова и в помине тут нет.

И, может, его и вправду уже нет?

Они вышли и уселись в автомобиль.

А что, надо было вывернуться и, петляя, как заяц, и держась за сердце, пробежать метров пять, пока или нога, или кулак, или пуля Лешего тебя догонит?

Помолчали…

Было совершенно невыносимо сидеть вот так молча, словно какая-то бессловесная жертва…

– Сбежит ведь… – сказал Прохоров, кивнув в сторону Гороха. – С вещами и смоется…

– Не сбежит… – спокойно ответил Леший. – Он ни одного слова не по-русски сказать не может. А по-русски – только матом – как он тут выживет?

– А меня как нашли? – поинтересовался Слава.

– Держишься молодцом, уважаю… – констатировал бандит. И добавил: – А тебя никто и не искал…

– То есть вы случайно оказались в той же гостинице, что и я? – недоверчиво спросил Прохоров.

– Искали приличное место, где говорят по-английски… – охотно объяснил Леший. – По-немецки я всё-таки плоховато…

Как и я…

– А сегодня как опознали?

– Так ведь внешность человеку изменить трудно, но можно… – опять не стал сопротивляться вопросу бандит.

В принципе, если бы не недавнее дуло под ребрами нашего героя, его спутник был сама доброжелательность.

– А вот голос – не меняется… – продолжил он.

– Голос?! – то ли спросил, то ли выматерился Прохоров.

– Ага… – радостно улыбаясь, кивнул Леший. – Идём мы это с Горохом в номер – вещи не взяли, а уже в дороге решили сюда не возвращаться, а вещи – жалко… И тут слышим такой родной, такой знакомый голосок. Горох, конечно, узнал, я-то тебя раньше не слыхал ни разу, кроме истерики на Тиргартене, но там голос другой был, понятное дело…

– Ясно…

Дверь гостиницы открылась, и оттуда выкатился бывший с двумя саквояжами в руках. Подбежал, молча сел на переднее сиденье, поставив чемоданы в ногах.

За всё время, что Слава видел «лидера строительной промышленности», тот не произнес ни слова.

Похоже, ему не нравилось его нынешнее положение…

А Славу это радовало…

И само положение…

И то, что Гороху оно неприятно…

ТАК не приятно…

Возникали мысли о том, что если эту парочку разделить…

А потом поссорить…

Может быть…

Леший что-то сказал шоферу по-немецки, и они тронулись…

– Куда мы? – на всякий случай спросил Прохоров.

– Ловить верблюда… – радостно осклабившись, ответил Леший. – Пока лежит, а то убежит…

– Понятно… – с трудом выдавил Слава. – В зоопарк, значит…

Леший расхохотался, даже Горох выдавил подобие улыбки.

А Прохоров задумался.

Не искали?

Значит, был не нужен…

А вот теперь вдруг понадобился…

Зачем?

Если просто из злости, что из-за него попали в такую передрягу, могли просто отвести за угол и хлопнуть…

Даже пули можно было не тратить…

Нож или трубой по голове в районе затылка – перелом основания черепа. Леший такие простые вещи должен знать, не может не знать…

И всё…

Но вот везут куда-то, а не сразу замочили…

– А я вам собственно зачем? – спросил он вслух. – Денег у меня практически нет, да вы и сами их добывать умеете лучше меня…

– Не догадываешься? – удивился бандит.

– Нет… – честно признался Слава. – Никаких связей у меня здесь не имеется, то, чем я умею зарабатывать на жизнь, здесь никому не нужно…

– Горох… – позвал Леший. – Зачем нам этот стоящий задом?

– А то ты не знаешь? – в первый раз открыл рот «бывший».

– Хочу от тебя послушать…

– У тебя наверняка есть информация, – не вопросительно, а утверждающе сказал Горох, повернувшись к Славе, – как нам вернуться обратно…

И такая неожиданная мука была в этом голосе, что даже Леший с переднего сиденья, нет, не обернулся (наверное, посчитал ниже своего достоинства), а просто нехорошо глянул в маленькое зеркало, висящее посредине передней панели – прообраз будущего большого зеркала заднего вида…

65

Сколько он здесь пробыл – Слава давно со счета сбился…

В первый день календаря не завёл, а потом уже поздно было…

Да и дни зимой короткие, если забываешься сном на какое-то непонятное время (а откуда понять, когда часов нет?), просыпаешься через час, два или восемь, то установить, серое утро за окном или сумерки – невозможно…

А потом с голодухи выключаешься опять…

Как понять – на каком ты свете?

Отцепиться и сбежать – невозможно тоже…

Остроумный Леший, для удержания пленника, скорее всего, ограбил какое-то полицейское отделение, потому что привязь, на которой сидел Прохоров была сделана из шести пар наручников, а последняя пара приноровлена к кольцу, вделанному в стену. А к нему когда-то явно крепили трос или еще какую-то растяжку, потому что сталь была в диаметре сантиметров пять.

Здесь, в новом жилище нашего героя, раньше была фабрика или завод, что вырабатывали – непонятно, но такое большое помещение без перегородок явно было производственным.

В первый день своего заточения, когда бандиты ушли, оставив его одного, Слава всё обследовал. И, конечно, попытался вырваться, но ни кольцо в стене, ни сами наручники его усилиям не поддавались. И никакого инструмента, которым бы можно было перекусить или перепилить железные звенья, в пределах его цепи тоже не обнаружилось. Даже просто поцарапать…

Видно, работяги, уходя отсюда, очень тщательно собрали свои пожитки…

Ну, или просто не повезло нашему герою…

В чём, однако, повезло, это в том, что наручников было шесть, а не одни или двое. В этом виделась или забота тюремщиков о его, Славиной жизни (не о здоровье), или большой опыт подобных мероприятий в прошлом.

Впрочем, одно другое не исключало…

А на такой длинной цепи Прохоров мог не только ходить и сидеть, но и лежать почти свободно…

А также антисанитарию свою отвести от себя подальше. Более того, в одном углу, до которого как раз доставала его свобода, обнаружилась в полу довольно большая дыра, куда эта антисанитария и отправлялась… Водой, конечно, неплохо было бы смывать, но эту роскошь мог себе позволить наш герой только тогда, когда его навещал Горох, а так – просто жил на другом конце диаметра, образуемого цепью полукруга. Там меньше воняло…

Случалось же эти визиты раз в день или раз в два дня (точно, не реже) понять было невозможно по вышеуказанным причинам. Но пищи, которую привозил с собой бывший «лидер строительной промышленности» было немного, и хватало её ненадолго.

Горох, помахивая дулом пистолета, обычно отстегивал Славу, ждал, пока тот сам умоется под краном в углу, потом с помощью обнаруженного тут в первый день шланга, смоет остатки своей жизнедеятельности, затем пристёгивал его обратно и только тут выдавал еду.

Сам отсаживался подальше (Прохоров не мылся и не менял белье уже несколько дней и наверняка благоухал, как выгребная яма, хотя сам этого, по известной поговорке, не чувствовал) и начинал допрос.

– Вспомнил? – говорил Горох, затягиваясь сигарой.

Слава, который, слава Богу, уже лет двадцать не курил, а иначе пришлось бы терпеть и муки от отсутствия или нехватки никотина в организме, каждый раз отвечал одно и то же:

– Мне нечего вспоминать…

– А если по почкам? – спрашивал Горох.

Тут могло быть некое разнообразие – вариантов предлагались довольно много – по печени, по кумполу, по яйцам и так далее.

– От этого я, – Прохоров торопливо метал в рот привезённую картошку или гороховую кашу (организм в стрессовых обстоятельствах начисто забыл, что у него в наличии имеется гастрит, которому бобовые противопоказаны), – не смогу вспомнить то, чего нет в моей памяти…

– Ты не можешь не знать, – монотонно бубнил Горох, – как вернуться отсюда назад, в наше время. Ты же возвращался там, в Москве, я это теперь понял, иначе откуда у тебя были эти книги в таком прекрасном виде… Значит, есть здесь обратная дорога… Не может не быть…

– Я уже говорил, – так же монотонно отвечал Слава, – что здесь и там – это разные двери во времени…

После этой фразы (ну или ей подобной) «лидер строительной промышленности» вставал, ногой выбивал у нашего героя миску с остатками еды (со временем Прохоров научился съедать всё или почти всё к этому моменту), затем следовал тяжелый удар по тому месту, которое предлагалось прежде, обещанное реализовывалось, и визит заканчивался…

Если кого-то интересует, то да, Прохоров в первую такую двустороннюю встречу попытался оказать сопротивление уроду, попробовал напасть и ударить наручниками по голове.

Но был быстро остановлен коротким справа в челюсть.

И да, он довольно скоро научился закрываться руками от ударов по расписанию (наверное, можно так сказать), поскольку знал, куда будут бить, но защита его легко пробивалась ногой или кулаком Гороха, и каждый раз после его визита приходилось отлеживаться, чтобы хоть как-то двигаться по большой, но одновременно и такой маленькой камере.

Зачем он шевелился и двигался, Слава не знал.

Никаких надежд выбраться отсюда у него не было. Никто его не мог искать, сам он с крепким и привычным к драке Горохом справиться не мог, его надежды на то, что он рассорит двух бандитов и они каким-то непонятным образом взаимоистребятся, не оправдывались…

А если бы всё даже прошло так, как хотелось, и два урода прикончили друг друга, то, интересно, каким образом он бы потом отсюда выбрался, потому что это самоистребление, вероятно, произошло бы не здесь…

Так бы, скорее всего, с голоду бы и подох на цепи…

Но что-то мешало нашему герою напасть на Гороха ещё раз и, нелепо размахивая кулаками и дрыгая непослушными ногами, довести его до того, чтобы тот не выдержал и прикончил бы непослушного и буйного узника. Или просто отказаться от пищи и воды, которую тоже привозил «лидер строительной промышленности», лечь в углу и тихо ждать, когда изношенный организм от голода и жажды отдаст концы и отплывёт Слава Прохоров в неведомую даль.

Воли на это у него хватило бы, он это знал, но что-то не пускало его, что-то держало на земле и не давало «отложить ложку», как говаривал Володя, цитируя, кажется, индейский фольклор.

Всё это он понял для себя в первый день (дни?) своего заключения, когда бандиты уехали и оставили его одного. По тому, что его не убили, а только лишили свободы, приковав таким количеством наручников, Прохоров догадался, что это именно заключение, а не обречение на голодную смерть.

Так, если бы именно прикончить хотели бы, просто использовали одну пару и все…

И вот оставшись один, он принялся размышлять и решил для себя, что то, что происходит – похищение, камера, наручники – это расплата за то, о чём он думал за полчаса до своего киднеппинга.

66

За то, что вспылил тогда на Тиргартене, чем навлёк на себя гнев ещё в тот момент всесильного Гороха.

А вполне мог и должен был сдержаться…

За то, что, пусть сам и не желая того, привёл этих сволочей к квартире на Кантштрассе…

Слава, кстати, так и не смог выяснить, какова судьба Федерико.

На его прямые вопросы Горох не отвечал, а по косвенным признакам догадаться не получалось. И даже обещание попробовать решить вопрос о возвращении, если он получит подробный рассказ о том, при каких обстоятельствах Леший с «лидером строительной промышленности» попали в тринадцатый год двадцатого века, ни к чему не привело.

А ведь и правда, если знать – жив Федерико или нет, можно было бы хотя бы строить предположение о возвращении. Что ему мешает (будет мешать через сто лет?) наладить свою машину, переехать сюда на время, найти Славу и объяснить, как вернуться?

Шанс крошечный, конечно, но шанс…

Однако, если Горностаефф мёртв – обратного пути нет и не будет…

И, похоже, он мёртв, вон как Горох морду воротит при вопросах, похоже, его вина. Хлопнул сгоряча человека, а теперь и сам понимает, что этим своим «хлопаньем» отрезал пути назад…

И бесится оттого, что сам себе всё отрезал…

А если вернуться к подвигам нашего героя (и к его размышлениям в кафе, а позже здесь в «камере»), то и жизнь Песи, и неведомого венгра тоже надо было записать на его совесть.

Итого – минимум двое – Песя и купец, а максимум – сколько угодно, не подарки же детям раздавали Горох с Лешим всё это время.

И вся эта кровь на нём, Прохорове…

И навечно…

Хотя с другой стороны, как сказано на пасхальной службе, «Господь целует намерения» (примерно так, точно наш герой не помнил), а уж по любому ни к чему такому, что последовало за скандалом на Тиргартене, у Славы намерений не было…

Но случилось…

Так он и застрял в этом двоичном тупике: «не хотел, но убили»…

А чтобы не сойти с ума от этого, а также просто от одиночества и информационного голода, начал наш герой искать занятия для отвлечения от тяжких мыслей, во-первых, и для заполнения времени, во-вторых.

Пытался вспомнить разные примеры из жизни и книг, приспособить к своему существованию…

«Шахматная новелла» Цвейга не подошла, потому что не было у него ни книги, ни листочков из такой книги, ни шахмат…

Пытался вспомнить, чем занимался Эдмон Дантес в замке Иф, до того, как появился аббат Фариа, но так и не вспомнил. Может, просто тот возник через пару дней после прибытия будущего графа Монте-Кристо, пока тот ещё не успел вкусить все прелести одиночной камеры?

Кто это сейчас вспомнит?..

Остановился Прохоров на примере Солженицына. Нет, не на «не верь, не бойся, не проси», потому что ни верить, ни бояться, ни просить Славе было некому, некого, не у кого…

Остановился он на том, как Александр Исаевич писал свои книги, которые писать было нельзя. Он их сочинял, потом написанное запоминал, запомненное повторял и таким образом хранил…

Нет, Прохоров не собирался писать романы, где уж ему…

Но вот попробовать писать мемуары можно…

Не для потомков, просто, чтобы не сойти с ума…

Вспоминать что-то, описывать это словами, описанное, если понравится, запоминать, запомненное заучивать наизусть…

И каждое пробуждение пытаться вспомнить, что насочинял вчера, потом позавчера и вчера, потом позапозавчера и так далее..

Если продержится он здесь долго и память не подведёт, то через пару недель день у него будет занят полностью: с утра начнёшь вспоминать написанное, к обеду закончишь, а тут и новым пора заняться…

Господи, пару недель…

Не завыть бы…

Но, начав эти свои упражнения, Слава довольно быстро обнаружил странную вещь: он не мог толком писать своих воспоминаний, перевести их в слова. То есть слова были, они нанизывались одно на другое, но когда он пытался их повторить, оказывалось, что ничего из того, что он хотел передать, они не передают…

Ну, вот вспомнился ему эпизод из совсем раннего детства, когда он, лет четырёх, а то и пяти, жил в подмосковном лагере. Родители снимали квартиру в Москве, девать его летом было некуда, и они отправили мальчика на всё лето в этот самый лагерь. Как он там жил, что делал, Прохоров не помнил совсем, но почему-то в памяти всплыла картинка: его приятель Костя (почему-то сохранилось его имя) нагадил, где не положено, воспитатели собрали всех ребят и заставили несчастного пацана взять лопату, подобрать то, что он сделал, и на виду у всех нести в туалет.

Как это описать?

В голове была только сама картинка: невысокий мальчишка с длинным, немного лошадиным лицом, несёт мимо здания, где расположился его отряд, на лопате нечто собственного приготовления. Слава не помнил, улюлюкали все в это время, рыдал ли сам Костя, даже слово «несчастный» применительно к герою этого эпизода приклеил он сегодня сам.

А был ли пацан несчастен?

Или веселился?

Никакого резюме, никакой морали из эпизода вынести не удавалось, а без этого Прохорову казалось, что нельзя… Что интересного в самой картинке, да ещё и описанной самыми банальными заезженными словами и образами?

Поэтому, провозившись целый день с эпизодами раннего детства…

… какие-то акации в Останкино, где родители снимали квартиру,

… гулянье на ВДНХ с непременным поеданием вафельных трубочек за десять копеек,

… непонятный парень, с которым он успел подружиться в последний день в очередном лагере, и так больше никогда в жизни его и не видел,

Прохоров решил этот период своей жизни бросить и не описывать.

Тем более что наутро (условное утро, как мы говорили выше) почти ничего из этого вспомнить не мог.

Как понял он после некоторого размышления, ему нужен был сюжет, чтобы одно цеплялось за другое, выволакивая из памяти картинку за картинкой, словно разноцветную гирлянду, уложенную в ящичек, из которого её тянут за специально приспособленную для этого веревочку.

И тогда он стал вспоминать и пытаться затвердить все события последних месяцев, начиная с того момента, когда снял квартиру в старом доме у Храма Христа Спасителя и споткнулся, ударился о стену, затем обнаружил в ней пролом, ведущий в начало двадцатого века. И о знакомстве с Надеждой, об их несостоявшемся романе, об отъезде дочери с зятем и внуками, о взрыве динамита, положившем конец всему этому происшествию, о визите Эндрю и Надин…

И навспоминал довольно много, когда однажды, очнувшись от полусна-полузабытья, обнаружил в камере обоих своих тюремщиков.

67

Это было странно и ничего хорошего не сулило. Как понимал Слава, обратно в двадцать первый век рвался обделённый Горох, а вот Лешего его нынешнее положение устраивало.

Зачем ему назад в шестёрки?

«Лидер строительной промышленности» хотел остаться лидером и потому так заунывно и пытался выяснить, как попасть обратно.

И его присутствие здесь было естественно и привычно.

А что тут делать Лешему?

Появление «босса» Прохорову не понравилось, потому что могло означать, что бесполезного клиента пришли кончать. Хотя и эту функцию с успехом мог выполнить сам «бывший»…

Слава подобрал ноги и сел.

– Ты, говорят, – начал Леший свою речь, – не хочешь сказать Гороху, как ему выбраться обратно?

– Не «не хочу», – отрицательно покачал головой Слава, отметив для себя это «как ему выбраться» – а не могу… Нечего сказать, тем более что от меня что-то скрывают. Что-то от чего может зависеть это самое возвращение…

– Что именно? – неприятно улыбнулся Леший.

Несмотря на улыбку, видно было, что он насторожился…

– Судьбу человека по фамилии Горностаефф…

Прохоров так и сидел у самой стены, на той груде тряпок, что служила ему постелью все эти дни. Бандиты расположились поодаль, видно, запахи и на них действовали…

Хотя по логике казалось, что вонь, грязь и всяческая мерзость – это как раз их среда…

– А кто это? – удивился Леший.

Горох всё время молчал и держался позади, как и подобает настоящему шестому номеру.

Или персонажу, задумавшему что-то нехорошее…

Например, двинуть чем-то тяжёлым по голое…

Или просто пристрелить…

По-любому, сзади удобней…

Как же они живут-то так?

Это же рехнёшься от постоянного напряжения…

– Человек, – Слава на мгновение задумался, потом понял, что говорить можно всё, хуже Федерико уже не будет, – придумавший машину времени, на которой вы сюда и добрались…

– Копчёный… – радостно завопил Леший. – Так он сдох, Горох его и пристрелил за то, что он не хотел нам сказать, куда ты делся…

– А кто сдвинул ручку? – поинтересовался Прохоров.

– Так он и сдвинул… – Леший явно имел в виду Федерико, но посмотрел на своего спутника. – Этот стрелял через дурацкое окно из комнаты, где стояли диван и стол, Копчёный там у себя начал заваливаться, я понял, что сейчас будет что-то нехорошее, и прыгнул за нашим рычагом, который тоже двинулся… Да только не успел чуть-чуть, мы уже тут оказались, а ручка у меня осталась…

Значит, шанс какой-то на то, что Федерико жив, есть…

– Не, Копчёный точно умер… – как будто услышал его мысли Леший. – Горох ему голову прострелил, я видел, как мозги брызнули…

Упокой Господи душу раба твоего…

– Никогда не вернёмся… – тихо сказал Прохоров после паузы. – Единственный шанс на возвращение был в том, что Федерико что-то там исправит в своей машине, сам доберётся сюда и объяснит, как нам выбираться…

Говоря это, Слава прекрасно понимал, что подписывает себе смертный приговор. Зачем им ненужный персонаж?

Но была у него ещё одна мысль – вдруг Горох, обречённый, как теперь стало понятно, вечно выносить парашу за Лешим, не выдержит, взбунтуется и пристрелит своего подельника.

Но и Леший, видимо, почувствовал такую возможность…

Или просчитал заранее…

Он резко повернулся к «лидеру строительной промышленности», схватил его за руку и толкнул вперёд…

Вроде и не было ничего в этом жесте, выдающем тревогу, но когда потенциальный соперник на виду всё-таки легче его контролировать…

– Давай, Горох… – воззвал Леший к «бывшему, – твоя очередь… Ваше слово, товарищ маузер…

«Лидер строительной промышленности» не спеша полез в карман пальто, достал пистолет.

– Не… – скомандовал новый босс, – патроны не трать, где мы возьмем новые такого калибра?

– Он над тобой издевается… – встрял наш герой. – Что вам мешает украсть у полицейских не только оружие, но и патроны?

Страшно ему было?

До дрожи…

До колик в желудке…

Но не подыхать же, как свинья в грязи, без попыток сопротивления и даже вообще безмолвно…

Горох остановился, долгим взглядом посмотрел на Лешего…

Потом всё-таки убрал пушку, вытащил нож.

– Кончай его, Семен… – пропел Леший, старательно делая вид, что ничего не видит и не замечает.

Прохоров отодвинулся от стены подальше, чтобы иметь хоть какое-то пространство для маневра.

На что он рассчитывал?

Ни на что…

Просто вспомнил за эти дни чью-то фразу, только так и не смог сообразить чью – то ли Льюиса, то ли кого-то из отцов церкви. Примерно так: «Жить по-христиански очень трудно, но каждый может умереть, как христианин…»

Понимал, что что-то не так вспомнил, но всё время повторял её про себя…

– И кто это у нас такой смелый? – веселился Леший. – Кто это у нас не боится умереть и даже готов драться?

Горох медленно приближался…

– Вали его… – вдруг зло крикнул Леший.

«Лидер строительной промышленности» прыгнул, выставив вперед нож.

Но у не лучшего положения Прохорова – на полу – была и своя выгода. Он выставил вперед ногу, которая попала в плечо валящемуся на него сверху бандиту, и тот отлетел немного в сторону…

Леший заржал…

Тогда Горох, который не ожидал от нашего героя такой прыти, встал, с ненавистью посмотрел на шефа, слегка отряхнулся и пошёл на Славу…

Уже внимательно смотря за его ногами…

И подойдя почти вплотную, сделал ложный выпад, а потом, когда тот попытался увернуться, просто ударил его носком ботинка по коленке…

Отчего Прохоров взвыл, схватился за ногу и повалился от боли набок.

А Горох поднял нож и наклонился, чтобы воткнуть его под беззащитные рёбра…

68

Только вдруг что-то хряпнуло… Звук раздался непонятный…

И неприятный…

И «лидер строительной промышленности» выпустил нож и стал валиться прямо на Славу…

Тот, несмотря на боль в коленке, инстинктивно выставил руки вперёд, каким-то десятым чувством ощущая, что эта опасность миновала.

Но удержал-таки…

Хотя совершенно не понимая, что происходит…

Глаза Гороха были закрыты, а сзади на воротнике появилась и медленно стекала красная жидкость…

На секунду Прохоров решил, что это Леший выстрелил и завалил своего друга-соперника…

Но тут же пришёл другой вопрос – зачем?

Почему не дождался, когда тот зарежет Славу, а уж потом убить?

Всё это пронеслось у него в голове за несколько секунд, быстрее, чем вы прочитали эти строки…

А дальше происходило вот что:

Нетренированные руки нашего героя (книги, хоть и тяжёлые, если в количестве, давно носил не он сам, а кого-нибудь нанимал) вес «лидера строительной промышленности» всё-таки не выдержали, тот рухнул прямо на Прохорова, закрыв ему обзор. И пока Слава выбирался из-под тела Гороха, он слышал выстрелы, какой-то хруст, скрежет и крики…

А когда, наконец, высунул голову, то первое, что увидел прямо перед собой – пучеглазую рожу… «переводчика».

– Барин, – спросил Митя дрожащим голосом, – ты живой, барин?

– Откуда ты здесь? – в изумлении прохрипел Прохоров. – И где… – он хотел сказать «Леший», но что-то остановило его и вслух прозвучало, – второй?

– Готов… – «переводчик» оттащил в сторону тело Гороха. – Чтой-то ты спросил, барин?

– Где второй?

– Вон, запелёнатый лежит… – Митя удовлетворённо оглянулся назад. – Рука перебита, а то ишь – стрелять вздумал… Стрелять…

Тут Слава в наступающих сумерках разглядел за плечом парня какую-то приближающуюся фигуру:

– Берегись… – крикнул он.

«Переводчик» резко выпрямился, но фигура вдруг, вместо того чтобы нападать, подняла руки и прогудела:

– Меня не зашиби, Митяй…

– Кто это? – напряжённо спросил Прохоров.

– Ваня… – односложно ответил «переводчик».

И они отошли в сторону.

Наш герой попытался встать и после пары попыток понял, что не может, – ноги не слушались…

Голова работала, глаза видели, а ноги работать не хотели…

«Это от страха…» – догадался он.

И только бы не навсегда…

– Вы что, полиция? – удивленно спросил Прохоров, когда Митя, о чем-то переговорив с Иваном, вернулся.

– С чего вы взяли, барин? – удивился тот, путая от всей это суеты «вы» и «ты». – С чего это?

– Ну, я слышал, это слово, когда вы говорили… – пустился в объяснения Слава, поняв, что такое предположение может быть и оскорбительным для его спасителей. – Да и как вы разобрались с двумя вооруженными бандитами…

– Так это Ванятка…

Прохоров взглянул на Ванятку.

Лица его видно не было, но общая масса производила впечатление.

– Он что, спецназ?

– А что это, барин?

– Ну, такие специально обученные войска, которые драться умеют… – принялся исправлять свою ошибку Слава.

«Опять анахронизм спорол…» – выругал он себя.

– Ты идти-то сможешь?

– Сейчас попробую…

Прохоров снова попытался встать, на этот раз получилось лучше, особенно, опираясь на руку Мити.

– А Ванятка просто раньше в Париже жил, – болтал «переводчик», – это страна такая, Франция, есть… Так там все в шары играют, тяжёлые такие шары кидают и другие выбивают…

Они побрели в ту сторону, куда до этого ушёл Иван-парижанин.

А труп Гороха остался лежать….

– И что? – нетерпеливо спросил Прохоров.

– Так он там самым первым в этой игре был, так наловчился… А потом переехал сюда, потом барин его умер, а он здесь остался…

Митя замолчал.

– И что? – опять спросил наш герой.

– Так он видишь, тому, который тебя резать собрался в затылок камнем тяжелым попал… А этому, что стрелял, руку перебил тоже камнем…

– Вон оно как… – невольно перешёл на манеру речи своих спасителей Прохоров. – Герой он, самый настоящий… Давай постоим малость, – вдруг взмолился он, – ноги подгибаются…

– А то… – согласился Митя, как понял Прохоров с первой его фразой. – Потом перешёл к ответу на вторую. – А ты барин, забирайся ко мне на закорки, живо донесу на закорках-то…

– И ты герой… – согласился Слава. – Только подожди чуть-чуть… Я постою, потом дальше пойду…

– Ну, как знаешь… – пожал плечами Митя. – Только на мне, барин, быстрей бы вышло… А полицию мы поминали, потому что я Ване велел второго-то полиции сдать, ишь стрелять надумал в живых людей…

Навстречу послышались какие-то шаги, и появился Ванятка.

– Готлиб за полицией уехал, – сказал он. – А этого я у входа положил, пусть малость охолонет, а то уж больно ругается…

Он повернулся к Прохорову:

– Вот, видишь, как мы тебя вовремя нашли…

– Спасибо… – почти поклонился Слава, отрываясь от стены. – И давно вы меня ищете?

– Так, барин, уже почитай неделю… – охотно пояснил Ваня. – Как Митяй пришел, попросил помочь, так и занялись…

– А ты чего меня искать вздумал? – не понял Прохоров. – Потому что я тебе за тот день не заплатил?

«Переводчик» посмотрел на нашего героя с сожалением, как смотрит обычный человек на тяжелобольного, которого жаль, а помочь – нечем:

– Так ты же пирожными меня тогда кормил… – и мечтательно повторил, – пирожными…

69

Готлиб, а это оказался шофер такси, приехал с какими-то полицейскими примерно минут через двадцать.

Всё это время Прохоров, заботливо укрытый какой-то теплой тряпкой, пролежал во дворе заброшенной фабрики, поглядывая то на страшно рычащего и матерящегося Лешего, то на своих спасителей.

Бандит орал настолько дико, так он не мог поверить, что проиграл каким-то двум сиволапым мужикам, что Ванятке пришлось в какой-то момент просто ударить его тяжёлым кулаком по лбу.

Без всякого зла и мести, просто чтобы унялся…

Унялся…

А Митя всё это время сидел рядом с «барином», отвечал на его вопросы.

– Как вы меня нашли-то?

– А вот Готлиб и помог… – охотно ответил «переводчик». – Я ведь раньше кем был?

– Швейцаром…

– Правильно… – радостно закивал Митя. – А что швейцар у дверей в гостинице делает?

Похоже, «переводчик» решил, что надо Славу держать в сознании, не давать ему впасть в забытье и начал играть с ним в игру с рабочим названием «догадайся, мол, сама»…

– Двери открывает… – ответил Прохоров.

С сознанием у него было всё в порядке, но лежал он с закрытыми глазами, что, наверное, и вызвало желание у Мити спасать «барина».

– А ещё?

– Вещи помогает донести…

– А ещё? – «переводчик» даже тронул нашего героя за плечо. – Ну, ты же умный, барин…

То ли от испугу, то ли от ощущения близости со спасённым, Митя полностью перешел на «ты».

А Слава и не возражал…

– Ну, не знаю… – Прохорову эта игра совсем не нравилась, но он не хотел возражать и расстраивать хорошего парня. – Фейс-кон… – он тут же прервался, – не пускает внутрь всяких оборванцев…

– И это тоже… – Митя подумал, наверное, что увлёк барина достаточно и решил больше не мутить, а, наконец, раскрыть тайну. – А еще он вызывает извозчиков и такси для клиентов…

И победно замолчал, глядя на Прохорова.

– И? – спросил тот, действительно несколько заинтригованный.

– Что и? – не понял «переводчик».

– И что дальше? Ну, вот ты был швейцаром, вызывал извозчиков и таксистов и что дальше? Как это соотносится с тем, что вы меня нашли?

– Так я же их всех знаю… – почти заорал Митя. Даже Ванятка, который нёс дежурство у тушки Лешего, обернулся на такой крик. – Не всех, конечно, – поправился «переводчик», – но тех, кто в нашем районе дежурит, в нашем районе-то, почти всех…

– Ага, – начал догадываться Слава, – ты расспросил у того швейцара, который дежурил в тот день, куда я делся, он тебе сказал, что меня увели каких-то двое неизвестных господ, и с помощью таксиста ты меня и нашёл?

Митя помолчал, видимо, скорость выводов, которые выпаливал Прохоров, была для него слишком велика.

Потом посмотрел восхищённо на Славу:

– Я же говорил, ты – умный, барин… – потом, подумав, сказал, – только всё было не так…

– А как?

– Иоганн, а это швейцар, который вот тогда как раз и работал, когда тебя украли, – пояснил Митя в ответ на недоуменный взгляд Прохорова, – живёт рядом со мной. Я его встретил в тот вечер, он и говорит, что, дескать, твоего барина какие-то двое увезли, значит. Ну, я в отель, спросил у портье тогдашнего, Фрица, что тут было-то? Он говорит, не понравилось ему, как те двое с тобой разговаривали… Я ему – что ж ты не помог? А он – барин твой не попросил, дескать, как я могу влезать в чужие дела, если не попросил…

Он довольно точно мимикой и жестами изобразил того Фрица, что дежурил в день похищения.

– Ну, я к Иоганну – как уходили или уезжали? Он говорит, Готлиб увез. Они, те двое уехали, потом сразу приехали обратно, пошли в отель, потом с тобой вернулись и опять уехали…

– И ты нашёл Готлиба? – скорей даже не спросил, а утвердительно сказал наш герой. – И он рассказал, куда мы отправились… А дальше?

Ему этот момент был понятен, не ясно только, как они нашли вот эту заброшенную фабрику. Даже не её, а вот то самое место, где его держали, потому что корпусов здесь было не меньше пяти, и поди знай, где именно устроили себе берлогу московские бандюки. Машина сюда бы не прошла – рельсы кругом, а значит, и рассказать, где именно его искать, Готлиб не мог. Слава сам смутно помнил, как они сюда добирались, видно, страх сковал тогда сознание, а отсутствие малейшей надежды на помощь довершило своё дело.

Митя несколько секунд смотрел на своего «барина», то ли переживая, что его прервали, то ли пытаясь понять, что имел в виду Прохоров своим вопросом. Вообще, Слава начинал понимать, что насколько житейской сметки Мите было не занимать, настолько он с трудом справляется с оформлением своих мыслей в слова, да и вообще с любыми логическими построениями.

– А дальше… – «переводчик» почесал кончик носа и продолжил решительно, – Готлиб привёз нас сюда, и мы тут несколько дней ждали, когда они за тобой придут, несколько дней…

– А с чего вы решили, что я вообще жив?

– Так Готлиб этого, которому Ванятка башку в кровь разбил, сюда ещё раз привозил… – удивился такой непонятливости Митя.

– Один раз? – удивился Прохоров. Потом понял, что сейчас последует вопрос, о чём он говорит, и, упредив его, объяснил. – Так этот, которому Ванятка башку разбил, сюда не один раз приезжал…

– Знаю… – пожал плечами «переводчик», – только однова нас не было, не сообразили разом, что надо тут всегда сидеть. А другой раз Ванятка отлить ходил, да и пропустил этого-то, отлить ходил… Уже на обратном пути увидел…

– А сегодня почему вы вдвоём оказались? – допрашивал его Слава. – Хорошо, конечно, повезло мне, что вы оба тут были, но почему?

– Так мы же с Готлибом договорились, что он, если этих сюда привезёт, так за нами и поедет… А он ещё и подсмотрел, куда они пошли… Ну, в какую сторону пошли…

– Так вас поначалу здесь вообще никого не было? – выдохнул Слава, представив себе возможный исход сегодняшнего вечера.

– Конечно… – удивился Митя. – Чего тут сидеть-то, если мы с Готлибом по рукам ударили?

– А если бы они на другом такси сегодня приехали, – спросил Прохоров, – что тогда?

Митя уставился на говорившего, пытаясь переварить такую сложную конструкцию, но Прохоров не стал ждать, когда это произойдет, а задал последний волновавший его вопрос:

– А с чего вы меня вообще искать начали? Может, это просто мои знакомые были?

– Ты же говорил – сторожить тебя надо… – ответил Митя.

Во двор фабрики между тем въехала полиция.

70

Следующую неделю Слава провёл в почти растительном состоянии.

Выбрался на улицу он почти под самый Новый Год…

А до этого целыми днями лежал в постели, ел какие-то бульоны, которые приносили ему то Митя, то Франц, то Иоганн.

Постепенно переходя на нормальную пищу…

Как стало понятно к вечеру того дня, когда Ванятка с «переводчиком» его спасли, недельное (а его продержали на цепи даже чуть больше) заключение, не прошло ему даром.

Он плохо ходил и ногами и, извините за подробности, на горшок, голова часто болела, а спина просто отказывалась служить. Вызванный врач осмотрел больного, поцокал языком и прописал «лежать» и пить какую-то пахучую дрянь. Первое средство пациент выполнял почти безукоризненно, да и нарушать его сил почти не было. А второе аккуратно сливал в туалет, потому что, даже если бы и верил в микстуру, то принять её всё равно не мог – тут же вырвало бы.

Поэтому спину лечил лежанием и сидением в кресле, лёгкими упражнениями по совету одного приятеля-врача, а желудок – бульонами, овощами и фруктами. Сначала протёртыми, потом сырыми…

Частично его угощали новые знакомые, частично сам заказывал тем же знакомым, и они приносили болящему…

Как выяснил Слава ещё там, на фабрике, ему повезло – практически все его деньги остались в номере, в саквояже, куда он их сунул на автомате. Это было одно из упражнений, которыми Прохоров спасал сам себя от схождения с ума – вспомнить разные мелочи. Так и тут, обнаружив отсутствие денег, наш герой заставил себя вспомнить, куда он их дел.

И напрягая память, вызвал оттуда картинку – его собственная рука запихивает деньги в боковой карман саквояжа.

Зачем он это сделал, прекрасно зная, что в конце двадцатого – начале двадцать первого века ничего ценного оставлять в номере никакой гостиницы не стоит, сегодня уже не вспомнить.

Сунул, и всё…

Там, на фабрике, это открытие не произвело на него ни малейшего впечатления – зачем деньги, даже очень большие (а там таких и в помине не было) – трупу? Просто упражнение выполнено, и всё…

А вот, когда он воскрес (а Слава считал день освобождения своим вторым днем рождения, тем более что и произошло всё в канун Рождества), рубли и марки очень даже пригодились…

Хозяин отеля в знак сочувствия предоставил ему своеобразную скидку – он не стал взимать плату за то время, которое наш герой провел на фабрике. Но вот питание – нельзя же было жить за счет Мити и других приятных людей…

Кроме того, Прохорову пришлось заказать себе полностью новый костюм – от белья (Слава замучился объяснять «переводчику», как выглядят трусы, но всё-таки победил) до пальто и котелка. Ведь старый был безнадежно испорчен немытым телом, отходами жизни – не загадил, так провонял, а ещё длинным лежанием на каком-то поганом и не сильно чистом тряпье.

Короче, вещи все свои он отдал Мите, а себе заказал новые. Что сделал парень с его одеждой, наш герой не имел ни малейшего представления, но однажды, глядя на пришедшего навестить его Ванятку, показалось Прохорову, что на том – бывшая его рубашка…

Ну, не продал же, скорее подарил, если так…

А ещё его лежание в номере было наполнено воспоминаниями. Поскольку занять себя ему так и было нечем, он всё свободное (а было у него такого навалом) время занимался тем, что в мельчайших подробностях восстанавливал в памяти недавние и такие далекие события. Читать, конечно, можно было – прочный кожаный футляр спас очки от всех упражнений на фабрике, но по-немецки Прохоров не понимал, а попросить у Мити боялся. Страшно было даже представить, что принесёт ему «переводчик» в ответ на такую просьбу…

Ну, что ещё за эту неделю?

Как только он начал поправляться, но ещё не выходить, нагрянула полиция с допросами.

Первый раз ему задавали вопросы там, во дворе фабрики, но так, на бегу, видя состояние пациента и имея уже показания Мити и Ванятки. Тогда Слава сказал, что похитивших его не знает, что откуда-то они решили, что он очень богатый человек, и требовали у него огромную сумму денег. Откуда у них такое мнение, он тоже не знает, почему они для своих злодейских замыслов выбрали именно его – он не имеет ни малейшего представления…

Позже, когда он лежал, не вставая, Митя, регулярно навещавший барина, рассказывал, что Ванятку продержали в полиции несколько дней, сначала хотели обвинить в убийстве, потом всё-таки признали, что он спасал добропорядочного жителя от бандита, обвинение сняли, а самого героя отпустили.

Ещё «переводчик» рассказывал, что тот, который выжил, проживал по поддельному паспорту, а тот, что подох – вообще без документов. И что эти двое успели убить и ограбить по меньшей мере шесть человек.

– И помните, барин, – радостно рассказывал Митя, – те два убийства на Кантштрассе, что я вам говорил – он опять перешел на «вы», – неделю назад. Ну, еврейка и венгр… Так это тоже они, тоже они убили и ограбили…

Когда полиция явилась в отель, выяснилось, что ребята Прохорова маленько сдали. То есть, подставой это назвать нельзя, ни о чём говорить, ни о чём молчать, Слава с ними не договаривался, но когда прозвучал вопрос – «зачем ему было искать для себя охрану?» – наш герой пережил несколько неприятных для себя моментов.

Но сумел вывернуться, сказав, что ему показалось – кто-то проявляет к его персоне повышенный интерес.

– Зачем, почему, – вдохновенно врал Слава, – не знаю, но показалось мне, что кто-то за мной следит…

Митя смотрел недоверчиво, но всё перевел, как говорил барин.

О походе в детективное агентство, он, слава Богу, похоже, не упомянул, потому что никаких вопросов о Москве и Наде полицейские не задавали.

А вот на что – деликатность его «переводчика» и Ванятки, их некоторую заторможенность или просто плохой слух – списать, то, что полицейские довольно быстро отстали от Прохорова, он так и не смог решить. Потому что по его представлению они – Митя и Ванятка – могли слышать разговор «барина» и двух бандитов в тот вечер, а если бы они те разговоры передали полиции, то допросы нашего героя были бы в двести раз пристрастнее и длиннее, чем получилось на самом деле.

Но раз полицейские от него отстали, значит, какой-то из этих механизмов сработал, а какой именно и что слышали ребята из его разговоров с Лешим и Горохом, Слава выяснять не стал.

Ушли полицейские, и слава Богу…

Как бы Прохоров ни был рад, что все его встречи с бандитами закончились, как бы ни стремился себя взбодрить тем, что это совсем другие полицейские, чем в его время, получалось плохо.

Лучше всё-таки вдали от представителей закона…

Так прошла, как сказано, неделя, и вот в один из последних декабрьских дней, проснувшись утром, Слава вдруг почувствовал, что жизнь вернулась, силы восстановились (ну, почти) и он может и хочет пойти прогуляться по улице. Солнце за окном светило совсем не по-декабрьски, скорее, по-апрельски, и это добавляло желание почувствовать себя человеком и мужчиной.

Он надел новое белье, новый костюм, новое пальто…

И почувствовал, что чего-то не хватает…

Постояв пару минут перед большим зеркалом в холле, он сообразил, в чём дело, и подошёл к портье.

– Простите, – спросил он в ответ на улыбку Франца (или Фрица – разве упомнишь), – я где-то потерял или забыл свою тросточку… Может быть, вы что-то знаете о её судьбе?

– Эта? – портье наклонился и вытащил из-за стойки знакомый и такой родной предмет.

И Слава, теперь уже в полной экипировке, вышел в свет впервые после своего второго рождения.

71

На улице, как уже было сказано, стоял скорее апрель, чем декабрь…

Только недавно прошло Рождество, Слава, как сказано, провалялся его в постели, завтра тридцать первое декабря – Новый год и, может быть, поэтому люди шли навстречу какие-то радостные и улыбчивые.

А может, дело было не в праздниках – прошедших и предстоящих – а просто погода и солнышко?

Хотя вот в той же Швеции или Финляндии солнечных дней явно не больше, чем в России, а люди улыбаются чаще, во всяком случае, в Славино время так было…

Точнее, так будет, а как сейчас, он не знал…

Знал только, что люди в России улыбаться не любят…

А ещё знал, что новогодние праздники всегда в его время тянулись почти месяц. С католического Рождества до Крещения Господня народ беспрерывно праздновал. То есть, жрал водку без передышки…

И как выживали только?

Но сегодня даже такие странные поступки всего населения Берлина, Германии или же Европы Прохорова бы точно не расстроили и не вызвали недоумения…

Потому что – родился, выжил, справился с Божьей помощью…

И с помощью хороших людей…

И можно дальше жить…

Завтра нужно сходить в агентство, узнать результаты поиска Надежды.

Точного срока они не обговаривали, но Слава ещё тогда просто прибавил две недели и получилось тридцать первое декабря. Он уточнил – работает ли в такой день контора, получил удивлённый ответ, что, конечно, да, работает, и стал считать дни до этой даты.

А давать телеграмму Володе нужно числа второго, такая дата стояла в его книге, это наш герой запомнил, то есть тоже на днях. И он, наконец, перестанет быть один в этом чужом (уже, правда, не совсем) мире… Дело даже не в деньгах, их пока было достаточно, просто новые люди вокруг тебя – это новая жизнь. И если она есть – хорошо, но всё-таки, особенно в его возрасте, хочется иметь и что-то привычное, своё, родное… Куда себя вкладывать…

Прохоров дошёл до Кудама и медленно направился вдоль в сторону Лейбницштрассе.

Нет, это не было, как в прошлый раз, неосознанное движение, когда он себя вдруг обнаружил на Оливаерплатц. То есть, нечто бессознательное было в том, что он повернул именно в эту сторону, и сейчас.

Но совсем в другом смысле и степени, чем тогда…

А в принципе, теоретически, сегодня, когда полиция нашла и задержала тех, кто убил Песю, он мог спокойно вернуться в свой район…

И даже пообедать в «Клаузевиц»…

Но нет, не буду…

Расспросы, куда я пропал, а знаю ли я, а вы слышали?

Не хочется…

Он присел на скамейку прямо на бульваре, подставив лицо ещё низкому, но уже вполне солнцу… И прибавился день-то на какие-то минуты, но ведь прибавился же…

И вдруг услышал сквозь закрытые глаза:

– Мама, а мы все урмём? – спросил детский голос на чистом русском языке.

Ошибка в речи, конечно, была, но она почему-то делала язык как раз чистым, а не замусоренным…

– Да… – вздохнув, ответила женщина. – Только говорить нужно правильно: не урмём, а умрём…

– И ты урмёшь? – не сдавалась девочка.

– И я…

– А я?

– И ты, доченька…

– А я… – девочка задумалась на секунду, – а я не хочу… – опять задумалась. – А если я не хочу?

– К сожалению, счастье моё, не всё в этом мире от нас зависит…

Прохоров открыл один глаз и осторожно посмотрел в ту сторону, откуда слышались голоса.

На соседней скамейке сидела парочка – женщина и её дочка.

Как он мог понять по одежде, а Слава в этом уже немного начал разбираться, семья не принадлежала к хорошему обществу. Скорей, не жена делового русского человека, имеющего бизнес здесь, в Германии, а горничная в богатом доме.

Дочери, по мнению нашего героя, должно было быть лет пять-семь…

Слава давно забыл, как вела себя и что говорила в этом возрасте Маринка (тридцать лет всё-таки прошло), но почему-то ему показалось, что именно так – пять-семь.

Он чуть-чуть покачал головой и опять закрыл глаза, хотелось ещё хоть немного побыть в том состоянии почти блаженной эйфории, в котором он пребывал последние полчаса.

– Мама, – вновь заговорила девочка, – а помнишь ту куклу, ну, в магазине там на углу?

– Помню…

– А если ты мне её купишь, – тоненький голос от волнения прерывался, – я никогда не урму…

– Ту куклу… – протянула мать.

Прохоров опять приоткрыл один глаз и увидел, как женщина достала из сумки кошелёк и начала в нём копаться. Перекладывала купюры из одного отделения в другое, что-то прикидывала, считала монеты.

Потом вздохнула, закрывая:

– Нет, Танечка, ничего не получится…

Девочка, видимо привычная к таким ситуациям, не заплакала, не начала канючить, только несколько раз печально кивнула головой.

Потом вдруг оживилась:

– Мама, мама… – почти закричала она, – вспомни, ты говорила про Деда Мороза, уж он-то точно мне эту куклу подарит…

Женщина отвернула лицо, болезненно скривилась.

– Знаешь, дочь… – тихо сказала она через паузу. – На самом деле Дед Мороз есть только в сказках…

– А Санта Клаус? – не сдавалась девочка.

– И Санта Клаус…

И Прохоров, наконец, решился.

Он встал, соображения, насколько прилично по местным традициям и понятиям выглядит то, что он собирался сделать, были отброшены.

Подошёл к скамейке, достал по дороге из кармана пять марок.

Как он понимал, «в магазине там, на углу» очень дорогих кукол быть не могло, должно было хватить…

– Ты знаешь, Танечка, – сказал он, – твоя мама никогда тебя не обманывает, но сейчас она ошибается… Дед Мороз существует не только в сказках… И Санта Клаус, кстати, тоже…

Протянул женщине деньги:

– Купите ей куклу, пожалуйста, не тратьте, если можно, ни на что другое – попросил он. – И пусть она никогда не урмёт…

И как можно быстрей пошёл своей дорогой, чтобы женщина не могла ни броситься благодарить, ни отказаться от подарка.

А когда решил, что отошёл достаточно и поднял голову, вдруг увидел на той стороне Кудама идущую Надежду…

Свою Надю…

72

Он бросился за ней, на бегу сказав себе, что вот Бог в последнее время вступил в какие-то особые отношения с ним:

то спасает его от неминуемой и заслуженной гибели…

то вот, как сейчас, он ещё не успел, ну успел, конечно, сделать доброе дело, и сразу награда…

Надя впереди, шла быстро, догнать её легко не получалось…

Но и он так не бегал лет тридцать, а то и сорок…

Так невесомо, практически летя над землей…

Пальто такое я на ней не видел…

Но тогда было лето – какое пальто?

А походка её…

И фигура тоже…

И манера…

Крикнуть, что ли, а то уже дыхание кончается?

И нельзя, что это за манеры кричать женщине, вспомни, как на бульваре в Москве возле хулигана, который приставал к дамам, тут же полицейский нарисовался…

Да ведь она уходит…

А ты ещё принажми…

Так сердце же…

Ничего, выживешь…

Но тут женщина обернулась сама…

Испуганная топотом за спиной…

Или просто привыкла иногда оглядываться…

Или ждала кого-то…

Какая разница…

И стало видно, что ничего общего с Надеждой, с его Надей она не имеет и не имела…

Прохоров остановился посреди бульвара, сердце колотилось и просилось наружу – подышать…

На два или три шага его хватило, чтобы добрести до скамейки и тяжело опуститься на неё.

И ещё сказать самому себе:

– Откуда она здесь, её тут быть не может…

Он посмотрел вдоль улицы на уходящую женщину: ничего общего, вообще ничего – фигура, походка, манеры – всё другое…

«Её тут быть не может…» – уверенно повторил он сам себе.

Жалко было до слез – такая мечта, так близко, и всё прахом…

Завтра пойти в агентство – и пусть всё идёт по плану.

Он глянул вдоль бульвара.

Вон ещё идёт женщина, поворот головы немного похож на Надю – ты теперь будешь гоняться за всеми?

Как она тут может быть, если…

«Если что?» – поймал он сам себя на мысли.

До него вдруг совершенно ясно дошло, что «её здесь быть не может» – не риторическая фигура…

Что он, вероятно, не он сам, но его подсознание что-то знает о том, где найти Надю…

Или помнит…

Он вытаращил глаза, напрягая память…

В чём дело?

О чём он?

Что он забыл?

Что он помнил такого, что его ввело в подобную твёрдую уверенность?

Стоп…

До похищения и фабрики – знал ты, что Нади не может быть в Берлине?

Он осторожно попробовал перебрать свои тогдашние мысли и воспоминания…

По косточкам, по сочленениям, по узлам…

Нет, не было у него тогда такой уверенности…

Тогда что изменилось?

Одиночество и голод обострили мышление?

Может быть…

Только, похоже, не до конца…

Потому что помнить, что ты что-то знаешь – хорошо, но ещё лучше и важней эту банку консервную вскрыть и извлечь содержимое на свет Божий…

Только никак…

Он попробовал так, попробовал этак – результат ноль…

Что же делать?

Он сидел с тоской смотрел вдоль бульвара. Тошно, когда по собственной глупости, старости, забывчивости ты не можешь вспомнить какой-то ерунды, чего-то, от чего зависит твоя жизнь…

Потом повернул голову…

И внезапно увидел перед собой девочку…

Ту самую, которой не нравилось, что она урмёт…

Мама стояла поодаль, явно не зная, что делать…

А девочка протянула ему сложенный несколько раз листок бумаги, на котором виднелись большие буквы «ПИСМО»…

И убежала, смешно подкидывая ноги…

Мать тотчас прихватила её за руку и повела подальше от этого странного человека…

А странный человек развернул послание и прочёл надпись тем же детским почерком «СПОСИБО ДЕД МАРОЗ».

Что-то щёлкнуло в его голове…

Он посмотрел остановившимся взглядом вслед девочке…

Потом перевёл взгляд на бумажку в руках…

«Письмо… – сказал он сам себе. – Письмо…»

Она привезла письмо…

Надин привезла письмо от Нади…

И ты вспоминал об этом там, на фабрике…

Он полез во внутренний карман и лихорадочно начал вытаскивать оттуда содержимое…

Что-то сыпалось на асфальт, но Прохоров такой ерунды не замечал…

Письмо Нади должно быть с ним, он его все время носил с собой с самого момента получения, ещё там, в той жизни…

И даже Леший с Горохом его не тронули…

Хотя не перечитывал уже давно…

Где оно?

Ну…

Ага, вот… А очки? Всегда пропадают, когда не нужно… Вот они…

Слава дрожащими руками открыл уже слегка потертый конверт (плевать, что потёрся, это был сегодняшний, купленный в американском канцелярском магазине), осторожно развернул страницы…

И нашел, наконец, в самом низу последнего листа то, что искал —

«Очень тебя люблю. Твоя Надежда. Прага январь 1914».

73

Забот у него, по зрелом размышлении, оказалось не так уж и много…

Слава решил ехать завтра, потому что сегодня никак получиться не могло: даже просто купить билет без «переводчика» вряд ли удастся, да и все остальные концы подобрать – нужно какое-то время.

Но и послезавтра нельзя, потому что послезавтра начинался новый месяц, и «Прага январь 1914» могло означать ведь не только тридцать первое января…

Что мешало Надежде приехать в столицу Чехии на Рождество, написать письмо в последний день тринадцатого года, дописать дату в первый день четырнадцатого и сразу уехать?

Так что в Прагу надо было просто лететь, не то что торопиться…

И почему в жизни всегда так: нужно одновременно спешить и всё делать медленно? Ну, хорошо, не всегда, но очень часто…

А где он будет искать её в Праге?

В городе с населением в несколько сот тысяч человек, ну, так ему казалось, по крайней мере, миллион вряд ли уже есть, скорей половина или четверть… Всё равно, выйти на площадь привокзальную и спросить у первого встречного «Не знаете, где тут живут Мандельштамы?» – не получится…

Тут он решил всё сделать просто – при завтрашнем посещении агентства и получении (почти на сто процентов вероятности) информации о том, что ничего пока не найдено, изменить заказ. Он попросит, чтобы в Праге ему нашли к утру первого числа всех евреев по фамилии Мандельштам. Даже если их десять семей (что вряд ли – фамилия не самая частая, не Коган же и не Рабинович), – десять семей можно обойти за пару дней…

А если Надя приедет и уедет именно за эти два-три дня?

Значит, не судьба ему…

Как она тогда написала – пусть Бог решит…

Да и откуда он взял, что Надины родственники, тем более, не прямые, в Праге носят ту же фамилию, что и она?

А ниоткуда, только это последняя надежда. Если он прав – то она есть, а если ошибается – то никаких шансов, кроме случайной встречи у них нет. Потому что ну, не половина, но пятая часть Праги в это время – евреи, а обойти даже пятьдесят тысяч человек, ну хорошо, пусть в каждой семье по пять человек и обойти нужно только десять тысяч – всё равно никакому агентству это не под силу. Даже всем полицейским города такое вряд ли удастся, поэтому ловить придется на тот шанс, который есть, другого не будет…

Слава почему-то так чувствовал – сейчас или никогда…

Он вернулся в гостиницу, заказал обед в номер, попросил разыскать и вызвать ему назавтра Митю.

Поднялся к себе, просмотрел немногочисленный скарб, пересчитал деньги.

С этим всё было более-менее – оставалось больше тысячи марок, а до телеграммы Володе и почти стопроцентного получения транша – всего пару дней. Поэтому Прохоров решил взять себе купе первого класса.

Не в том дело, что он любил комфорт – кто его не любит. Но вот что понимали (и что могли) тогда в поезде под словом комфорт, он не имел ни малейшего представления. И если в русских церквях отопление стали применять только в двадцатом веке, что мешает в заграничных поездах отопление тоже пока не применять?

Нет, потерпеть можно многое, особенно понимая, куда и зачем ты едешь…

Да и путь тут должен быть недолгим, по Славиным прикидкам не больше пятисот километров, скорее меньше, значит, от силы семь часов в поезде…

Но замёрзнуть, отсидеть на дощатых скамейках ноги до того, что они не смогут идти, оголодать так, что перестанешь соображать – это пожалуйста, легко и сколько угодно…

Слава взял лист бумаги, ручку со стола и начал составлять список дел и вопросов на завтра.

И первым пунктом – спросить, как питаться и чем укрываться в дороге.

Но сразу понял, что не с той стороны приступил. Потому что день должен начаться с билетной кассы или вокзала, от этого – когда отправляемся – все пляски потом. Даже в детективное агентство можно нанести визит после – всё равно ничего не скажут, потому как ничего не нашли. Не могут же они по всей Европе искать, то есть могут, конечно, но таких указаний не было. Вряд ли Надя оставила им весточку – я, дескать, в Европе, ищите меня там. А он сам об этом, когда заказ делал, не думал…

Так что сначала, первым делом, билеты…

А насчет еды и тепла – подраздел этого первого пункта.

Вторым – как раз в агентство и не забыть договориться там, чтобы они нашли всех пражских Мандельштамов.

Третьим, спросить там же – не могут ли они ему найти переводчика в Праге.

А если у них нет филиала в Чехии?

Фигня, агентство крупное, Прага – город значительный, с кем-нибудь да сотрудничают…

Что еще?

Уточнить, есть ли нужные мне филиалы банков в Праге?

Чушь собачья – Володя может перечислить деньги в любой банк, какая ему разница, просто нужно поменять адрес, когда буду давать телеграмму.

Что ещё?

Правильно было бы сходить на могилку к Песе, попрощаться, очень много эта старуха для него сделала.

И если бы он знал, где её похоронили – непременно бы сходил. Потому что вряд ли кто-нибудь из тех, с кем встречаться не хочется и не нужно, там целый день пасётся – столько времени уже прошло.

Но как узнать это?

Обратиться к тем, с кем встречаться не хочется и не нужно?

«Раньше надо было думать, – корил он себя, – обратился бы в агентство, всё бы они выяснили… Правда, никто не знал, что нужно спешить, идея с поездкой в Прагу ведь совсем свежая…»

Значит, визит на кладбище – на потом, на следующее посещение Берлина, может быть, с Надей…

Что еще?

Придумать, как наградить Митю, Фрица, Иоганна, Готлиба и, конечно, Ванятку…

Тут он терялся в догадках, что делать…

Проще всего, конечно, было дать денег…

Но сколько?

Мите и Ивану по сто марок, а этим троим – по пять?

По десять?

И это он так ценит свою жизнь?

Двести тридцать марок за всё?

Но и больше он дать не мог, разве что чуть-чуть…

А какая разница – по сто или по сто пятьдесят?

Ну, во втором случае вся жизнь триста тридцать – кто больше?

И получается, что это – подарки – самый сложный вопрос…

С тем и заснул беспокойным сном…

74

С билетами всё оказалось и проще, и сложней…

Поскольку хлопот было всё-таки достаточно, то ясно было, что поезд должен быть вечерним.

Но вечерним, да чтобы через Прагу (как понял Прохоров, столица Чехии в список модных туристических мест в это время ещё не входила) оказался только скорый «Берлин-Киев», то есть поезд был российским…

Слава обрадовался, хотя и заметил несколько недоуменный взгляд станционного служителя, который, похоже, этой радости не разделял. Но для нашего героя радости посторонних людей в этой ситуации были достаточно безразличны, потому что родной язык сразу давал ему немалые преимущества перед любой другой поездкой.

Если честно, Прохоров этого переезда немного побаивался…

К хождению по улицам Берлина Слава уже привык и, как надеялся, почти не выделялся на фоне остальных прохожих…

К посещению кафе, банка, магазина – тоже…

Проживание в гостиницах стало, можно сказать, его профессией…

Но вот поездка по железной дороге…

Это новое и совершенно неизведанное состояние…

Там ведь могут быть десятки или сотни мелочей, которые для людей этого времени привычны, а для него – неизвестны, чужды или даже пугающи…

Где они умываются?

Входит ли в это умывание чистка зубов или её на время переезда оставляют?

Заказывают ли чай?

А кофе?

Берут в дорогу еду или что-то покупают прямо в поезде?

Нормально выглядит пассажир с небольшим саквояжем?

Или у солидного человека таким маленьким багаж быть не может?

Что предъявлять при таможенном досмотре?

Если его попросят снять сюртук – это в порядке вещей или оскорбление?

И таких вопросов Слава мог задать ещё не одну сотню… Но пока оставил их при себе, а вознамерился купить билет.

Однако тут на него воззрились в изумлении уже два человека – станционный служащий и Митя.

Наш герой собирался, как мы помним, купить первый класс, но смог только узнать цену за билет – денег по его возможностям оказалось не так много – всего двадцать марок. Однако на вопрос о предварительной продаже увидел только недоуменные взгляды.

Прохоров понял, что спорол чушь, и только уточнил время завтрашнего поезда.

Оказалось, отходил он в девять вечера и прибывал в Прагу в семь утра.

– Чего вы лыбились-то? – спросил наш герой у Мити, когда они вышли из здания вокзала.

– Так билеты же прям перед поездом берут… – никак не мог понять его Митя.

– И почему так лучше?

– А как надо? Заранее что ли?

Но Прохоров решил не объяснять «переводчику» систему предварительной продажи билетов и перешёл к другой теме.

– Как Ванятка?

– Ванятка-то? – переспросил Митя и почему-то задумался.

– Ну да…

– Жениться собрался… – «переводчик» грустно вздохнул. – Нашёл себе немку, тощую такую, и как она рожать будет?

Но видно было, что расстройство его – не по поводу ширины бёдер немки, а по поводу будущего отсутствия в его компании старого друга.

«Ванятке – деньги… – решил Прохоров. – А также Готлибу, Фрицу и Иоганну… По десять марок… А вот что – Мите?»

Между тем они прибыли в агентство.

Такси – Готлиб, конечно, – был с благодарностью и солидными чаевыми отпущен за ненадобностью (отель-то рядом, в двух кварталах всего), а они поднялись на второй этаж.

Как и ожидалось, ничего нового о Надежде тут сообщить не могли.

– В Москве её, скорей всего, нет, и никто не знает, где искать… – докладывал лупоглазый детектив. – А потом нашей деятельностью начала интересоваться местная полиция, вы не знаете, почему?

Последний вопрос Слава пропустил мимо ушей, спросил, сколько должен сверх выданного ранее аванса, расплатился, сделал новый заказ.

– Прага? – переспросил лупоглазый.

– У вас там есть филиал?

– Нет, но мы сотрудничаем с одним местным заведением… – детектив записал, всё, что нужно, хотя смотреть продолжал настороженно. – Что-нибудь ещё?

– А не могли бы вы попросить их найти мне там переводчика? – спросил Прохоров. – Вот, как Митю здесь…

– Это не наша функция… – надулся лупоглазый.

– Понимаю… – парировал Слава. – Но она вам вполне доступна, да и не бесплатно прошу…

– Вы знаете ваш поезд?

– Конечно… – Прохоров продиктовал всё, что требовалось.

– Если получится, – лупоглазый смотрел в пол, видимо, его всё-таки унижала такая просьба, но кто же отказывается от денег? – Вас будут ждать на вокзале… Если нет – вот адрес наших партнеров…

Ну вот, теперь оставалось последнее дело – решить всё с подарками…

Но тут помог сам Митя…

Когда они уже подходили к отелю, «переводчик» вдруг придержал Славу за локоть:

– Барин, вы же уезжаете…

– Ну… – не понял Прохоров.

Тогда Митя скосил глаза на кондитерскую, в которой они в первый день знакомства пили кофе и выразительно вздохнул.

– Понял… – усмехнулся Слава.

«Переводчик» в этот раз нагулял аж на четыре марки. Если учесть, что кофе стоил пятьдесят, а пирожное в среднем двадцать пфеннигов, то у нашего героя возникли некоторые опасения за то, сможет ли организм Мити и дальше успешно исполнять все свои функции.

Однако этот визит и принёс решение мучившего Славу вопроса. Он подозвал хозяина кафе, протянул ему сто марок и с помощью «переводчика» объяснил, что открывает для Мити кредитную линию.

– Что это? – испугался тот.

– Сейчас объясню… – ответил Прохоров, – Ты, давай, переводи…

В общем, договорились с хозяином, что «переводчик» сможет вкушать здесь свои любимые блюда, пока не проест все деньги. Единственным условием Слава поставил – разовая сумма не должна превышать трёх с половиной марок.

– Тогда без кофе… – согласился Митя.

Короче, на том они и расстались, довольный «переводчик» отправился восвояси, Слава передал ему сто марок для Ванятки, оставил у Фрица по десять марок ему и Иоганну, а Готлибу сам отдал его приз, когда они в полдевятого прибыли на вокзал.

75

Некоторое время, стоя на перроне, Прохоров в недоумении разглядывал свой вагон.

Нашёл он его легко, и не потому, что помнил блоковское «Молчали жёлтые и синие; В зелёных плакали и пели…», какие именно, жёлтые или синие, были первого класса – память не сохранила.

Но вчера ему сказали (Митя) что вагон его должен быть синим и только один такой на весь состав.

И Слава, постигая новую для него премудрость, запомнил на всю жизнь, что каждый пассажир идёт просто в вагон своего класса (того, которым хочет ехать, а если точнее, за который согласен заплатить), а уже в самом вагоне проводник продаёт билет и сам же даёт места.

И чем выше класс – тем меньше вагонов в поезде…

Кажется, с цветом и классом разобрались, можно рассказывать дальше.

Так вот, наш герой стоял возле этого одинокого синего вагона, раскрывши рот, потому что у него (не героя, конечно, а вагона) было… девять дверей. Даже не девять, одиннадцать, но вот две по краям – норма, а зачем ещё столько?

Получалось, что в каждое купе вела своя, особая дверь с улицы. А для чего такая бессмысленная роскошь?

Ведь стена всегда дешевле такого же пространства, только заполненного чем-то подвижным – окном или дверью…

Да и холодней в таком купе должно быть…

– Ваше превосходительство, – услышал он голос рядом с собой, – вы нашим поездом-то едете?

Перед Славой стоял проводник, во всяком случае, некто в форме, а при условии, что он по-хозяйски показал на синий вагон, кем ещё мог быть этот хитроватый невысокого роста мужичок?

Прохоров кивнул, и немедленно получил билет, который и был заполнен прямо на перроне, для чего проводник подсвечивал себе фонариком.

Закончив, тот проворковал:

– Милости просим, Ваше превосходительство…

Кем его назначил или определил проводник, Слава не очень понимал, потому что не помнил, но похоже было, что по табели о рангах «превосходительство» – это обращение к довольно высокому чину, вроде статского советника, то есть по военной службе – полковника.

И ему, как старшему сержанту запаса, такое повышение в звании показалось смешным и веселым.

Что-то на манер новогоднего карнавала…

Несмотря на обилие дверей, прошли они к крайним, минуя все те, что были на боковой панели вагона.

– Тебя как зовут-то? – спроси Слава у проводника, поднимаясь по небольшой лесенке в тамбур.

– Василий… – солидным голосом ответил хитрован.

– А скажи мне, Василий, – не удержался наш герой, – показалось мне или нет, что в нашем вагоне все купе имеют свои двери на улицу?

– Чего уж, конечно, имеют…

– А что это за диво такое? – не отставал Прохоров. – Никогда такого не видел и не слыхал даже… Зачем такая странная конструкция?

Он понимал, что несколько «гуляет», что, может, не стоит так много вопросов задавать, но настроение такое было – почти эйфория, всё получалось…

– Ничего в ней странного нет, – почти обижено ответил Василий, – в этой вашей костр… кострукции… А как пассажиров много, смотри, как быстрей им так выходить-то, чем всем в тамбуре толпиться…

– И то правда… – вынужден был согласиться наш герой, – А всё равно – странно и невиданно…

– Вот ваше купе, – между тем сказал Василий, открывая одну из дверей. – Багажа нет больше?

– Нет…

Слава неспешно осматривал свое временное жилище, а проводник продолжал журчать:

– А странно вам, потому что такие вагоны, английские, уже не пользуются, списали почти все… А раньше таких много было, у нас в России нет, а здесь полно…

– И как ей пользоваться? – зачем-то спросил наш герой, – этой дверью…

– А вот этот столик в сторону, – Василий отодвинул столик, – этот рычаг нажать, – он собрался нажать на рычаг, но был вовремя остановлен Славой.

– Холодно же будет…

– И мне топить по новой… – согласился проводник и убрал руку, – Чай будете?

– Да не откажусь…

– А то я смотрю, вы без чайника… – проводник укоризненно покачал головой, – Праздник, а вы даже чайку с собой не прихватили…

«Во как… – озадаченно подумал Прохоров, – чайник надо было с собой везти, оказывается…»

Проводник убежал, видимо, за чаем…

Засвистел паровоз, или кондуктор, паровоз вроде был с другой стороны, дёрнулись вагоны – тронулись, в общем…

Через минут пятнадцать пришёл Василий, принёс чайник, два стакана, отдельно – бутылку водки и закуски – сала и огурцов.

«Странно, подумал Слава, – никогда мне в голову не приходило, что в это время проводники в вагонах распивают со статскими советниками… Очевидно, многого я ещё не знаю об этом мире…»

Однако от выпивки отказался категорически…

На что проводник обиженно сказал:

– Я ведь не навязываюсь, упаси Бог, да никогда, мы это всё понимаем…

«Всё-таки не распивают…»

– Да только вижу, – продолжал оправдываться Василий, – вы один, а нонче праздник, вдруг вы захотите сами-то отметить…

– Потому и стакана два? – насмешливо спросил Слава.

Он не хотел заедать мужичка, просто настроение было отличным, он так подтрунивал над несчастным…

– А как же, – у Василия всегда и на всё готов был ответ, – один для чая, один для водки…

Пришлось дать ему марку, чтобы не сердился.

И сразу все обиды улеглись.

– Наш ведь поезд, – он принялся стелить постель, а без болтовни, видно не мог, – он ведь новый…

– Новый? – не понял Слава. – Ты же говорил – вагон старый…

– Вагон-то старый, а маршрут новый… Раньше через Брест ездили, а теперь вот прямой пробуют, только пока маршрут-то не докажет, что по нему много ездят, кто ж сюда деньги вкладывать будет? Вот и цепляют к паровозу, что подешевле стоит, что найдут…

И удалился, наконец, оставив водку и стаканы…

76

Прохоров разложил свои вещи, поставил тросточку в угол у столика, поплескал себе в лицо воды из умывальника, никак не мог решить – отмечать ему Новый год или как было последние пару лет, когда он ушёл от Варвары – просто спать завалиться…

Никакого особого праздника в этой дате он не чувствовал, никакой особенной радости не испытывал, всеобщего энтузиазма и желания нажраться во всех смыслах этого слова – не разделял.

Ну, ещё один год прошёл и что?

Но этот сегодняшний рубеж был особенный, не сильно похожий на предыдущие. Как они встречали подобные праздники с Маринкиной матерью, он уже почти не помнил, наверное, как все, иначе бы осталось в памяти что-то, что отличало. А вот последние годы с Варварой Прохоров помнил очень хорошо.

Каждую осень она приходила к нему с дежурным вопросом – где и с кем он хочет встречать Новый год.

Каждый раз он отвечал одно и то же (остатки чувств к этой женщине всё ещё жили в нем тогда): «С тобой, дома…»

Думаю, что догадливый читатель уже понял, как потом проходили эти праздничные ночи…

Правильно, всегда за границей, всегда в ресторане, всегда посреди чужих людей…

Как же он ненавидел тогда и эти праздники, и эту заграницу, и этих…

Хотел написать «этих людей», но потом понял, что не прав, не было ненависти к ним, было вычерпывание последних капель человеческих чувств к жене, но это ведь не «люди», это – иное…

А в этот раз ждал он от жизни совсем другого.

Шанс найти Надежду у него был, правда, не очень большой, но был. А это означало совсем другое бытие, то, которого он раньше не знал и за свои шестьдесят даже не видел ни разу, не то, что не пробовал…

В дверь постучали, и на пороге показался Василий:

– Ваше превосходительство, – смущённо сказал он, – так вы что, праздник праздновать не будете?

– А в чём дело? – не понял наш герой, раздосадованный несколько тем, что прервали его такие приятные размышления.

– Так вы один в вагоне-то…

– И?

– Если я вам не нужен, – ещё более смущаясь, спросил Василий, – можно я во второй класс пойду, там наши, все, кто посвободней, собираются отметить… Вот сейчас Дрезден проедем, так пойду?

Он заискивающе смотрел в глаза Прохорову.

– Свет расскажи, как выключить… – сказал тот, что явно означало: «Проваливай». – И как включить потом, если что…

– Так это просто… – захлопотал Василий. – Вагон у нас старый, так что электричества нет. Вот тут у фонаря заслонку повернёте, он и погаснет… А если нужно зажечь – вот спички, вот сюда зажигать, а здесь – поворачивать, чтоб горело ровно… Так я пойду?

– Иди…

А Слава опять погрузился в воспоминания…

В приятные воспоминания…

Встреча с Надеждой давала надежду на иную жизнь…

Как она тогда смотрела, как легко приняла его условия о дате отъезда, как поняла его игру там, у Фаберже, как мужественно переживала, оставаясь до конца женственной, все невзгоды…

Вот такой и должна быть женщина, жена…

За окном вспыхнул свет, они прибыли на какую-то большую станцию, скорей всего – Дрезден, о котором упоминал Василий. Прохоров глянул в окно, мимо вагона пробежал какой-то железнодорожник, прошли две дамы, за которыми носильщик катил тележку с багажом, проковылял человек в каком-то немыслимом балахоне, напоминавшем не то крестьянский армяк, не то шубу Деда Мороза…

Опять тронулись…

Слава собрался перебрать в памяти события уходящего года, понять, с чем прощается, что ждёт, когда в дверь снова постучали:

– Так я пошёл, Ваше превосходительство? – спросил Василий с порога, не входя в купе.

Да чтоб тебя…

– Иди уже, ведь отпустил…

Проводник исчез, а с ним почему-то и новогодний настрой.

Как ни пыжился дальше наш герой, как ни пытался настроить свои мысли на элегический лад, как ни старался развязать мешок своей памяти, чтобы, доставая оттуда события, разложить их на аккуратнее кучки – ничего не получалось…

Тогда он плюнул, махнул рукой, перестал обращать внимание, а просто присел к окну и стал смотреть на мелькавшие в темноте дома и деревья. В детстве он очень любил, когда ехали в поезде, вот так смотреть. Бессмысленно, казалось бы, но почему-то так маняще…

Особенно увлекательно было увидеть какую-нибудь картинку, то, что в живописи называют «жанр», а не «пейзаж», придумать к ней продолжение или представить, что было до того, как она появилась перед глазами.

Потом с возрастом, эта тяга прошла, чужая жизнь стала меньше (да почти совсем не) интересовать Прохорова, смотрение через окно стало просто способом провести время, отмечая километровые столбы. Но вот сейчас почему-то вспомнилась старая привычка.

Он не знал, сколько прошло времени в таких размышлениях, но вдруг подумал, что немало и праздник, похоже, уже на носу…

Понять, который теперь час, было неясно как. Идти за Василием в другой вагон – глупо, своих часов – нет в природе…

«Как же неудобно без телефона, в котором, оказывается столько полезных и незаменимых функций…»

Опять проскочили на полном ходу какую-то станцию, но он не успел посмотреть на часы, да и были ли они – неизвестно…

«Да ладно, – сказал сам себе наш герой, – какая разница, во сколько Новый Год, когда ты даже не можешь точно сказать, какой провожаешь. Точно знаешь только – какой идет навстречу, а вот какой для тебя прошлый – две тысячи или девятьсот тринадцатый – точно сказать, как ни старайся, не получится… В общем, с праздником тебя, Вячеслав Степанович, здоровья, денег и, главное, – найти Надежду…»

Он разделся, улёгся в прохладную постель, ещё раз пожелал себе всего самого, самого, повернулся на правый бок…

И заснул…

А проснулся оттого, что почудилось ему – рядом кто-то есть…

Он открыл глаза, всмотрелся…

Посреди купе стоял Дед Мороз…

77

– Вот приснится же… – пробурчал он сам себе и повернулся на другой бок досыпать…

Но был остановлен в этом благом намерении сильным тычком в бок.

И такой знакомый голос произнёс:

– Вставай, сука…

Тряся головой, чтобы проснуться окончательно, Прохоров сел на своей постели и открыл глаза пошире.

Сквозь новогодний сон проступала реальность…

То, что он принял за посох Деда Мороза, оказалось трубой, подпирающей багажную полку, белая борода – просто бликом случайного света, рука, держащая мешок с подарками – рукой на перевязи, шуба – непонятной одеждой, скорее женской, чем мужской, а содержимое шубы – Лешим.

– Что надо? – грубо спросил наш герой.

Не то, чтобы он был так крут, что ничего не боялся, примитивно не проснулся ещё и голос спросонок так лихо звучал.

– Тебя, голубчик… – отозвался бандит, усаживаясь в непосредственной близости от Славы.

Наш герой инстинктивно отодвинулся подальше, от Лешего шёл совсем не новогодний дух.

– Что, не нравится? – нехорошо ощерился тот. – Мне тоже не нравится, да выбора нет – не ходить же по улице в одной рубашке… Где тут у тебя свет включить?

Слава, ожидая продолжения, встал, как учил его Василий, зажёг свет, сел только уже не на постель, а на диван напротив…

Чего от него нужно было бандиту, он пока представить себе не мог, но ничего хорошего от этой встречи не ждал.

«С Новым годом тебя, Славик, с новым счастьем…»

Однако долго ждать объяснений не пришлось.

– Сдай, чтоб мне не возиться, – мирно предложил Леший, – деньги, документы, одежду…

– А меня, соответственно за борт?

– А куда же ещё?

Бандит похудел, щеки впали, шуба на нем была явно женская, снятая с какой-то крестьянки или бомжихи, если таковые существовали в это время. Безжизненная рука его, перебитая десять дней назад камнем Ванятки, так и висела на перевязи, а глаза горели нехорошим огнем.

– Что, не получается самому устроиться? – с сарказмом спросил Прохоров. – Надо на чьём-то горбу в рай въехать?

Не могу сказать, что ему было не страшно, скорей от ужаса сводило скулы, но именно этот страх и заставлял Славу хамить бандиту – когда тащишь на себе шестьдесят лет слабостей, глупостей, мелких предательств и позорных поражений, хочется в последние пять минут побыть человеком.

Тем более что было совершенно ясно – ни о какой пощаде или снисхождении речь не пойдет.

– Хорошо держишься, – сказал Леший, – молодец… Уже который раз повторяю… Только не утомляй меня, надо всё делать параллельно: сдавать имущество и хорохориться…

– А как ты будешь, – Прохоров остался сидеть, как сидел, – предъявлять мои документы и вообще выдавать себя за меня? Проводник этого вагона хорошо запомнил мои лицо и голос, тебе будет трудно его провести…

– Начитался детективов? – почти ласково спросил Леший. – Есть ещё фильм такой старый, «Два билета на дневной сеанс», помнишь? Там один из деловых решил зарезать главного героя-мента, а тот, Збруев его играл, спрашивает: «А куда ты денешь мой труп?» И тот вдруг перестаёт злиться, потому что понимает всю безысходность своего положения… Оттуда реплика?

– Фильм такой помню… – телеграфно, чтобы не стучали зубы, ответил Слава, – Реплика не оттуда… Действительно интересуюсь…

– Отвечаю по вопросам… – подхватил его интонацию Леший. – Я просто сойду на первой же станции. Там меня никто не знает. А чтобы проводник меня не хватился, оставлю ему записку: «Надоело ехать, пока…» Он, конечно, удивится, но после бухалова, ему даже лучше будет, что тебя-меня нет…

– Логично…

– Ну, теперь давай, приступай… – скомандовал бандит. – Тебе что велели делать? Думаешь, новогодняя ночь и Дед Мороз тебе подарок принесет в виде ещё пяти лет жизни? Не дождешься, нынче даже сказочные персонажи считать умеют, а ты мне не выгоден живой… Так что шансов у тебя нет…

Говорилось всё это уверенным тоном, но наш герой вдруг понял, что шанс у него как раз есть.

То ли от общего истощения организма, то ли из-за перебитой руки, то ли Леший не ожидал встретить вообще никакого сопротивления и был несколько озадачен, только то, что он позволил Славе сидеть, разговаривать и не выполнять его приказы, свидетельствовало о многом.

– А зачем тебе именно я? – придумал новую тему Прохоров. – Почему ты не мог всё это проделать с любым другим буржуем?

– Ну, тут же одним выстрелом убить двух зайцев получается… – вальяжно откинувшись на Славиной постели, ответил Леший. – Я же не могу допустить, чтобы на свете жил и благодетельствовал человек, дважды у меня выигравший… А тут иду по вокзалу, смотрю, рожа знакомая из окна торчит.

– А я дважды? – изумился наш герой, отметив, что подцепил этого, как дурную болезнь, ещё в Дрездене.

– К тому же я с тобой поговорить хотел… – продолжал бандит. – Ты не надейся, – он словно уловил мысли Прохорова, – что я тебя пока не гоняю, даю поболтать, просто не тороплюсь никуда…

– И о чём же ты хотел говорить?

Славе не хотелось думать, что вся его свобода и отчаянное сопротивление – всего лишь прихоть Лешего.

– А вот об этом самом… – тот кивнул на стол, словно именно на нем располагалось нечто, что и будет служить темой разговора. – Водки плесни мне, да и себе налей – Новый Год всё же…

Будет наливание водки жестом, показывающим, что бандит его сломал? Или просто данью гостеприимства?

Прохоров протянул руку, взял бутылку, плеснул в один из стаканов. Потом глянул на своего визави и долил до краев.

– А себе?

– Я не пью… – он покачал головой, – здоровье не позволяет…

– Здоровье? – хохотнул Леший. – Скоро оно тебе всё позволит… Кстати, не надейся меня напоить… Я спиртное держу легко и много, только злей становлюсь… Твое здоровье… – сказал потом, похоже, сообразил, что спорол что-то не то, покачал головой и исправился. – Мое здоровье, так вернее будет…

Он выпил, крякнул, «закусил рукавом».

– Так почему, как считаешь, ты меня уже дважды сделал?

78

Ах, вот оно что…

Бандита потянуло на философствование…

– Ты смотри, – разглагольствовал Леший, – я моложе тебя? Моложе… Сильней? Сильней… К драке и к бою более приспособлен? Гораздо… С физикой всё, дальше по морально-интеллектуальным качествам. Кто умнее? Не знаю, но я тоже не только букварь читал… Аналитические способности? Ты, конечно, не фраер, но и я не обделен… Духа боевого у меня больше, чем у тебя… Злости – хватает… Подлости – на порядок больше… Считать вперёд – умею… Так в чём же дело? Почему ты, тля такая, дважды у меня выиграл?

– Никак в толк не возьму, – Прохоров вдруг совершенно успокоился, – что ты имеешь в виду, когда говоришь «два раза»?

И подвинулся по дивану к окошку…

– Ты в том, старом Берлине, от меня ушёл… – охотно пояснил Леший. – Это раз… А второй уже тут, на фабрике… Уже дважды должен был быть труп, а вот гуляешь, в тепле, в светле, едешь куда-то первым классом, а я вот с перебитой рукой, в дерьмовом прикиде, голодный, едва смылся из участка и теперь бегаю от ментов. Как получается?

– Тебе действительно интересно, – полюбопытствовал Слава и опять придвинулся к окну. – Или просто кривляешься?

А про себя подумал:

«Куда это меня несёт? В окно выглянуть? Помощи попросить?»

– Реально интересно…

Леший видно, согрелся, потому что скинул свой наряд, остался в исподней рубашке, из-под которой виднелся нательный крестик. Татуировок никаких видно не было, хотя наш герой точно знал (откуда, не понимал сам), что пара ходок у его визави за плечами была.

– Попробую ответить… – Прохоров задумался, ему самому стало интересно понять. – Как кажется, тут есть два момента. Во-первых, ты – злой и, значит, в чём-то важном ущербный…

– Стоп… остановил его Леший. – Во-первых, почему злой – всегда ущербный? А во-вторых, ты что сам-то – мать Тереза?

– Начну с конца… – кивнул Слава и опять подвинулся к окну. – Нет, не мать Тереза, и даже не очень добрый человек. Своих грехов и недостатков навалом. Но тут не надо меряться, кто выше на стенку писает, потому что главное – вектор. Это даже не моральное качество – злость или доброта, хотя, в принципе, и с моральной точки зрения можно его оценивать…

– Не понял… – бандит налил себе еще водки, – Растолкуй-ка ещё раз, как это добро и зло – не моральные качества?

– Ты передёргиваешь, – начал объяснять Прохоров, – я не говорил о добре и зле, я говорил о доброте и злости.

– В чём разница?

– Первые – это довольно отвлеченные философские понятия, вторые это наши представления о том, как устроен человек и его жизнь…

– Болтовня… – Леший с удовольствием выпил и закусил. – В чём практически разница… Что мне это даёт?

– Слушай, давай мы философию в сторону, поговорим о жизни…

Славе было самому интересно понять и не менее интересно сформулировать так, чтобы понял этот человек, который сидел напротив.

Пока не получалось…

Кроме того, он вдруг обнаружил, что часть его самого жила какой-то отдельной жизнью, потому что он опять подвинулся к окну.

Зачем он туда переползает?

– Я это и предлагаю… – согласился между тем Леший. – Давай по-человечески, чтобы я тебя понял…

– Смотри, – наш герой никак не мог сообразить, как выразить то, о чём он хотел сказать, – вот если человек живет только для себя – он злой. А если ему нужен кто-то, кому он себя отдает, то уже нет… Я, конечно, примитивно говорю, но красиво и точно не получается…

– Говорят, Гиммлер любил собак, Гитлер – свою Еву Браун, а Ганди вообще никого не любил… – скривился Леший, – Он молодых голых теток любил, и ему их пачками на ночь подкладывали, хотя он их и не трахал, но зато почти миллиард человек облагодетельствовал… Что-то твоя теория не работает…

– Да сам вижу… – согласился Прохоров, – Но хочу сказать вот что: если человек никого не любит, если ему никто не нужен, какая-то часть души и мозга у него отмирает, он ущербным становится…

– То есть я ущербный?.. – с интересом спросил бандит.

– В каком-то смысле – да… Знаешь, есть такие люди – психопаты называются, им для того, чтобы с нормальными людьми общаться, приходится по книгам учить человеческую мимику, разыгрывать чувства, а не переживать. Но это значит, что у них на том месте, где у человека эмоции, – дырка и они чего-то важного лишены… Я об этом толкую…

– И это – то, чего я лишён, – с сомнением смотрел Леший, – а у тебя есть – дает тебе преимущества в драке?

– Про драку я не говорил… – отмахнулся Прохоров. – Но преимущество несомненно есть, ты же видишь мир как бы одним глазом, или бесцветным он тебе кажется и что-то важное упускаешь…

– С этим понял… – Леший опять выпил и закусил. – Но ты говорил о двух моментах – давай второй…

– Второй и проще, и сложней… – Слава опять придвинулся к окну. – Понимаешь, Бог никогда не дает силе окончательно победить разум…

– Что? – у бандита глаза на лоб вылезли. – При чём тут Бог?

– Ты спрашивал мое мнение, – спокойно ответил наш герой, – я его тебе излагаю… Если ты считаешь, что Бога нет, твоё право, но, по-моему, всё обстоит именно так, как я сказал…

– Значит, – в голосе бандита звучал ядовитый сарказм, – дедушка с длинной белой бородой тщательно следит, чтобы всё было хорошо?

– Значит, ты, – в тон Лешему ответил Слава, – не доучившийся в военном училище офицер, прошедший, правда, через войну и, может быть, не одну, скорее всего, спецназовец, считаешь, что умнее всех умных людей?

– Ты меня довольно точно определил… – покачал головой Леший, – и даже более-менее понимаю как, за какие черты моего характера и поведения зацепился. Но кто эти умные люди? Ты что ли?

– Нет, себя к таковым не отношу… Но могу перечислять довольно долго, только мало чьё из этих имен тебе что-то скажет…

– Ну, например?

– Старец Силуан, архимандрит Софроний, Сергей Аверинцев, Ольга Седакова, Пауль Тиллих, Дитрих Бонхоффер…

– Хватит, хватит… – замахал руками Леший, – И все эти люди утверждают, что Бог всегда на стороне хороших и добрых и никогда не даёт победы злым и плохим? Тебе самому-то не смешно?

– И все эти люди утверждают, – сказал Прохоров и придвинулся совсем к окну, – что Бог никогда не даёт окончательной победы злу…

– И тебе не всё равно, что твои правнуки увидят окончательную победу? – развеселился бандит. – А может, правнуки правнуков?

Слава отвернулся к окну, разговаривать было бесполезно.

– Ты, кстати, богомолец, – голос Лешего стал заметно жёстче, – тросточку мне передай. Ты ведь за ней на тот конец дивана полз…

79

Но Прохоров передавать тросточку не спешил.

Он взял её, повертел в руках, поднял глаза на Лешего:

– Ты быстрей меня догадался, зачем я сюда двигался…

– Теперь дошло? Тогда сдай оружие…

– Не-а… – расхрабрился Слава, – Не хочу…

– А по-по не по? – вдруг спросил бандит.

– Значит, всё-таки не прав был Владимир Семенович… – покачал головой наш герой.

– При чём тут Высоцкий? – разозлился Леший.

– А помнишь, – не спеша начал объяснять Слава, – «Значит, нужные книжки ты в детстве читал…»? Ты вот Льва Кассиля, «Кондуит и Швамбранию» на память цитируешь, однако лучше человеком не стал… Даже просто человеком тебя назвать сложно…

– Смотри-ка, – ухмыльнулся бандит, – значит, ты знаешь, что значат эти обрывки слов?

– Угу… «А по портрету не получишь?»

– Ты первый, кто знает… – сказал Леший, кивая головой…

И вдруг молниеносным движением вырвал у нашего героя трость.

Только палец Прохорова был на нужной кнопке, и чуть довернуть изогнутую ручку он успел…

Так что досталась его визави только пустая деревянная трубка с крошечным резиновым кружочком на конце…

А стилет или кинжал, или как там правильно называлось это острое, откуда автор знает такие мелкие подробности, – остались в руке у Славы.

– Ого… – даже почему-то обрадовался Леший. – Да мы теперь вооружены, да мы теперь можем оказать серьезное сопротивление…

Прохоров напряжённо смотрел на него.

На что он, наш герой, рассчитывал?

Поняв, что Леший не просто так умеет драться, что он явно профессионально натренирован, Слава по идее должен был потерять всякую надежду на любую хоть сколько-нибудь равную борьбу.

Конечно, то, что правая рука бандита практически отсутствовала, давало нашему герою какой-то шанс, но он знал, не знал, но догадывался, что подобная ситуация должна быть учтена при тренировках в спецвойсках. И не мог Леший не проходить практику, когда нужно было драться не главной, второстепенной рукой…

И на что можно было надеяться?

Но и сидеть просто так и ждать, как тупой баран, когда тебя зарежут, Прохоров не мог.

А Леший, между тем хищно улыбаясь, отбросил то, что только что было тростью, засунул руку за спину и извлек тяжёлый и длинный нож.

А может, это был штык – откуда Славе понимать такие тонкости?

– Поиграем, малыш? – почти ласково предложил бандит.

И, не вставая с места и даже не меняя выражения лица, сделал выпад в сторону Прохорова.

Хотел он в самом деле достать, ранить нашего героя или просто для начала попугать, об этом история умалчивает…

Но вот то, что случилось дальше, мы опишем подробно.

И тут требуются некоторые пояснения…

Дело в том, что Слава в своей жизни дрался не то три, не то четыре раза (причём в основном в детстве), и все такие случаи заканчивались для него поражением. Нескладный, рано располневший, он был лёгкой добычей для тренированных и просто поджарых мускулистых ребят. Не то, что его били, в конфликтных ситуациях он обычно находил обоюдно выгодные решения. Но когда таких решений не существовало вообще и приходилось переходить с языка разума на язык силы, шансов у Прохорова не было никаких…

Вот и тут в разборке с Лешим шансов у него не было никаких…

Совершенно точно…

Но…

Но, как известно, наш герой всю жизнь торговал старыми книгами. А книги несут некую, довольно разнообразную информацию.

Не могу сказать, чтобы Слава читал те сочинения, что прошли через его руки за долгую спекулянтскую жизнь. Часть из них он просто не смог бы прочесть – те, что на иностранных языках, например. А часть, поняв слова, не смог бы понять смысл – какие-нибудь учёные исследования по логике или способам удобрения почв в средней полосе России.

Поэтому ещё в юности, когда он начал заниматься этим ремеслом, наш герой решил, что книги он покупает и продает, но читает только то, что интересно, а не всё то, что в руки попадает…

Но, когда случались такие моменты в жизни, что приходилось сидеть, кого-то или чего-то ждать, а занять себя было нечем, Слава доставал из котомки любую попавшую туда книжку, открывал и если не читал, то просматривал. Обычно к вечеру того дня, когда это происходило, он уже не помнил не только содержания прочитанного, но даже названия книги.

Однако изредка кое-какие вещи врезались в память… И хранились там, непонятно зачем…

Так почему-то помнил он имя одного из ассирийских (а может быть, вавилонских) царей – Шупилулиума.

Ещё там затесалась информация о том, как в какой-то государственной конторе времен Николая Первого при уборке нашли бесхозные шестьсот тысяч рублей, про которые никто ничего вспомнить так и не смог.

Ещё хранилась в его памяти история о том, как был открыт фосфор. Оказывается, какой-то купец в Средние века решил добыть философский камень, для чего начал… выпаривать свою мочу. И выпаривал он её до того, что в сухом остатке и получил этот металл (а фосфор вообще-то металл?)

Ни та, ни другая, ни третья информация (как и ещё сотня других) ни для жизни, ни для бизнеса Славе была не нужна и ни разу не пригодилась…

Для чего хранилась?

Бог её знает…

Но вот однажды в подобной ситуации – времени много, убить его нечем – у Прохорова в руках оказалась старинная книжка по фехтованию.

Никогда с детства, когда мы все играли в мушкетеров, Слава этим видом спорта, а в данной книге – боя, не интересовался.

И открыл её только по вышеозначенной причине…

Но поразился, где-то на второй странице прочитав простую и очевидную, казалось бы, вещь. Но как часто бывает, очевидной она стала только после того, как ты про неё узнал от кого-то, а до того в голову она тебе не приходила.

Оказывается, если твой противник вооружён не шпагой с гардой (это такая плоскость или полушарие, которая защищает кисть руки от ударов), а любым другим оружием, где этой гарды нет, самым эффективным ударом будет не в корпус или в голову, а в руку, держащую оружие…

И это запомнилось…

80

И в ответ на движение Лешего Слава почти автоматически тоже сделал выпад вперёд и полоснул по незащищённой руке.

То ли бандит не ждал такой прыти от «ботаника», то ли не читал внимательно инструкции по рукопашному бою, то ли просто стилет плюс рука у нашего героя оказались длиннее, чем штык (?) плюс рука у его противника, только Леший этот выпад пропустил…

Брызнула кровь, бандит выронил своё оружие, взвыл и, несмотря на боль, попытался достать своего противника ногой…

Только были они не в поле, не на улице, и даже не в квартире, а в тесном купе поезда.

Ни отступить, чтобы размахнуться, ни просто завести ногу, чтобы удар был достаточно сильным, ни видеть всех препятствий для движения, было невозможно, и бросок Лешего привёл только к тому, что был сдвинут столик, который, откатившись, ещё больше закрыл Прохорова от нападающего.

А Слава, каким-то невероятным усилием воли взяв себя в руки (вам часто приходилось оставаться в покое, когда в лицо брызжет кровь только что раненого вашим оружием человека?), уже приставил острие стилета к горлу бандита.

А штык его ногой отшвырнул подальше…

Тот оценил положение, понял, что проиграл (во всяком случае, пока), криво усмехнулся и опустил руки. Потом, толкнув локтем стакан с остатками водки, нижней частью ладони смахнул эту водку на свою шубу и, скорчившись от боли, прислонил к мокрому месту раны на пальцах.

И только после этого поднял глаза на Прохорова:

– И что дальше?

А откуда Слава знал, что дальше?

– Убить ты меня не убьёшь, кишка тонка… – рассуждал между тем Леший, криво улыбаясь, видимо, от боли – Сдать в полицию? Во-первых, придётся объясняться, почему я второй раз возле тебя обретаюсь. А ты этого не хочешь и боишься… А во-вторых, ты же знаешь, даже если посадят меня, я опять сбегу, найду тебя и уже без разговоров буду на мелкие кусочки резать, шинковать, на крупной тёрке тереть…

– Убить не убью… – согласился Слава. – Кишка тонка… И сдать в полицию – глупо…

– И что будешь делать?

Леший поднял левую руку, посмотрел, как неспешно течёт кровь, всё-таки удар пришёлся на внешнюю сторону пальцев, а основные сосуды находятся на внутренней, со стороны ладони.

– Ну, идеи есть? – спросил он. – А то ведь я сейчас с силами соберусь, ногой выбью этот твой нож, а потом просто растопчу тебя. Руки, конечно, не действуют, но горло и от удара ногой прекрасно ломается…

Выдержке его можно было только позавидовать…

Блефовал он или нет, но Прохорову стало страшно…

Ещё страшней, чем было…

А от этого, как ни странно, заработала голова…

– Тебе, чтобы дотянуться до моего стилета, – начал он тянуть время, обдумывая только что пришедшую в голову мысль, – нужно ногу-то из под стола достать, а это не просто. Да и я успею такое движение заметить, и с перепугу ведь и в твоё горло воткнуться могу…

– Ну, – возразил Леший, – тут ты прав, конечно, прав… Но ведь никто не сказал, что я буду сразу по твоему оружию работать… У меня ведь есть ещё такой ход, как пнуть тебя под столом под коленку, чтобы ты от боли взвыл и ножик твой поганый выронил… Ах, бля…

Надо ли говорить, что два последних предложения в речи бандита сопровождались именно теми действиями, которые он перечислял, причем проведёнными с невероятной быстротой…

А последние два слова были реакцией на удар ноги Лешего о деревянное основание дивана, потому что ноги Славиной там не оказалось.

Дело в том, что из-за того, что спина у него была не в лучшем виде (застарелый радикулит), а сам диван – очень мягким, сидел наш герой, как рекомендовал ему для таких случаев знакомый врач, слегка боком. Видно этого из-за столика не было, но ног его на правильном месте при такой позитуре не могло быть, и удар Лешего встретила и погасила деревянная рама массивного дивана.

Похоже, из четырех конечностей полностью в рабочем состоянии у него теперь осталась только одна.

Но и такой, искалеченный, бандит был страшен…

И опасен…

– Ну, ты и сволочь… – опять превозмог боль и взял себя в руки Леший. Ему показалось, что Слава просто успел убрать ноги, – Что скажешь – интеллект и доброта опять тебя спасли?

– Иногда и болячки бывают полезны… – очевидно, непонятно для Лешего ответил наш герой.

– Что дальше? – не унимался бандит. – Мне надоела твоя раззявность… В армии тебя бы уже давно в гальюн спустили нужники мыть…

– Жаль, что ты такая сволочь… – задумчиво ответил Слава. – Такого человека бы да в мирных целях – цены бы ему не было…

– Что задумал? – в голосе Лешего впервые зазвучали истеричные интонации. – Обратить меня в свою веру? Будем вместе теперь старушек через улицы переводить и в сочельник конверты с поздравительными открытками по почтовым ящикам раскладывать?

– Нет… – Слава покачал головой. – Но мысль одна у меня есть…

Он посмотрел на Лешего, потом на окно, опять на Лешего.

– Судить меня будешь? – обрадовался тот. – Ты прокурор, я адвокат, а судьи кто? Тебе отвод даю, как заинтересованному лицу, а ты мне соответственно… А без судьи – суд не суд…

– Да кто я такой чтобы тебя судить? – совершенно искренне отозвался Прохоров. – Хотя, конечно, надо: за Федерико, за Песю, даже за Гороха…

– А ты, Альберт Швейцер, и его тоже жалеешь?

– Какой-никакой, а человек… Потом он книжки любил старинные, а я за это много простить могу…

– Так что ты надумал, Спиноза? – отмахнулся Леший, – А то у меня скоро вся кровь вытечет, и казнить будет некого…

– Знаешь, – доверительно начал Слава, но остриё кинжала так же недоверчиво располагалось у горла Лешего, – недавно, несколько месяцев назад, одна моя знакомая в сложной ситуации положилась на волю Божью.

– Это как?

– И в Новом Завете такое несколько раз случается, – не обращая внимания на реплику, – продолжил Прохоров. – Когда не люди принимают решения, а Бог…

– Что? Что это значит? – видно было, что бандит впервые за всё время разговора испугался.

– Вставай… – скомандовал Слава.

Он, наконец, решился…

81

– Теперь берись вон за ту ручку… – скомандовал он.

– Так нечем браться… – не понимая, что происходит, настороженно ответил Леший. – Руки-то вот они – не действуют…

– Для того, что потребуется сделать – достаточно… – жёстко сказал Слава. – Берись…

Бандит демонстративно неуклюже повернул раненую руку, дотронулся пальцами до рычага, оглянулся на Славу.

– Я сказал – берись…

Лицо Лешего перекосило от злости, но он, закусив губу, взялся за ручку, крови на пальцах прибавилось…

– Теперь дави на неё…

Бандит нажал, но ничего не изменилось, видно, давно не открывали…

– Дави… – заорал Прохоров.

Тогда Леший, матерясь, навалился всем телом, раздался скрип, какой-то скрежет и наружная стена, которая, как мы знаем, была дверью, чуть-чуть приоткрылась, образовав неширокую в палец толщиной щель.

Оттуда пахнуло холодом…

Он оглянулся, посмотрел на Славу:

– Пока не скажешь, – произнёс, – что задумал, хоть режь меня на куски, ничего делать не буду…

– Оденься… – Прохоров кивнул на доху, в которой Леший появился в его купе, – а то замёрзнешь…

– Какая трогательная забота… – глумливо отозвался бандит. – Перед смертью приговорённому надо согреться…

Но доху на себя накинул.

– У тебя выбор небольшой, – Слава передернул плечами, взял, внимательно поглядывая на своего «попутчика» и аккуратно перекладывая стилет из рук в руки, пальто и набросил себе на плечи. – Или я тебя здесь прирежу… И не смотри на меня так, ты мне сам выбора не оставляешь, а опыт такой у меня есть…

– У тебя?

– У меня, у меня… – Прохоров подбородком указал на стену-дверь. – Или вот твой шанс выжить…

– Ты… – ты… – задохнулся от возмущения Леший, – ты меня заставишь выпрыгнуть в таком состоянии, – он поднял над головой искалеченные руки, – из поезда, идущего на полном ходу?

– Ну, ты все понял… – жёстко сказал Слава. – Выбирай…

– Узнаю настоящего российского интеллигента… – зашипел бандит. – Когда лично ему плохо, он на любую подлость готов…

– Ну, насчет подлости ты бы помолчал… – наш герой сдержал себя, только выразительно подвигал острием стилета перед носом своего визави. – Ты же не оставлял ни малейшего шанса своим жертвам, хотя они ни в чём виноваты не были… Это не подлость? А у тебя… На тебе крови хоть залейся, однако надежду я оставляю… Открывай и прыгай…

– Все-таки судишь…

– Нет… – тут Слава был твёрдо уверен. – Судить будет Бог. Если суждено сдохнуть – туда тебе и дорога. Если выживешь, значит, Он даёт тебе ещё один шанс… А если выживешь, но останешься инвалидом – то, значит, Он так решил – дать тебе искупить что-то здесь… Открывай…

Леший, зарычав от злости и невозможности что-то изменить, повернулся, навалился на рычаг, но…

Но только сымитировал это движение, а сам опять рванулся к Прохорову, который вынужден был полоснуть ему острием по щеке.

– Никак? – зло спросил он.

– Что никак?

– Никак не уймёшься?

– Но ты-то сам, – Леший, грязным рукавом вытер кровь с лица, – ты-то сам понимаешь, что обрекаешь меня на что-то хуже смерти?

– Во-первых, ты выбрал самостоятельно, без подсказки, я тебя сюда не звал… – начал Слава. – Во-вторых, здесь не Россия, перегонов по пятьсот километров безлюдья нет, сплошь городки да деревеньки… Если не поломаешься насмерть, доберёшься куда-нибудь, тут везде люди, может, научишься проблемы решать не только ножом и пистолетом, но и человеческими словами и делами… И в-третьих, зачем же ты сам себе врёшь? Открывай и прыгай, ты мне надоел…

– В чём же это я сам себе вру? – озадаченно спросил Леший.

Он, вне всякого сомнения, тянул время, но и понять, что сказал Прохоров, ему тоже хотелось…

– Если бы ты действительно боялся прыгнуть больше смерти, – спокойно сказал Слава, – ты бы давно напал на меня, наскочил на остриё, и все твои мучения уже кончились бы…

Он чувствовал, что силы его на исходе, и моральные, и физические, но пока держался…

– Всё, больше слушать не хочу ничего… Одевай свою шубу, водку бери с собой, открывай, и вперёд…

Леший с трудом натянул доху, сунул бутылку с остатками жидкости в карман, ещё раз посмотрел на Славу:

– Но ведь руки и нога…

– Тебя учили прыгать с поезда, – уверенно сказал Прохоров, совсем не чувствуя никакой уверенности, – а это будет упражнение в более тяжёлых условиях, только и всего…

Бандит покорно кивнул, навалился на ручку, дверь даже не открылась, а со стуком распахнулась наружу, оттуда полетели редкие снежинки.

Леший едва удержался на ногах.

– Тебе эта картинка теперь всю жизнь сниться будет… – сказал он.

Перекрестился…

И прыгнул…

Слава без сил опустился на диван, даже посмотреть, как упал Леший, сил не было…

И тупо уставился в стену напротив…

Никакой радости от победы над таким страшным и опасным зверем он не испытывал…

Да и последние слова его звучали в ушах…

И Прохоров понимал, что это – правда, что так и будет…

Было холодно, но никакой возможности поймать с грохотом болтающуюся и бьющуюся о наружную стенку дверь у него не было, просто встать и то казалось невероятным.

Борьба отняла все силы, можно сказать, выпила их до конца, до донышка…

Он посмотрел на руку, держащую стилет, и увидел, что пальцы до сих пор сжимают ручку изо всех сил…

И показалось, что кровь вот-вот брызнет из-под ногтей…

Он попробовал ослабить хватку, однако ничего не получилось…

Тогда он поднял руку и сильно укусил себя за большой палец…

Рука среагировала как надо, разжалась, и стилет упал на пол с металлическим звоном…

Кровь закапала на пол…

Почему-то стало легче…

И в этот момент в дверь постучали…

82

– Ваше превосходительство, – услышал он голос Василия, – Ваше превосходительство, что там у вас?

Пока голос проводника дошёл до сознания нашего героя, пока он сообразил, что надо что-то делать, прошло несколько секунд.

Но, как оказалось, то вроде бы небольшое раздвоение его сознания, о котором уже упоминалось в какой-то предыдущей главе, наличествовало и сейчас…

И продолжало работать…

Во всяком случае, действия нашего героя, практическим неосознанные, были абсолютно целесообразны.

А первое из них – не обращая внимания на стук и голос за дверью, поднять с пола ручку-стилет, облить лезвие остатками чая, всё равно вокруг всё было уже мокрым от залетающих снаружи и тающих в купе новогодних снежинок. Затем насухо вытереть его о постельное белье…

А второе – найти там же на полу полую деревянную трубку от трости и соединить две части в одну.

А третье – не обращая внимания на всё учащающийся стук и все громче звучащий голос за дверью, поймать момент, когда раскачивающаяся дверь летела на своё привычное место и этой уже собранной тростью изо всех сил садануть по дверному окну, так чтобы осколки полетели во все стороны…

А четвертое – посмотреть на свою прокушенную руку и, опять достав стилет и закусив губу, слегка полоснуть себя по руке, потому что кровь из прокушенной раны текла слабо, а было её вокруг много…

А пятое – рабочей рукой, стараясь не запачкать, скинуть и повесить на место пальто, ещё раз облить лезвие, ещё раз его вытереть и сунуть обратно в трость, и только после этого упасть без сил на постель, и только оттуда дотянуться до дверей и отодвинуть язычок засова.

– Что? – ворвался, наконец, Василий, – Что тут случилось, Ваше превосходительство?

Он остановился, в ужасе разглядывая картину.

– Бинт дай и вату, – прохрипел Прохоров, поднимая порезанную руку, из которой лилась кровь…

Он вытащил из кармана платок и начал зажимать рану…

А Василий быстро поймал и умелым движением закрыл болтающуюся дверь, а затем, вытаращив глаза, умчался прочь…

И быстро вернулся с запрошенными предметами, но как бы быстро он ни бегал, Слава успел подумать о том, как хорошо, что в поездах в это время ещё не придумали универсальный ключ, потому что если бы он не успел проделать хоть что-то из своих, казалось бы, странных действий и проводник вошел в купе раньше – ему вообще был бы шардык.

– Что же вы наделали, Ваше превосходительство?.. – бормотал проводник, умело перевязывая рану. – Что же вы наделали?

– Почему я? – вполне искренне (ну, ему показалось, что вполне искренне) возмутился наш герой. – Я эту дверь не открывал…

– А кто? – Василий даже перевязку прервал, настолько был изумлен словами нашего героя.

– Она сама… – Слава старался быть как можно убедительней. – Я спал, проснулся от грохота… Смотрю, дверь открылась и бухает об стену. Попробовал её поймать, так тут стекло выбило, видно, задело обо что-то. Я схватился было за дверь-то, да вот руку порезал…

– Так я же вам кричал, Ваше превосходительство… – попенял ему в сердцах проводник, – Открыли бы, я сам всё и сделал бы…

Но глядел при этом недоверчиво…

– Так тут разве что услышишь, – почти капризно сказал Прохоров, – когда она бьётся… К тому же, я думал, ты в другом вагоне, да ещё не знаю, в каком… Даже непонятно, в какую сторону идти…

– Ваше превосходительство, – Василий даже бинтовать перестал, сложил руки на груди молитвенно, – не погубите…

– Что такое? – не понял Слава.

– Не сказывайте никому из начальства, что меня не было… А то ведь уволят к чертовой матери… – он чуть не плакал. – И так штрафами замучают, за стекло платить придётся, да за бельё, кровью залитое…

– Хорошо, хорошо… – Прохоров полез в карман, достал пятьдесят марок, протянул проводнику. – Этого хватит?

– За что? – тот даже отшатнулся, – За что столько денег?

Прохоров понял, что переборщил, видимо, подсознательное чувство вины сработало.

Но тут же нашёлся:

– Я ведь понимаю, не попроси я тогда показать, как это работает, ты бы ручку не дёргал и дверь бы не открылась…

– Так я её вроде не дёргал, – озадаченно сказал Василий, – только руку положил и показал, где нажимать…

Но деньги взял…

– Я её тоже не открывал… – жёстко сказал Слава.

И ведь что удивительно – не соврал.

– Давайте, Ваше превосходительство, – предложил проводник, оглядываясь по сторонам, – вещи вам помогу собрать и в другое купе переведу… Здесь вам никак нельзя оставаться…

– Это точно… – согласился наш герой, – нельзя…

Его расчёты, несмотря на то, что были они подсознательными, пока оправдывались. Понятно, что любое полицейское расследование быстро и технично разоблачало Славину ложь: и стекло было разбито изнутри, и ни одного осколка со следами крови от пореза найти было невозможно, и кровь была разной группы (если тогда в этом понимали). Но уж точно в разных углах купе её можно было обнаружить, а вот объяснить, как она туда, в разные углы, попала – нельзя…

Но в том и был смысл, казалось бы, загадочных действий Прохорова, что при раскладе, который получался из общей картины плюс его слова, никакого полицейского расследования быть не должно.

Если бы он не разбил стекло и не порезал руку – перед нами купе с открытой наружной дверью, и всё в крови.

Налицо какое-то преступление…

А так – всё имеет логическое и абсолютно некриминальное объяснение.

Просто растяпа проводник плохо запер замок двери, она открылась – далее по тексту рассказов нашего героя. Поводов проводить расследование и вызывать полицию просто нет.

Всё это он передумал, дивясь сам себе и неожиданному умению просчитывать так далеко вперёд, в сущности ничего не просчитывая, пока лежал в новом купе без сна. И стараясь не закрывать глаза, потому что Леший перед прыжком в темноту сразу возникал в сознании…

И забыться удалось только под самое утро…

И в таком спящем виде прибыл бы наш герой в красавицу Прагу…

Если бы его не разбудил за полчаса до этого по-собачьи заглядывающий в глаза, Василий…

83

И ничего в первый день в Праге у нашего героя не получилось…

Даже на вокзале он спросонку и с устатку никак не мог понять, кто этот человек, который его встречает?

И зачем он здесь?

Человек этот оказался сумрачным, длинным чехом…

В национальности данной личности у автора нет твердой уверенности, но, поскольку персонаж этот для нашего рассказа особенно большого значения не имеет, а дело в дальнейшем происходит в Праге, предлагаю считать его чехом и так с этого момента и называть…

Так вот, человек этот оказался сумрачным, длинным чехом, сильно недовольным, что его подняли так рано после новогодней ночи и ещё больше недовольным, что подняли его, как по всему выходило, зря.

Потому что Прохоров, усиленно моргая, чтобы проснуться, так и не мог понять ни одного слова из так называемого «русского языка» встречающего. Какие-то звуки, казались знакомыми, даже отдельные понятные слова мелькали, но общего смысла Слава так и не улавливал, а память, измученная переживаниями и отсутствием сна, служить отказывалась…

И не хотела открыть секрет – кто этот человек и что ему нужно.

Пришлось Василию, который козликом скакал вокруг нашего героя, всё объяснить сумрачному о ночных приключениях Славы.

Ну, не всё, только то, что сам знал, конечно…

Но всё равно получилось складно: открытая дверь, холод, грохот, порезанная рука. Чех посмотрел на Прохорова, потом на проводника, ещё раз на Прохорова, отдельно на забинтованные пальцы…

А сам герой рассказа равнодушно стоял в стороне и, казалось, спал прямо на ходу. То есть, конечно, спал просто стоя, никуда не шёл…

Чех, теперь уже молча, посмотрел вслед уходящему поезду (стоянка была всего пять минут), потом взял нашего героя под руку и повёл на привокзальную площадь, где усадил на извозчика и ночными, то есть ещё не проснувшимися улицами Праги повёз в гостиницу.

Вообще-то Прохоров любил этот город и радовался, когда узнал, что ехать за Надеждой ему придется именно в Прагу, а не в никогда ранее не виденные Будапешт или Варшаву.

Но сейчас ему было ни до чего, он не только не узнавал улиц и площадей, но и просто не воспринимал, что вот, они куда-то прибыли на поезде, а сейчас едут ещё куда-то на извозчике.

Чех сдал его с рук на руки сонному портье и ушёл…

Но потом вернулся, поднялся в номер, где Слава уже, не раздеваясь, сладко посапывал на кровати, положил на стол список пражских Мандельштамов и на этот раз ушёл уже окончательно. То ли допраздновать Новый Год, то ли доотсыпаться после праздника…

Явился он часов в одиннадцать, на расспросы свои получил ответ, что постоялец ещё не просыпался и вниз не сходил. Крякнув и почесав в затылке, чех всё же решился не ждать пробуждения клиента, а подняться наверх самостоятельно и попробовать выполнить возложенные на него хозяином агентства обязанности. Тем более что во вчерашней утренней телеграмме из Берлина слово «срочно» повторено было даже не два, а целых три раза.

Слава спал всё на том же боку и в том же костюме.

Чех опять крякнул, опять почесал в затылке и сел в мягкое кресло, решив дождаться пробуждения заказчика во что бы то ни стало.

А чтобы дело с пробуждением пошло быстрее, вытащил из кармана и закурил длинную трубку, набив её предварительно отвратительно пахнущим табачком.

Видимо, имел уже опыт в подобной деятельности…

И подействовало…

Как только дым от трубки достиг ноздрей «пациента», Слава заворочался, потом, махнул рукой перед носом, затем попытался натянуть на себя несуществующее одеяло (надо ли говорить, что утром он упал на него, а не под него, когда, не приходя в сознание, укладывался спать)…

Чех с унылой физиономией наблюдал за этими жалкими попытками, только всё чаще трубочкой попыхивал…

А Прохоров вдруг сел на кровати и, не соображая ничего, сначала затряс головой, потом начал мотать ею из стороны в сторону, затем, задрав подбородок вверх, попытался почему-то в такой странной позе, открыть глаза.

И это частично произошло…

Во всяком случае, посетителя наш герой увидел…

Некоторое время разглядывал его сквозь полуоткрытые ресницы, потом хрипло спросил:

– Ты кто?

Чех, видимо, решил, что атмосфера установилась достаточно дружественная и, достав из кармана небольшую деревяшку, тщательно загасил табачок прямо в трубке. От этого, правда, запах в комнате стал ещё гуще, так что Слава даже закашлялся, слезы потекли из глаз, он закачался и рухнул обратно на постель…

– Если это ад, – вдруг вполне отчётливо сказал он, – то каюсь, заслужил…

Но сумрачный, видимо, хорошо знал своё дело.

Он сунул трубку в карман, подошёл к окну и открыл его. Свежий воздух рванулся в комнату…

И когда он достиг носа нашего героя, он по непонятной никому, кроме, видимо, самого чеха, химической реакции, подействовал в точности так, как всем участникам данной сцены и нужно было, – Слава проснулся.

Он опять сел на постели, совершенно разумными глазами взглянул на визитёра и, абсолютно точно не помня, что уже задавал это вопрос, опять спросил:

– Ты кто?

– Я – детектив, – начал рассказывать чех, произнося это слово на английский манер, с ударением на втором слоге. – Вы, господин Задостойный, вчера заказали у наших берлинских коллег, чтобы вам нашли здесь человека говорящего по-русски, и это я и есть…

Надо честно признаться, что такой, почти литературный язык сумрачному чеху был совсем не свойственен, говорил он по-русски довольно плохо, коверкая слова, путаясь в падежах и предлогах, заменяя, где можно и нельзя, наши слова на чешские, польские и украинские.

Но точно воспроизводить его речь мы не будем по одной простой причине. Если это сделать здесь, то надо вернуться назад и внимательно воспроизвести все те аграмматизмы и неточности, которые были свойственны всем героям этой книги. Но тогда и она сама из душещипательного романа превратится в собрание анекдотов.

Поэтому, поверьте автору на слово, что чех по-русски говорил, но плохо, однако в основном его Слава понял.

И ждал продолжения.

И оно последовало:

– Кроме того, – бубнил сумрачный чех, – вы также заказали нам найти все еврейские семьи с фамилией Мандельштам, что мы также исполнили. Таковых на всю Прагу оказалось зарегистрировано ровно семь…

84

– Дайте мне пять минут… – попросил Прохоров, сразу всё вспомнив.

И где он, и зачем сюда приехал, и что сегодня ему предстоит, и даже кое-что из нынешней ночи…

Последнее, правда, тут же было выкинуто из сознания…

А чех молча кивнул, да, вот тебе пять минут, всё понимаю и жду…

А Слава прошёл в комнату, которую, совершенно интуитивно, но правильно принял за ванную, и начал быстро приводить себя в порядок.

Немного этому процессу мешала забинтованная рука, а также то, что горелка для ванны здесь была другой системы, чем в Берлине. Но наш герой здраво рассудил, что холодная вода будит даже лучше, чем горячая, а рана на руке у него такая неглубокая, что вполне выдержит и мокрый бинт.

В общем, через примерно семь минут, а не пять, как было заявлено, Прохоров, приведя себя в человекообразное состояние и даже белье поменяв, вышел к чеху и произнёс только одно слово:

– Кофе…

Тот опять кивнул, показал на пальто нашего героя, мол, бери с собой, взял со стола список и они вместе спустились вниз. Кофейни в гостинице не было, поэтому, пройдя примерно тридцать метров, они спустились по пяти ступенькам вниз, где нашли семь или восемь столиков и веселую хозяйку, которая тут же сообразила не только кофе, но и большую тарелку рогаликов с маслом и маком.

Слава между тем рассматривал протянутый чехом список.

– Это всё – семьи? – уточнил он.

? – не понял чех.

И раскурил свою трубку…

Но на этот раз, видимо, табачок был другой и даже оставлял шанс выжить пассивным курильщикам.

– Ну, это всё семьи, – переспросил наш герой, – или тут есть и одинокие евреи с такой фамилией?

– Хм, хм… – оказывается, этот сумрачный тип умел смущаться, – это не все семьи, трое – вот эти, – он потыкал пальцем в конец списка, – живут одни.

Тут Слава понял, почему смутился чех – похоже, они просто переписали всех Мандельштамов из адресной книги Праги – огромная работа для детективного агентства. С другой стороны, три последние фамилии были отделены чертой, а данные о составе проживающих вряд ли публикуются в такого рода изданиях. Впрочем, какое его дело, что они тут делали, главное результат налицо – отпали три адреса из семи…

Почему-то Прохоров помнил, хотя не знал почему (Надин что-то говорила?), что у Нади тут была большая семья, а не одинокий дядя или двоюродный дедушка.

– Какой ближний? – он посмотрел на список.

– Вы хотите объехать сегодня все адреса? – уточнил чех.

– Вот эти четыре… – Слава указал на верхние строчки.

Сумрачный задумался, прикидывая маршрут, наконец, ткнул корявым пальцем во второй адрес:

– Начнём отсюда, – потом, укоризненно взглянув на нашего героя, строго добавил, – извозчик для всех этих, – он покрутил трубкой в воздухе, но слова подходящего для такой траты денег так и не нашёл, – будет стоить очень дорого…

– Марок десять? – чех кивнул. – Это мы потянем…

Но первый адрес им удачи не принес. Тут проживала какая-то большая – человек пятнадцать детей, не считая дедушек и бабушек, семья, из которой никто не слышал ни о какой Надежде Мандельштам из России.

Старый, с короткой седой бородкой еврей посоветовал им обратиться к семейству, живущему вон в том доме, в самом начале улицы, у них точно есть родственники в Москве и даже, кажется, в Одессе…

– Они тоже – Мандельштамы? – спросил чех по просьбе Славы.

– Нет, они Розенштуцеры, – возразил старик, – но если у них есть родственники в России, они могут знать и Мандельштамов, у которых есть там же родные…

Пока добирались до следующего места, Слава вспомнил, что надо дать телеграмму Володе, но после передумал – сегодня первое, а тот стал деканом второго, так что и завтра успеется…

Но и в этом месте им также не повезло.

Тут и семья была поменьше, а дом побогаче. В нижнем этаж располагался посудный магазин, принадлежащий как раз Мандельштамам. Его хозяин на вопрос чеха что-то буркнул под нос, судя по всему нелестное для таких гостей, которые только спрашивают, но ничего не покупают.

Однако из перевода сумрачного детектива отчётливо было понятно, что и этот адрес не тот…

Подъезжая к третьему адресу, Слава вдруг впервые начал узнавать места. Он бывал раньше в Праге, это был первый иностранный город, который он посетил ещё в конце восьмидесятых и тут, на Кармелитской жил (через сто лет) его знакомый коллекционер, который собирал карты и по делам часто приезжал в Москву, где они познакомились и почти подружились. Почти, потому что виделись редко, но всегда друг другу симпатизировали.

Вот и сейчас, увидев вдалеке наверху Градчаны, Прохоров вдруг осознал, что вот-вот должна начаться Кармелитская улица.

Он выхватил из рук чеха список, прочитал название и на четвертой строке нашёл то, что искал. И почему-то этому обрадовался, хотя понятно было, что приятель-коллекционер ещё даже не родился, да и родители его тоже, скорей всего не существуют. Однако стало отчего-то радостно на душе и начало казаться, что их бессмысленные пока скитания вот-вот закончатся успешно.

Они вышли у соседнего дома, вон там подъезд, в котором не раз бывал (будет?) наш герой, поднялись по лестнице на второй этаж.

– Надежда? – спросила худая высокая женщина с усталым лицом. – Из Москвы? Да, знаю, она была у нас три дня и только что отправилась на вокзал, чтобы вернуться в Россию…

У Славы всё оборвалось внутри.

– Где? – выстреливал он вопросы, – Как? Какой вокзал? Давно ли ушла? Как должна добираться?

– Если вы будете мне мешать, – прервал его чех, – мы ничего не узнаем. Дайте мне подробно расспросить госпожу Мандельштам…

Прохоров зажал себе рот рукой и молча уставился на них. Но как только услышал в словах женщины знакомое словосочетание Карлов Мост (по-чешски это звучало так – «Карлув мост», но и такой вариант был Славе знаком), сорвался и бросился вдогонку. Он не помнил, можно ли было подъехать ближе к этому мосту, сам он был (в его время) закрыт для транспорта, но отлично знал, где это и как туда добраться, потому что не раз ходил этим маршрутом в той, своей Праге.

Наверное, немало добропорядочных чехов в это утро с изумлением смотрели на то, как на вид такой же добропорядочный джентльмен несся, по-спортивному работая локтями в сторону Влтавы. Прохоров хорошо понимал, что если он не догонит Надежду прежде чем она сойдёт с моста и углубится в Старый город, шансы найти её можно поделить на бесконечность. Конечно, есть ещё вокзал, но не зная ни поезда, ни станции назначения – Москва? Петербург? Киев? Одесса? Варшава? ни времени отправления, ни вагона – вариантов тут оставалось мало. Да и откуда следует, что Надежда не солгала своим родичам и не отправилась, например, в Женеву или Будапешт?

Он приналёг, стараясь дышать ровно и размеренно, чтобы не задохнуться раньше времени или не получить инфаркт…

И догнал ЕЁ уже на предмостной площади.

Видеть он её видел, но позвать уже не мог и только сипел что-то, настигая…

Но и она что-то, видимо, почувствовала, обернулась и расширенными глазами смотрела на него, выронив небольшой саквояж.

Он подбежал, обнял её, но ни слова сказать так и не мог, только обнимал, отстранял, смотрел и опять обнимал.

А она всё время приговаривала:

– Как? Как ты нашёл меня?

И только святые, воины и короли с Карлова моста, наверное, знали ответ, но хранили торжественное молчание.

КОНЕЦ

05.01.2014 – 15.04.2014

Евпатория – Москва

Content

Михаил Климов
Другая дверь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84