Вера Колочкова

Из жизни Мэри, в девичестве Поппинс (сборник)

© Колочкова В., текст, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Из жизни Мэри, в девичестве Поппинс

«Ура! Свобода! Наконец-то каникулы… Целых три летних месяца впереди! Здорово как…» – легкомысленно пропела про себя Катя и подпрыгнула на ходу, пытаясь зацепить ветку сирени. Нет, не получилось. Бросив сумку с книжками в траву, снова подпрыгнула и уцепилась-таки за прохладную гроздь, подтянула тяжелую ветку, отломила небольшой отросток. Выскользнувшая из рук ветка тут же пружинисто и возмущенно рванулась вверх, словно не желая больше отдавать ни грамма кудрявой пахуче-нежной красоты. «А мне больше и не надо, чего ты… – вежливо извинилась перед ней Катя. – Мне для полного счастья и этой маленькой веточки хватит. Каникулы у меня! Понимаешь? Последние мои школьные каникулы…»

Сиренью зарос весь их маленький двор, примыкавший к старому трехэтажному кирпичному дому довоенной еще постройки. Ее ненавязчиво-мещанский аромат, смешиваясь с доносящимися из открытых окон запахами жарящейся картошки с луком и ядреных борщевых приправ, создавал почему-то необыкновенное ощущение ясности и простоты жизни, понятной и повседневной ее прозрачности и некоего даже счастья… А кто сказал, что счастье не может пахнуть жареной картошкой с луком? Особенно в теплых майских сумерках, особенно в сиреневом дворе родного дома, где прошло твое детство…

Подняв из травы сумку с книгами, Катя весело перекинула ее через плечо и быстро пошла к своему подъезду – дома Соня ее заждалась, наверное.

– Катюш, ну где ты так долго? Я и ужинать не сажусь – тебя все нет и нет…

– Да мы с девчонками на дальний пруд ходили!

– Зачем?

– А проверили, можно там купаться или нет. Завтра же у меня каникулы начинаются, Сонь! Ох уж и накупаюсь!

– Вот и не знаю, придется ли тебе купаться-то, Кать. Неприятности у нас большие. Леночка звонила…

– А что такое? С детьми что-то? – испуганно обернулась к ней Катя.

– Нет, с ребятами все в порядке.

– Уф, слава богу! А что тогда?

– Да бросил ее этот придурок! Муж так называемый… Садись давай ужинать быстрее, я расскажу.

Катя прошла из маленькой прихожей в комнату, скинула с себя и бросила на кровать юбку и белую школьную блузку, натянула старенький ситцевый халатик. Пошла было на кухню, но, встретив на пути мамин взгляд, улыбающийся ей укоризненно с большого портрета на стене, круто развернулась, достала из шкафа плечики и, торопливо расположив на них свою одежку, так же торопливо засунула ее в шкаф. «Видишь, я хорошая девочка…» – улыбнулась она в сторону портрета. Показалось, что и мама ей тоже улыбнулась. Как всегда, впрочем…

– Сонь, а как это – бросил? – заходя на кухню и садясь за покрытый клетчатой клеенкой стол, возмущенно спросила Катя. – С тремя детьми мал мала меньше разве бросают? Ты что, Сонь, так не бывает…

– Бывает, Катюшка, бывает, – грустно вздохнула Соня, ставя перед ней тарелку с рассыпчатой гречневой кашей и одиноко пристроившейся сбоку бледной молочной сосиской. – Говорила я ей – ненадежный он человек, трусовато-хлипкий какой-то… Вот тебе и пожалуйста! И как она теперь одна с детьми справится?

– Ну да… А что она? Плачет?

– Ну конечно, плачет. Ты же знаешь нашу Леночку. Сидит вся, горем убитая. А самое интересное – с понедельника детсад на ремонт закрывают. Обидно, Тонечка только-только начала привыкать… И на работе ей отпуска не дадут – она недавно совсем устроилась. Это еще за то спасибо, что взяли на хорошее место с тремя малыми детьми!

– Сонь, так давай ребят на лето к себе заберем, а?

Я же на каникулах!

– Да я сначала тоже об этом подумала… Только знаешь, нельзя ее там одну оставлять, изведется совсем. Она ж над детьми трясется, как курица-наседка! В общем, придется тебе, Катюшка, свое последнее лето в няньках провести. Вот прямо завтра с утра и поезжай к ней, чтоб к понедельнику успеть! Я б и сама поехала, да отпуск все равно не дадут – годовой отчет на носу.

Соня вздохнула, поковыряла вилкой гречку, задумалась.

– Даже есть не хочу, Кать! Целый день на работе ничего не ела, и не хочу. Прямо как обухом по голове ударили! Ну вот скажи – что это за мужик такой? Злой, капризный, детей совсем не любит… Да лучше век в девках вековать, чем с такой сволочью жить.

– Да ладно тебе! – с трудом проговорила Катя набитым кашей ртом. – Подумаешь, горе! Другого найдет!

– Да, Катюшка. В твоем возрасте все море по колено! И я вот такая же была, пока с вами одна не осталась…

Уже ночью, лежа в постели, Катя и сама тихонько, чтоб не услышала Соня, всплакнула в подушку – так Леночку жалко… Такая она у них сирота безответная – никогда себя защитить не может. Это она в маму, наверное… Они-то с Соней точно в отца пошли – уж умеют за себя постоять. Почему-то Катя была уверена, что характер ей достался именно отцовский, да и внешность тоже, если судить по большой, увеличенной в несколько раз фотографии, вставленной в красивую рамку и висящей над ее кроватью вместе с портретом матери.

Ей ровно год был от роду, когда родители погибли, оставив старшую дочь, двадцатитрехлетнюю Соню, с восьмилетней тогда еще Леночкой и с ней, с Катей, совсем еще, получается, крохой на руках. Довольно глупо погибли – сами навстречу смерти полетели. Соня рассказывала – как получили письмо из детдома с приглашением на встречу выпускников, так ни минуты не сомневались – решили обязательно лететь в тот далекий, богом забытый сибирский городок. И ее, маленькую, хотели с собой взять, потому как грудная еще была. А Соня не дала – поезжайте, говорит, сами по себе, отдохнете от нас. Вот и отдохнули… Разбился их самолет над сибирской тайгой – никого в живых не осталось. И пришлось бедной Соне перекраивать свою жизнь, то есть быть сестренкам и мамкой, и нянькой. Благо, что эту квартиру в их военном городке навсегда им отдали, как детям погибшего офицера, а то б куда она с ними делась, родственников-то – никого. И ничего, что однокомнатная. Им и втроем места в ней всегда хватало. Тем более Леночка после школы в другой город уехала, в институт поступила, а потом сразу на втором курсе замуж выскочила.

А чтобы после гибели родителей их по детским домам распихать – Соня к себе такой мысли и близко не подпускала. Хватит того, что мама с папой в детдоме росли… Как определили их туда в пятилетнем возрасте, так они и не расставались никогда, до самой своей смерти. И любовь у них такая была, что все кругом завидовали. Соня с самого ее сиротского малолетства вместо положенных на ночь детских сказок только про маму-папу и рассказывала – какие они хорошие были, да как дружили, да как потом поженились, да как мечтали себе много-много детей завести… А чем не сказка? Такая любовь, как у них, только в сказках и бывает. И ничем она не хуже Иванушкиной-Аленушкиной…

Катя, когда говорить начала, Соню мамой называть стала. Потом, чуть позже, – мамой Соней. У нее и звучало одним длинным словом: Мамасоня. С тех пор так и привыклось – Мамасоня да Мамасоня…

– Эй, котенок, ты чего так сопишь подозрительно? Плачешь, что ли? – подняла вдруг с подушки голову Соня.

– Нет… – шмыгнув носом, промычала Катя.

– Да я же слышу… Ехать не хочешь, может?

– Хочу-у-у… Просто мне Ленку жалко…

– Да мне и самой жалко, Катюш! Но что теперь сделаешь? Мне вот он сразу не к душе пришелся, Толик этот, когда она его знакомиться привозила. А потом, когда близнецы родились, я уж и смирилась… Что ж, думаю, раз двое детей сразу… А потом еще и Тонечка на свет появилась! Ленка так радовалась тогда… Помнишь, как сказала? Хочу, говорит, чтоб у меня тоже трое детей было, как у мамы с папой… Вот так сама и сказала – не у нас с Толиком, а у меня… Так теперь и оказалось…

Соня всхлипнула вдруг и тоже расплакалась, уткнувшись в подушку, горестно заходила полными плечами. Катя, подскочив на кровати, тут же кинулась к ней, обхватила за голову и, развернув к себе Сонино лицо, начала покрывать быстрыми поцелуями мокрые от слез ее щеки:

– Мамасоня, ну что ты! Не надо, не плачь… Вот еще, будем мы из-за него плакать! Не справимся, что ли? Если что – к себе ее заберем, все вместе вырастим и Сеньку, и Веньку, и Тонечку.

– Да справимся, конечно, Катюш… Не о том я плачу… Просто я ж хотела, чтоб вы обе счастливы были! Чтобы образование получили, чтобы семьи у вас были хорошие. Раз на меня с двумя детьми на руках никто не позарился, вот я и хотела, чтоб у вас все хорошо сложилось, вроде как в компенсацию. Леночка-то поторопилась замуж… Что ж это – на третьем курсе уже родила! Хоть институт окончить удалось – и то слава богу. Специальность у нее хорошая, худо-бедно прокормится. Да и я всегда помогу… А ты на ее ошибках учись, Катюшка!

– Мамасоня, ну какие такие у Ленки ошибки? Да ну его вообще, этого ее Толика… Не плачь! Лучше расскажи мне сказку про маму-папу…

– Ой, ты что, маленькая, что ли? – рассмеялась сквозь слезы Соня. – Семнадцать лет девке, а она все сказку просит. И не стыдно тебе?

– Нет… Ни капельки… – устраиваясь под ее теплый бок, сонно проговорила Катя. – Давай, начинай.

– Ну ладно, слушай. Да и засыпай быстрее – утром тебе рано на поезд вставать. И в поезде смотри не выходи на остановках… Вообще, страшно мне тебя одну отпускать, да что делать? – вздохнула протяжно Соня, накрывая ее одеялом и проводя рукой по густым рыжим волосам. – Ну вот, значит жили были мальчик с девочкой, и не было у них мамы и папы…

* * *

Сойдя ранним утром с поезда и выйдя на привокзальную площадь, Катя обнаружила вдруг, что совершенно не помнит ни номера автобуса, идущего в строну Лениного дома, ни названия остановки, на которой ей надо выходить. А там еще где-то и пересадку делать надо… И немудрено, что не помнит – одна к Лене никогда не ездила, всегда вместе с Соней. «Вот ворона!» – ругнула она себя коротко. И звонить Лене в такую рань не хотелось – всех детей переполошит. И Соне тоже не хотелось. Соня ее как взрослую от себя отпустила, а тут вдруг звонок – заблудилась, мол… Нет уж. Сама доберется. Язык, он и до Киева доведет.

Она долго выясняла у двух разговорчивых старушек, как же ей все-таки доехать до улицы Комсомольской. Старушки охотно взялись за объяснения, но довольно специфически – отправляли ее в абсолютно противоположные стороны. Они даже повздорили между собой, при этом каждая стойко и до конца отстаивала именно свою версию Катиного маршрута. В конце концов Катя отошла от них и обратилась за помощью к девушке, которая быстро назвала ей номера нужных автобусов и даже название остановки сумела воспроизвести из невразумительных Катиных пояснений: «…там вроде бы универсам есть и еще несколько серых таких домов в ряд стоят…» Что ж, и правда – язык до Киева довести может.

Лена открыла ей дверь и тут же бросилась на шею – бледная, глаза опухшие…

– Ой, Катька! Как же я соскучилась! Как здорово, что ты приехала! Мне же через пятнадцать минут на работу убегать надо! Посидишь с ребятами, ага? Ой, какая же ты умница… А как похорошела-то! Прям девица взрослая совсем.

Тут же с визгом кинулись ей в ноги Сенька с Венькой – обожаемые белобрысые близнецы. Один вцепился в правую Катину ногу, другой – в левую.

– Ой, уроните же! – смеясь, наклонилась к ним Катя. Обняла одного, обняла другого, прижала к себе – обычная счастливая суматоха.

– Венечка, Сенечка, тише, пожалуйста! Не кричите так – Тонечку разбудите, – суетилась вокруг них Лена. – Катенька, пойдем, я тебе все покажу-расскажу.

Лена, на ходу одеваясь, протараторила про сваренную манную кашу, про ключи в прихожей на гвоздике, про деньги, хранящиеся в восьмом томе собрания сочинений Чехова, про шортики-маечки-колготки, чмокнула Катю в щеку и умчалась на работу, погрозив ласково близнецам пальцем – чтоб тетю Катю слушались!

– Ну? – закрыв за ней дверь, развернулась Катя к Сеньке с Венькой. – Хозяйничать будем? Я смотрю, вы еще и не умывались.

– Умывались! Умывались! – в один голос завопили мальчишки, разбегаясь от нее в разные стороны.

– Так. Вперед в ванную! Шагом марш, быстро! – подхватив их под мышки, скомандовала Катя. – А потом на кухню – завтракать будем.

Посадив мальчишек за стол и поставив перед ними тарелки с манной кашей, она тихонько заглянула в комнату и тут же расплылась в радостной улыбке: Тонечка, проснувшись, стояла в своей кроватке, уцепившись ручками за решетку, смотрела на нее удивленными глазками-пуговками. «Какая большая стала…» – подумала Катя, подходя к ней и ласково протягивая руки.

– Привет, малышка моя! Ты проснулась, что ли? Ну, здравствуй, котенок! Ты меня помнишь? Я Катя, тетушка твоя.

Тонечка вдруг скуксилась, удивленно ее рассматривая, скривила подозрительно губки и задышала глубоко, вот-вот собираясь заплакать.

– Мама де? Мама де? – захныкала она, колотя по решетке кроватки пухлой ручкой.

– А мама скоро придет, котенок! Совсем скоро! Ты меня не узнала, что ли? Я же тетя Катя… Ну? Иди на ручки! Вот так… Какая ты тяжелая стала! – проговорила ласково Катя, выуживая Тонечку из кроватки. – Сейчас мы с тобой умоемся, потом кашки покушаем. И я тоже с тобой поем, я тоже голодная. Пойдем, Тонечка.

С малышкой на руках она зашла на кухню и – опа… Картина перед глазами предстала еще та, которая, что называется, маслом писана – довольные близнецы упоительно размазывали остатки каши по своим недавно умытым мордашкам. Она всплеснула свободной рукой, быстренько усадила засмеявшуюся Тонечку на высокий стульчик и снова потащила мальчишек в ванную. А вернувшись через пять минут, и Тонечку тоже застала за увлекательнейшим занятием – девчонка, схватив обеими ручками оставленный на столе пакет с манкой, с таким же упоением рассыпала ее по полу кухни.

– О боже… – рухнула на кухонный стул Катя, опустив в изнеможении руки. – И полчаса не прошло, как я с вами нянькаюсь, а будто уже целый вагонный состав разгрузила!

– Мама де? Мамы неть… – глядя на нее хитрющими глазками, пролепетала Тонечка и развела в стороны пухлые ладошки.

– Да уж, Тонечка, мамы твоей неть… – передразнила ее, смеясь, Катя. – Выходит, я буду по совместительству твоей мамой. Целых три месяца. Пока твой садик не откроют.

– Теть Кать, а когда мы гулять пойдем? – ворвались на кухню Сенька с Венькой, когда она закончила кормить кашей девочку.

– Гуля-а-а-ть? – уставилась на них расширенными глазами Катя. – Ой, я не знаю даже… А вообще, вы правы, мальчишки, – тут же протянула она, изучая содержимое холодильника, а вернее – любуясь его первозданной пустотой. – Вы правы, гулять обязательно надо идти, и гулять мы пойдем с вами в магазин, иначе нам обедать нечем будет. Идите одевайтесь пока!

Кое-как разобравшись с ребячьей одеждой и усадив Тонечку в летнюю раскладную коляску, они шумным табором вышли из дома. Сенька, конечно же, сразу побежал в одну сторону, а Венька – в другую.

– Сенька! Венька! Вы что? Я ж коляску водить не умею! Научите меня сначала! – тут же выкрутилась из ситуации Катя, разведя вполне достоверно от «неумения» руки. – И магазин я не знаю где.

Мальчишки, заважничав, тут же вернулись к ней и, схватившись руками за коляску, дружно покатили ее по тротуару. «Все-таки как рано в мужчинах просыпается снисходительность к женской слабости, – совсем по-взрослому усмехнулась, глядя на них, Катя. – Надо будет научиться этим приемом пользоваться по прямому его назначению…»

– А мы знаем, где магазин, теть Кать! Мы сейчас тебе покажем! – важно обернулся к ней Сенька.

– Ага! – подтвердил тут же его одинаковый братец. – Сейчас покажем!

Так и дошли они до большого супермаркета, важно катя коляску с Тонечкой впереди себя. «Ну вот, не так уж все и страшно, как показалось вначале, – обрадованно думала Катя, шагая за ними по тротуару. – Не такие уж они и маленькие – скоро по четыре года отмечать будем».

Однако радость ее оказалась преждевременной. В супермаркете, взяв Тонечку на руки, Катя со скоростью фокусника начала быстро кидать в большую тележку продукты – два пакета молока, творог, сыр, сосиски. Ага, вот полки с детским питанием.

– Девушка, это ваши дети? – вздрогнула Катя от строго-насмешливого голоса женщины в бело-красной клетчатой униформе. – Вы посмотрите, что творят!

С ужасом обернувшись, она увидела перемазанное шоколадом Венькино лицо. В руках он держал маленькую желтую коробочку – освобожденное от сладкой оболочки нутро киндер-сюрприза, изо всех сил пытаясь его открыть. А Сенька тем временем, аккуратно почистив банан, вонзил в него острые зубки.

– Ой, простите, ради бога! – испуганно проговорила Катя. – Веня, дай мне коробочку, я хоть до кассы дойду. Сенька, отдай банан немедленно… Ну пожалуйста, я на улице его тебе обратно отдам.

– Ты в няньках у них, что ль? – участливо спросила женщина, следя за ее суетой.

– Нет, я не в няньках. Я в тетках. Племянники это мои!

– Ну, тогда понятно. Да не суетись, пусть уж он ест этот банан. Я потом подойду к кассе, скажу.

Но и это было еще не все, что ждало ее в это утро. Подойдя с нагруженными пакетами к дому, Катя обнаружила вдруг, что забыла взять ключи от квартиры. Так они и остались висеть на гвоздике в прихожей, а дверь она просто захлопнула, выходя. И Тонечка, будто почувствовав ее растерянность, зашевелилась недовольно в коляске, захныкала требовательно, потянув к ней ручки. Опустив пакеты на асфальт, Катя взяла ее на руки и чуть тут же не расплакалась и сама – Тонечкины штанишки были насквозь мокрыми, а запасные она захватить не догадалась. Что ж, придется Лене на работу звонить – пусть ключи везет. Сунув руку в карман брюк, она снова похолодела от ужаса – мобильник ее тоже остался в квартире. Глядя на ее растерянное лицо, примолкли испуганно и Сенька с Венькой, придвинулись к ней поближе, схватились за ноги – Сенька за правую, Венька за левую. Господи, ужас какой. Прижимая к себе плачущую Тонечку, Катя закрыла глаза.

– Девочка, может, помочь чем надо? – услышала она рядом спокойный женский голос. – Смотрю, так стоишь, будто бомба на вас на всех сейчас упадет.

Катя открыла глаза, увидела перед собой спокойное доброжелательное лицо немолодой уже женщины, улыбнулась сквозь слезы.

– Да вот… Ключи забыла, а Тонечка мокрая.

– А дети чьи? Твои, что ли? Вроде как знакомые дети-то мне. Видела я их тут раньше.

– Нет, это дети моей сестры. Я только сегодня приехала, она на работу ушла. А я… Я за продуктами. А дома и ключи, и телефон…

– Так. Все понятно с тобой. Ну что ж, пойдем, выручать будем тебя до вечера! Только вот малышку переодеть у меня не во что.

Подхватив сиротливо приткнувшиеся на асфальте пакеты и Тонечкину коляску, женщина пошла в сторону стоящего напротив дома, махнув им приглашающе рукой.

– Меня Анастасией Васильевной зовут, а тебя как?

– А я Катя. Ой, Анастасия Васильевна, как неудобно-то.

– Ладно, потом извиняться будешь. Значит, в гости приехала, говоришь? А откуда?

– Из Лесогорска. Да вы не знаете, это маленький совсем городок. Военный.

– Гриш, открывай быстрее, не одна я, – нетерпеливо проговорила в домофон Анастасия Васильевна. И, обернувшись к Кате, по-доброму усмехнулась: – Ничего, милая, бывает. И со мной часто такая проруха случается. Выскочу впопыхах – все на свете дома забуду.

Дверь им открыл высокий худой парень с короткой стрижкой ежиком, отступил удивленно в прихожую.

– Мам, ты где столько детей взяла? Детский сад на прогулке заблудился?

– Да ладно тебе, Гриш. Помочь вот девочке надо. Она ключи от квартиры дома забыла.

– Это все твои, что ль? – весело прищурившись, спросил Гриша у Кати. – Ничего себе, мать-героиня школьного возраста! Да еще и рыжая.

– Ну хватит, Гриш! Совсем засмущал девчонку! Она и так чуть не плачет! Племянники это ее. Проходи, Катюша, в комнату. Сейчас переоденем твою малышку, что-нибудь придумаем.

– Сенька! Венька! Пожалуйста, не лезьте никуда, я вас умоляю! – испуганно оглядываясь в поисках прошмыгнувших из прихожей в комнату детей, растерянно проговорила Катя.

– А ну, братва, пошли в мою комнату! Я вам что-то интересное покажу! Оставим девочек решать свои маленькие проблемки, – подхватил за руки близнецов Гриша.

– Ага, сынок, развлеки их там чем-нибудь, – махнула в его сторону Анастасия Васильевна. Потом произнесла, глядя на Тонечку, озадаченно: – Во что же мне тебя переодеть, малышка?

Через три часа, накормленные обедом, дети уснули вповалку на большом, разложенном во всю ширь диване в комнате. Катя, чуть ли не силой захватив место около мойки, старательно намывала посуду, уговорив Анастасию Васильевну посидеть немного и отдохнуть от хлопот, которые она таким неожиданным образом ей доставила. Гриша, стоя рядом, подхватывал у нее вымытые тарелки и протирал полотенцем, взглядывал на нее искоса с улыбкой.

– Значит, на все лето тебя в няньки определили, Катенька? – наливая себе вторую кружку чаю, спросила Анастасия Васильевна.

– Ага… Мы с Мамасоней решили обязательно Ленке помочь. Она одна осталась с детьми, и садик как раз на ремонт закрыли.

– А почему она одна осталась?

– Так ее муж бросил…

– Да ты что! С тремя детьми?! Надо же… А родители-то у вас есть?

– Нет, Анастасия Васильевна. Погибли они, когда мне только год исполнился. Нас старшая сестра вырастила, Соня. Мамасоня…

– Вот оно что… – грустно протянула женщина, подперев щеку кулаком и с жалостью глядя Кате в спину. – И как она теперь, сестренка твоя, с детьми своими управится… Ведь мал мала меньше!

– Да ничего, справится! Мы же поможем!

– Переживает, наверное?

– А то! Конечно, переживает. Когда ее утром увидела, аж сердце от жалости подпрыгнуло! Бледная вся, глазюки опухшие и еще больше похудела, по-моему… И что с ней делать, не знаю. Она ж тихоня у нас, категорически безответная.

– А ты не такая? – вставил свой вопрос Гриша, беря у нее из рук очередную тарелку.

– Я?! Я себя в обиду никому не даю! Еще чего не хватало! Да что я – мне бы Ленке помочь.

– Молодец, Катюша. Так и надо, – одобрительно произнесла Анастасия Васильевна, улыбнувшись. – Молодец!

– А я вот слышал, что в таких случаях женщинам советуют обязательно ремонт в квартире сделать и любовника завести…

– Это где ты такое слышал, Гриш? – смеясь, спросила Анастасия Васильевна у сына.

– А вчера по телевизору программу одну смотрел, как женщин из кризиса развода выводят. Сказали, обязательно надо им какой-нибудь отвлекающий фактор организовать. А что, Кать? Давай твоей сеструхе тоже ремонт в квартире забабахаем, а?

– Ага! А потом сразу мужика нового найдем!

– А что, и найдем!

– Ой, как у вас просто все, я смотрю, деточки… Да мало ли что по телевизору насоветуют? – тяжело вздохнула Анастасия Васильевна. – Тут не один год пройдет, пока в себя-то придешь… Я ведь тоже с Гришей с пятилетним одна осталась. Помню, как это все тяжело было. Хоть и не совсем я молодая была, а все равно. Да и ребенок у меня один был, а тут сразу трое…

– Мам, ну чего ты тоску наводишь? Мы что, плохо с тобой жили?

– Да хорошо, сынок, хорошо мы жили. Ты у меня просто золото! И в институт сам поступил, и помогаешь всегда. Но все равно бедную девочку жалко! Сколько ей лет-то, Кать?

– Двадцать пять.

– Ой господи! Дите еще совсем. А старшей вашей сестренке сколько?

– В этом году будем сорок отмечать. Она мне как мама…

– Ну, это понятно! Тоже переживает, наверное?

– Ага… – вздохнула Катя. – Переживает. Плакала даже, когда я сюда уезжала.

– Ну а этот, отец-то ребятишек, о чем думает? Наплодил детей, а теперь вот…

– Да детей Ленка сама хотела. Он вообще против был. Да ну его! Он нам с Соней никогда и не нравился. Это Ленку нашу знать надо – только она с таким придурком жить и может.

Вытерев руки о полотенце, висящее на Гришином плече, Катя по-свойски уселась за кухонный стол, приняла из рук Анастасии Васильевны чашку с чаем.

– Как хорошо у вас… – оглянулась она вокруг. – Уютно и чисто. И добротой пахнет.

– А чем доброта пахнет, по-твоему? – взглянул на нее заинтересованно Гриша.

– Доброта? А у нее такой специфический запах, знаешь… Свежий такой, а еще от него улыбаться хочется!

– Да? Интересная ты девчонка. Слушай, Кать! Шутки шутками, а может, ремонт у твоей сеструхи и впрямь сделаем? Я бы ребят из группы на помощь позвал. Для них практика будет – мы ж на факультете дизайна учимся.

– Ну-ну! Разошелся, – шутливо шлепнула по руке сына Анастасия Васильевна. – Вы сначала у нее поинтересуйтесь, нужен ли ей ваш ремонт.

– А что? И поинтересуемся! Да, Кать?

– Ой, вон и Ленка домой бежит на всех парах! – улыбнулась Катя, глядя в кухонное окно. – Потеряла нас, наверное. Телефон-то я дома оставила… Видно, с работы пораньше отпросилась. Надо ребят будить, да и пойду я! Спасибо вам, Анастасия Васильевна! И тебе, Гриш, спасибо.

– Стой! – резко развернулся к ней Гриша, выставив вперед указательный палец. – Пока номер телефона не оставишь, никуда не отпущу! А то ищи тебя потом по всему дому.

– Ой, да возьми! – засмеялась весело Катя, быстро поднимаясь со своего стула. – Жалко мне, что ли? Записывай.

* * *

Какие сумерки в июне – особенные… Можно часами стоять у окна и смотреть, как медленно, будто нехотя, перетекает в ночь яркий солнечный день, как собирается сиреневая тьма под деревьями, как небо осторожно и неохотно укрывается серо-желтой пленкой из лунного света, будто вязаной шалью. Медленная, торжественная картина уходящего. Погружение в сладкий летний сон. Красота! Странно, почему он раньше не замечал? Не ложились никогда так остро на душу все эти природные игрища, да и недосуг ему было вечерами вот так стоять, глядя в окно. Когда слишком счастлив, красота закатов-рассветов принимается в виде законного приложения к этому счастью, не более того. И жизнь крутится ярким запланированным калейдоскопом, и одна удача сменяет другую, и кажется, что так будет всегда, и не останется ни минутки времени на грустное это созерцание, похожее на бегство от ярких красок дневного света. А ведь, между прочим, год уже прошел с того злополучного июня – как медленно он прошел, и как быстро.

И тогда, в том страшном июне, были такие же теплые сумерки, и они с Настей и Ванюшкой медленно шли-плыли по их сиренево-вечной задумчивости, держась за руки, – так не хотелось возвращаться в душную, прогретую за день солнцем квартиру. И он остановился у киоска – сигарет купить. И все. И точка. Калейдоскоп его безмятежного счастья остановился под жуткий визг тормозов, разорвав его жизнь с этой точки на две части: одна – до того, другая – после. И откуда его только вынесло, подлый грузовик, в такой поздний час именно на этот всегда, в общем-то, тихий перекресток? Там и светофора-то нет. Только белые наивные полосочки пешеходного перехода, и все. И все! И нет у него ни жены, ни сына. Потом, конечно, выяснилось, что за рулем грузовика сидел вдрызг пьяный водитель. Осудили его, конечно, а только никому от этого не легче. Он думал, тоже после этого жить не сможет. Но смог вот. Живет. Квартиру поменял, чтоб не ходить каждый божий день по белым полосочкам того проклятого перекрестка, и живет. На работу ходит, ужин себе готовит иногда. А еще у окна стоит часами, чтобы не оборачиваться назад, не смотреть на сложенные тюками, сгруженные в общую кучу и так и не разобранные уже целый год вещи – символы разгрома его предыдущей жизни. И любуется вот этими сумерками… А иногда, если повезет, он видит ее, ту молодую счастливую мамашу – она так похожа на его Настю! Или ему кажется? Может, она просто тем же самым торопливым Настиным жестом заправляет за уши рассыпающиеся по лицу прямые русые волосы, или так же щурится беззащитно, или у нее такое же, как у Насти, всегда трогательное выражение лица – как будто только-только холодной водой умылась. Только он один знал про это Настино настоящее лицо – красивое, светящееся свежестью, без единой капельки грима, и впрямь как утренней росой умытое. Это для всех она была звездой эфира – красавицей Анастасией Багоровой, телеведущей крепкой интересной программы на их канале. И он гордился ею бесконечно. Гордился ее низковатым чуть с хрипотцой голосом, красивым, умным, чуть ироничным лицом на экране, безупречностью ее русского языка. И союзом их брачно-творческим гордился – такой один на тысячу бывает. А может, и реже даже. Она – известная телеведущая, он – оператор-профессионал.

Странно, но у этой молодой женщины – такое же лицо. Ничем, в общем, не примечательное, но такое же, будто светящееся внутренней невидимой чистотой. И еще он как-то поймал себя на мысли, что если увидит ее с вечера, то обязательно следующий день будет удачным. Вот такая вот образовалась у него примета. Смешно как. Уже целый год стоит вечерами у окна здоровенный бородатый мужик и верит в приметы. И ждет, когда же вернется с прогулки молодая мама из дома напротив вместе со своим выводком – двумя шустрыми близнецами и маленькой дочкой в коляске…

А вообще, надо ее как-нибудь сфотографировать. Интересный кадр может получиться – юная многодетная мама. Хотя чего тут интересного-то? Еще и засмеют. Скажут, совсем наш Багоров крышу себе снес – многодетными мамашами стал интересоваться. А он и не интересуется вовсе, просто она на Настю похожа. Вот он завтра попросит папарацци-наглюка Сашку Прохорова – он ее и сфотографирует. Он это классно делает, мастерски, из-за кустов. А фотографию потом здесь, у себя в квартире, на стенку повесит. И пусть себе висит. Если такая примета образовалась, то отчего и нет… Она ж все равно об этом никогда не узнает. Еще чего не хватало! Главное – чтоб Сашка ее не напугал. А то она возьмет да мужу расскажет, как неизвестный придурок ее из-за кустов фотографирует – навлечет еще ненароком на себя ревности-неприятности.

* * *

– Ой, а кто это у нас такой красивый? Катерина, это ты, что ли? Ничего себе… А я тебя только рыжей тринадцатилетней каракатицей и помню! – разглядывала Катю Ленина подруга Света, ярко накрашенная блондинка с длинными, распущенными по плечам локонами. – А как ты оформилась красиво! Слышь, Ленк, действительно, в расход нас с тобой пора… Смотри, какая молодежь подтянулась! Прямо на пятки наступают!

– Да ладно тебе, Свет! Перехвалишь девчонку! Идите на кухню, чего вы в прихожей разобнимались? Я сейчас ребят уложу и приду к вам.

– Ты когда приехала? – снова повернулась Света к Кате, продолжая восхищенно ее рассматривать.

– Утром сегодня. Уже и нанянькаться успела, и Лену перепугать до смерти. Представляешь, я в магазин ушла, а ключи с мобильником дома оставила! Она звонит-звонит домой – нет никого! Чуть с ума не сошла! Домой бежала – в зубах крови нет, как бы наша Мамасоня выразилась.

– Ну как она, переживает? – тихо проговорила Светлана, мотнув головой в сторону комнаты. – Пойдем и правда на кухню, пошепчемся.

– Ага, переживает, конечно, – тихо проговорила Катя, опускаясь на кухонный стульчик. – Прямо видно по ней, как изводится! Правда, мы еще толком и не поговорили. Я ведь всего полчаса назад сюда с детьми заявилась. Меня женщина одна приютила, из дома напротив.

– Значит, ты про Толика еще не спрашивала?

– Нет еще…

– И правильно! И помалкивай, сама разговоров не заводи. Так лучше для нее будет.

– Почему это?

– Да зачем? Только душу рвать.

– А может, наоборот?

– Нет, Катька. Я знаю, что говорю. Вернее, по себе знаю. От меня же Павлик тоже ушел…

– Да-а-а?

Катя удивленно уставилась на Свету, расширив от ужаса глаза. Институтская Ленина подруга всегда поражала ее крайней, порой доходящей до цинизма уверенностью. Как Мамасоня про нее говорила – не подруга, а пуп земли. Или правильнее сказать – пуповина? И наряды у Светы были самые что ни на есть откровенные, и голос приказной, рассыпающийся веселыми капризными нотками. Скомандует – и почему-то сразу бежать и выполнять хочется.

Она ей всегда очень нравилась, эта Света. А вот Соне почему-то нет. Соня говорила, что она Ленку подавляет. И муж Светин, Павлик, был ей под стать. Высокий, красивый, фактурный, уверенный в себе парень – мечта каждой девчонки. И очень умный. Они все и учились в одной институтской группе – Ленка и Света, Толик и Павлик. И поженились вместе на втором курсе – сразу две свадьбы сыграли. И потом тоже дружили… И вот на тебе…

– Как это – ушел? – переспросила Катя, удивленно хлопнув глазами. – Навсегда, что ли?

– Ну да. А что, Ленка тебе не рассказывала?

– Нет, говорю же – только сегодня приехала.

– А… Ну, все понятно…

– Чего тебе понятно, Свет? – тихо зашла на кухню Лена, кутаясь в шерстяной платок. – Мерзну, понимаешь, все время, будто зима на дворе.

– Да замерзнешь тут, Ленк, с придурками нашими! Захиреешь, отморозишься и помрешь. Ты давай держись, подруга! Чего ты сразу расквасилась так? Тебе нельзя!

– А тебе, значит, можно? – грустно улыбнулась ей Лена.

– Ну, у меня вообще другой случай. Ты же моего Павлика знаешь – просто очередная блажь в голову пришла, повлюбляться немного решил. У него же всю жизнь так. Если что взбредет в голову – надо пройти все до конца. Огонь так огонь! Воду так воду! Трубы так трубы… А твой опять куда за ним рванул? А? Господи, смешно даже.

– В каком смысле? – уставилась на нее непонимающе Катя. – Куда он за ним рванул?

– Ну, понимаешь, Катерина, как бы тебе объяснить, маленькая ты еще…

– Ой, да пойму я все, Света! Не тупая!

– Ишь ты! Смотри, как разговаривает, – глядя на Лену, мотнула одобрительно головой в сторону Кати Света. – Как большая.

– Да она у нас всегда умницей росла, Свет. С детства самостоятельная. Мы с Соней и хлопот-то особых с ней не знали… Да, Кать? Только однажды испугались. Заглянули в комнату, а она там с портретами отца с матерью вовсю разговаривает, будто с живыми… Сколько тебе лет было, Кать, не помнишь?

– Нет… – засмущалась вдруг Катя. – Может, шесть, может, семь.

– О господи… – только и вздохнула Света. – Подумаешь, ребенок с портретами родителей разговаривал! Это все можно понять прекрасно.

Лена, вдруг выставив вперед ладонь и прислушавшись, замерла на секунду, потом соскочила и молнией унеслась в комнату, откуда и в самом деле послышалось сонное кряхтенье Тонечки.

– Свет, ну? – выжидательно уставилась на нее Катя. – Объясни, пока Лены нет…

– Да понимаешь, Кать… Как бы это объяснить в двух словах…

Света вдруг усмехнулась, задумалась глубоко. Да уж, в двух словах… Тут и тысячи слов не хватит, чтоб рассказать девчонке о странных и болезненных отношениях этих двух мужиков – ее мужа Павлика и Ленкиного Толика, она и сама долго никак их понять не могла.

Дружили Толик и Павлик с детства. Вернее, это Толик с Павликом дружил. А Павлик – так себе. Некогда ему было с ним дружить, да и неинтересно. Он вообще был с детства лидером, всегда первым, всегда лучшим, и друзей всяческих вертелось вокруг него тьма-тьмущая. Толик просто терялся в их толпе – тихий незаметный мальчик, серый троечник. Но и особо рьяно его Павлик от себя не отталкивал, потому как то ли нравилось ему, то ли забавляло наблюдать, как Толик пыжится изо всех сил, страстно ему во всем подражая, как лезет из него серая и глупая напыщенность – бледная, уродливая тень второсортности, не желающая этой второсортностью быть ни при каких обстоятельствах. И посмеивался Павлик над ним за это частенько, и помыкал, бывало, а только далеко от себя все равно не отпускал. Нужен был ему Толик, как некое доказательство своей жизненной первичности. Раз завидуют – значит, состоялся. Раз подражают – значит, тем более. И после школы потащил Толика за собой в Политехнический, и дела ему не было, как этот Политехнический бедному Толику дался. Сам-то Павлик школу с золотой медалью окончил.

– Свет, ну чего ты молчишь? – нетерпеливо затормошила Свету Катя. – Давай рассказывай…

– Ну, в общем, дружат они так странно, Кать, – грустно улыбнувшись, тихо проговорила Света. – В народе это называется – куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Толику вашему, понимаешь ли, никак нельзя ни в чем от моего Пашки отстать. У него, понимаешь ли, такая хроническая болезнь образовалась – быть не хуже Пашки. Он и к сеструхе твоей в институте только потому клинья подбил, что Пашка со мной заженихался. Пашка меня в ЗАГС потащил, и Толику тоже срочно жениться приспичило… А только в этом моменте Ленка его подвела малость.

– Как это? – растерянно спросила Катя и улыбнулась недоверчиво.

– А вот так это! У нас с Пашкой один Вовка родился, а Ленка Толику сразу двойню преподнесла. А потом еще и Тонечку впридачу. Он, бедный, все психовал на Ленку, пока однажды Пашка его не похвалил. Молодец, говорит, Толян, – троих детей родил… Я бы тоже так, да Светка не хочет… Прямо звездный час он тогда Толику устроил! Да только не успел он, бедный, и насладиться как следует, как все уже и поменялось по-быстрому…

Света вздохнула, снова замолчала, провалившись в свои грустные мысли. Вспомнились тут же события последних дней, промелькнувшие, будто короткометражный фильм с экрана телевизора, вспомнилось, как Павлик, без разбору скидывая в открытый чемодан вещи из шкафа, говорил ей что-то быстро и очень виновато, как плакал в это время в детской сын Вовка.

– Ну? Что поменялось-то, Свет? – вернула ее в разговор нетерпеливая Катя.

– А сама догадаться не можешь, что ль? – рассердилась вдруг на нее Света. – А говоришь, не тупая… Любовь приключилась у моего Пашки, поняла? Большая и светлая! И не стало ему дела ни до меня, ни до детей, настоящих и будущих… И не нашел в этот момент Павлик себе другого друга, кроме Толика, которому можно было бы свои страдания излить по поводу разрушенного семейного счастья да об угрызениях совести покричать, колотя себя кулаком в грудь. Ну, а теперь-то хоть догадалась, что дальше по логике вещей должно было произойти?

– Ну?

– Лапти гну! Толик же не может от Пашки ни в чем отстать… Вот и ему, понимаешь ли, тоже угрызений совести захотелось. Таких же, как у сильного, крутого и честного Пашки. Чтобы все, как у больших, чтобы так же – кулаком в грудь. Причем самым срочным образом захотелось! И чтоб они покрасивше были, чем у Пашки. Вот он срочно и приглядел себе лахудру какую-то. А по угрызениям-то он и впрямь Пашку обогнал! Я-то с одним ребенком осталась, а Ленка – с тремя…

– Свет, ну не бывает же так, что ты! Оставить жену с тремя детьми только для того, чтобы перед кем-то красиво угрызаться совестью? Ты что!

– Бывает, Катюха, бывает. Чаще всего так и бывает. Таких, как Ленкин Толик, миллион и маленькая тележка. Он и карьеру хотел себе, как у Пашки, и фирму свою открыть… Все пыжился-пыжился! Все догонял-догонял! А только слабо ему, конечно. Так и будет вечным пятым подползающим при шестом заместителе. Так что вы с Сонечкой не очень и огорчайтесь по этому поводу.

– Так мы и не огорчаемся. Просто обидно как-то за Ленку!

– Ну, у вашей сеструхи на этот счет своя философия! Она всегда во всех только хорошее видит. Всех любит, всех понимает, всех прощает.

– А это что, плохо?

– Не знаю, Кать… – вздохнула Света. – Может, и хорошо… По крайней мере, я ей за это очень благодарна. Я ведь как подруга тоже не подарок – могу и наехать за просто так, от плохого настроения, зло свое на ней выместить. А она ничего… Улыбнется, посмотрит понимающе – и все. И Толика своего она наверняка простила уже. Хотя на мой бы характер…

Света резко стукнула кулачком по столешнице, взмахнула красивыми светлыми волосами.

– Ты чего тут развоевалась, подруга? – снова вошла на кухню Лена, тихо прикрыв за собой дверь. – Катюхе на Толика глаза открываешь? Как на сей раз ты его обозвала? Бледной синюшной Пашкиной тенью? Или закомплексованным придатком? Или еще как покруче?

– А что, Лен, разве не так?

– Да так, так… Если сделать скидку на излишнюю абсурдность твоих образов, то в общем и целом – да, похоже на правду.

– Лен, неужели это и в самом деле так? – с ужасом прошептала Катя, обернувшись к сестре.

– Да не бери в голову, Катюша! Что делать, бывает и так. Я потом и сама уже догадалась.

– А ты что, с самого начала его не разглядела?

– Нет, Катюш. Не разглядела. Я влюбилась просто. По уши влюбилась! Он же парень симпатичный, в общем, и по натуре не злой. И положительный. Не пьет, не курит. Подумала – чего мне еще надо? Муж как муж, не хуже и не лучше других. А самое главное, он ведь и сам себя не понимает! Не видит себя со стороны и амбиций глупых своих тоже не видит. Отдал себя в чужое владение и ослеп. Он же в этом не виноват.

– Ну, Кать, что я тебе говорила?! – торжествующе посмотрела на Катю Света. – Подожди, сейчас она оправдает его по полной программе, дай только время! – И, обернувшись к Лене, резко продолжила: – Да он же тебя несчастной сделал, Ленка! Оставил на всю жизнь с тремя детьми мыкаться…

– Несчастной? – грустно улыбаясь, тихо спросила Лена. – Нет, Светка, что ты… Какой еще несчастной? Трудностей он мне добавил, конечно, с этим спорить не буду. А несчастной – нет. Я и с пятью детьми на руках счастливой буду. И детей своих этому счастью научу.

– Молодец, Леночка, молодец! – вдруг кинулась к ней Катя, обняла за хрупкие плечи, с силой прижала к себе. – Какая ты у нас с Мамасоней умница…

– Ой, блаженные… – покачивая головой из стороны в сторону и улыбаясь, протянула Света. – Все-то у вас хорошо да замечательно. А только жить вы на что, счастливые мои, собираетесь? У тебя хоть деньги-то есть, подруга? – глядя на нее с жалостью, продолжила она тихо.

– Есть немного. Да еще вот Соня с Катюшей послала.

– А Толик? Ну, что он сказал, когда уходил? Помогать собирается?

– Сказал – будет приносить алименты раз в месяц.

– Вот сволочь… А он не сказал, как прожить на его алименты с тремя детьми?

– Так я ж работаю, Свет! Пока детсад закрыт, Катюша с детьми посидит.

– Работает она… У тебя ж зарплата копеечная!

– Ой, да проживем как-нибудь. Ты больше не ругай его, Свет. Он просто несчастный человек, и все.

– Да ладно, Ленк, не грузись! Никуда он от тебя не денется. Это ж надо моего Пашку знать.

– В смысле? – повернулась к ней Катя.

– А у него же все очень быстро проходит! Быстро загорелось, быстро и потухнет! Так что я подожду еще – наверняка скоро вернется. Он, когда к сыну приходит, такими виноватыми глазами на меня смотрит. Так что и здесь Толик твой не отстанет – быстренько у тебя нарисуется! Вспомнит, что он муж и отец. След в след за Пашкой.

– Да на фиг он такой нужен вообще? – громко возмутилась Катя. – Правда, Лен?

– Не знаю, Кать, – пожала плечами Лена. – Дети ж не виноваты, что у них папа такой. Не знаю я. Голова болит. И холодно… – тоскливо глядя в окно и еще больше закутываясь в платок, тихо прошептала она. – Давайте лучше чаю попьем, девочки!

– Да какой чай, Ленка! Я ж сухого вина с собой притащила! Французского! Сейчас мы твое торжественное вступление в няньки и отметим, Катерина.

* * *

Ада долго стояла у зеркала, рассматривая свое тщательно выхоленное смугло-розовое лицо. А что – вполне еще ничего! Уж по крайней мере, на свои законные тридцать пять никак не тянет. Ну, может, на двадцать девять – тридцать… Не зря же на нее так запал этот молодой мужик. Нет, есть, есть в ней еще масса прелести и женского обаяния, самый расцвет, так сказать. Если еще и не лениться, не пренебрегать макияжем, поменьше демонстрируя утренние помятости, следить за собой тщательнее, то она еще о-го-го сколько может продержаться. Фигура вот только подкачала – расплылась в разные стороны, как наспех взошедшее тесто. Зато грудь хороша. Да и то – она ведь не рожавшая, слава богу. Теперь, кстати, и о замужестве, и о ребенке подумать можно. Пора уже. Чем Толик ей не муж? До смерти уж надоело в вечных любовницах ходить, роковую страсть из себя чуть не силой выпихивая. Хотя и трое детей Толиковых – тоже не подарок. Гипертрофированное отцовство, знаете ли. Ну да и ладно, что ж делать, если выбирать не приходится. Безрыбье – оно с возрастом вот-вот подкрадется, и тогда вообще неизвестно, за какого такого рака придется замуж выходить. А Толик – не пьет, не курит, за собой следит. Чем не версия законного мужа? Только зануда жуткий, конечно. Все какие-то ролевые игры ей навязывает. И странные такие… В таких играх кому что требуется, а этому – чтоб она его бывшую жену жалела. Прямо бред какой-то. Сколько мужчин через ее руки прошло – не девочка ведь уже, – а такого странного мужика первый раз видит. Только и слышно от него – ах, какой я подлец! Ах, какой негодяй! Сколько страданий жене принес! Ах, как там ей сейчас тяжело…

Видела она эту жену – бледная моль в тапочках. Чего по ней страдать-то? Так и хочется сказать – иди да и помоги ей, раз убиваешься. Денег там дай или с детьми посиди. Только нельзя. Она ж понимает – игра все это… Рисуется он перед ней, цену себе набивает. Посмотри, мол, что я ради тебя, Адочка, натворил в прошлой своей жизни. Оцени по достоинству.

И каждый день он будто бы к ней, к бывшей жене, сходить собирается. Вот и сегодня утром, уходя на работу, посмотрел ей трагически в глаза и говорит: «Ада, мне надо сходить туда…» А стонать на эту тему вообще с вечера начал. Надо же. Такой молодой, а уже зануда. Ну ничего, она его быстренько от этого недостатка избавит, дайте только официально, так сказать, определиться. А пока она и потерпит, ладно уж, отчего и не подыграть мужику. Только бы не сорваться да не заорать на него раньше времени. Спугнешь – потом ищи себе нового претендента. Нет уж, она потерпит. Вон и ключ в дверях поворачивается, идет. Держись, Адочка, держись, умница…

Ада последний раз взглянула на себя в большое зеркало, поправила на груди алые кружева пеньюара и улыбнулась сама себе полными губами – хороша! И пеньюар этот красный необыкновенно идет к ее смоляным кудряшкам, рассыпанным волной по полным плечам…

– Здравствуй, милый! Как я соскучилась! Ужинать будешь, милый? – вышла она в прихожую к Толику, неся на лице заготовленную у зеркала улыбку.

– Не знаю… – трагически произнес Толик, бросая портфель на тумбочку и проходя в комнату. – Ничего не хочу. Даже думать ни о чем не могу!

В комнате он устало-небрежно опустился на диван, запрокинул голову на низкую спинку, помотал ею из стороны в сторону, прикрыв глаза.

– А что такое, милый? – участливо спросила Ада, присаживаясь с ним рядом. – Что случилось?

– Ну ты же знаешь, Адочка… Мне же надо сегодня идти туда.

– Ах да, милый, прости, я совсем забыла! Но все равно надо поужинать, ты такой бледный!

– Конечно… Ты думаешь, все это легко выносить? Это выше моих сил, пойми! Будут снова слезы, снова плач детей. А Ленино лицо! Ада, ты бы видела ее лицо! На нем такое страдание безысходное написано, боже мой.

– Как я тебя понимаю, милый! Действительно, тяжело… Но ты держись. Ты помни – я всегда, всегда с тобой.

Ада погладила Толика по коленке, потом по щеке, старательно изобразила понимающе-любящий взгляд. Про себя же подумала зло: «Интересно, а какое должно быть у бабы лицо, если ты ей на руках троих детей оставил? Их же кормить-поить надо… Эх ты, сволочь моя ненаглядная. Ну погоди, дай только замуж за тебя выйти… Ты у меня тогда про все узнаешь – и про страдания, и про горе, и про слезы». Вслух же тихо, с придыханием произнесла:

– Ничего, милый, мы справимся. Мы же вдвоем, нам ничего не страшно. Вместе мы все вынесем, все испытания судьбы.

– Нет, ты меня не понимаешь, Адочка! Это… Это так мучительно! Я даже не знаю, на что она там существует. Я понимаю, что обязательно должен туда сходить, Адочка! Но сделать это так трудно!

– Ну конечно, милый. Я понимаю, как ты страдаешь…

– Вот чем она кормит детей, скажи? Наверняка с ними дома сидит, раз детсад закрыли. И с работы ее, конечно же, уволят. Глупая клуша! Ведь говорил же – зачем ей столько детей! Теперь я вынужден страдать и мучиться совестью – как она там с ними! Ну вот скажи – за что?

– Ты ни в чем не виноват, милый. Тем более детей она сама хотела. Ну прошу тебя…

– Ах, ну что она могла сама хотеть? Ей просто ума не хватило вовремя мне сказать! Глупая курица. Вечно смотрела на меня влюбленными коровьими глазами. А я теперь вынужден страдать… Это же мои дети, Адочка! Я ведь не перестал после ухода быть их отцом, ты ж сама понимаешь. У меня вот друг один есть, Павел, он тоже, как и я, жену свою оставил. Но у него-то всего один ребенок! Ему легче… А я? А мне каково? Да еще и жена абсолютно к жизни не приспособлена.

– Толик, а родители у нее есть?

– Да в том то и дело, что нет. Сирота она. Есть, правда, сестры, но они вообще где-то в замшелой провинции обитают… Конечно, я понимаю, что несу за эту женщину огромную ответственность, и из чувства долга мне мучительно больно рвать с ней, но по-другому я не могу… Не могу!

– Как я тебя понимаю, милый… – притворно вздохнула Ада. – Может, ты сегодня все-таки не пойдешь туда? Может, завтра? А сегодня ты просто отдохнешь.

– Да, Адочка, пожалуй, ты права.

– Вот и хорошо, милый! Ты сейчас примешь спокойно ванну, а я пока приготовлю что-нибудь вкусненькое. Давай устроим романтический ужин, милый. С красным вином. С французским. При свечах.

Позже, стоя на кухне и изо всех сил колотя молотком по распластанному на доске куску свинины, Ада с тоской подумала, что и завтра ей предстоит выслушивать подобные монологи, и послезавтра… И так изо дня в день. Когда он уже наиграется, черт побери? Да и в самом деле – надо спровадить его к бывшей сходить, иначе она сама возьмет да и припрется сюда со своим выводком, когда и правда есть нечего станет. Знает она это все. Проходила уже. А может, ну его вообще, этого Толика? Хотя нет, чего это она… Столько сил и нервов положено. Нет, так просто она его от себя не отпустит. Не на ту напал! Вот пусть сначала разведется и женится.

* * *

На следующий день, проводив Лену на работу, Катя заблаговременно сложила в сумочку и ключи, и телефон, и запасной памперс для Тонечки, и даже кипяченой воды налила в бутылочку заранее. Все, хватит. На молоке, как говорится, обжегшись… Пора приступать по-настоящему к обязанностям няньки, хватит пугать и без того насмерть перепуганную новыми своими обстоятельствами Леночку. Так и не удалось ей вчера с ней пошептаться – посиделки со Светой затянулись до глубокого вечера, пока у всех не начали сами собой слипаться глаза. Катя кое-как до своей раскладушки и добралась. Вот уж сегодня вечером они с Леночкой наговорятся всласть.

Однако и вечером разговора не получилось. Вернее, разговор был, конечно, но совсем, совсем не такой, какого хотелось бы Кате. А всему виной эта противная Вероника Владимировна – Ленина обожаемая свекровушка, – черт ее принес в самое неподходящее время. Очень неприятная особа. Похожа на старую ее школьную учительницу черчения – такая же скрипуче-злючая, как ржавый циркуль… И имечко у нее такое же вредное – язык сломаешь, пока выговоришь. Только-только Ленка с работы пришла – бледная, усталая, с провалившимися измученными глазами, – а она уж тут как тут. Только ее и ждали будто.

– Елена, я хочу поговорить с тобой очень и очень серьезно! – с порога начала вещать свекровь чеканящим, словно отдающим военный приказ голосом. – Мне совершенно не нравится, что ты оставляешь детей с этой малолетней девчонкой! Что это такое? Ты же мать, в конце концов! Как же это можно? Я чуть с ума не сошла, когда днем сюда позвонила.

– Но мне же работать надо, Вероника Владимировна, – опешив от такого резкого натиска, растерянно развела руки в стороны Лена. – Кто ж нас всех кормить теперь будет?

– Это ты на что намекаешь, интересно? – протянула свекровь, прищурив глаза. – На своего мужа-подлеца, что ли? А кто виноват в случившемся, ты не подумала?

– А кто виноват? – снова опешила Лена.

– Да господи! Ты же сама и виновата! Хорошая жена, между прочим, в первую очередь про мужнину карьеру думает, а потом уж детей заводит! А ты ему что? Не успели дети из одних пеленок вылупиться, ты ему тут же следующего ребенка преподнесла! Опутала его семейными проблемами, бытовыми трудностями, тяжелой ответственностью. Вот он и сбежал! Так что ты сама, только сама во всем виновата, Леночка. И не ссылайся теперь на Толика. Он что – он материально помогать будет, конечно… А твое теперь главное дело – дети! Ты же мать! Вот чем ты их кормишь, интересно?

Свекровь важно прошествовала на кухню, по-хозяйски заглянула в холодильник. Лена шла за ней, понуро опустив плечи. Взгляд ее был загнанным, устало-равнодушным, словно вобрал в себя все неудавшиеся попытки к какому-либо сопротивлению. Катя, держа Тонечку на руках, вошла было с возмущенным лицом на кухню, но Лена только рукой ей махнула – уйди, мол, от греха подальше.

– Так, что тут у вас? – продолжила свою инквизиторскую инспекцию Вероника Владимировна. – Сыр жирный… Творог… А сосиски самые дорогие куплены! Ты совсем не экономишь, Елена!

– Так для детей же.

– Ну и что? Дорогое – не значит хорошее! И вообще – тебе надо научиться все, все тщательно учитывать! Распределять продукты, распределять деньги, чтоб хватило надолго. А творог можно готовить самой, это значительно дешевле получится.

Катя, не выдержав напряжения – так ей хотелось сказать вслух, что она обо всем этом думает! – от души хлопнула, выходя, кухонной дверью, заставив Веронику Владимировну резко вздрогнуть.

– О боже… Какая несдержанная, грубая девочка, эта твоя сестра. И ты с ней оставляешь детей! Ты вообще думаешь, что творишь, Елена? Ты видишь, что ей еще самой в куклы играть надо? Нет, это ужас, ужас… В общем, отправляй ее немедленно обратно и займись своими прямыми обязанностями. Ты же мать! Как у тебя сердце не разрывается, когда ты на работе сидишь?

– Разрывается, Вероника Владимировна, – тихо, будто про себя, произнесла Лена. – Еще как разрывается. Только Толик, уходя, мне денег почти совсем не оставил.

– Ну конечно же, Толик у тебя во всем виноват! Что ж, я так и знала… Увидеть настоящие причины с тобой произошедшего ты просто не способна, видимо, – вздохнула она, медленно выходя из кухни в маленький коридорчик. – Очень жаль, Леночка. Очень жаль… Я, конечно, буду приходить помогать тебе, это же и мои внуки. Надо срочно учить тебя экономно вести свое хозяйство, например. Завести тетрадь приходов и расходов. Осторожно обращаться с деньгами.

В прихожую, стуча маленькими пятками, выбежали Сенька с Венькой, обхватив мать с обеих сторон, уставились весело на бабушку.

– Ну что ж, ладно, дети, оставайтесь. Бабушка пошла домой, – наклонилась к ним Вероника Владимировна. – Ведите себя хорошо! Я завтра приду вечером, проверю.

– Это что, она каждый вечер нас грызть будет? – с ужасом уставилась Катя на Лену, когда за свекровью закрылась дверь. – Как ты ее терпишь, Леночка? Да на мой бы характер… Да я бы ее в два счета отсюда!

– Да ладно, Катюшка, не ворчи… – устало махнула рукой Лена, без сил валясь на диван. – Она же им бабушка, не посторонняя какая тетка. Как же я могу ее выгнать?

Венька с Сенькой тут же взгромоздились на материнские худые колени, обхватили Лену за шею, борясь каждый за свое пространство. И Тонечка запрыгала у Кати в руках, потянула к матери пухлые ручки.

– Кать, ты не держи ее на руках все время – пусть сама ножками ходит! А то вообще разучится.

– Ой, Лен, да я боюсь! А вдруг не услежу? Упадет, лоб себе разобьет.

– Да ну… Сама-то ты не помнишь, как бегать начала? Мы с Соней тебя спать уложили, сидим, чай пьем. А ты вдруг в дверях нарисовалась с улыбкой. Сама из кроватки выползла, сама на ножках на кухню притопала.

– Ленк, ты мне зубы не заговаривай! Ты на вопрос отвечай – так и будешь пожизненно терпеть эту мымру?

– А что делать, Кать? Буду, конечно. Должна ведь у детей бабушка быть хоть какая-то! Раз отца не будет – пусть хоть бабушка будет.

– Да какая она, к лешему, бабушка, Ленка! – снова разгорячилась Катя, от волнения проглатывая окончания слов. – Ты что, не видишь, что она к тебе сюда просто оторваться приходит? Громкий командный голос вырабатывает? И каждый вечер так теперь приходить будет. Тебе это надо?

– Ну что делать, Кать? Да, она такая…

– Да, такая! Она сюда идет экономии тебя учить, а хоть один йогурт мальчишкам принесла? Хоть десять минут с ребятами поговорила? Хоть на секунду Тонечку на руки взяла? Да пойми – не внуки ей нужны, ей твоя слабохарактерность нужна, чтоб грызть тебя изо дня в день с огромным удовольствием.

– Нет, Катька, не права ты. Любые отношения разорвать легко, это можно в одну секунду сделать. А вот сохранить их в сложившихся обстоятельствах… Да и все равно – детям необходимо общение с бабушкой. Ты маленькая еще, Катька, многого просто не понимаешь.

– Да уж, конечно! – обидевшись, отвернулась от нее Катя. – Так все сложно, где уж нам, деревенским.

– Кать… Ну ее же просто понять надо, – улыбаясь, протянула ей в обиженную спину Лена. – Она же просто защищается так. Не все же могут пепел себе на голову сыпать, за поступки своих детей извиняться. Многим же просто наехать легче! А на самом деле ей очень, очень неприятно.

– Ну, не знаю… А по-моему, ты, как всегда, мудришь, Леночка. Ну вот на фига она нам каждый вечер? Благо бы еще с детьми оставалась.

– Да ладно, котенок, не грузись. Прорвемся как-нибудь. Соня звонила?

– Звонила. И не раз. Хочет еще тебе денег выслать.

– Ой, да зачем! У меня зарплата скоро.

– Так ее ж все равно не переспоришь! Кать, а может, мы с тобой ремонт сделаем, а? А что? Обои недорогие купим, занавески новые.

– Да ты что, Кать? С ума сошла? Какой ремонт? С детьми?

– А ты б хотела?

– Да ты что… Может, о чем другом, а вот уж о ремонте мне ни одной мысли за последние дни в голову не пришло. Странно даже, что ты об этом заговорила.

– Ну и ладно! Ну и хорошо! Это я так, к слову… А знаешь, с кем мы сегодня гуляли?

– С кем? – насторожилась Лена, следя, как Тонечка, кряхтя, карабкается к ней на диван.

– А с Гришей! С парнем с этим, помнишь, я тебе рассказывала? Ну, когда вчера без ключей осталась.

– А… Помню… Да, натворила ты делов, конечно. А он хороший мальчик?

– Да классный! Он столько много всего знает, Лен! Он на дизайнера учится. Я вот подумала – через год тоже в его институт буду поступать.

– Ой, быстро ты как решения принимаешь, Катька! Смотри не влюбись давай, а то потом Соня мне голову оторвет, если что.

– Да ладно, не маленькая. Не учи, – и, обращаясь к Сеньке с Венькой, спросила: – Мальчишки, а вам дядя Гриша понравился?

– Да! Да! – хором запищали близнецы, прыгая с дивана. – Он сказал, что завтра тоже с нами гулять пойдет! И снова верхом катать будет!

– Это как? – заинтересованно спросила Лена, глядя на Катю.

– Да он по очереди их себе на шею сажает и прыгает. А они прям смехом заливаются от счастья! Твой-то зацикленный Толик себе таких несерьезных игрищ не позволял.

– Ну ладно, Кать… Чего ты так на них ополчилась-то? Люди как люди, не лучше и не хуже других.

– Господи, ну что ты за человек, Лен? Почему ты всех и всегда оправдываешь? Нельзя быть такой тихоней, ей-богу! Все кругом у тебя хорошие да замечательные! Так мне за тебя обидно!

Катя, всхлипнув, присела рядом с Леной на диван, уткнула нос в ее хрупкое плечо. Лена обняла ее за плечи, притянула к себе рыжую голову, поцеловала ласково в макушку.

– Рыжуха ты моя, воительница… – покачивая Катю из стороны в сторону, тихо и ласково произнесла она. – Защитница ты моя сердечная… И в кого ты у нас такая неугомонная? Вот уж кому-то золото настоящее достанется. И спит же где-то сейчас паренек ногами к Богу.

* * *

– …Вот и не знаю, Гриш, что мне с ней делать. И откуда в ней такая смиренность взялась? Ой, не доведет она ее до добра…

Катя повернула голову в сторону спящей в тени в своей коляске Тонечки, поймала взглядом две одинаковые, мелькающие среди деревьев парка панамки Сеньки и Веньки. Потом снова повернулась к Грише, заговорила еще более горячо, все больше и больше распаляясь:

– И, главное, представляешь, она его еще и жалеет! И мамочку его, крокодилицу, тоже! Я-то, говорит, с детьми все равно буду счастлива, просто уже потому, что они у меня есть, а Толик? Он-то ведь, говорит, и не понимает ничего, просто за призраками придуманного счастья гоняется, поэтому его вроде как даже и пожалеть надо…

– А ты знаешь, Катерина, твоя сестрица не так уж и не права… – задумчиво проговорил Гриша, откинувшись на спинку скамейки и взглянув на нее коротко сбоку. – Счастье, оно, может, и состоит в преодолении каких-то ужасных жизненных трудностей, чтоб потом себя уважать было за что!

– Ага! Еще скажи – чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…

– Да. И так тоже можно. Он ведь, кто это сказал, тоже по полной программе трудностей-то хлебнул. Поэтому знает, что говорит. Просто нам его по-другому преподносили всегда. А если посмотреть на все это не от печки обязательного школьного сочинения, а с философской точки зрения? Не зря же говорят, что страданиями душа очищается! Что, разве такие слова мог бы произнести человек здоровый, удачливый? Да вряд ли. Если только ерничать не будет, конечно. И выражение «чем хуже, тем лучше» тоже, между прочим, не такие уж и дураки придумали.

– Погоди… Это что же получается? Ты хочешь сказать, что люди, по общему признанию несчастные – брошенные жены, например, – на самом деле и есть самые счастливые? Глупости какие!

– Да не такие уж и глупости, Кать! У них просто шанс появляется переосмыслить-перевернуть свою жизнь, вытащить из себя что-то глубоко там запрятанное, выйти на совершенно новую дорогу, раньше неизведанную. Это ж здорово вообще!

– Хм… А ты-то откуда знаешь? Ты же молодой парень, а не разведенная тетка.

– Знаю. Я маму помню, когда отец вот так же нас бросил. Ты знаешь, как она поначалу злобничала? Я ее боялся – жуть… Все время из дома сбежать хотел. Она и отца мной все время шантажировала, и на весь оставшийся мир обижалась, такой издерганно-страдающей была. А я так сильно все это переживал.

– Это ты про Анастасию Васильевну рассказываешь? – округлила на него глаза Катя.

– Ну да… А что, не похоже?

– Не-ет….

– Да в том-то и дело! А я ведь и правда тогда из дома сбежал. Скитался где попало, чуть не пропал совсем. А потом она меня через милицию разыскала. Представляешь, я ее и не узнал! Будто перевернуло ее всю, перетряхнуло разом. Такая вдруг в ней внутренняя работа началась. Помню, каждый день за что-то у меня прощения просила, за все детские обиды и унижения. И все тихо так приговаривала: «Гришенька, неужели это я была? Стыдно-то как… Ты прости меня, сынок». А потом и у отца прощения попросила. Видно, было за что просить. Так мы по-другому жить и начали. А сейчас смотрю на нее – счастливее человека на свете нет!

– Да… У вас дома счастьем пахнет.

– Так что твоя сеструха определенно в чем-то права. Потому что с ходу прощает, ее не надо обстоятельствами мучить да перетряхивать, как пыльный мешок.

– Так все равно же жалко… – опять загорячилась Катя. – Чем плохо, если у нее в жизни все хорошо будет?

– А хорошо – это как? Ты хочешь, чтобы к ней муж вернулся?

– Да вот теперь и сама не знаю, нужен ли ей этот придурок? Что ж за жизнь у нее такая будет – на его комплексы любоваться? Вот ей бы другого какого мужа найти, а? Хотя с тремя детьми кто ее возьмет…

– И здесь ты не права, Катерина! Вот я, например, когда полюблю, мне все равно будет, сколько у моей женщины детей. Хоть трое, хоть пятеро. Дети – это ж так здорово! Вот смотри – лежит кроха в колясочке, а потом из нее красавица-умница Антонина вырастет, а потом она станет уважаемой Антониной Анатольевной. А почему ее так назвали, не знаешь? Необычное какое-то имя, из тридцатых годов.

– А так маму нашу звали. А Веньку в честь отца Ленка назвала. А Сеньку – в честь его друга детдомовского. Жили когда-то в детдоме в далеком сибирском городке Венька, Сенька и Тонечка…

– Хм… Ты прямо как сказку рассказываешь!

– А это и есть сказка! Мне Мамасоня много в детстве таких сказок нарассказывала! А ей когда-то – мама с папой.

Катя замолчала вдруг, словно осеклась на полуслове, резко отвернула голову, сглотнула судорожно горлом.

– Эй, ты чего? – дернул ее за толстую рыжую косу Гриша. – Ты чего, рыжик?

– Да так… Пройдет сейчас…

– Кать, а ты от природы такая рыжая?

– Да. А что, некрасиво?

– Наоборот! Сейчас все девчонки специально в такой цвет красятся, а у тебя свое. И коса у тебя такая…

– Какая? – обернулась к нему с улыбкой Катя.

– Толстая-претолстая. Как в сказке про королевишну. Ты всегда так волосы заплетаешь?

– Ага. У нас в классе все девчонки с волосами уже бог знает чего наделали, а мне неохота!

– Почему?

– Так они ж дурью маются, на своих родителей сердятся, протест свой выражают. А мне протестовать не перед кем, вот и хожу себе с рыжей косой. И Мамасоне нравится, и Ленке.

– Я смотрю, ты и глаза тоже не красишь. И губы.

– Ага. Это у нас семейное, наверное, – засмеялась Катя. – Не любим мы себя приукрашивать. Какие есть, такие есть! Умылись – и пошли в мир. Принимайте нас такими, и все тут!

В коляске закряхтела, проснувшись, Тонечка, вылупила удивленно-бездонные, будто промытые голубым светом глазки. Щечки ее покрылись нежным и румяным младенческим загаром, кудрявые русые волосы задорно топорщились из-под панамки в разные стороны. Не ребенок – ангел чистый!

– Ты проснулся, котенок мой? – засуетилась вокруг нее Катя. – Ну, вставай, вставай. Давай, потопай немножко по дорожке. Пойдем свои маленькие делишки сделаем вон за тем кустиком, пока никто не видит. Сейчас домой пойдем, обедать будем. И дядю Гришу тоже накормим. Пойдешь с нами, дядя Гриша?

– А то! С такими красивыми девчонками – да хоть на край света! – расплылся в улыбке Гриша и, помахав близнецам рукой, весело крикнул: – Эй, мужики, пошли быстрей, нас тут дамы на обед пригласили.

– Это твоя сестра, да? – показал Гриша на большую фотографию, просунутую между стеклами старой «стенки».

– Да. Это Леночка. А вот это Мамасоня.

– Симпатичные… Только разные совсем.

– Ага.

– А в твоей сеструхе что-то и правда есть такое… Как бы это выразиться… Трогательно-умное, вот! Интересная, должно быть, девчонка. С изюмом.

– Надо говорить – с изюминкой.

– Нет. Вот именно – с изюмом! Тут одной изюминкой и не отделаешься. Слушай, Катерина, мне вдруг одна мысль в голову пришла… А давай ее с нашим соседом познакомим!

– С каким еще соседом? Как это? Ты что, Гриш? Странный ты какой! То ремонт, то сосед…

– Да классный же мужик! Он совсем один живет. Год назад к нам в дом переехал. Высокий, красивый, бородатый! Только почему-то угрюмый всегда. И дома редко бывает.

– А он кто?

– Не знаю. Надо у матери спросить. А лицо у него, знаешь, такое… В общем, твоей сестре точно понравится!

– Не знаю, не знаю… – задумчиво произнесла Катя, улыбаясь. – Я ведь ее за абы кого еще и не отдам! Ты мне его покажи как-нибудь, ладно?

– Ага. Только говорю – он редко дома бывает. Наездами в основном. Ну ладно, не хочешь соседа, давай тогда ей ремонт сделаем! Смотри, какие стены ободранные! Да и вообще… Неуютно как-то у вас, невесело. Давай сюрпризом, а? Квартира же однокомнатная, тут работы – на один день! С утра пришли – мебель на лестничную клетку вынесли. Потом все сделали – мебель обратно внесли. А? Идет? И вообще – комната достаточно большая, можно много чего напридумывать. У тебя рулетка есть? Ну, металлический метр такой. Принеси-ка…

Гриша обошел комнату, заглянул внимательно в каждый ее угол, померил там и сям, задумчиво почесал затылок, побормотал что-то себе под нос и, хитренько взглянув на Катю, вынес свой окончательный вердикт:

– Все! На днях начинаем ремонт. Завтра я обзвоню кое-кого, подумаем еще, посоветуемся…

– Ты что, Гриш? А дети? – спросила недоверчиво Катя. – Куда мы детей денем, если ремонтом займемся?

– А что дети? Мы к каждому по отдельной няньке прикрепим, головой отвечать заставим! Да и работы тут действительно на один день, если подойти умеючи… Не боись, Катерина, все будет здорово! Вот увидишь!

* * *

Изо всех сил навострив уши и даже высунув язык для пущего усердия, Ада замерла в кухонном дверном проеме, бросив на произвол судьбы подгорающие на сковородке котлеты. Черт, ничего не слышно… Уже двадцать минут подряд Толик разговаривал по телефону со своей мамой, ее будущей свекровью. Только разговаривал странно как-то – одними междометиями. Все только «да» и «нет», все только «ах» да «ох». Услышав его короткое «пока, мам», Ада на цыпочках рванула к кухонному столу, принялась старательно крошить овощи для салата. Подняв на вошедшего на кухню Толика распахнутые старательно-наивные глазки, улыбнулась кокетливо:

– Как дела, милый? Я слышала, будто телефон звонил… Или мне показалось?

– Да, я с мамой сейчас разговаривал, – опустился на стул напротив Ады Толик.

– Правда? Ну и как она?

– Да с ней-то все в порядке… – махнул вяло рукой Толик. – С моей бывшей опять проблемы! Впрочем, как я и предполагал.

– А что такое? – нарочито-участливо спросила Ада.

– Да плохо у нее все. Детсад же на ремонт закрыли, детей девать некуда… И сидеть она с ними не хочет! Вызвала в няньки из своей тьмутаракани сестру младшую – хамоватую такую малолетку. Ей же семнадцать всего! Ну разве можно ей детей доверить? Вот так я и знал – без меня там все кувырком пойдет! Ну что за женщина, скажи? Никакой самостоятельности, никакого чувства собственного достоинства. Сидит и ждет, когда я приду и решу все ее проблемы! Курица… Мама говорит, у нее такой вид убитый – хоть завтра в гроб клади. И дети совсем не ухожены. Черт, придется идти.

– Конечно, сходи, милый. Это же твои дети… – сочувственно понизив голос, с придыханием произнесла Ада. – Вот сейчас я накормлю тебя ужином и иди. Только не бери все это слишком близко к сердцу! Ты у меня такой ранимый!

– Спасибо, Адочка. Какая ты у меня замечательная! Ты знаешь, редкая женщина так хорошо понимает своего мужчину.

Плотно поужинав, Толик, не торопясь, прошелся пешком до своего бывшего дома. Посмотрев на часы, обнаружил вдруг, что время как-то незаметно подскочило к позднему вечеру – дети еще полтора часа назад, должно быть, спать уложены. «Ну, это и к лучшему! – решительно распахнул он дверь подъезда. – Зачем их лишний раз травмировать своим приходом? Еще истерику закатят, потом их от себя не оторвешь».

Дверь ему открыла Лена. Посмотрела грустно и отрешенно, улыбнулась через силу, отвела руку в сторону – проходи, мол. Толик молча прошел на кухню, уселся по-хозяйски на свое бывшее законное место – между столом и холодильником, у окна.

– Дети спят? – спросил деловито.

– Спят, конечно, – тихо прошелестела Лена.

– Ну, как вы тут?

– Да ничего… Катюша вот приехала, помогает.

Лена улыбнулась, снова замолчала, тихо и грустно разглядывая Толика.

– Ну что, что ты смотришь на меня так страдальчески?! – громко, с надрывом произнес Толик. – Хватит уже! Привыкай жить одна! Ты же не думаешь, что я навеки должен завязнуть в этом болоте? И не смотри на меня так – не пробьешь на жалость, все равно не вернусь.

– Как, как она на тебя смотрит? – послышался в дверях кухни возмущенный Катин голосок. – Страдальчески? А как она должна на тебя смотреть, по-твоему? С восхищением, что ли? Тоже мне, Казанова хренов!

– Катя! – повернулась к ней укоризненно Лена. – Не надо! Не вмешивайся, ради бога.

– Да-а-а… – многозначительно протянул Толик, оглядывая Катю с головы до ног. – Воспитанием ты, Катерина, никогда не блистала… Да и то, надо сказать, кому и воспитывать-то было. Только запомни – ты сейчас не в своей деревне находишься, девочка! Ты у меня в доме находишься! И я не позволю…

– Слушай, ты зачем сюда на ночь глядя приперся, а? Меня правилам хорошего тона учить? Если хочешь с детьми пообщаться – пораньше приходи, пока их спать не уложили. Так что давай-ка, чеши отсюда! Нечего Ленку добивать окончательно! Она и так на работе устает.

– Елена, немедленно уйми свою родственницу! – повернулся к Лене возмущенный Толик. – Ужас просто, как распустили девчонку!

– А ты не командуй тут, понял? – не унималась Катя, лихо уперев руки в бока. – Если свалил отсюда – и не командуй! Ленка и без тебя разберется, как и что!

– В чем это она разберется, интересно? – ухмыльнулся довольно Толик. – Ты посмотри сначала на свою сестру повнимательнее! В чем она вообще, в принципе, может разобраться? Кроме как молчать да страдальчески улыбаться, давя на жалость, ничего и не умеет.

– Да ты-то откуда знаешь? – чуть не заплакала от нахлынувшей обиды за сестру Катя. – Просто она очень добрая, еще и жалеет тебя, придурка такого.

– Ну, Катерина, насчет жалости – это уже перебор, – снова ухмыльнулся Толик. – Я понимаю, конечно, тебе за сестру обидно. Кстати, и ты привыкай, – нарочито-глумливо вздохнул он, – практически все женщины хоть раз в жизни оказываются в роли брошенных.

– Слушай, уходи отсюда… – яростно сжав кулаки, тихо прошептала Катя. – Уходи! Без тебя как-нибудь обойдемся! И детей сами поднимем, и воспитаем сами…

– Да уж, сами вы… – поднимаясь со стула, коротко хохотнул Толик. – Чего вы можете, сами-то? Деревня…

В комнате тревожно захныкала, проснувшись, Тонечка, заставив Лену молнией метнуться мимо стоящей в дверях Кати. Толик тоже с достоинством прошествовал мимо нее в прихожую, мельком оглядел себя в большое зеркало и, уже взявшись за ручку двери, громко произнес в сторону комнаты:

– Елена, денег я тебе в следующий раз принесу. Я кошелек с собой не захватил – дома забыл совершенно случайно.

– Лучше бы ты себя дома забыл совершенно случайно, – в спину ему насмешливо проговорила Катя, – а сюда, к нам, свой кошелек отправил. Больше бы пользы было!

– Кать, прекрати! – громко прошептала ей из комнаты Лена.

– И правда, чего это я развоевалась? – тихо сама у себя спросила Катя, когда за Толиком захлопнулась наконец дверь. – Мечу и мечу бисер, и перед кем, главное.

– Чего ты бормочешь себе под нос? – выйдя из комнаты и тихонько прикрыв за собой дверь, с улыбкой спросила Лена. – Все еще с Толиком разговариваешь?

– Да ну, Ленка, не нужен он тебе! Сидит, рисуется перед самим собой – смотреть противно! Насквозь весь изгордился. Майский день у него, именины сердца! Надо же – страдают по нему здесь… Целый маленький спектакль устроил. Жди меня, и я вернусь.

– Да ладно тебе, Катерина! Чего ты разошлась так? Светка же тебе все объяснила – натура у него такая. Чтоб все так же, как у Павлика.

– А это хорошо, да? Это, выходит, нормально? А если завтра этот ваш Павлик к Светке вернется с раскаянием? И Толик тогда к тебе прибежит?

– Значит, и Толик прибежит… – усмехнулась грустно Лена. – Что ж с ним теперь делать – он такой.

– А ты что – простишь его, что ли? – ужаснулась Катя.

– Кать, да он просто несостоявшийся неудачливый человек, вот и все. И очень самолюбивый. На него и обижаться-то грех.

– Так тем более! Ну его вообще, Лен! А?

– Не знаю, Катюш. Я теперь уже вообще ничего не знаю… Устала я. Растерялась. В себя еще не пришла…

– Так и давай уже, приходи быстрее! Да и надо тебе нового мужа искать! Какие еще твои годы!

– О чем это ты, Катерина? – от души вдруг рассмеялась Лена. – Какого такого нового мужа? Ой, глупая ты у меня какая!

– И ничего не глупая!

– Нет, котенок, ты еще маленькая и глупенькая, – вздохнула тяжело Лена, – нового мужа какого-то придумала. Пошли лучше спать, фантазерка! Завтра нам вставать рано.

* * *

– Мам, нам с Катериной серьезно поговорить с тобой надо! – огорошил мать Гриша, едва ступив в прихожую. Из-за плеча его выглядывала Катя, улыбалась загадочно.

– Господи, что случилось у вас? Не пугайте меня, ребята… – прижала руки к груди Анастасия Васильевна. – Проходите на кухню, я ужин стряпаю. А где дети, Катюша?

– Да сегодня Леночка пораньше с работы отпросилась, меня погулять отпустила, – заходя следом за Гришей на кухню, охотно пояснила Катя. – Ой, у вас сегодня пироги-и-и. А с чем, Анастасия Васильевна?

– Да со всем на свете, деточка! И с луком с яйцами, и с печенью, и с клубникой… Сейчас, которые в духовке, подойдут уже. Потерпите немного.

– Ой, как хочу-у-у… – подпрыгнула на кухонном стульчике Катя. – Как я по пирогам соскучилась! Мы же с Мамасоней тоже все время стряпаем чего-нибудь, а здесь с малышами вечно времени не хватает.

– А о чем вы поговорить хотели, ребята? – осторожно спросила Анастасия Васильевна, через стекло заглядывая в духовку.

– Да мы не поговорить, мы, скорее, посоветоваться хотели… – замялась вдруг Катя и выжидательно посмотрела на Гришу. – Ну давай, ты ж сам предложил.

– Мам, а скажи, наш сосед, он и правда не женат? Почему он все один да один? Жалко же! Хороший такой мужик… Может, мы его как-нибудь с Катиной сеструхой познакомим, а?

– Зачем?

– Ну… Так… – пожал неопределенно плечами Гриша. – А чем черт не шутит, может, они друг другу понравятся? Бывает же…

– Значит, решили свахами заделаться? – засмеялась Анастасия Васильевна весело. – Ну-ну… Ой, насмешили вы меня! Эх, молодость, молодость! Как просто все у вас.

– Мам, ну попытка же не пытка, чего ты! Пропадает же мужик один! Вот и взгляд у него какой-то грустный всегда, и лицо будто деревянное, неживое.

– Да не пропадает он, ребятки… – тяжело вздохнула Анастасия Васильевна, садясь напротив них за кухонный стол. – Тут другое. У него, знаете ли, год назад жена вместе с маленьким сыном погибли. Полгода назад к нему сюда мать из другого города приезжала, вот она мне все и рассказала. А плакала как – смотреть больно было! Все боялась, что он тут один совсем после такого горя свихнется. И присмотреть меня за ним просила. Помните, такая телеведущая была известная – Анастасия Багорова? Слышали? Ну вот… Это его жена и есть. Вернее, была. Он, как их схоронил, сразу квартиру поменял, в наш дом вот переехал. У него с тех пор даже и вещи неразобранные стоят. Я предлагала ему помочь, так он отказался.

– Вон оно что… А я и не знал… – покачав головой, протянул Гриша. – А сам он кем работает?

– Да оператором там же, на телевидении. Они вместе с женой на одном канале работали. Так что вы оставьте эту идею, ребятки. Он к себе, надо полагать, и близко-то никого не подпускает. Я несколько раз видела, как дамочки, все из себя такие модницы-раскрасавицы, в дверь его названивали – никому не открыл! Хоть и дома был в это время. Он же мужик видный, красавец писаный, как с картинки какой, вот они и охотятся за ним толпами. И вообще, он очень редко дома бывает. Я иногда захожу к нему по-соседски, все горячим чем-нибудь пытаясь накормить, как мать-то его просила. А он, знаете, вежливый такой, благодарит всегда. Только видно – тяжело ему, бедолаге, приходится.

– Что ж, понятно. Жаль, конечно, – развел руками Гриша, – сватовство наше отменяется, Катерина.

– Ага… – грустно подтвердила Катя. – Отменяется…

– Кать, а малыши ваши как? – перевела на другую тему разговор Анастасия Васильевна. – Здоровы?

– Да, все в порядке, спасибо!

– Слушай, а давай-ка мы их в выходной на нашу дачу вывезем, а? У нас же с Гришей небольшой домик в деревне куплен! Пусть по свежей травке побегают, воздухом чистым подышат. И сестру свою зови – всем места хватит. Да, Гриш?

– А что, это идея, между прочим… – задумчиво уставился на мать Гриша. – Только знаешь, мы детей с Леной к тебе отправим, а сами в это время квартиру и отремонтируем…

– Гриш, ну опять ты за свое! Чего ты неугомонный какой? Видишь, со сватовством твоим как неловко получилось, – замахала на него руками Катя.

– Да с ним бесполезно спорить, Катюшка! – любовно провела по ежику волос на голове сына Анастасия Васильевна. – Уж если задумал чего, никогда не отступится. Так что смирись, смирись, Катерина.

– Да я не знаю, поедет ли Ленка на дачу.

– А ты уговори! Скажи, что я очень-очень приглашаю! У нас там хорошо, правда, Гриш? И лес, и речка… И молока козьего можно у соседки купить. И клубника уж вон поспела – собирать некому.

– Спасибо вам, Анастасия Васильевна! Какая ж вы хорошая!

– Да ну тебя, Кать! Чего здесь такого-то? Все мы люди! А ремонт вы ей и в самом деле сделайте! Только не очень модерном всяким увлекайтесь, а то я знаю Гришиных друзей – такие все фантазеры-дизайнеры, куда там! Ты присматривай за ними, Катерина, чтоб не повело их куда с идеями-то. Больше пусть под детей подстраиваются, чтоб им поудобнее да повеселее там жить было. А чего папаня-то их, приходит или нет?

– Да, приходил вчера.

– Ну?

– Ой, да лучше б и вообще не приходил, знаете!

– Ну, ты, Катерина, не горячись! Не дави на сестру-то. Это ведь ей решать, не тебе. Детям тоже отец нужен.

– А он ничего и не спросил про детей, Анастасия Васильевна. Пришел, покривлялся да и ушел себе. А Ленка опять всю ночь проплакала, я же слышала… Ох, прямо не знаю, что с ней и делать! Прямо ума не приложу…

– А что здесь сделаешь, деточка? – подперла рукой щеку, вздохнув, Анастасия Васильевна. – Здесь ничего и не сделаешь. Надо жить дальше да выполнять свои материнские обязанности, и снова учиться жизни радоваться, и прощать учиться, и любить заново. Ничего-ничего, поплачет да и перестанет. А с детьми я всегда помогу! Да и Гриша тоже. Так уж получилось, что не чужая ты нам стала, девочка-рыжуха. Значит, и сестра твоя не чужая будет!

– Мам, знаешь, иногда я до жути горжусь тобой, – тихо проговорил Гриша. – Вот если бы у тебя еще пироги в духовке не горели.

– Ой! – подскочила со своего стула Анастасия Васильевна, метнувшись к плите. – И правда! Заговорили вы меня совсем! Нет, не сгорели, слава богу. Идите руки мойте, да ужинать будем!

– Ур-а-а-а… – взметнув рыжей косой, помчалась первой в ванную Катя. – А можно я буду с клубникой, ладно? Целых два съем! Нет, три! Нет, четыре!

– Господи, ну что за прелесть девчонка… – тихо проговорила ей вслед, обращаясь к сыну, Анастасия Васильевна. – Таких девчонок сейчас днем с огнем не сыскать. Вот бы тебе такую невесту, а, Гриш? Золото ведь, чистое золото…

* * *

– Катюш, не пойму я, почему ты с нами на эту дачу ехать не хочешь? – Тихо удивлялась Лена, собираясь в субботу утром под радостный переполох суетящихся под ногами Сеньки с Венькой. – Нас, главное, пристроила на отдых, а сама слиняла…

– Ой, Лен, собирайся пошустрее! Потом будем рассуждать – что да почему. Вон, смотри, Анастасия Васильевна уже из подъезда вышла, вас ждет. На электричку бы не опоздать!

А через каких-то полчаса их маленькая квартира уже вовсю напоминала разбуженный пчелиный улей – все двигалось, перемещалось, суетилось, смеялось, выкрикивало веселыми мальчишечьими и девчоночьими звонкими голосами. И только на первый взгляд могло показаться, что эта суета напоминает всего лишь хаотическое броуновское движение, – на самом деле, если вглядеться, все происходило по некоему отработанному, заранее продуманному сценарию вплоть до самых незначительных мелочей. Одна группа ребят аккуратно и бережно выносила из комнаты на лестничную площадку вещи и мебель – Катя не успевала складывать в большие целлофановые мешки одежду из шкафов, – другая на освободившемся пространстве уже что-то разворачивала, нарезала, перемешивала клей, краску, еще бог знает чего… И в сплошном гуле голосов можно было, прислушавшись, уловить звонкую, объединяющую всех нотку – деловую, старательно-творческую.

– …Андрюх, осторожно, смотри, дверцу придержи.

– …Оль, ты думаешь, на эту стену бирюзовый фон лучше?

– …Ну да, она же солнечная.

– …А ситчик какой симпатичный, посмотри!

– …Это же будет детский угол, здесь пространство надо соблюсти.

– …Эй, а кто у нас вахту несет по охране мебели на площадке?

– …Гришка, неси сюда стремянку, здесь обои не отдираются.

Катя, удивленно раскрыв глаза, смотрела, как моментально преображается Ленина комната, как весело, непонятным и хитроумным способом наклеивается на стены веселенький ситчик, и как это все, оказывается, здорово смотрится – прямо как тут и было: на одной стене – ситчик бирюзовый с мелкими розовыми цветочками, на другой, наоборот, ситчик розовый с бирюзовыми… Все вокруг нее перемещалось, двигалось, образовывалось потихоньку в ненавязчивую и достойную красоту совершенно нового жилища. А потолок! Какой красивый получается потолок – она в жизни нигде такого не видела! Тихонько подойдя к Грише, уткнувшему нос в разложенные на полу эскизы, она присела на корточки, спросила на ухо:

– Гриш, а это ведь все денег стоит. Мы как-то с тобой и не поговорили об этом.

– Успокойся, Катерина! Не мешай процессу! Никаких денег это не стоит.

– Как это?

– А так! Понимаешь, это у нас проект с ребятами такой особенный – минимализм стоимости ремонта называется. Ну, если русским языком выражаться – как из дерьма сделать вкусную конфетку.

– Погоди, Гриш… А этот вот ситчик, например, он же все равно каких-то денег стоит?

– А ситчик мама моя отдала. И даже с удовольствием от него избавилась! Когда-то хапнула сразу несколько рулонов, поддавшись всеобщей панике грядущего на все дефицита, а потом не знала, куда и приспособить. Так что я ее очень даже и выручил, если можно так сказать. Этот ситчик к вашей квартире идеально подошел вместо обоев. А сейчас мы его еще на несколько раз специальным лаком покроем, так и вообще красота будет неописуемая.

– Гриш, а лак, например? Он же тоже денег стоит.

– Слушай, отстань от меня, а? Почему я тебе всю технологию объяснять должен? Что да как… Говорю же тебе – все продумано! И не вмешивайся в процесс минимализма! А если помочь хочешь – иди лучше ребятам бутербродов наделай! Время-то к обеду движется.

К концу второго дня, как раз к воскресному вечеру, ремонт квартиры был закончен. Катя даже успела к приезду Лены разобрать-развесить все вещи по шкафам.

Увидев в окно, как Лена с детьми входит в подъезд, ребята дружно выстроились в прихожей, откуда-то волшебным образом появился букет цветов и бутылка с шампанским. Катя открыла заранее дверь.

– О господи, Кать, что случилось? – опешила Лена, передавая ей на руки потянувшую к ней ручки Тонечку. – Как вас тут много, ребята!

– Леночка, а у нас для тебя сюрприз! – торжественно объявил Гриша, кладя обе ладони на белобрысые головки близнецов, тут же вцепившихся в его ноги: Венька – в правую, Сенька – в левую.

– Господи, не пугайте меня… Что случилось?

– Прошу, мадам, обозреть свои новые апартаменты!

Ребята, улыбаясь, вмиг раздвинулись коридорчиком, освобождая Лене вход в комнату. Осторожно, на цыпочках, она вошла и остановилась, и ахнула, открыв от изумления рот. Комнату невозможно было узнать. Та же самая старенькая мебель, обтянутая новой тканью, расставлена была так, что явно чувствовался в комнате особенный, неповторимый стиль. Все было продумано до мелочей, смотрелось интересно и со вкусом, все радовало глаз необыкновенно теплым и ярким решением, все дышало уютом с примесью веселого дизайнерского интеллекта.

– Нравится? – спросил, подойдя к ней, Гриша.

– Не то слово… С ума сойти, – прошептала тихо Лена, разведя руки в стороны. – Я вообще нигде такого не видела, честно говоря. Здорово как!

– Ура! Пацаны, ура! Ей нравится! – обернулся Гриша к сгрудившимся в дверях ребятам. – Можно открывать шампанское!

– Нет, погодите… Как же это… – повернулась к ним Лена. – Это вы все сами, что ли? За два дня? Не может быть! Спасибо, конечно. Ой, что-то я совсем растерялась! Мне таких сюрпризов в жизни никто никогда не делал. Господи, красота-то какая! Гриш, так это ж все, наверное, бешеных денег стоит? – тревожно обернулась она к Грише.

– Ну, начинается… Еще одна озабоченная появилась! – с улыбкой проворчал Гриша. – Лен, успокойся! Какие деньги? Говорят же тебе – сюрпр-и-из! Подарок такой, понимаешь?

– Ну как же так?

– А вот так! Давайте лучше чай пить. Да и обмыть бы слегка такую красоту не мешало. Чтобы постояла подольше. Эй, Катерина! Давай подсуетись-ка, на стол накрывай! Веселиться будем!

Ровно через час, в самый разгар дружного молодежного веселья, властно-требовательно, на одной сплошной ноте продребезжал дверной звонок – так всегда оповещала о своем приходе только Вероника Владимировна, не отпуская пальца от нажатой кнопки, пока ей дверь не откроют.

– Так, что здесь происходит? – возмущенно заглянула она в комнату. – Елена, что за бардак, я не понимаю? Пьяный разгул какой-то. И при детях.

– Вероника Владимировна! Это ко мне! Это мои друзья пришли! – подскочила к ней Катя и, не дав войти в комнату, вытеснила ее изо всех сил на кухню, будто на амбразуру кинулась.

– Что значит – друзья пришли? – продолжала бушевать Вероника Владимировна. – Какие еще друзья? У себя дома будешь друзей водить! Сколько угодно! А здесь, при детях, я не позволю устраивать подобный дебош! И сестрица твоя тоже хороша – сидит за столом, как будто так и надо. Безобразие… Да ее ж за это материнских прав лишить надо! Детей отобрать немедленно! Не ожидала я от Елены такого. Мать называется! Нет, не место ей рядом с детьми, просто не место.

– Так а зачем отбирать-то их, Вероника Владимировна? – хлопнула рыжими ресницами Катя. – Она и сама вам их скоро отдаст.

– Как это, сама? – уставилась на Катю Ленина свекровь. – Ты что такое несешь, Катерина? Или ты тоже вино пила?

– А вы разве не знаете? – на голубом глазу продолжала вдохновенно импровизировать Катя. – Странно… Недавно Соня звонила, и они с Леной решили, что близнецов вам отдадут, а Тонечка у Лены останется, потому как маленькая еще. А что делать, раз так с Толиком получилось? Вы его мать, вы должны. Он же их к себе, в новую свою семью не берет, значит – только вам. У вас и жилплощадь позволяет, и пенсия нисколько не меньше Ленкиной зарплаты. Так что вопрос почти решен, Вероника Владимировна. А я думала, вы знаете, – похлопала наивно ресницами Катя для пущей верности.

– Погоди… – опешила свекровь. – Что значит – ко мне? Что ты такое говоришь. А ты точно слышала? Ленина сестра прямо так и сказала?

– Ну да… – пожала плечами Катя. – И еще сказала, что если вы их брать не будете, она вас через суд заставит. Чтоб все поровну было, по справедливости.

– О боже… – тихо прошептала Вероника Владимировна, без сил опускаясь на кухонный стул. Лена, вскоре войдя на кухню, застала ее совершенно растерянной и побледневшей, уставилась удивленно в ее лицо.

– Вероника Владимировна, я сейчас вам все объясню…

– Нет! Нет! Мне не нужно ничего объяснять! – резво подскочила со стула свекровь, выставив перед Лениным лицом ладонь. – Не нужно!

– Так там ремонт… – растерянно пролепетала Лена вслед быстро направившейся к выходу свекрови. – Куда же вы?

Вздрогнув от резкого звука захлопнувшейся двери, она удивленно обернулась к Кате, которая старательно резала на разделочной доске колбасу для бутербродов, вся сосредоточившись на этом важном занятии.

– Чего это с ней, Кать?

– Не знаю, Лен… – равнодушно пожала плечами Катя. – Странная какая-то она у вас. Совершенно неуравновешенная тетка.

* * *

Почему-то всегда время быстро летит именно летом – не успеваешь его замечать. Только началось, и плавно-незаметно июнь перекочевал в июль, и на тебе – скоро уже и август на дворе… И сумерки уже не такие бархатно-теплые, как в начале июня, а с едва заметной ноткой дождливой осенней прохлады, от которой хочется слегка передернуть плечами, стоя у раскрытого настежь окна.

«Нет, сегодня уже точно не увижу, – грустно подумал Марк, глядя в темнеющее на глазах небо, – поздно уже… Надо ложиться спать, завтра опять вставать рано».

Отойдя от окна, он подошел к большой фотографии на стене, улыбнулся ей тепло. «Ну что ж, спокойной ночи, юная мама с грустно-удивленными, по-детски раскрытыми миру глазами и лицом, будто только что умытым холодной родниковой водой. И детям твоим спокойной ночи да красивых ярких снов в придачу. А фотография и впрямь хорошая получилась. Молодец, Прохоров! Папарацци, он и есть папарацци. Надо же, как ухватил момент – будто она специально в камеру смотрит…»

Постояв так минут пять, он нехотя отошел от стены, лег на разложенный посреди комнаты диван, снова повернул голову к фотографии. «Сколько ж я тебя живьем-то не видел, мамаша юная? – снова грустно подумалось ему. – Куда ж ты делась в последнее время, скажи? В отпуск с мужем уехала? На дачу? И почему с твоими детьми какая-то рыжая девчушка гуляет? Няньку наняли? Наверное… Это сейчас модно стало – чтоб у детей своя нянька была! Ну что ж, счастья тебе, юная мамаша, и еще раз спокойной ночи».

* * *

– Ленка, с ума сойти, как время незаметно пробежало! Конец июля уже! Так и оглянуться не успеешь, как каникулы кончатся… – грустно подперев щеку кулаком и глядя в раскрытое окно, тихо проговорила Катя. – Последние мои школьные каникулы…

– Не жалеешь, что в няньках их провела? – спросила Лена, обернувшись к ней от Тонечкиной кроватки.

– Да что ты, Лен! Нет, конечно! У меня этим летом столько событий произошло!

– А какое самое главное? Гришу встретила?

– Да, наверное… Ты знаешь, мы с ребятами решили, что я к ним в архитектурный поступать буду. И тоже на дизайнерское отделение. Это все так интересно, оказывается.

– Что ж, давай. А жить у меня будешь.

– А Анастасия Васильевна говорит, можно и у них.

– Ну, знаешь! Это как-то нехорошо получится, двусмысленно как-то, если ты у них поселишься! Да и неудобно – и так мы их с детьми напрягаем все время. Уж сколько раз она нас на дачу к себе возила.

– Ой, да ладно тебе. Она же от всей души и с ребятами с таким удовольствием возится… А однажды знаешь как сказала?

– Как?

– Подрастай, говорит, побыстрее, Катерина, я тоже внуков хочу…

– Ничего себе… Рано тебе еще об этом думать! Слышишь?

– Да ничего и не рано! Семнадцать мне уже стукнуло, а там, не успеешь и оглянуться, как и восемнадцать подскочит. Я тоже себе троих хочу родить, Лен. А может, и больше!

– С ума сошла! Хотя с такой свекровкой, как Анастасия Васильевна, – вполне даже возможно. Слушай, а чего это наша бабушка напрочь пропала? Уже второй месяц пошел, как глаз не кажет! Странно даже…

Словно ответом на ее вопрос прозвучал по квартире разлившейся непрерывной трелью дверной звонок – кто-то нажимал на кнопку, не отрывая от нее пальца.

– Ну вот, стоит только помянуть черта… – уныло оторвалась от окна Катя. – Иди открывай, раз так по ней сильно соскучилась!

– Здравствуй, Леночка, – осторожно шагнула в прихожую Вероника Владимировна. – Ну, как вы тут с Катенькой живете? Все в порядке у вас?

– Да, все в порядке… – растерянно отступила от нее Лена, не привыкшая к тихой свекровкиной задушевности. – Проходите, пожалуйста, на кухню – в комнате Тонечка еще не уснула.

– Ой, а я вот тут ей детское питание купила, возьми. А еще вот йогурты ребятам. И фрукты. И сок.

Продолжая тихо удивляться, Лена принимала на руки неожиданные, будто с неба свалившиеся гостинцы, таращилась непонимающе в лицо Веронике Владимировне, будто ожидая какого-то подвоха.

– Сядь, Леночка. Нам с тобой серьезно поговорить надо…

В кухню тихо вошла Катя, сложив по-бабьи руки на груди, тоже приготовилась слушать. Лицо ее было невинно-кротким, губы улыбались приветливо, и только рыжая смешинка в глазах да слегка подрагивающая коленка выражали некоторое волнение по поводу предстоящего разговора.

– Вот что, Леночка… – глубоко вздохнув, начала свою речь Вероника Владимировна. – Ты, конечно, прости меня за Толика.

– Ой, ну что вы… – растерянно протянула Лена. – Вы-то тут при чем?

– При том, Леночка! Не перебивай меня! Я и так собьюсь. Я столько об этом обо всем передумала. В общем, конечно же, он виноват перед тобой. Оставил тебя одну с тремя малыми детьми, а сам живет припеваючи с другой женщиной на всем готовом! Да еще и материально не помогает никак. Я вчера с ним говорила, Леночка. И ты знаешь, он обещал, что будет ежемесячно сам выплачивать тебе определенную сумму денег в качестве алиментов. Так что не надо никаких судов, Леночка! Он сам будет! И я тебе буду помогать, чем смогу! И с детьми посижу, когда надо будет, и деньгами тоже. У меня ведь возраст, Леночка, ты ж сама понимаешь! Мне уже трудно, да и ответственность такая. Не надо никаких судов, Леночка!

– Погодите, – помотала головой Лена, словно пытаясь прийти в себя, – ничего не понимаю… О чем вы, Вероника Владимировна? О каких судах вы толкуете, не пойму?

– Ну как же… – мельком взглянула на стоящую в дверях Катю Вероника Владимировна. – Вы же с Соней решили…

– Что мы с Соней решили?

– Ну… Мне детей передать.

– Что?! – округлила глаза Лена и удивленно-растерянно, будто ища ответа, уставилась на невозмутимо улыбающуюся Катю. И вдруг увидела, разглядела наконец в рыжих хитрющих глазах младшей сестренки искрящуюся скрытую смешинку, и все стало ей понятно и ясно как божий день.

– Ой… – сложив лицо в ладони и расслабленно опустив плечи, только и произнесла Лена. – Господи, чего вы меня так пугаете, Вероника Владимировна… Успокойтесь, ради бога, никто вам детей передавать не собирается, и тем более через суды.

– Да?! – обрадованно вскинулась свекровь. – Вот и умница, Леночка, вот и правильно! А то что ж такое получается? Дети ведь всегда рядом с матерью находиться должны, правда? На то она и мать.

Вздохнув облегченно, она по-хозяйски оглядела кухню и, уперев взгляд в стоящую на плите кастрюлю с супом, тут же начала выговаривать, постепенно поднимая, словно по крутящейся спирали, до самых высоких тонов ефрейторско-приказные нотки своего противного, скрипучего занудством голоса:

– Елена, а почему у тебя кастрюля с супом не в холодильнике? Такая стоит жара, это же моментально все испортится! Ты что, не понимаешь таких элементарных вещей? И потом будешь этим детей кормить?

Лена, улыбнувшись, тихо встала, убрала кастрюлю в холодильник.

– Спасибо, что подсказали, Вероника Владимировна. А то я бы сама ни за что не догадалась, – снисходительно проговорила она, глядя насмешливо на Катю. – Какие вы все кругом умные, одна только я при этом не у дел.

– Ну ладно, пойду я, девочки… – уже более миролюбиво произнесла свекровь, почувствовав что-то в Ленином голосе для себя опасное, да и в Катином упорном молчании – тоже.

– Ага… Всего вам доброго, Вероника Владимировна, заходите, – проводила ее до прихожей Лена. – До свидания!

– Кать, ну так же нельзя! Глупенькая… – шлепнула слегка Лена сестру, проходя из прихожей на кухню. – Тебе ее не жалко, что ли?

– А вот ни капельки! А вот нисколечко! – встрепенулась яростно Катя. – Посмотри, как ей на пользу пошло! Прям шелковая сюда пришла! И даже с гостинцами внукам – в кои-то веки. И ты почти два месяца без ее показательных выступлений отдохнула. Что, разве не так?

– И все равно так нельзя, Катя! Она же ребятам не посторонняя, она же им бабушка…

– Да они о ней и не вспомнили ни разу! Тоже мне, нашла отмазку. Какая ты все-таки у нас тихоня, Лен! Ну нельзя, понимаешь, нельзя, чтоб на тебе отрывались! Как ты этого не понимаешь-то, господи?

– Кать, но враньем ведь тоже ничего никогда не добьешься. Надо, чтоб человек сам понял.

– Ага! Пока твоя драгоценная свекровушка чего-нибудь понимать научится, от тебя уже одни косточки останутся! Рожки да ножки! Ну, обещай мне, что будешь сопротивляться! А, Лен? Потихоньку, помаленьку.

– Ладно, ладно, – махнула на Катю рукой, рассмеявшись, Лена. – Ладно, обещаю. Вот со следующего ее прихода и начну сопротивляться, как ты говоришь, потихоньку. Договорились, милая моя сеструха-воительница? Защитница моя рыжая!

* * *

Нет, что за жизнь… Одни командировки сплошной чередой, поезда-самолеты да срочные съемки, да вечный форс-мажор. А что делать – сам захотел сбежать от прошлого. Вот и получай свой спринт до полного изнеможения. И начальство уже как-то попривыкло к его безотказности, ни дня продыху не дает: туда, Марк, надо срочно смотаться, сюда, а оттуда потом сразу в другое место, а потом опять туда же… А он просто устал. Измотался вконец. И не столько физически. Просто понял вдруг – никуда он от прошлого не убегает. Он бежит и бежит по замкнутому кругу, возвращаясь иногда в исходно-безысходную точку – вот в эту неухоженную заброшенную берлогу, и снова бежит из нее, как напуганный заяц.

Марк встал посреди комнаты, уперев руки в бока, оглянулся кругом. Да уж… Полный разгром и запустение из так и не распакованных коробок, узлов и чемоданов.

– Ну что ты на меня так смотришь? Не нравится? – обратился он вслух к большой, увеличенной во много раз фотографии на стене. – Да мне и самому не нравится, знаешь.

Стало вдруг и в самом деле очень стыдно за пыльное запустение вокруг. Показалось даже, глаза женщины с фотографии в рамочке смотрят с легкой укоризной, будто спрашивают робко: «Ну? И зачем ты меня здесь повесил, на этой голой неприютной стене? Чтоб я целыми днями смотрела на все это безобразие, да?»

– Да я сейчас приберу все, ты погоди, – снова заговорил вслух, обращаясь к портрету и смущенно улыбаясь, Марк. – Ты не думай, я умею, я знаю как.

Он подошел совсем близко, постоял, рассматривая внимательно фотографию и продолжая улыбаться. Надо же… И как только Сашке удалось этот ее взгляд в камеру поймать, вот что значит – профессионал. Просто необыкновенный взгляд. Испуганный и мудрый, осторожненько проникающий в душу, в самую ее сердцевину. И этот робкий, выхваченный объективом жест – волосы за уши. Прямо сердце сжимается судорогой – так и хочется подойти поближе, по голове погладить. Не от жалости, нет. Не было ничего жалкого ни во взгляде ее, ни в жесте – просто так хотелось, и все. И черт его знает почему. Нет, конечно же, не похожа она на Настю. Показалось ему. Может, потому, что кожа на ее лице такой же первозданной чистотой светится, будто холодной родниковой водой только что умытая… Вот далась же ему эта родниковая умытость, господи! Сколько можно! Тоже, ценитель чистоты нашелся. В Насте он всегда по-особому ее, эту чистоту, ощущал, как бы нутром чувствовал, заочно, что ли. Настя-то умела ее от чужих глаз прятать. А у этой все на виду. Глупая какая! Нельзя же, нельзя, чтоб на виду, у нас ведь, знаешь, чистоты не любят. У нас любят, чтоб накручено-наворочено было побольше всяческого феминизма-стервозности, женской аляповатой яркости да пресловутой загадочности, которую всякая по-своему и понимает – так до одури порой в свои загадки заигрывается, что и сама уже ответов на них вспомнить не в состоянии.

Мотнув головой, Марк отошел от стены, снова неприязненно оглядел свое жилище.

– Ну да, а как ты хочешь? – тихо пробормотал он, снова взглянув на портрет и разведя руки в стороны. – Я уже год вещи не разбирал. Как заехал сюда, сбросил все по углам, так и стоит… Вот, видишь, только дорожки себе протоптал, как бизон к водопою. Диван – ванная – кухня. Да еще вон дорожка к окну протоптана… Видишь, дедов бинокль на подоконнике лежит? Это я за тобой подсматриваю. Ты уж прости… И вообще, знаешь, если б можно было в жизни обойтись без этих вот насущных потребностей – еда, стирка, обиход, перерыв голове на отдых, – я бы и обошелся и сюда бы вообще не заглядывал. Хотя нет, вру. Заглядывал бы. Затем только, чтобы у окна постоять со старым дедовым биноклем. Ну что, примемся за уборку?

На миг ему показалось, как дрогнули в робкой одобрительной улыбке губы на портрете и прищурились в легкой смешинке глаза – давай, мол, Марк, вперед, совершай свой подвиг, а я посмотрю. Так. Где же взять ведро? К соседке, что ли, сходить? Помнится, мама сильно с ней подружилась, когда приезжала. Как же ее зовут? Нет, лучше и не стараться, все равно не вспомнить. Ладно, выкрутимся как-нибудь.

Марк решительно открыл дверь, шагнул на лестничную площадку, нажал на кнопку звонка соседской квартиры.

– Добрый вечер! Извините за вторжение, конечно, я ваш сосед… Вы меня помните?

– Да, конечно, Марк! Добрый вечер!

– Извините еще раз. Вы мне не поможете по-соседски? Уборку вот решил навести, а у меня даже ведра нет…

– Да ради бога! Возьмите, пожалуйста! Может, еще что-нибудь нужно? У меня вот тут чистящее средство есть хорошее.

– Да? Что ж, и средство давайте. Спасибо. Спасибо вам большое! – отступая от двери, заторопился к себе Марк.

Анастасия Васильевна неторопливо закрыла за ним дверь, пожала плечами. Странный он какой-то сегодня. Нет, не то. Не странный, а живой будто. Что это с ним случилось? Все ходил, как огромный бородатый манекен с остановившимся взглядом, аж смотреть на него страшно было, а тут – поди ж ты. И улыбается, и в глаза смотрит, как все люди, а не скользит по лицу равнодушно… Да и то, пора уже – сколько ж можно с горем своим жить в обнимку. Жизнь, она все равно свое требует… Надо пойти, помочь ему, что ли.

– Марк, давайте я вам помогу с уборкой! – произнесла Анастасия Васильевна, решительно преступая через порог его квартиры. – У меня это лучше получится, по-женски, так сказать… Да и маме я вашей обещала.

Остановившись посреди комнаты, она вдруг осеклась на полуслове, удивленно разглядывая огромную фотографию на стене, замолчала озадаченно. Лена улыбалась ей со стены по-свойски, в обычной своей манере – исподлобья, тихо и будто испуганно, и руки уже вон протянула, чтоб русые прямые пряди, спустившиеся на лицо, за уши заправить. Ну да, это она, конечно. Точно она! И белобрысые головки Сеньки с Венькой внизу торчат, а посреди них – Тонечкина в белой панамке с козырьком-оборочкой.

– Красиво, правда? – вдруг услышала она над собой голос Марка. – Это наш фотограф, Сашка Прохоров, такой удачный кадр поймал. Настоящий папарацци, от бога. Юная мадонна с тремя детьми на прогулке. Вам нравится?

– Да… Очень… – медленно кивнула головой Анастасия Васильевна. – Очень нравится. А это кто, Марк?

– Я не знаю. Да какая разница! Просто образ такой – и все.

– А… Ну да… Образ – это хорошо.

Задумавшись, Анастасия Васильевна еще долго разглядывала огромную фотографию. Потом, будто встряхнувшись, перевела взгляд на Марка.

– Ну, давайте я вам помогу!

– Нет, спасибо вам, конечно, но я лучше сам.

– Да? Ну хорошо. Сам так сам!

Развернувшись, она тихо пошла из комнаты в прихожую. От двери еще раз оглянувшись на портрет, вышла из квартиры, вернулась к себе. Сев на кухонный стульчик, задумалась глубоко.

Надо же… И что бы это все могло означать, интересно? Случайно, что ли, именно Лену с детьми поймал в объектив этот самый папарацци, как там бишь его. И что, так же случайно подарил фотографию именно Марку? А он тут же решил, вот так вот с бухты-барахты, развесить ее на всю стену? Ой, непонятно все это. Не очень верится что-то во все эти странные случайности, вместе взятые. Надо Катюшке позвонить, вот что. Может, она чего знает. И Гриша наверняка там у них торчит.

Анастасия Васильевна подошла к телефону, набрала по памяти знакомый уже номер.

– Добрый вечер, Катюш.

– Ой, Анастасия Васильевна! Хорошо, что вы позвонили. У нас же Тонечка заболела! – захлебнулась трубка торопливой Катиной скороговоркой. – Кашляет так нехорошо, и капризничает, мы не знаем, что делать…

– А Лена где?

– Да здесь она… Градусник не может найти. Близнецы куда-то его запрятали. Гриша их сейчас на кухне ужином кормит.

– А «Скорую» вызвали?

– Нет пока. Она вроде не очень горяченькая. Может, просто зубки режутся, а?

– Сама же говоришь, кашляет нехорошо!

– Ну да…

– Слушай, а у меня же травка хорошая от кашля припасена! Настоящая, из деревни, сама собирала да сушила. Я сейчас принесу! Надо заварить и попоить отваром Тонечку, пока совсем не разболелась! Если вовремя болезнь захватить, то поможет.

Положив трубку, Анастасия Васильевна, подставив стул, залезла на антресоли, достала холщовый пахучий мешочек с засушенными травами. Посмотрела на него внимательно, нахмурив брови, тихо слезла со стула и тут же уселась на него обратно, глубоко задумавшись и продолжая вертеть в руках мешочек. Так сидела она довольно долго, глядя в кухонное пространство, потом решительно встала, вышла из квартиры и позвонила в соседскую дверь.

– Ой, извините, Марк, надоела я вам. Тут такое дело… Вы меня не выручите, случайно?

– Да конечно… А что такое? – с готовностью откликнулся Марк, вытирая пот со лба. Рукава его клетчатой старой ковбойки были закатаны почти до самых плеч, с тряпки текла на пол тонким ручейком вода.

– Еще раз извините меня, Марк. От дела вас отрываю.

– Да ничего страшного!

– Понимаете, у моей приятельницы ребенок заболел, надо вот травку от кашля заварить… А у меня варенье на плите закипает.

Для пущей верности она протянула ему холщовый мешочек, трогательно перевязанный веревочкой, и даже, быстренько развязав ту веревочку, выудила на свет засушенный цветок календулы с торчащими скрученными оранжевыми лепестками.

– Вот, видите. Надо отнести. А как я отнесу? У меня варенье убежит…

– Да конечно, я сейчас… А куда идти?

– Да тут рядом, дом напротив нашего. Отнесете? Ой, как выручите! А то у меня варенье на плите, как на грех… Вишневое…

* * *

– Ты похожа на Мадонну с Младенцем… – произнес в сторону Кати Гриша, снимая с головы вертящегося ужом Веньку и легко бросая его на мягкую подушку дивана, отчего мальчишка радостно взвизгнул и тут же, пытаясь опередить братца, подскочил пружинкой и снова полез, пыхтя и сопя от старания, на Гришино плечо.

– Сам ты мадонна! – повернулась к нему Катя, улыбнувшись. Половина ее лица была скрыта большим капюшоном Лениного махрового халата, Тонечкина белокурая головка трогательно лежала на плече. – Лучше бы ребят спать пораньше уложил… Видишь, мы приболели немножко. Да, Тонечка?

– Неть… – капризно махнула рукой Тонечка в сторону дивана и снова скривила пухлые губки, грозясь заплакать.

– Ну-ну… Все-все… – покачивая из стороны в сторону ребенка, пошла Катя привычным уже за этот вечер маршрутом – от окна к двери, от двери к окну.

– Так, Сенька, тащи книжку! Сказку на ночь читать будем! – скомандовал Гриша, стаскивая с себя хохочущего мальчишку.

– Нет, лучше мультик в телевизоре! – хором прокричали близнецы. – Не хотим книжку!

– Нет, братцы. Сегодня будет книжка. Сеструха ваша приболеть немножко решила, ей в телевизор вредно глазки выпучивать. Видите, какие они у нее красные? Так что выбора нет, ребята. Женщины – они же всю жизнь так примерно и определяют вкусовые пристрастия.

– Ну-ну! Чему ты их учишь-то, Гриш? Разговорился, – сердито повернулась к нему Катя. – Иди лучше дверь открой! Слышишь, звонит кто-то? Еще и гостей нам сейчас не хватало.

Гриша, оторвав от себя близнецов и прижав их подушками к дивану, быстро вышел из комнаты в прихожую и вскоре вернулся, снова сел на прежнее свое место, озадаченно и долго смотрел на Катю, потом заговорил таинственным шепотом:

– Слышь, Катерина… Я не понял… Ты знаешь, кто там пришел-то?

– Кто? – напуганная его загадочностью, тоже шепотом выдохнула Катя.

– Сосед наш!

– Какой сосед?

– Да тот самый! Помнишь, я тебе о нем говорил? Мы еще хотели его с Леной познакомить…

– Иди ты! А каким ветром его к нам вдруг занесло?

– Не знаю!

– А Ленка? Ему ведь Ленка дверь открыла, да?

– Ну да… Я вышел в прихожую, а они стоят в дверях и меня даже не заметили. Застыли, как два изваяния, и молчат… Да, он еще какой-то сухой букетик в руках держит, как идиот.

– Какой букетик?!

– Да я и сам не понял! Какие-то сухие цветочки в кулаке зажал и стоит, как памятник, а в другой руке у него мешочек такой тряпочный.

– Что за бред… – пожала плечами Катя. – Цветочки-мешочки какие-то. А Ленка?

– Да говорю же тебе – тоже застыла и стоит молча, и не моргнет даже! И меня не заметила!

– Так. На, возьми-ка Тонечку! Я пройду посмотрю…

– Нет! Не надо, Катерина, не ходи! Подожди. Чует мое сердце – не надо нам пока туда ходить… Пусть они там себе постоят, сколько им надо. А мы тут посидим тихо. Как мышки. – Прижав палец к губам, он повернулся к притихшим близнецам, шепотом спросил: – Ну? Где наша книжка про Мумий-Тролля? Мы ж не дочитали даже, как он там запруду строил.

– Мама! Мама де? Де мама? – вдруг громко захныкала Тонечка, подняв головку от Катиного плеча и показывая пальчиком на дверь комнаты. – Мама-а-а-а….

Дверь в комнату тут же распахнулась, и на пороге вслед за вбежавшей Леной нарисовался растерянно-счастливый, улыбающийся Марк.

– Привет, братцы! Давайте знакомиться, раз такое дело. О, парень, я тебя знаю! Как тебя зовут? Григорий? Точно, Григорий… Гришка, значит. А вас, юная леди?

– А я Катя. А это мои племянники – Сенька с Венькой. А это наша Тонечка…

– Понятно… А кто из вас болеет? Кому я траву нес? Судя по всему, Тонечке.

Подойдя к ребенку, он присел, заглянул с заботой в детские глазки.

– Ну что с тобой, малыш?

Видно, услышала что-то в этой его заботливой интонации Тонечка, поняла с ходу, так, как это умеют делать малые дети – их ведь никаким притворством не обманешь. И тут же протянула к нему ручки, улыбнулась доверчиво, словно разрешая ему принять себя в свое радостно-дрожащее облако любви. Взяв осторожно, как величайшую драгоценность, девочку на руки, Марк потрогал ее лобик, озабоченно повернулся к Лене:

– Горячий же… А врача вызывали? А температуру мерили?

– У нас градусника нет. Близнецы куда-то запрятали… – развела руками Лена.

– Так. Григорий, быстро в аптеку! За градусником! Лена, завари траву – у нее дыхание сиплое. И водички ей надо дать попить – ей надо пить больше.

Катя, широко открыв глаза и забыв закрыть рот, с удивлением смотрела на этого большого бородатого мужика, на вмиг преобразившуюся, засиявшую глазами сестру, на моментально освоившихся в новых жизненных обстоятельствах близнецов, уже вовсю пытающихся повиснуть на ногах Марка: Сенька на левой, Венька на правой – знакомая глазу пирамидка.

– Гриш, я с тобой в аптеку! Подожди, я быстро! – крикнула она в прихожую и, схватив джинсы и майку, кинулась в ванную переодеваться.

Уже спускаясь с Гришей по лестнице, она обернулась к нему с улыбкой и торопливо проговорила:

– Ну, и что ты по этому поводу думаешь? Каким таким ангельским ветром его к нам занесло, а?

Еще один командир на нашу с Ленкой голову.

* * *

Ада стояла на цыпочках перед дверью, изо всех сил напрягая слух и сердясь. Господи, ну что за наказание этот мужчина! Так она и не может понять его до конца. И что такого особенного может наговорить ему его мама? Чего он нервничает так? И не слышно ничего толком, одни обрывочные истерические восклицания.

– Да не может быть, мамочка! Не говори ерунды! Кому она нужна? Ты, как всегда, все преувеличиваешь! Ну да… Я полтора месяца у них не был. Ну и что? У меня своя личная жизнь, у меня прекрасные отношения. Что? Да говорю же тебе, такого просто не может быть! Что значит, сама видела? Ну, это, наверное, родственник какой-нибудь из их сибирской тьмутаракани в командировку приехал… Что-о-о?! Ты что, сериалов своих насмотрелась, мамочка?! Я же говорю тебе, такого не может быть.

Ада грациозно отскочила от двери, насколько это позволила ей знойная полнота, на цыпочках убежала на кухню. Подняв глаза на вошедшего задумчивого Толика, участливо спросила:

– Что, у твоей мамочки какие-то неприятности? Ты так кричал…

– Да нет… Нет у нее никаких неприятностей! Просто отчитала меня, что я в бывшей семье давно не был. Она же не может понять, как мне трудно.

– Зато я тебя очень понимаю, Толик! Что ж делать – раз надо, значит, надо. Это крест твой на всю жизнь, дорогой. И мы понесем его вместе! Я не оставлю тебя, я всегда буду помогать тебе в этом! Помни – я с тобой, я всегда с тобой, я твой друг.

Толик взглянул на нее странно, будто даже испуганно, и ничего не ответил. Сидел, задумавшись глубоко, отрешенно глядя в угол и подрагивая нервно коленкой. Потом подскочил вдруг как ужаленный, и ринулся со всех ног в прихожую.

– Куда ты? – удивленно прокричала ему вслед Ада. – Сейчас ужин готов будет…

В ответ она услышала только хлопок закрывшейся с размаху двери да звонок растревоженного колокольчика, висящего на притолоке, призванного по всем законам фэн-шуй неусыпно, ночью и днем, сторожить ее, Адино, супружеское хлипкое счастье. Чего это с ним? Сорвался, убежал вдруг… Странный, странный все-таки мужчина. Так она старается, так ему подыгрывает, из кожи вон лезет. А ведь она ему, между прочим, и не навязывалась. Он сам себя предложил ей тогда. И чего теперь бежать сломя голову в бывшую семью, и зачем вообще надо было уходить оттуда так поспешно? Они и знакомы-то были всего ничего. Он ее тогда очень, очень удивил, когда объявил вдруг, что уходит из семьи и будет жить с ней, она даже к этому и стараний-то никаких не прикладывала. Решила, что это судьба о ней так своеобразно позаботилась – подкинула прямо на порог готовенького мужа, даже и с опытом, так сказать, семейной жизни.

Толик шел очень быстро, изо всех сил стараясь не торопиться, но все равно почему-то переходил на полушаг-полубег. Противная липкая струйка пота текла по спине, по лбу, и на висках уже образовалась неприятная испарина, но он все убыстрял и убыстрял шаг. Вечно мать его с толку сбивает. Позвонит, наговорит черт-те чего. Мужика, главное, у Ленки какого-то углядела. Да откуда? Чего народ смешить. Мимо нее можно шесть раз пройти и не заметить, как мимо серой стены. Ни яркости в ней нет женской, ни кокетства, ни загадочности – пустое и блеклое место. И на лице всегда – будто серая тень виноватости за свою эту никчемность-некрасивость. Так что зря он так бежит. Сейчас опять, наверное, расплачется, будет смотреть исподлобья грустными коровьими глазами да волосы за уши прятать. Только и умеет страдать, прямо хлебом не корми. Конечно, только это и умеет. Надоела уже со своими страданиями!

Решительно открыв дверь подъезда, он по-мальчишески быстро, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел на четвертый этаж, нетерпеливо нажал на кнопку звонка, прислушался. За дверью заливисто хохотали близнецы, что-то шумело, стучало и переворачивалось, повизгивала счастливо Тонечка.

Дверь ему открыла Лена. Ну да, это была его жена, Лена. Точно она. И вроде как и не она вовсе. Другое, совсем другое лицо.

– Привет, Толик! Заходи быстрее. Проходи сразу на кухню – у меня там сейчас молоко убежит, – скороговоркой выпалила она, моментально от него отвернувшись и взмахнув перед лицом волосами. Он медленно прошел за ней, с опаской оглянувшись на закрытую дверь, ведущую в комнату, за которой и происходила вся эта детская возня с криками и повизгиванием.

– С кем это они там резвятся? С Катериной, что ли? – осторожно спросил Толик.

– Нет, не с Катериной… – повернулась к нему от плиты Лена.

– А с кем? – деревянным голосом переспросил Толик. Ленино лицо снова неприятно поразило его своей необычностью, или непривычностью, или, может, уродливым излишеством в виде широченной блаженной улыбки, исказившей его до неузнаваемости. От растерянности он даже привстал на стуле и тут же сел обратно, снова обалдело уставился в ее лицо. – Что это с тобой такое, а? Лен, что случилось?

– Да ничего особенного не случилось, Толь! Для тебя, по крайней мере.

– Как это – для меня? Ты что имеешь в виду? Не понимаю. Дети здоровы? С ними все в порядке?

– Да, Толик, мы все здесь здоровы и счастливы! – снова растянула в своей необыкновенной улыбке губы Лена. – И тебе того же желаем!

– Не понял… Что случилось-то? – испуганно глядя на нее, пролепетал Толик. – У тебя что, крыша поехала от горя? Чему ты так радуешься? Ну? Говори! Я тебя спрашиваю!

Но объяснять Лене ничего не пришлось. Дверь из комнаты распахнулась вдруг с грохотом, и на пороге, держа Тонечку на руках, нарисовался огромный бородатый детина с висящими на ногах близнецами – Сенька на правой, Венька на левой.

– Лен, а мы все уже есть хотим! Обедать когда будем? – не обращая на Толика никакого внимания, спросил детина. – Мы дружно требуем от тебя обеда, просто настоятельно настаиваем!

– Ой, да погодите вы! Сейчас Катя с Гришей придут из магазина.

– О-о-о… Так это не скоро… Эта парочка пока все свободные скамейки не обойдет, домой не вернется… – хохотнул огромный мужик, не отрывая от Лены своего блестящего взгляда.

– Марк, познакомься, кстати. Это Толик. А это вот Марк.

– Ой, извини, мужик. Я тебя и не заметил поначалу, – протягивая руку, двинулся к нему Марк.

– Я вам не мужик, между прочим. И вообще, я не понимаю, что здесь происходит? Вы что здесь делаете? Вы ей кто? Родственник?

– Я? Нет, я не родственник.

– А кто?

– Муж.

– Что? Лена, ты слышала, что он сказал?

– Слышала.

Лена, как сомнамбула, зажав в кулачке ложку, которой только что помешивала молоко в кастрюльке, смотрела, не отрываясь, Марку в глаза и улыбалась, бесконечно улыбалась новой своей, отвратительно-глупейшей счастливой улыбкой.

– Ты ведь согласна быть моей женой, Лена? – глядя через голову Толика и прижимая к себе притихшую, будто вмиг понявшую всю значимость ситуации Тонечку, спросил Марк торжественно.

– Да! – не раздумывая ни секунды, тихо ответила Лена, сияя глазами и не замечая ничего вокруг – ни возмущенно-гневного лица Толика, ни сбежавшего давно уже из кастрюльки на плиту молока.

Запахло горелым. Толик встал, молча выключил газ, снял кастрюльку с плиты, понуро побрел в прихожую. А эти двое так и стояли, глядя друг другу в глаза, и не услышали даже, как за ним захлопнулась дверь. Бессердечные!

Толик был в гневе. Если, конечно, гневом можно назвать ту крайнюю растерянность от только что увиденного, которое никак, ну никак не должно было произойти, не вписывалось ни в один закон логики. Потому что не могло быть у его жены такого лица. И как она вообще, в принципе, посмела иметь такое лицо? Нет у нее на него права, и все тут. Оно должно быть кротким, бледным, просящим, виноватым, глупым, забитым – да боже мой, каким угодно, но только не таким бессовестно, ну просто-таки бесстыдно счастливым. Это же неправильно. Как она посмела? Все, все испортила, идиотка.

На душе у Толика стало так гадко, будто в нее плеснули чужими помоями. Или чужим счастьем. Да какая теперь, собственно, разница? Вытянув из кармана пиджака заверещавший некстати мобильник, он раздраженно буркнул в него, будто плюнул:

– Да! Слушаю!

– Милый, что случилось? Ты ушел, ничего не объяснил толком… У тебя все в порядке? Я так волнуюсь…

От Адиного сладкого голоса стало еще противнее, показалось, даже через трубку повеяло на него приторным жасминным духом, и сразу представились ее пухлые, бантиком губы, накрашенные яркой красной помадой, и толстый слой грима на лице, и пошлые черные локоны на жирных плечах.

– Да пошла ты! – громко, от всей матушки-злобы выкрикнул он и, с силой нажав на кнопку отбоя, раздраженно сунул телефон в карман. – Сволочь старая… – пробормотал себе под нос, медленно идя по тротуару и умудряясь налетать на редких прохожих. – Туда же, замуж ей захотелось…

– Толик! – услышал он вдруг слабый голос издалека и оглянулся. Странно, никого сзади. Показалось, что ли?

– Толик! Ну господи, кричу, кричу… Иди сюда быстрее!

Он разглядел наконец в окне красивой красной машины, остановившейся на обочине, Светино лицо, помахал ей рукой и пошел к ней прямо через газон, стараясь улыбаться совершенно беззаботно и снисходительно – ничего ведь страшного не случилось, по сути.

– Привет, Светик! Это что, твоя? Откуда у тебя такая тачка взялась? Купила, что ли? Или хахаль новый подарил?

– Нет, Толик, не угадал! Ни то, ни другое. Это не хахаль. Это Пашка так вернулся. Ты ж его знаешь, он и возвращение свое блудное сумел обставить как величайший праздник, машину вот мне подарил. Так что и тебе пора за подарком Ленке бежать, судя по всему. А то что ж это получается? Отстаешь, парень! Пришло время опять судьбу менять, а ты мышей не ловишь. Обскакал тебя опять Пашка на повороте, а? Ветер в другую сторону подул, а ты все в старых эмоциях плюхаешься!

Света засмеялась звонко, откинув назад пышные белокурые волосы. Потом, до конца опустив стекло и взглянув на Толика снизу вверх из-под стильных черных очков, спросила вдруг озабоченно:

– А как она там, кстати? Я уже сто лет к ней не заезжала… Жива-здорова?

– Да пошла ты… – резко отпрянул от нее Толик и со всей злобно-отчаянной дури пнул ногой в колесо машины, и тут же взвыл от боли, и пошел, хромая, обратно через газон, приговаривая обиженно: – Сволочи… Все сволочи… И ты, и Пашка твой тоже!

* * *

Провожать Катю на вокзал поехали все. И Лена с Марком, и дети, и Анастасия Васильевна с Гришей. Стояли дружной маленькой кучкой у вагонных дверей, улыбались грустно. Даже Тонечка на руках Марка притихла, сложила пухлые ручки под подбородком совсем по-бабьи – смешно.

– Ну давай, Катерина, следующим летом ждем, – ободряюще пробасил-прохрипел Марк. – В институт поступишь, жить будешь с нами…

– Ну да! С вами… – встрепенулась вдруг Анастасия Васильевна. – Чего это с вами-то? Тут же ведь из нее няньку сделаете. Вон как вас друг к другу тянет – оторвать невозможно, а она девка добрая – только и будет рваться от детских хлопот вас освободить. Нет, Катерина, жить будешь у нас, места хватит! Я тебе отдельную комнату выделю.

– Спасибо, Анастасия Васильевна! – засмеялась сквозь слезы Катя. – И вообще, спасибо вам всем!

– Кать, так я на зимние каникулы приеду? – обнимая за плечи, прошептал ей в ухо Гриша. – Ага? Ты не грусти. У нас с тобой все еще лучше, чем у них, будет, – мотнул он головой в сторону Лены и Марка. – И детей мы себе еще больше родим!

– Да ну тебя… – засмеялась тихо Катя, коротко взглянув ему в глаза и тут же отчаянно покраснев. – Какие дети! А зимой приезжай, конечно! Мы с Мамасоней очень рады будем!

– А давай твою Мамасоню тоже замуж выдадим, Катерина! А? Смотри, как у нас с тобой это хорошо получается.

– И начнем этот процесс с ремонта квартиры? – весело засмеялась Катя. – Ну что ж, я не против, давай!

– Отъезжающие, пройдите в вагон! Поезд отправляется! – почему-то обращаясь именно к Кате, громко прокричала противным железнодорожным голосом полная проводница. – Заходите, заходите, девушка!

Быстро перецеловав всех и все-таки расплакавшись напоследок, Катя, подгоняемая проводницей, заскочила в вагон, помахала рукой, высунувшись из-за ее необъятной спины. Исполняя привычную свою работу, проводница ловко закрыла вагонную дверь, повернулась лицом к Кате.

– Что, в гости ездила, что ль? – спросила, улыбнувшись.

– Ага…

– А кто это провожал-то тебя, родня, что ли?

– Ага…

– Такая большая?

– Ага, большая…

– Ну, что ж тут скажешь. Счастливая ты, выходит, девка!

Только самые близкие

«…Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы…»

(Ветхий Завет, Книга Екклесиаста, гл. 7.)

Сон вспорхнул и улетел быстрой испуганной птицей, будто невидимый кто подошел, тронул за плечо – вставай. Мария открыла глаза, оторвала голову от подушки и начала подниматься, неуклюже вытаскивать себя из теплой ямы продавленного тяжестью ее грузного тела матраса. Она всегда, сколько помнит себя, так просыпалась – сама себе будильник. Как деревенский петух, в шесть утра. Так уж привыклось смолоду, с самого детства. Да и в радость были эти утренние подъемы – кто рано встает, тому бог подает. Это сейчас от них ни толку, ни прежней радости нет – отвернулся от нее, видно, бог-то. А иначе для чего мужа, Бориску, взял и прибрал к себе, а ее здесь оставил, совсем одну… Маета ж чистая. Потому как исчезла в ней с уходом Бориски земная необходимость, а богу – ему там, наверху, и заботы нет, что она будет делать с этими утренними часами, такими, бывало, приятно-суетливыми, наполненными чудесными запахами свежезаваренного чая да исходящих нежной румяностью только-только вынутых из духовки сдобных булочек, да тихим ворчанием подошедшего на горячий хлебный дух Бориски, да радостным бормотанием улыбчивой девчонки-дикторши из маленького телевизора, что примостился на холодильнике. Не для себя же теперь эти булочки печь, в самом деле…

Горестно сгорбившись и свесив с кровати ноги, она уставилась в темное окно за узорчатой белой занавеской – сырое, холодное, ноябрьское. Другим бы и в радость поспать в такое утро, а ей – хоть глаза выколи. Поплакать хоть, что ли, – может, не все еще слезы утекли. «Эх ты, Бориска, Бориска… Что ж ты меня так подвел, бессовестный? Все же на том сходилось, что я раньше должна была прибраться, потому как несправедливо это. И моложе ты меня на целых десять лет, и здоровьем крепче – как твердый малосольный огурец бегал, молодой да ядреный. Шестьдесят пять – какой такой возраст для мужика? А вот поди ж ты… И откуда он только взялся, тот проклятущий тромб, раз – и нет человека. Живешь, живешь себе и не знаешь, каким именем твоя смерть будет называться. И что мне теперь прикажешь, дорогой Бориска, как жить, куда себя приспособить?»

– Вот горе-то… – тихо проговорила Мария, обращаясь к холодно-серому мокрому окну. – Хожу теперь по огромной квартире одна из угла в угол, аукаюсь, и нет мне нигде места.

От пролившихся быстрых слез стало совсем уж неуютно и зябко, а может, это в квартире так холодно – плохо батареи еще топят, тепло экономят перед зимой. Вздохнув, она снова забралась под одеяло, удобно пристроила себя в знакомые, давно уже изученные изгибы продавленного матраса, закрыла глаза и начала вспоминать.

– …Какая ж ты старательная у нас, Машенька! Не санитарка, а просто золотой подарок судьбы! И все-то ты успеваешь, и морду не кривишь, и злобность профессиональная в тебе начисто отсутствует!

– Ой, да что вы, Софья Андреевна… На кого ж тут злиться-то? На больных людей, что ли? Они ж не виноваты, что свой горшок сами вынести не могут! Им-то ведь еще горше от этого.

– Ну да, ну да… Просто странно как-то. Я вот больше сорока лет в медицине и до начальников каких-никаких умудрилась дослужиться, а такую санитарку впервые вижу. Добрая санитарка – это как еврей-колхозник, уж поверь мне. А семья у тебя большая, Машенька? Муж у тебя кто?

– А мужа нет, Софья Андреевна. Не получилось как-то, некогда было.

– Так ты одна совсем?

– Нет, не одна. Я с мамой живу. Вернее, мачеха она мне. А еще с сестрицей младшей, по отцу сводной, и с дочкой ее. Много нас, кое-как в квартире помещаемся – по головам ходим.

– Не замужем, значит… Эх, и куда только мужики смотрят? И я вот своего Бориску никак женить не могу! Не хочет, зараза, и все тут! Слишком я его опекала да любила всю жизнь, шагу ступить самому не давала, совсем испортила. Когда поняла свою ошибку, уж поздно было. Тридцать лет балбесу, а все по разовым бабам прыгает да под моей юбкой прячется! Пристроить бы его вот за такую, как ты. А тебе сколько лет, Маруся?

– Да много. Сорок уже.

– Да… И в самом деле много. А жаль!

– Да не расстраивайтесь, Софья Андреевна! Женится еще ваш сын. Он у вас красивый такой парень, видный!

– А ты где его углядеть успела?

– Так он приходил как-то сюда, в больницу, спрашивал у меня, как вас найти. Я его прямо до вашего кабинета и проводила. Вот тогда и разглядела.

А через неделю Бориска сам нашел ее в больнице. Она издалека его приметила – идет по коридору весь растерянный, головой вокруг вертит, как птенец, из гнезда выпавший…

– Извините, а вы не подскажете, где мне найти Машу Потапову?

– Я Маша Потапова.

– Вы?! – разочарованно выдохнул он и отстранился даже, с испугом вглядываясь в ее широкое простое лицо со стянутым белой косынкой лбом и красными от работы щеками.

– Ну да, я… А что? Вас Софья Андреевна за мной прислала, наверное? Я слышала, инсульт у нее.

– Да… Да, мама меня за вами прислала. Вы не могли бы к нам зайти сегодня? Она очень просила, чтоб вы пришли!

– Конечно! Конечно, зайду! А как она?

– Плохо. Вся правая половина тела парализована. Лежит вот…

– Так а в больницу-то почему ее не привезли?

– Да не хочет она! Уперлась – и все тут. Всю жизнь, говорит, в больнице провела, а умирать, говорит, дома буду. А вы точно придете? А то я подрастерялся как-то – все из рук валится, она сердится.

– А вот прямо сейчас и пойду! Домою только нижний коридор, да ординаторскую еще.

– Спасибо вам, Маша.

Он церемонно поклонился и пошел прочь по блестящему, только что вымытому ею линолеуму больничного коридора. «И впрямь недоразвитый мужик, – подумала она, глядя на его согнутую спину и узкие женские плечи. – Ишь, как идет – будто упасть боится… А личико красивое, нежное, как у бабы».

Уже через полтора часа она, глотая жалостливые слезы, сидела на стульчике у постели Софьи Андреевны, пытаясь изо всех сил разобрать и сложить в слова эмоциональные, с трудом издаваемые ею плавающие невнятные звуки, и гладила ее тихонько по правой руке, безвольной сухой плеточкой лежащей поверх одеяла.

– Софья Андреевна, да вы не торопитесь так, успокойтесь. Вы говорите помедленнее.

Что? А-а-а… Ну-ну, поняла. Пожить у вас. Кому пожить-то? А-а-а… Мне пожить! Понятно… Работа? Какая работа? Нет? А-а-а… С работы уйти? Мне? Вы хотите, чтоб я прямо вот тут у вас жила? И за вами ходила? Ой, не волнуйтесь так, пожалуйста! Поняла я, поняла… Что ж… Хорошо, Софья Андреевна… Я завтра же уволюсь и перееду к вам… А сейчас давайте-ка я каши сварю да белье поменяю. И проветрить надо – душно тут у вас.

Так она и поселилась в одночасье в этой огромной пятикомнатной квартире с высокими потолками и большими арочными окнами и прожила в ней следующие положенные жизнью тридцать пять лет – вроде много, а как пролетели-то незаметно. А тогда, в первый же свой проведенный здесь день, устав от хлопот по уборке-стирке-готовке и присев на тот же стульчик возле кровати Софьи Андреевны, она вдруг услышала старательно ею произнесенное:

– Иди к нему…

– Что? Что вы говорите?

– Иди к нему! – сердясь и краснея, с трудом проговорила Софья Андреевна, показывая здоровой рукой в сторону Борискиной комнаты. – Ну?!

– Что вы… Зачем это? Он спит уже, наверное! – забормотала она испуганно, хотя как-то сразу поняла, для чего она ее туда посылает.

– Иди! Ну! Он же ждет.

– Да как же, Софья Андреевна, неправильно это…

– Иди, иди, Машенька! Он и в самом деле ждет – говорили мы с ним…

На ватных ногах, ничего не видя перед собой, дошла до двери Борискиной спальни и даже постучала-поскреблась вежливо дрожащей рукой. Сглотнув от волнения воздух, потянула на себя дверную ручку, тихо вошла и остановилась, пытаясь сквозь темноту разглядеть хоть что-то.

– Ну, чего ты, как не родная… – прозвучал из другого конца комнаты его грустно-насмешливый голос. – Раздевайся, ложись давай. Матушку мою все равно не переспоришь. Знает ведь, что я теперь ей возразить не смогу… Иди сюда, Маша…

– Так, наверное, не надо ничего такого, Борис. Давайте я вот тут в кресле лягу, оно же раскладывается, кажется.

– Как это – в кресле? Нет уж! Ты чего, испугалась? Не бойся!

– Ну что вы…

– И перестань выкать! Я тебе кто? Я тебе с сегодняшнего дня муж, можно сказать, а не посторонний какой человек! Вот такие дела, Мария моя ненаглядная… Иди сюда! Ну?

– Я не могу так…

– Как?

– Вот так, сразу…

– О господи… Что ты как девчонка малолетняя – цену себе набиваешь, что ли? Или… Постой! У тебя вообще мужик-то был когда-нибудь?

– Нет…

– О господи! Вот это я влип так влип…

Даже сейчас, по прошествии долгих тридцати пяти лет, она покраснела и стыдливо уткнулась в подушку, вспомнив ту первую их с Бориской ночь. Какой же она неуклюжей бабой оказалась – и смех, и грех… А Бориска молодцом проявился и сразу духом будто воспрял, настоящим мужиком себя почуял рядом с ее перепуганной неуклюжестью, и обращаться с ней стал этак свысока да ласково-насмешливо, как со своей, с близкой. Софья Андреевна просто нарадоваться на него не могла. А только по-настоящему жениться Бориска не захотел ни в какую. Уж как мать его уговаривала, как сердилась – нет, и все. Это уж потом он сподобился, когда померла она. Так уж сложилось – надо было обязательно пойти да и расписаться. Они ведь пять лет уже вместе прожили, пока померла Софья Андреевна. Привыкнуть она к нему успела, полюбила даже. И Бориска быстро привык к обиходу, к пирогам да к чистым рубашкам и к характеру ее тихому да беззлобному. Куда пошел да откуда поздно заявился – никогда у него не спрашивала, как другие бабы делают. А только как померла Софья Андреевна, маетно ей стало там жить. Испугалась чего-то. А что? Было ведь чего бояться-то. Бориска – парень видный, мог бы запросто себе какую-никакую молодуху в дом привести. Вот и пошла она к своим советоваться – как же ей теперь дальше свою жизнь определять? А мачеха с сестрицей Надей на нее вдруг глаза вытаращили – ты чего, мол, Мария, с луны свалилась? Они еще год назад ее, оказывается, из квартиры выписали. Настенька, дочка Надина, тогда замуж вышла, и мужа ее прописывать никак не хотели – народу, мол, и так много на их убогих квадратных метрах числилось. Вот они ее и вычеркнули и даже не сказали ничего. Чужая она им, одно слово. Как ни старалась своей стать, а все равно чужая. Вернулась от них – заплакала, потом Бориске все и рассказала, как есть. Вот тогда он и решился на все это – и женился, и прописал в хоромах своих пятикомнатных. Сгоряча, конечно, решился, от обиды на ее родню: раз, мол, такие вы сволочи, так нате вам. Раз метров квадратных своих пожалели, вот и обзавидуйтесь теперь – у Марии, жены моей, этих самых метров будет – хоть выбрасывай. Только вот фамилию свою взять не разрешил, так и жили дальше: он – Онецкий, она – Потапова. Такой он и был, Бориска, весь в этом. Царствие ему небесное, хороший был мужик. Только что ж ей теперь в этих метрах-то делать, блудить в них, что ли, как в лесу, целыми днями. Такая квартира огромная – и она одна в ней всего и прописанная.

Тяжко вздохнув, она медленно разомкнула набрякшие от слез веки. В комнате было уже совсем светло, как может быть светло туманным ноябрьским утром: тускло-серо да неприютно, какой уж там свет.

В тоскливую тишину квартиры вдруг ворвалась пронзительно-трескучая музыка дверного звонка – надо же, пришел кто-то. И про нее вдруг вспомнили – надо же. А она лежит тут, слезами подушку мочит и даже булочек утренних не напекла – вот стыдоба какая. Гости к ней, а у нее и булочек нет…

* * *

– Тетя Маша, случилось что? Почему не открывали так долго? – спросил от порога Славик, аккуратно расстегивая молнию на мокрой кожаной куртке. – Я уж волноваться начал…

– Заходи, Славик. Сейчас я чаю сделаю.

– Да я ненадолго, тетя Маша. Я, собственно, на минуту, по делу.

– Проходи на кухню! Я сейчас. Какие дела от порога делаются?

– Да? Ну хорошо.

Славик аккуратно снял начищенные до блеска ботинки, так же аккуратно поставил их на полочку – носами к стене, пяточка к пяточке. Пригладив у зеркала реденькие прядки длинных, будто салом смазанных волос, продольно закрывающих большую шишковатую лысину, прошел на кухню и сел на стул, предварительно со вниманием осмотрев его сиденье.

Почему-то не любила она Борискиного племянника. Вот не любила – и все тут. Сама себе не могла объяснить этой своей неприязни. Вроде мужик как мужик – молодой, аккуратный, вежливый. Потому и старалась изо всех сил всегда быть с ним поласковей – не дай бог, догадается.

– Славик, тебе чаю покрепче? А может, ты есть хочешь? Так я быстро яичницу спроворю!

– Нет, тетя Маша, не надо яичницу. Я вот, собственно, зачем пришел… Надо бы с квартирой что-то срочно решать, тетя Маша.

– А что решать? – оторопело уставилась она на него.

– Ну, вы же здесь одна теперь прописаны. Мало ли! Случись с вами что – и пропадет квартира.

– Ну да, ну да… – согласно закивала она ему, наливая заварку в большую чашку с яркими золочеными цветами.

– Это хорошо, что вы все правильно понимаете, тетя Маша. Квартира эта моя по всем законам, так ведь? Всегда в ней только Онецкие жили! И бабушка с дедушкой мои, и дядя мой. Вы-то вообще случайно здесь оказались. Кто ж думал, что дядя Борис раньше вас… И предполагать не могли. Просил же его – приватизируй быстрей да завещание напиши! А он все – потом, потом…

– Да что-то я не припомню, Славик, чтобы он тебе обещал чего. Ты и племянником-то ему только двоюродным приходишься. А я здесь, слава богу, уже тридцать пять лет живу.

– Ну и что? – напрягся вдруг Славик. – Что вы этим хотите сказать?

– Да ничего, ничего. Ты прописаться, что ль, хочешь?

– Ну да… Как член семьи. А потом приватизировать ее сразу на меня надо. Чего ее по долям делить? Хлопоты одни… Я вот уже и бланк специальный заполнил, вам только расписаться надо – вот тут и вот тут.

– А меня куда, Славик? На кладбище свезти?

– Ну зачем вы так? Как были прописаны в ней, так и будете прописаны. Как жили, так и будете жить. Даю вам слово порядочного человека…

– Хорошо, Славик. Вот сорок дней отведем по Борису, дядюшке твоему, и пойдем – пропишу я тебя.

– Так это что, через месяц только?

– Выходит, через месяц.

– А раньше нельзя?

– Нет. Соберемся все на поминки – только самые близкие, – тогда и решим.

– Да что, что решим-то? И так ведь все понятно! – начал раздражаться Славик. – У дяди Бори, кроме меня, и нет больше никого!

– Вот и хорошо, вот и ладно… Ты пей чай, Славик! Остынет.

– Да некогда мне! Тетя Маша, я ведь к вам с другого конца города еду не просто так… На улице дождь, между прочим, и холодно! Мне что, больше делать нечего? А вы – чай… Давайте лучше сходим в паспортный стол, от вас заявление примут – и все.

– После, Славик, после…

Он снова с силой провел рукой по приглаженным на шишковатой лысине волосам, будто пытался впечатать их туда намертво, выпил залпом остывший чай, улыбнулся ей через силу одними губами.

– Ну хорошо, тетя Маша. Спасибо, пойду я…

Вот не любила она его! Вроде и прав он во всем, и в самом деле у Бориски он один и есть племянник, хоть и двоюродный, а не лежит душа. Потому и уперлась с этой пропиской – сроду так ни с кем не вредничала. И вообще, у нее и своих племянниц двое имеется – Настенька и Ниночка, дочки ее сестер сводных, Нади и Любы. Может, им тоже надо.

Проводив Славика, она вернулась на кухню, села за стол, снова задумалась. Вот ведь как господь рассудил странно – и Надю, и Любочку давно уже к себе прибрал, а она все живет и живет. А ведь старше их на пять лет почитай, и нянькой им обоим честно выслужила… Ее тогда уже десятилетнюю отец из деревни привез в новую свою семью – у него на заводе квартиры в новом доме для передовиков производства распределяли, а с ней, с Марией, семья получалась уже как бы и многодетная. И дали им тогда не просто комнату в коммуналке, как всем, а целую квартиру. Да еще и двухкомнатную – настоящая роскошь, невиданное счастье по тем бедным временам. Хотя и не понимала она тогда ничего такого, в деревне выросла с самого своего рождения, и школу-четырехлетку там же окончила. В тягость ей была вся эта городская жизнь, так хотелось в свои родные вятские Фалёнки вернуться. Отец ее туда, к дедушке с бабушкой, совсем крохой привез, потому как померла его первая жена, ее, стало быть, родная мать, в родах. Как довез живую – одному только богу известно: молока-то ему в роддоме дали в дорогу, да скисло оно сразу. Бабушка рассказывала – и не надеялись, что она выживет. Отец, как ее привез, так больше и не появился в деревне ни разу, только письма слал, в которых с гордостью новой женой похвалялся, учительницей музыки – профессия для деревни по тем временам и правда неслыханная. И про народившихся в новом браке дочек-погодок писал – Наденьку и Любочку… А через десять лет и сам заявился – чтоб, значит, в город ее с собой увезти. Она тогда впервые его и увидела. И было это в мае сорок первого года…

А в начале июня все они в новую двухкомнатную квартиру и въехали: и отец, и новая жена его, большеглазая и худосочная музыкантша с неприлично тонкой осиной талией, по моде перехваченной узеньким фасонистым поясочком, и сестренки ее сводные, Наденька с Любочкой, хорошенькие пухлые девочки с белыми бантами – красота просто неописуемая. Она среди них смотрелась, как их фалёнская коза Сонька среди пасхальных куличей. Тяжело и неуютно ей было среди них – в деревню хотелось… Хотя мачеха, надо отдать ей должное, приняла ее хорошо. Не как родную дочку, конечно, а скорее как наперсницу да в хозяйстве помощницу. Разница-то в возрасте у них – и пятнадцати лет не было. А в некоторых вопросах она и вообще попроворнее мачехи была. Да и не в некоторых, а во многих. И то – чего с нее, с музыкантши, стребуешь? Так что когда отца с первых дней войны на фронт забрали, вся забота по выживанию легла на ее тяжелые крестьянские плечи: и чтец, и жнец, и на дуде игрец. Хотя на дуде нет, пожалуй. Какой уж там игрец – она к мачехиному пианино и близко подойти робела. Пыль с него смахивала – руки от страха дрожали. А когда Надя или Любочка музицировать за него под руководством мачехи садились – аж обмирала вся от благоговения: надо же, такие маленькие пухлые у них пальчики, а как ловко туда-сюда по беленьким лаковым досточкам бегают, прямо загляденье одно…

Потом, правда, пришлось им пианино продать. Есть совсем нечего было. Ртов-то много, а работала она одна – на отцовском заводе снаряды делала целыми сутками. Мачеха тоже с ней сунулась работать – да где там… На третий день уже в обморок от усталости свалилась, на этом вся ее работа и закончилась. А ей, Марии, хоть бы что – сказалась деревенская закалка. Все свое детство и за огородом, и за коровой ходила, и летом босиком по земле бегала, и зимой в лапоточках-то тоже спокойно не прогуляешься.

Похоронка на отца пришла в конце сорок четвертого. Она на заводе была две смены подряд, не знала ничего. Домой кое-как от усталости притащилась, а там – горе… Мачеха лежит на кровати бледно-синяя вся, не живая почти, а Наденька с Любочкой вокруг нее суетятся, уревелись все от страха. Решили – померла их мамка.

Ну что с нее возьмешь – музыкантша, она и есть музыкантша! Нет чтоб о детях подумать – улеглась, переживает. У других, значит, не горе, а у нее одной – горе. Пришлось ей тогда, после двух-то рабочих смен, и с мачехой возиться, и кашу девчонкам варить, и сопли им вытирать, и за водой на дальнюю колонку идти… Так и тащила потом их всех на себе много лет, как фалёнская их лошадь Фрушка. Хорошая была лошадь, крепкая. Ее поначалу их школьный учитель по-мудреному Фру-Фру назвал – в книжке про Анну Каренину такое имя вычитал – так, говорил, лошадь ее полюбовника звали. Хороший мужик был учитель-то, грамотный. Из тех еще, из графьев. Когда она с отцом уезжала, все говорил – учись там дальше, Маруся, в городе неученому трудно. Да где там… Какая ей с ними была учеба, надо ж было кормить-одевать как-то всю ораву. Мачеха хоть и поднялась потом быстро, а характер от переживаний у нее сильно испортился – капризная стала да нервная. Чуть что не по ней, тут же краснеет и визгливо кричать да трястись начинает – смотреть тошно. Ну да ничего. Сама дурой безграмотной осталась, зато сестренки образование получили: Наденька техникум пищевой окончила, а Любочка так и вообще в институте выучилась, еще название у него мудреное такое – никак она его не запомнила. И жили не хуже всех, чего уж там, и Любочку замуж по-людски выдали, и свадьбу умудрились сыграть, и даже приданое какое-никакое собрать, чтоб ей к мужу в дом не с пустыми руками войти, как сироте казанской. Потом вот дочка у нее родилась, Ниночка. А Наденька без мужа родила – и тоже ничего. Крепенькая такая девчонка получилась, Настей назвали. Так и жили – она с мачехой в одной комнате, Надя с Настей – в другой. Это потом им всем тесно стало, когда Настена подросла да начала потихоньку Надю к ним в комнату оттеснять. Вот тогда они ссориться и начали: Надя на мачеху сердится, мачеха – на нее, на Марию. Так что она даже и с охотой к Софье Андреевне с Бориской тогда переехала. Вещи собирала – Настена визжала от радости. А потом они вообще ее выписали, и пришлось Бориске на ней жениться, чтоб сюда прописать. Вот и получается – нет худа без добра… А через год и мачеха померла. И Наденька с Любочкой совсем молодыми померли. Сейчас в той квартире Настя со своей семьей так и живет – троих детей нарожала от своего Николая. А вот у Ниночки – Любочкиной дочки – вообще деток нет. Зато живет богато да красиво – так только в кино показывают. Муж у нее этот… Забыла, как это по-модному…

А, бизнесмен. Вот как. А видятся они с ней редко, племянницы Настя с Ниночкой. Можно сказать, и вообще не видятся. Да и то – для чего им, она и не обижается вовсе. Они ж девки грамотные, зачем им около старухи сидеть. Было бы у них все хорошо – и слава богу…

* * *

– А, это вы, мама… Проходите…

Настя захлопнула за вошедшей в тесную прихожую свекровью дверь и заторопилась на кухню, откуда по всей квартире разливался запах подгорающего на сковородке лука.

– Черт… Забыла огонь убавить… – всплеснула она полными дряблыми руками и, сунув руку в варежку-прихватку, быстро сняла сковородку с огня, чтобы отправить ее чуть подгоревшее содержимое в огромную кипящую кастрюлю с борщом. – И принесла ее опять нелегкая, – тихо приговаривала она, соскребая ложкой со сковородки остатки борщевой приправы, – и так никакой радости в жизни не вижу, еще и с ней общайся теперь. Ходит сюда подарком судьбы, командует, как у себя дома.

– Идите, мама, на кухню… – стараясь изо всех сил придать голосу побольше вежливости, крикнула она в сторону прихожей. – В комнате Николай после ночной смены спит.

Свекровь, пыхтя, протиснулась в узкий кухонный проем, тяжело опустилась на хлипкую белую табуретку.

– Ой, задохнулась совсем, пока к вам на пятый этаж поднялась. Ступеньки у лестниц такие высокие! Сейчас уж таких не делают нигде.

– Да, дом у нас старый, довоенный еще, – повернулась к ней от плиты Настя. – Зато полезно – гимнастика каждый день!

– Да что-то не впрок тебе та гимнастика-то. Вон как раздобрела да разрыхлилась – рано ведь еще, молодая вроде…

– Да какая молодая, что вы, мама! Мне в этом году уже пятьдесят будет. И троих детей родила – тоже на комплекции сказалось. И питаемся мы не ахти как – суп да хлеб, и вся наша еда. Денег же нет совсем!

– А что, Николаю так зарплату и не дали?

– Нет. Пятый месяц уже пошел – и ни копейки. Я скоро с ума сойду…

– Так он же не виноват!

– Да кто его обвиняет-то? – со звоном опуская на кастрюлю с борщом крышку, в сердцах произнесла Настя. – Никто и не обвиняет. А только жить совсем без денег я не умею. Нервы уже измотаны до последнего! Ждешь, ждешь эту его зарплату, и конца краю не видно, как будто и не будет ее никогда. И увольняться теперь обидно – в этом я его понимаю… Уволится – вообще ничего не дадут. Получится – за спасибо на работу ходил…

– А права не имеют! Ты что! Как это не дадут?

– Сейчас времена другие, мама, бесправные. В ваше время такого не было – и радуйтесь себе потихоньку.

– И что теперь делать?

– А не знаю! Руки опускаются. Девки вон на зиму раздеты совсем, каждый день с меня деньги на обновы требуют. А где я им возьму? Из колена выколю? Хотела опять у Нинки денег поклянчить, да она уехала куда-то… Вечно ее дома нет! Вот ее Гошке свобода – води баб – не хочу!

– Так у твоей Нинки сроду и денег-то не выпросишь. Сестра называется…

– Ну да, это так. Денег она давать не любит. Сунет какие-нибудь обноски свои, и радуйтесь. Хотя девки мои и этим бывают счастливы. У нее обноски-то все фирменные, в дорогущих магазинах купленные, не с китайского рынка!

– А Костик, сынок твой любимый, почему не работает? Тридцать лет уже обалдую – все никак в жизни определиться не может!

– Ну, Костик… Он же работу не может по специальности найти. Сейчас с работой вообще не просто! Найти-то, конечно, можно, да только нормальные деньги не везде платят. Зато он халтурит где-то. И денег на продукты мне все время подкидывает. Нет, Костика вы не обижайте, он у меня хороший…

– Давай, защищай любимого сыночка! Мужик все равно должен каждый день на работу ходить! А он у тебя, смотрю, все ночами где-то шастает.

– Зато муж у меня каждый день на работу ходит! А толку? Денег как не было, так и нет. Вот и живем – переругались все к чертовой матери. А Костика моего не трогайте! У парня даже и угла своего здесь нет. Девки его к себе в комнату не пускают, а с нами ему и самому неловко. Живет, как пасынок приблудный, спит за шкафом в нашей с Николаем спальне. И с женитьбой не везет парню – все невесты какие-то без места попадаются. А если с местом – так мой Костик им и не нужен вовсе, им богатого подавай…

– Да, тесно у вас…

– Не то слово, что тесно! Ужас просто! А если девки еще и замуж повыскакивают? А мужиков с готовыми квартирами сейчас и днем с огнем не сыщешь! Что тогда? Сюда их приведут?

– Слушай, а эта твоя тетка, сестра материна. Мария, кажется? У которой муж недавно помер… Она ведь одна осталась? И квартира там вроде большая.

– Ой, я не знаю… Там ее муж, наверно, распорядился ею как-то.

– Да ничего не распорядился! Когда по матери твоей годину справляли, я к ней подсаживалась, все выспрашивала… Они там вдвоем с мужем тогда были прописаны, и все, и больше никого. И приватизировать вроде не собирались. Ты узнай у нее как-нибудь!

– И в самом деле. Я как-то и не думала никогда.

– О чем ты не думала, мамочка? – спросил заглянувший на кухню Костик. – Думай меньше – голове легче. Привет, бабуля! А пожрать у нас что-нибудь найдется? Пахнет вкусно.

– Да, да, сынок, садись, я борща наварила! Сейчас налью…

– Кость, а ты бабку Марию-то помнишь? Сестру старшую бабы Нади? – повернулась к нему свекровь.

– Это у которой недавно муж умер? А как же! Страшная такая старушенция с длинным носом крючком. Помню, конечно. А что?

– Да мы тут с твоей матерью рассуждаем про ее квартиру…

– А что такое?

– Да нельзя ль туда прописать кого? Там же у нее такие хоромины огромные! Я сама-то не знаю, не бывала ни разу, но говорят – шибко замечательная квартира, аж пять комнат…

– Ой, а мы же с ней нехорошо тогда поступили, с тетей Машей-то… – задумчиво протянула Настя. – Мы ведь ее тогда выписали и не предупредили даже… Помните? Чтоб Колю вашего прописать.

– Помню! И что? Мой Коля на тебе иначе и жениться не хотел! Не мой, говорит, ребенок, и все! Я кое-как его тогда к вам сюда и спровадила.

– Это я, что ли, не его ребенок? – насмешливо спросил Костик, увлеченно размешивая сметану в багровой жиже борща. – А, бабушка?

– Ой, дура я старая… Чего брякаю сижу – сама не знаю!

– Да ладно… Мам, а эта тетка твоя, она и в самом деле тогда обиделась?

– Да нет… Не знаю даже… А вообще, она и необидчивая вовсе. Я ведь сильно вредная да беспокойная росла, а она ничего – все от меня терпела… Да если честно, она одна и занималась мной – маме да бабушке некогда было. И покрикивала я на нее, и капризами изводила – все сносила! И все только Настенька, да деточка, да лапушка… И готовила, и стирала, и деньги тайком совала. Вообще-то хорошая она тетка, безотказная. Не знаю, почему мама с бабушкой ее своей так и не признали. Надо как-нибудь съездить к ней, попроведать. И про квартиру эту выяснить заодно…

– Да ладно, мам, не стоит. Зачем? – тихо произнес Костик. – Если вы так нехорошо с ней поступили, я думаю – не стоит тебе даже и заикаться про эту ее квартиру… Тем более, они наверняка ее давно уже в собственность оформили да завещали какому-нибудь мужниному родственнику.

– Как это – не стоит? – колыхнулась на своем хлипком стуле свекровь. – Ты что это говоришь такое, Костька? Поезжай, Настена, завтра же и поезжай…

– Так с чем ехать-то, мама? Мне даже и гостинца ей купить не на что! Может, вы мне хоть немного денег взаймы ссудите, а?

– А у меня откуда? Ты чего говоришь-то, окстись… Вон, с сыночка своего деньги справляй! Сидит на шее спиногрызом, а отец на него работай.

– Бабушка, а как твой геморрой? Болит? – с преувеличенным вниманием, резко перебив ее на полуслове, спросил вдруг Костик, явно пытаясь придать голосу побольше родственно-трогательной заботы.

– Ой, болит, Костенька… – сморщила губы свекровь. – Ни днем от него покою не вижу, ни ночью… Врагу не пожелаю…

Во всех подробностях она начала рассказывать о мельчайших оттенках своих болезненных ощущений, не замечая, как по макушку погрузился в свои мысли заботливый внук, как с опасливой укоризной уставилась на сына Настя, испуганно прижав ладонь к губам. Поймав на секунду его насмешливо-отсутствующий взгляд, свекровь тут же и осеклась на полуслове, вскинулась обиженно:

– Да ты никак смеешься надо мной, Костька?

– Да не смеется он, мама, что вы… – загородила сына мощным туловом Настя. – Какой тут смех может быть! И у меня вон тоже геморрой не на шутку разыгрался…

– Да? – обрадованно повернулась к ней на стуле свекровь. – Правда?

– Правда, правда…

– А и то, а и пора! – с удовлетворением констатировала старуха. – Чай, не девушка уже молоденькая, узнаешь скоро, почем фунт старости-то продается. Вот вспомнишь теперь меня! Ну и ладно, ну и хорошо, пойду я, не то…

Она тяжело сползла со стула, опираясь о край столешницы, поковыляла на отекших ногах в прихожую. Настя проводила ее до дверей, вернулась на кухню к Костику.

– Мам, как ты ее терпишь столько лет, я не понимаю! Полное ведь убожество! Ты посмотри только, как мало этой старушке нужно для счастья – чтоб у другого такая же болячка была. А особенно у близкого. Эх, мерзок человек по сути своей.

– Да ладно тебе, сынок! Жалко, что ли? Надо ж мне было ей приятное сделать. А то вообще отсюда никогда бы не ушла… Пусть порадуется немного! Когда мне плохо, ей всегда хорошо. Вот и приходится болезни себе придумывать всякие разные.

– Да… Женскую мудрость, ее умом не измерить.

– Хотя иногда так охота бывает по ее старой башке треснуть, аж руки чешутся! Ты ж знаешь, у меня б не задержалось. Да только с Николаем связываться неохота, он же за свою мамашу нас всех всмятку собьет, а тебе опять больше всех достанется!

– Мам, а что, он и правда не отец мне?

– Костик! Да что ты говоришь такое!

– А что? Может, мне так думать приятнее… А борщ классный, мамуль! Просто произведение искусства! Спасибо, я пойду. Мне позвонить надо.

– Так в комнате же отец спит!

– Да я тихо.

Он осторожно вошел в родительскую спальню, где стоял за большим шкафом и его маленький, почти детский диванчик, остановился около разложенной тахты, на которой спал отец. Не заставленное мебелью пространство комнаты только и позволяло стоять вот так, и бедному глазу не было куда упереться, только сюда – то есть в это выползающее из-под несвежей майки отвратительно-волосатое пузо, в это красное спящее лицо с открытым широко ртом, издающим противные булькающие звуки, идущие, казалось, из самой глубины отдыхающего от тяжелой физической работы организма и периодически прерывающиеся, будто еще немного, еще чуть-чуть – и задохнется этот противный мужик навсегда, и не будет у него наконец никакого такого отца, рабочего человека Николая Трофимыча. Постояв так минут пять и вдоволь насладившись своей неприязнью, он протянул руку, подхватил с полки старой лакированной стенки какую-то неказистую металлическую вазочку и, подняв ее высоко над головой, с удовольствием разжал пальцы. Вазочка, издав положенный ей при ударе о деревянный пол резкий дзинькающий звук, со звоном быстро покатилась под тахту, словно пытаясь поскорей скрыться от идущего сильными потоками в разные стороны брезгливого Костикова нахальства.

– А? Что? – испуганно открыл глаза отец, непонимающе уставившись на Костика.

– Вставай, пап. Футбол по телевизору скоро, а ты еще не ел.

– Ага! Точно, футбол же сегодня! А что, мать опять борща наварила? Чесноком пахнет…

Он резво подскочил со скрипнувшей жалобно тахты, потянулся, обдав Костика запахом немытого мужицкого тела, и, скребя пальцами по волосатому животу, отправился на кухню, влекомый доносящимися оттуда съестными плотными запахами. Сняв трубку со старого телефонного аппарата, Костик по памяти набрал номер и, слушая длинные гудки, заранее улыбнулся и даже сладко потеплел глазами – на всякий случай, чтоб голос получился таким, каким надо, нежным и дружески-просящим.

– Здравствуй, моя золотая девочка Инночка! Здравствуй, дорогая! Узнала?

Выслушав ответ золотой девочки, он громко и довольно расхохотался, с опаской оглянувшись на дверь.

– Ну конечно, моя прелесть, конечно же, мне от тебя всегда что-нибудь нужно! Умница ты моя… Да, золотко, конечно же, сволочь… Да, и засранец тоже… Ладно… Ладно… Учту… Да?

Он снова расхохотался, покивал еще головой, поулыбался ласково и, наконец, посерьезнев, деловито произнес:

– Инночка, узнай мне по базе адресок один… Потапова Мария Степановна… Да… И данные о жилплощади… Собственность или муниципалка, и сколько там народу прописано… Давай, жду…

По-прежнему прижимая трубку к уху, он медленно подошел к окну, начал вглядываться в мутные серо-синие ноябрьские сумерки. Оторвав от растущего на подоконнике цветка герани багровый лепесток, задумчиво растер его в пальцах и помахал ими перед носом, вдыхая непритязательно-классический мещанский аромат. Услышав наконец в трубке тот же голосок, быстро развернулся от окна и бросился к столу, схватив на ходу с полки карандаш и старую, случайно завалявшуюся здесь же газету.

– Так, пишу… Понятно… Муниципалка… Прописаны двое… Потапова и Онецкий… Ну, теперь уже одна Потапова, значит… Замечательно… Что? А, это я так, тихо сам с собою… Да, да, солнышко, я стал интересоваться старушками! Отклонения у меня такие! Сплошные комплексы! Заинтересовался вот геронтологией… Ах ты, моя остроумница! Ладно, с меня причитается… Нет, не буду ждать, когда постареешь. Сделаю исключение. Ну все, пока, Инночка, до связи.

Положив трубку, он старательно оторвал от газеты написанный на ее белом поле адрес, аккуратно сложил полученную полоску в квадратик и сунул в карман рубашки. Снова набрав по памяти номер и уже не стараясь придать голосу никакой сладости, даже несколько грубовато произнес:

– Привет, Серега! У меня к тебе дело… Сговоримся – в долю возьму… Мне срочно девчонка из твоих нужна. Смышленая. И чтоб вид у нее был нормальный. Ну, в смысле, не ваш, не профессиональный… Да без разницы – блондинка, брюнетка… Мне не по этому делу! Главное – чтоб вид был скромный и приличный. Да откуда я знаю, где найдешь? Ищи, думай. В твоем хозяйстве телки всякие есть. Кадров своих не знаешь? Кадры в наше нелегкое время, Серега, решают все! Ну давай, думай… Жду.

Положив трубку, он медленно вернулся к окну. Сунув руки в карманы брюк, стоял, задумавшись и сузив глаза, медленно покачиваясь худым жилистым телом взад-вперед. Словно очнувшись от доносящихся нарастающей волной с кухни криков, косо усмехнулся и чуть потеплел глазами, с ленивым интересом вслушиваясь в отчаянные материнские причитания:

– А когда жрать садишься за этот стол, ты о чем-нибудь думаешь?! Ты спросил у меня хоть раз, откуда я деньги на этот хлеб взяла, сволочь? Сын у него, видишь ли, не работает!

– Не ори! Я что, виноват, что мне зарплату не платят? Я что их, ныкаю от тебя, эти деньги проклятые, что ли? – громко возмущался отец.

– Ой, все, не могу, не могу больше! Совсем вы меня изничтожили все! – громко рыдала мать. – Девки только и требуют от меня без конца, все им дай! И шмотки, и деньги на учебу, а где, где я возьму? И жрать каждый день все за этот стол садятся не по одному разу! И мама твоя приходит меня погрызть каждый день – еще и ублажай ее тут!

– А ты мою маму не трожь! Слышь, ты? Только еще раз про маму услышу, в лоб получишь, поняла? Лучше сыночка своего работать заставляй, дармоеда…

– Что? Это кто у нас тут дармоед, интересно? Пришел сюда на все готовое, еще и права качает, посмотрите на него!

– Я пришел?! Да ты сама меня сюда приволокла, когда Костьку нагуляла с кем-то! Прикрыла мной, дураком, грех свой блудный, зараза. Как дам сейчас в лоб, сразу узнаешь, кто здесь дармоед, а кто Николай Трофимович.

– Сволочь… Вот сволочь! – злобно прошептал Костик, глядя на дверь комнаты. – Дебил толстопузый! И сестрички, две лахудры, примолкли… Нет чтоб за мать заступиться…

Он медленно пошел к двери, продолжая вслушиваться в стремительно восходящий по крутой спирали кухонный родительский скандал. Обернувшись на прозвучавшую за спиной требовательно-призывную трель телефонного звонка, тут же развернулся, бросил в трубку нетерпеливо:

– Да! Да, Серега, слушаю… Нашел? Как зовут, говоришь? Саша? Что ж, имя неплохое… Не хохлушка-молдаванка, надеюсь? Они ж оттуда прут косяками целыми… Да ладно, ладно, верю… Смышленая? Ага… Ну что ж, подойдет! Завтра я заеду, договоримся… Ну все, Серега, пока. Пойду своих разнимать, а то морды друг другу вот-вот расквасят – води их потом по больницам.

* * *

Странно, почему она всегда так боится летать на самолете? Просто ужас охватывает от одного вида этого монстра, остроносого чудовища с маленькими наивными окошечками, все внутри схватывается и застывает, как в морозильной камере – сопротивляется организм, и все тут. Просто отключает все свои функции и ждет, когда эта пытка опасного между небом и землей зависания кончится – такая вот странная фобия… То ли дело поезд. Едешь себе, смотришь в окошечко, мысли всякие хорошие думаешь… И страха никакого нет. Случится что, так хоть на земле-матушке умрешь, а не где-то в пространстве душа твоя затоскует да заблудится, ища выхода.

Нина отодвинула в сторону белую занавесочку, уставилась на проносящиеся за окном унылые осенние пейзажи. Нет, не впечатляет, лучше и не смотреть. Самое противное время – эта поздняя осень. Последние буйные желто-багряные аккорды музыки умирающих листьев давно уже отзвучали, а зима со своей белой торжественной радостью не тропится. И настроение соответствующее – такое же унылое и серое. И зачем она сорвалась из своего санатория на целую неделю раньше, может, и не надо было. Это Гошка ее с толку сбил, поганец. Хотя он-то тут при чем, он вообще, можно сказать, подвиг совершил – сам позвонил и честно все рассказал: звонила, мол, тебе твоя двоюродная сестра Настя, говорила, что муж у тетки какой-то вашей вчера умер. Она тогда отмахнулась от этой информации досадливо – подумаешь, какая еще тетка. Это потом ее торкнуло – какая… Золотая у них теперь с Настькой тетка-то, с огромной шикарной квартирой в самом центре города, можно сказать, козырная пиковая дама, а не тетка! И надо непременно ее, квартиру эту, без суеты и спешки прибрать к рукам, пока никто не прочухал. Там очень, очень неплохо даже можно устроиться. Сколько ж ей еще болтаться между небом и землей, как в том самолете, и бесконечно бояться этого придурка Гошки, который, она давно это знает, вот-вот готовится ей сказать – прости, мол, дорогая, пришла пора расстаться, потому как жену молодую хочу себе завести, которая родит мне наконец сына или дочку.

Ну не смогла она родить, что теперь делать – не всем же такое удается. Видно, господь радости земные не всей кучей на одного человека сваливает, а распределяет по справедливости: тебе – материальное благополучие, тебе – деток рожать, тебе – над другими властвовать… Вот хотя бы взять их с Настькой: в такой убогости живет ее сестрица, а детей себе аж троих наплодила. Спрашивается – зачем? А у нее, у Нины, все есть, а ребеночка бог так и не послал. Уж казалось бы, что она только не делала – и обследовалась-лечилась, и по санаториям всяким ездила, а толку – никакого. Теперь вот бойся, что какая-нибудь ушлая молодушка объявит Гошке о своей беременности, и все. И кончится на этом ее, Нинина, благополучно-сытая богатая жизнь, в которую она вросла всем своим существом и привычками и которую может вот так взять и потерять запросто. Даже подумать страшно – сердце сразу заходится… Что ей тогда – работать идти? Гошка-то особым благородством никогда не отличался и содержать бывшую жену уж точно не будет – ему это и в голову не придет…

А работать она не может. Во-первых, ни одного дня в своей жизни утром по будильнику не вставала да строгим распорядком время свое не насиловала – еще чего не хватало. Во-вторых, она слишком уж в себе не уверена, чтоб хоть какую-то карьеру сотворить. А в-третьих – слишком ленива, чтобы в работе да в карьере этой каким-то образом и нуждаться. Ее вообще в своей бездельной жизни все устраивает, все нравится до безумия. Нравится целыми днями по дорогим бутикам шляться, испытывая сладостное удовольствие от трепетной суеты вокруг своей персоны девчонок-продавщиц, торопливо несущих ей в примерочную кабинку шикарные наряды и щебечущих наперебой льстивые свои речи, нравится сидеть часами в дорогих кафешках, разглядывая подолгу таких же, как она, профессиональных бездельниц, нравится ходить босиком по теплому и гладкому паркету их двухуровневой красивой квартиры, из которой ее в одночасье могут взять и выставить с чемоданами, да, черт побери! Она ж не виновата, что устроена так – ничего ей, кроме безделья, не надо. Да и не безделье это вовсе, а счастливое ощущение в себе пространства и неспешно перетекающего в нем, как теплый песок меж пальцев, времени. А еще – это счастливое ощущение свободы от ненавистной суеты и спешки, от постоянной, продиктованной обществом надуманной необходимости – куда бы себя приложить повыгоднее да попрестижнее. Она вообще может часами на диване сидеть и ничего не делать – ей хорошо, и все. Просто она время свое так живет, можно сказать, бережно – каждую минутку со вкусом и послевкусием пережевывает. А Гошка смотрит и шипит раздраженно: «Растение…»

А раньше ему все это нравилось. Раньше он ее любил, очень любил. И она ему по наивности своей верила. Верила даже в то, что ради безопасности его бизнеса надо всю недвижимость на его родителей оформлять. Вот же дура была. Надо было хоть на черный день себе что-то откладывать, а не тратить бездумно направо и налево. Деньги, деньги, как к вам привыкаешь… Вас уже и ощущать начинаешь по-особому, издалека, шестым каким-то чувством. А иначе почему у нее в голове щелкнуло, когда Гошка ей про этот Настькин звонок рассказал? Она сразу и не поняла – почему. А как поняла, тут же вещички свои в сумочку покидала – и на вокзал. Надо, обязательно надо прибрать к рукам этот кусочек, эту теткину шикарную квартиру. Правда, и Настька будет претендовать, конечно, знает она эту халдейку – всю жизнь с нее деньги тянет, не стесняется. И не задумывается никогда – какое ей, Нине, в сущности, дело до ее многодетных трудностей, и почему она должна отдавать свои шикарные шмотки тупым ее дочкам, которые о настоящей цене этих тряпочек даже и не догадываются? Обязана, что ли?

А про тети-Машину квартиру она все знает. Случайно. Левчик, Гошкин друг, такой же хитрый бизнесмен, одно время к ней сильно приценивался, хотел старичков на меньшую жилплощадь переселить, дав им немного денег в отступное – на наивность их рассчитывал. Место-то классное: тихий центр, дом – крепкий такой толстостенный особнячок, все кругом в зелени. Он тогда и цену реальную этой квартиры называл – она аж обалдела от такой суммы. И не призналась почему-то, что хозяева – ее дальние родственники. Словно подсказало ей тогда что внутри – молчи, мол. Хотя и расчетов на эту квартиру абсолютно никаких не было, кто ж думал, что тети-Машин муж так быстро на тот свет отправится, он же моложе ее намного. А оно вон как вышло – старушка взяла да и осталась одна в хоромах своих неприватизированных, сама себе теперь хозяйка. Кого захочет, того и пропишет. А Настька-то и не знает, что квартира эта тети-Машиным мужем никому не завещана. Может, и удастся ее вообще отодвинуть, навесив лапши на уши…

А тете Маше она должна теперь стать самой близкой родственницей, чтоб ближе и некуда. Как приедет – в тот же день к ней пойдет с гостинцами, с соболезнованиями, все как полагается. Эх, надо было раньше этим заниматься, да кто думал-то, что все так обернется. А надо, надо было думать, предполагать надо было варианты. И почему умной становишься так поздно, когда годы к роковому и неизбежному полтиннику приближаются? Видно, у всех баб так с возрастом происходит – красота уплывает куда-то, растворяется в пространстве, сколько ее ни удерживай, бегая по дорогим салонам, а место ее законное разум занимает, чтоб не пустовало оно зря.

Вздохнув, Нина достала из дорожной сумки красивый кожаный несессер с туалетными принадлежностями и, с силой захлопнув дверь своего комфортно устроенного СВ-купе, направилась в туалетную комнату. Как надоел этот поезд… Надо было все-таки самолетом лететь, уж перетерпела бы как-нибудь. Трясись теперь в замкнутом пространстве еще целую ночь…

Ступив ранним утром на перрон вокзала в родном городе, она поежилась брезгливо, глядя на суетящуюся вокруг толпу встречающих-провожающих, и быстро пошла в сторону привокзальной площади, где, как обычно, собирались частные водилы-извозчики. Через десять минут, радуясь отсутствию не успевших образоваться в этот ранний час пробок, хорошенькая серебристая «Ауди» лихо вывезла ее на широкий проспект, в самом конце которого, недалеко от центрального городского парка, возвышался полукругом родной дом, резко выделяющийся на фоне старых допотопных построек элитной спесью – и огромными лоджиями, и необычной формы большими окнами, и даже цветом песочно-розовым, стильно-благородным и притягивающим глаз. «Не буду звонить Гошке, что приехала, появлюсь сюрпризом. Может, обрадуется? Хотя это вряд ли… – размышляла она, глядя в залитое дождем лобовое стекло. – А вдруг он не один? Тогда надо было раньше звонить! Вот идиотка. Конечно, надо было раньше, еще с вечера…»

Сюрприза, конечно же, не получилось. Вернее, получился, только в самом плохом, карикатурно-классическом варианте. Она долго и безуспешно пыталась открыть своими ключами хитрый замок, нажимала отрывисто на кнопку звонка и снова с раздражением ковырялась в замочной скважине… Так и есть, он там не один. Уже сорок раз, наверное, на нее в экран монитора посмотрел.

Достав из сумки мобильник и сделав вызов, Нина улыбнулась как можно приветливее в глазок камеры и показала пальцем на телефонную трубку около своего уха – иди, мол, возьми свой телефон, не бойся…

– Привет! – сразу и неожиданно ответила трубка Гошиным голосом.

– Гошенька, открывай и не бойся ничего! Что ты как маленький? Ну хочешь, я в сторонку отойду и глаза закрою?

– А чего такого мне нужно бояться? – с вызовом, на какой-то визгливой бабской ноте проговорил Гоша. – Почему это, собственно, я тебя должен бояться?

– У тебя кто? Ксюша или Наточка? Пусть выходит спокойно и идет себе, я вообще отвернулась и от двери даже отошла, видишь?

Она и в самом деле отошла подальше, услышав шевеление открываемого с той стороны замка. Дверь тут же быстро открылась, длинноногая Гошина секретарша Ксюша порхнула мимо нее, как большая белая птица, обдав с ног до головы сексапильной волной вызывающе-цветущей юности. «Вот сучка… – выругалась тихонько, глядя ей вслед. – Зря я тебя так долго прикармливала да удобряла всячески – думала, совесть да женскую солидарность в тебе, как цветочек, выращу». Войдя наконец в квартиру, улыбнулась устало стоящему в дверях кухни Гоше:

– Ну, здравствуй… Приехала вот… Девочку твою нечаянно напугала. Так по лестнице вниз сейчас припустила – как бы ноги на каблучищах не переломала!

– Да! Вот такая я сволочь! Такой вот неверный! И что?

– Такой, такой, – устало начала стягивать с себя влажную от дождя куртку Нина. – Кто ж спорит-то?

– Да? Тебе не нравится? – продолжал визгливо наступать на нее Гоша. – Так давай что-то уже будем решать! И прямо сейчас решать – чего ждать-то?

– Ну почему сразу решать? И почему сразу не нравится? Я вообще этого не сказала…

– А что, нравится, что ли?

– И этого я не говорю…

– А что, что ты тогда говоришь?

– Да ничего, Гошенька… Я вообще молчу. Понимаешь? Мол-чу…

Он резко развернулся в дверях, взмахнув тяжелыми кистями пояса красивого бухарского халата, ушел в спальню. Нина медленно прошла в большую гостиную, устало бросила тело в мягкие и ласковые диванные подушки. Увидев перед собой на низком столике открытую и едва початую бутылку «Вдовы Клико», приподнялась на локте, выбрала из двух стоящих рядом высоких стаканов тот, которому так и не посчастливилось запечатлеть на своем стеклянном боку следов ярко-красной Ксюшиной помады, наполнила его до краев прозрачной, одуряюще пахнущей богатством и роскошью жидкостью. Выпив все до дна, снова откинулась на подушки и, закрыв глаза, стала ждать, когда отойдет-отхлынет от головы мерзкая и тошнотворная обида на Гошку. А может, и не обида это вовсе… А может, и не на Гошку, а на саму себя. О, вот и дверь хлопнула – на работу ушел. Она встала, медленно прошлась по квартире, пытаясь ощутить себя наконец на своей законно-привычной территории. Дома было хорошо, как на родине. Все свое, близкое кругом, до боли родное. Вот на этой каминной полке из малахита всегда отдыхает глаз, над дизайном этих причудливо собранных гардин она целый месяц грузилась – всю голову себе изломала. А ковер этот снежно-белый и пушистый она всегда собственноручно чистит – никакому сервису не доверяет. Нет, не может она все это потерять в одночасье, не может, и все. Если уж и терять, только взамен на что-то. Может, не такое роскошное, но хотя бы достойно-приемлемое.

«Сейчас отдохну, приму ванну и поеду к тетке, – решила она, подходя к столику и наливая себе еще шампанского. – Или нет… Сегодня никуда не поеду. Не хочется! Сидеть около старухи мало радости… Успею еще – подушки поправлять, печально подносить лекарство. Как там дальше у Пушкина? А, вот! Вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя? Хм… Точнее, пожалуй, и не скажешь…»

Рассмеявшись громко и пушкинскому и своему собственному остроумию, она, на ходу раздеваясь, лениво направилась в душ и, ощутив на теле упругие ласкающие его струи, решительно произнесла вслух: «А я и завтра не поеду! Вот! Завтра я – к Олежке. Соскучилась по мальчику своему – сил нет. Как он без меня тут жил, интересно? И за съемную его квартиру пора платить. А вот послезавтра – это уж обязательно… А что делать? Противно, а надо. Но только послезавтра».

* * *

– Здравствуйте, бабушка! Не узнали? Я Костя, сын Насти, племянницы вашей.

Мария растерянно смотрела на белобрысого, улыбающегося широко и приветливо парня, стоящего по ту сторону двери. За спиной его, скромно потупив глаза, стояла маленькая, чернявая, похожая на голодного галчонка девочка в легкой коротенькой ярко-красной курточке. Надо же, Костик, Настенькин сынок… Конечно, она его помнит, как же… Только он-то каким ветром здесь оказался, интересно. Вроде и не знался с ней сроду и даже не смотрел в ее сторону, когда им, родственникам, выпадал вдруг жизненный случай всем вместе собраться – в основном на поминках, конечно. Ей даже всегда казалось, что он и не знает, кто она такая, – скользнет по лицу равнодушным взглядом, и все. Вроде как забрела и забрела посторонняя бабушка помянуть усопшего, подумаешь. Да и на Борискиных похоронах его не было. Точно не было, она бы запомнила.

– Здравствуй, Костенька, здравствуй. Как же не узнаю-то? Узнаю, конечно. Ну заходи и девушку свою приглашай. Спасибо, что вспомнил про меня, старуху.

– Да что вы, бабушка! Я всегда про вас помнил! И мама моя тоже часто вас вспоминает добрым словом. Это вы зря, бабушка.

– Да вы проходите, ребятки! Сейчас чай будем пить! Жалко, что я булочек-то сегодня опять не напекла. Раздевайтесь да проходите на кухню, я сейчас… – засуетилась радостно Мария, засеменила торопливо по коридору, соображая на ходу, чем бы таким угостить повкуснее неожиданных гостей. – Эх, а ведь, как назло, и нет ничего такого… – с досадой пробормотала она, заглядывая в непривычное ее хозяйскому глазу пустое нутро холодильника. – В магазин-то давно уже не ходила, совсем дом забросила, балда старая.

– Бабушка Маша, познакомьтесь, это Саша – невеста моя! – Заходя следом за ней на кухню и ведя за руку девушку, гордо проговорил Костик. – Красивая, правда?

– Красивая, да… – закивала приветливо головой Мария, разглядывая девушку. – Худая уж больно только, в чем и душа держится… Вот мода нынче какая, а? На иную посмотришь – вроде еще и в куклы не наигралась, а уже и замуж собралась.

– И то правда, бабушка! Говорю ей, говорю… – весело затараторил Костик. – Девчонки сейчас все как с ума посходили – на диетах сидят, косточки свои нам, мужикам, демонстрируют. А на фига нам сдались их мослы, правда? Нам мясо подавай, да чтоб посочнее да пожирнее! – проговорил он уже в сторону девушки, нежно обнимая ее за выпирающие острыми косточками хрупкие плечики.

– Так, говоришь, вспоминает меня мать-то? – кротко переспросила Мария, когда они чинно уселись за наспех накрытый к чаю стол.

– Конечно, бабушка! Все время вспоминает. Вот недавно мне рассказывала, как вы с ней в детстве возились, как характер ее капризный терпели… А что, мама правда была такой? Как-то не верится даже!

– Да, было дело, Костенька… – рассмеялась тихо Мария. – Горячая росла девка, хулиганистая – оторви-да-брось, как говорится. Помню, так в школе подралась – от платья живого места не осталось! А в ту пору новую школьную форму купить – проблема целая была. Пошли мы с ней в магазин, купили материалу, да и сшила я ей за одну ночь украдкой новую. Чтоб, значит, мать с бабкой ничего не прознали. Боялась она их. Наденька, сестрица моя, тяжелая на руку была: чуть что, могла такого подзатыльника дать – враз глаза выскочат. А бабка – так та еще с войны нервной болезнью болела, сразу трястись да кричать начинала. Вот и приходилось мне покрывать Настины проказы. Ой, да если все вспоминать да рассказывать – никакого времени не хватит… Она ведь однажды чуть в колонию не угодила, мать-то твоя! Уж дело прошлое, расскажу… Взяла да дочку генеральскую из соседнего дома поколотила, чуть не изувечила. Не понравилось ей, видишь ли, что та расфуфырой ходит да на машинах катается. Так возненавидела девчонку – аж тряслась вся. И чего удумала, поганка, – в подъезде на нее напасть, исподтишка, чтоб на хулиганов потом свалить. Накинула ей на голову одеяло да так отметелила – будь здоров! Два ребра сломала. Генерал тогда всю милицию под ружье поставил. А Настена, когда домой прибежала, глянула – а поясочка-то от платья ситцевого на ней и нет! Развязался да и там остался поясочек-то, в генеральском подъезде. Вот тут она ко мне за помощью и кинулась. Ревет, трясется вся от страха… А я тогда ситцу-то этого целый рулон на всю семью отхватила и всем платья такие пошила, и себе тоже. Схватила я свое платье – и давай бечь к тому генералу. Я это, говорю, вашу девчонку побила, я! Видите, и платье мое! И поясочек тот мой, в вашем подъезде потерянный.

Не поверил тогда мне генерал, конечно, а только заявление свое из милиции забрал. А мне условие поставил – будешь, говорит, тетка, у меня в квартире теперь до конца своей жизни бесплатно полы драить. А что делать? И драила. Целых два года пришлось мне потом ходить к ним вечерами да всю черную работу делать. Они и обращались со мной, как с прислугой, особенно дочка их зверствовала. Что ж, пришлось терпеть. Потом, когда сюда переехала, Софья Андреевна запретила мне к ним ходить… Или вот еще помню…

– Да, да, бабушка, очень интересно, очень… А знаете, мы ведь к вам с просьбой пожаловали! – удачно изловчился Костик, вставив в образовавшуюся паузу произнесенную деликатной скороговоркой фразу. – Может, вы нам с Сашенькой поможете?

– Так какая от старухи помощь? – растерялась от неожиданности Мария. – Чего я могу-то? Конечно, если сумею… А что случилось у вас?

– Да вот, Сашенькино общежитие на ремонт закрыли… Она ведь студентка, в университете на филфаке учится. А квартиру снимать сейчас жутко дорого, у нее и денег-то таких нет. Я бы помог, конечно, да сам сейчас без работы… В общем, безвыходное у нас положение, бабушка Маша!

– Так вам денег, что ль, надо?

– Да нет, почему сразу денег… – поморщился нетерпеливо Костик. – Может, просто Сашенька поживет у вас какое-то время, а? Месяца два-три, не больше? А там, глядишь, и придумается чего-нибудь. Работу найду, жилье снимем… А?

– Да господи, Костенька! Конечно, пусть поживет! А я, дура старая, и не поняла сразу. Нет чтоб самой предложить! Пусть живет, конечно! И мне веселее будет!

– Ну вот и хорошо, бабушка. Саша у нас девочка добрая, она с вами и посидит, и побеседует долгими зимними вечерами. Да, Саша? – повернулся он к девушке.

– Да… Конечно… – тут же встрепенулась та, испуганно подняв на него большие карие глаза, и улыбнулась одними губами, будто через силу.

– Стесняется! – пояснил торопливо Костик. – Скромная она у меня, бабушка Маша…

– Это хорошо, Костенька! Хорошо, что скромная. Сейчас такие девки все оторвы пошли – палец в рот не клади! А пожениться-то вы когда планируете?

– Да какое там пожениться, бабушка, что вы… Да мы хоть завтра бы, а толку? Жить ведь все равно негде! У нас дома каждый квадратный сантиметр на строгом учете… Да и родители мои ругаются каждый день – слушать невозможно!

– А отчего ругаются-то, Костенька? – понуро уперев в ладонь сморщенную щеку, покачала головой Мария.

– От безденежья… Отцу зарплату на работе вот уж четвертый месяц задерживают, Ирку с Катькой, сестренок моих, вот-вот из их платных институтов повыгоняют. Мама от отчаяния просто с ума сходит, знаете ли.

– Ой, да что ты! Ну и времена нынче пошли, – вздохнула Мария. – Мне вот Славик недавно рассказывал – ему тоже зарплату как-то задерживали…

– А кто у нас Славик? – равнодушно-осторожно вставил свой вопрос Костик.

– Славик-то? Да мужа моего, Бориски, племянник, – махнув рукой, пояснила Мария и торопливо продолжила: – Так вот, они на своей работе взяли да в суд подали на хозяина и заставили его деньги-то им заплатить! Правда, он потом все равно их всех повыгонял…

– Славик, Славик… – собрав складками лоб и напряженно уставившись прищуренными глазами на Марию, быстро проговорил Костик. – Что-то я не припомню вашего племянника.

– Так ты и не видел его никогда, Костя.

– Да? Жаль… А знаете, интересно было бы пообщаться – родственники как-никак! Он моего возраста?

– Нет, что ты! Старше тебя намного! Под пятьдесят ему, как и матери твоей. Вчера вот как раз сюда приходил, насчет прописки решить.

– И что?

– Что, Костенька?

– Ну… Прописали?

– Да нет… Нет пока! Не решила я еще. Вот поминки по Бориске моему соберу, позову вас всех, только самых близких, тогда и решим, что да как.

– Да-а-а, бабушка… Видите, как получается грустно? Вроде и родственники мы с вашим Славиком, а даже и не видели друг друга никогда. Нехорошо это как-то. Может, мне позвонить ему, а? По телефону хоть познакомиться?

– Да нет у меня его телефона-то, Костя. Он как-то все сам сюда наезжает. Редко, правда.

– А адрес? Адрес есть?

– Ой, есть. Конечно, адрес есть! Я ему каждый праздник открытку цветную отправляю! Сейчас принесу… Сашенька, а ты почему чай не пьешь? Может, тебе горяченького подлить? – ласково обратилась она к сидящей в напряженной позе с прижатыми к худеньким бокам локотками девушке.

– Нет, спасибо… – снова будто вздрогнула Сашенька, бросив испуганный взгляд на Костика.

– И когда у нас состоятся поминки, бабушка? – протягивая Марии свою чашку, переспросил Костик. – Вы лучше мне еще чаю налейте.

– А посчитать надо! Вот уж две недели прошло, как Бориска помер. Значит, где-то перед Новым годом сорок дней его душе и будет. Да я вам позвоню попозже, тогда все и обскажу подробненько!

– Да не звоните, бабушка. Еще на папашу моего нарветесь. Он сейчас совсем злой – даже пива купить не на что. Обхамит – мало не покажется! Мы вот что сделаем… Я сейчас у вас частым гостем буду – нужно же мне невесту свою навещать, верно? Вот и скажу потом матери про поминки, чтоб он не знал.

– Хорошо, Костенька! Конечно, раз так. Бедная моя Настена. А может, мне ей деньжонок немного подкинуть, а? У меня есть на книжке, мы с Бориской давно еще начали себе на старость откладывать. А что? Я бы дала! Много ли мне одной теперь надо?

– Нет, нет, бабушка, не надо! Что вы, она обидится! Неудобно ей.

– Ладно, я сама с ней поговорю. Вот придет на поминки и поговорю. Где ж это видано – четыре месяца без денег! Почему она сама-то ко мне не пришла? Она ж от меня в детстве никакого отказу не знала. Забыла совсем, наверное.

– Ладно, бабушка, спасибо вам за все. За чай, за привет, за ласку. Пошел я. А Сашеньку мою не обижайте, ладно? Смотрите – она уже ни жива ни мертва сидит!

– Да бог с тобой, Костенька! Как же можно-то? Такое дите обидеть – лучше совсем на свете не жить!

– Ну да, ну да… – усмехнулся, подмигнув весело девушке, Костик, – вот видишь, а ты боялась.

Он встал из-за стола и, еще раз приобняв Сашу за плечи, поцеловал в макушку. «Надо же, ласковый какой паренек. Как над дитем трясется над невестой-то, поди ж ты…» – умилилась на них Мария.

Проводив до двери Костика, она вернулась на кухню, села напротив улыбающейся напряженно Сашеньки.

– Ты есть хочешь? Я сейчас суп куриный буду варить, а пока давай яичницу с салом сделаю. Будешь?

– Нет, я не хочу… – тут же замотала головой девушка.

– Да ты не стесняйся меня, деточка. Мне ведь только в радость, что ты у меня поживешь! Одной-то совсем, совсем плохо. Пойдем-ка я тебе комнатку твою покажу! У меня там чисто, и занавески я новые недавно повесила.

Она провела Сашу в небольшую комнатку, оклеенную веселенькими дешевыми обоями с яркими белыми пятнышками ромашек на зеленом лугу, в самом деле чистую и уютную, похожую на девичью наивную светелку.

– Вот здесь и будешь жить… Видишь, и шкафчик для одежды тут есть, и стол для занятий твоих! Нравится?

– Да! Очень нравится! – согласно закивала головой Сашенька. – Здорово как! И окно такое большое, необычное. И места много!

– А здесь везде много места, Сашенька. Вся квартира такая огромная – как в лесу гулять можно. Пойдем, я тебе покажу…

В полупустых, не обремененных лишней мебелью комнатах везде ощущалась хозяйская любовь к чистоте и минимализму: старинный паркет матово поблескивал надраенными мастикой дубовыми планками, встречавшиеся изредка узорчатые салфетки топорщились белоснежной наивной крахмальностью, даже крупные дождевые капли на промытых до блеска оконных стеклах казались чистыми и прозрачными, красиво, будто играючи, перетекали из одной в другую. Сам воздух в квартире, казалось, был до блеска отмыт детским мылом и мочалкой, отдавал природной свежестью чистоты, не испорченной запахами химических «освежителей». Проведя гостью по пространству своих владений с лепными высокими потолками, большими арочными окнами и широкими коридорами, дважды переходящими в уютные холлы-полуниши с поместившимися в них маленькими дендрариями из комнатных растений, она снова усадила ее за кухонный стол и принялась таки готовить обещанную яичницу, не слушая робких Сашиных возражений.

– Тебе обязательно надо хорошо кушать, деточка… Посмотри, какая ты бледная! Прямо смотреть на тебя больно!

– Так я просто не накрасилась сегодня… – оправдывалась Саша. – А есть я и правда не хочу! Не привыкла в такое время.

– Почему? Сейчас как раз самый обед! Вот съешь-ка яичницу, а на ужин я что-нибудь повкуснее сделаю! Или супа тебе наварить? Ты что больше всего любишь?

– Не знаю… – пожала худенькими плечами Саша. – Я все ем. Что глазами вижу, то и ем.

– Вот и умница! Не привередница, значит. А с Костиком-то давно встречаешься?

– Да… Нет… Ну, в общем, не так уж давно… А что?

– Показалось мне, будто побаиваешься ты его. Или нет?

– Нет. Что вы. Он хороший. Он добрый. И это, как его… Заботливый, вот!

– Ой, не знаю, деточка… Я думаю, трудно тебе за таким мужиком жить будет, – неожиданно вздохнув, присела напротив нее Мария.

– Почему?!

– Да уж больно он на моего Бориску в молодости похож. Тот такой же ласковый был, как теленок. Тридцать лет мужику стукнуло, когда познакомились, а все словно только-только от мамкиной титьки отпал. И воспитанный вроде, и лицом красавец, а дитя дитем: оторвется от юбки и прыгает козликом на свободе до первой жизненной неурядицы, которую решать к мамке бежит, а сам – ни-ни…

– Нет, что вы, Костя не такой… Он хороший.

– Так а я говорю разве, что Бориска у меня плохой был? Совсем даже не плохой! Тут дело в другом, деточка.

– А в чем? – озадаченно моргая густыми ресницами, уставилась на Марию Саша.

– А в тебе… У тебя-то самой хватит терпения с маминым сыночком жить? Настена ведь с Костиком тоже как с писаной торбой всю жизнь носится – мне Надя рассказывала. И в детстве его сверх меры баловала, и даже дралась с кем-то, говорят! Мне легче было – я своего Бориску как за ребеночка приняла, так и держала, этим и жила. Как передала его мне с рук на руки покойная его матушка Софья Андреевна, царство ей небесное, так и отслужила ему верой и правдой полные тридцать пять лет. И мамка, и жена, и домработница – все во мне ему сошлось! И прожили счастливо.

– Ну так и хорошо же?

– Хорошо-то хорошо, да не всякая сможет так-то жить! Вот у Софьи Андреевны тогда ума хватило сообразить, что именно в мои руки Бориску передать надо – правильно она меня разглядела, умная была женщина. А тебя Костик с матерью своей знакомил?

– Нет…

– Тогда сама соображай, что к чему! Ты, видно, девочка хорошая, только молодая еще да глупенькая. Жалко ведь будет – пропадешь ни за грош. Такому мужику надо всю себя посвятить до остаточка, тогда и жизнь какая-никакая семейная получится. А иначе и не начинать лучше! Понимаешь?

– Понимаю. Какая вы мудрая, тетя Маша.

– Да какая там мудрая, что ты… В твоем-то возрасте я дурней дурного была! Только одну черную работу и знала – трое ртов на мне значилось. Забот – выше крыши: всех обуть-накормить, мачеху полечить, девчонкам-сестрам образование дать. Только успевай-поворачивайся! Это уж когда мне сорок стукнуло, я с Бориской-то жить начала. Да и тогда еще дура-дурой была, ничего не понимала. Махала и махала себе тряпкой – санитаркой работала сразу на трех работах, много ума не надо… Это потом уж Софья Андреевна, когда пять лет перед кончиной своей парализованной лежала, стала со мной всякие умные разговоры разговаривать да книжки себе вслух читать заставляла. Так и умерла у меня на руках. Бориска тогда убивался – сил нет! Ровно как дитя малое, в лесу брошенное… Уткнется мне в грудь и плачет, плачет. Да жалостно так, главное! Я его понимала. И успокаивала, и по голове гладила.

– Понятно… – тихо произнесла Саша, протыкая вилкой яичный желток и наблюдая, как желтое его аппетитное нутро медленно разливается по запеченному в белке большому куску розового бекона.

Саше вдруг страстно захотелось есть, так, что задрожало, затряслось все внутри, и наполнился мгновенной слюной рот. «Надо же, давно у меня такой аппетит не просыпался! – подумала она, вонзаясь зубами в горбушку ржаного, подогретого на сковородке хлеба и примериваясь глазами и вилкой к куску бекона. – А я думала, во мне все земные человеческие желания давно умерли… А тут, надо же, голод проснулся…»

Поздним вечером, завернувшись с головой в одеяло и уткнув нос в жесткую, пахнущую лавандой крахмальную наволочку, она снова подумала вдруг – как же ее угораздило-то. Вроде во все игры уже наигралась, а вот в шпионку пока не довелось. Поначалу она даже обрадовалась – подумаешь, старушку надо подурить немного, делов-то. Привыкать ей, что ли… Это ж, получается, целый месяц отпуска, а может, и два, и три. Отдохнуть можно от всех этих козлов вонючих, обряжающих ее в короткие юбочки да заставляющих изображать нимфетно-конфетную невинность себе на потребу. А один так вообще идиот – красную шапочку на нее напяливает и заставляет прыгать вокруг, припевая: «А-а! В Африке горы вот такой вышины. А-а! В Африке реки вот такой ширины». Да она бы миллион раз проплясала и пропела бы ему про эти самые горы и реки, если б не знала, что за свинство последует по окончании этого дурного спектакля! И не свинство даже, а зверство. Она ж не виновата, что и в самом деле на ребенка похожа: худая, маленькая, черная, как галка, будто скопированная с той девчонки из скандальной группы, которая на пару с подружкой пропела всему миру своим сексапильно-хрипловатым голоском: «Нас не догонят…» Эх, милая. Догонят, еще как догонят…

В общем, наградила природа фактуркой – спасибо не скажешь. Скоро двадцать лет стукнет, а с виду и двенадцати не дашь, и рост никакой, и ручки-ножки тонюсенькие, и глаза наивно-испуганные всегда. «Лолита недоделанная», как называет ее Танька, коллега по древнейшей профессии, пышнотелая ее противоположность, с которой они вместе вот уже два года снимают квартиру на окраине города – не сами, конечно, снимают, Серега за нее платит, работодатель их чертов. Он их вообще ото всех особняком держит, говорит – вы у меня товар штучный, только на особых любителей рассчитанный. А любителей этих на их с Танькой разнополюсные плоти находится – хоть отбавляй. Такое впечатление, что весь мужицкий мир состоит из одних только любителей-придурков.

Так что когда она узнала, что от нее всего-то и требуется – Костику подыграть, изображая приличную, но бедную девушку-студентку, – обрадовалась даже. Наверное, слово «студентка» с толку сбило, как будто взяла и открылась на миг страничка из прошлой ее жизни. Так, лучше не вспоминать. Нельзя. Лучше над ролью своей новой подумать. Значит, будем дурить старушку. Очаровывать, вызывать сочувствие и жалость, желание непременно помочь двум бедным бездомным влюбленным. А вообще, тут вроде как и напрягаться особо не надо. Видно же – наивная эта бабушка Маша, сразу на жалость повелась. Костик все правильно рассчитал, разложил по полочкам. Хорошая она, добрая. Про ожидающие ее «в замужестве» трудности так забавно начала рассказывать, кормить-поить от души. А вообще, жалко ее. Интересно, а если эта бабуля и в самом деле здесь ее пропишет, они ее потом убьют, что ли? Наверняка так и задумали, квартира-то вон какая шикарная. От Сереги, например, всего ожидать можно, уж кто-кто, а она-то знает. А ведь точно убьют, как она этого сразу-то не поняла.

Так. Стоп. Не жалеть. Нельзя ей. У нее задача определена – и все. А что потом – ее не касается. Как Костик велел, так она и будет делать – корчить из себя бедолагу-студентку, чтоб прониклась старушка, чтоб полюбила ее, как родную внучку, да прописала у себя побыстрее. И нельзя, чтоб жалость проснулась, как давеча аппетит. Нельзя ей, при нынешней ее жизни, такие сопли пускать. И вообще – лучше здесь пожить засланным казачком, чем прыгать вокруг всяких уродов в дебильной красной шапочке. В отпуске она здесь. И поэтому – спать… Спать… Утро вечера мудренее, как тетя Маша говорит. Оно ведь для всех мудренее, даже для таких сволочных засланных казачков, как она.

* * *

Две рыхлые старые тетки в сильно траченных временем драповых пальтишках сидели на скамеечке у подъезда, одинаково сложив на коленях ручки в грубых вязаных варежках, переругивались тихо. Однако на подошедшего к подъездной двери Костика отреагировали быстро, одновременно повернув к нему из цигейковых воротников головы.

– Вы к кому? – дружным слаженным хором проявили свою бдительность тетки, цепляясь за него любопытными глазками.

Костик обернулся, улыбнулся им приветливо, даже сделал небольшой шаг в сторону скамеечки, развел руки в стороны:

– Да вот, я по объявлению пришел…

– Это по какому такому объявлению? От кого? – подозрительно сузив один глаз и подавшись к нему всем корпусом, спросила одна из теток, с виду поменьше и побойчее, и вопросительно взглянула на свою товарку, ища поддержки.

– По какому объявлению? Да тут у вас квартиру меняют, посмотреть надо, – на ходу импровизировал Костик, подходя поближе.

– А кто это у нас меняется? – озадаченно переглянулись меж собой тетки. – Вроде как не слышали мы.

– Онецкие, из сорок третьей квартиры, – быстро подсказал им Костик, присаживаясь на край скамеечки. – А скажите, квартира-то у них хорошая? А то, может, я зря…

– Онецкие? Славка с Лидкой? Меняются? Да вы что? – захлебнулись неожиданной информацией тетки. – Это ж надо… Слышь, Сергеевна, чего творят…

– И не говори, Федоровна… А что, на большую они поди меняются-то? – уткнулась в Костика прищуренным любопытным глазом Сергеевна – та, что пошустрее. – На меньшую-то им зачем.

– Ну да, на большую.

– Ты смотри, Федоровна, чего затеяли, а? И куда это им еще больше-то? Итак вдвоем в двухкомнатной живут, как баре…

– Да-а-а, и откуда у людей деньжищи такие берутся? Чай, ведь не дешево нынче меняться-то! – протянула задумчиво Федоровна.

– Откуда, откуда! – подскочила шустро на скамейке, повернувшись к ней, Сергеевна. – Понятное дело, откуда! Славка – он же скупердяй страшенный, совсем Лидку, видать, голодом морит. Я вот слышала, он ей даже на чулки деньги выдает только раз в месяц, представляешь? А если баба вдруг раньше времени чулки порвет, ей что, с голыми ногами зимой ходить, что ли? И ребеночка ей родить тоже не дал, изверг… Все попрекал, что из простых она.

– Да ты что, Сергеевна? А я такого и не слыхала даже! Тебе кто рассказывал?

– Да Зинаида из сорок второй квартиры! К ней тогда Лидка-то поплакать пришла после аборта. Говорит – Славка-то ее прямо в дверь чуть ли не силой вытолкнул, когда она забеременела. Иди, говорит, в больницу, избавляйся от своего отродья, и все тут. Еще, говорит, не хватало род Онецких пролетарской кровью портить. Вот так прямо и сказал – пролетарской кровью! Мне как Зинаида рассказала, я прям захолонула вся от возмущения!

– Да, Славка – он такой, – закивала согласно головой Федоровна. – Всю жизнь из себя барина гнет, даром что невидный совсем, как белый прыщ… Вот уж не приведи господи за таким мужиком прожить!

– Ага. И Лидку его шибко жалко. Идет, бывало, по двору – тень тенью, только что на ровном месте с ног не валится. Вот ведь как бывает, а? Вроде и непьющий ей достался, и некурящий, и копейку зазря не потратит, а жизнь у бабы – хоть завтра в гроб ложись.

– Ну так и взял бы себе которую голубых кровей, чего над бабой издеваться?

– Да кто за него пойдет, Федоровна, ты что? Где он такую найдет? У него ж, кроме барской спеси, за душой и нет ничего, да еще и сам не красавец писаный. Только и может, что Лиду простотой попрекать! А сам у нее на шее сидит!

– Как это?

– Так он же не работает нигде!

– Да ты что? А как они на одну зарплату живут? Еще и меняться вздумали!

– Почему на одну? Лида-то на двух работах работает. Совсем извел бабу, сволочь…

– И не говори, Сергеевна, – снова кивнула головой Федоровна, поправляя на голове толстый платок. – Говорю же – не мужик он вовсе, а как есть белый прыщ. Начнешь его ковырять – еще хуже будет. Хотя, говорят, он и впрямь барских кровей, Славка-то… – И, повернувшись к Костику, миролюбиво спросила: – А у тебя, милок, семья-то большая? Пить-скандалить не будете? У нас здесь тихо вообще-то, молодежи мало…

– А дом у вас, смотрю, старый, – задумчиво повернул к подъезду голову Костик.

– Старый, милок, очень старый! Довоенный еще. И квартирки маленькие да неуютные, и трубы текут вовсю… Так что ты подумай хорошо, прежде чем меняться решишь!

– Спасибо, я подумаю, конечно же! – простецки улыбнулся им Костик, поднимаясь со скамейки. – А на каком этаже квартира?

– А на третьем, милок, на третьем, – замахали ему в спину руками тетки. – Иди-иди, он дома один сейчас, Славка-то. Лида со второй смены не пришла еще.

Надавив на кнопочку звонка, Славик отступил на шаг в сторону, улыбнулся приветливо в мигнувший яркой световой точкой дверной глазок.

– Вам кого? – послышался за дверью глухой подозрительный мужской голос.

– Я к Вячеславу Онецкому! Откройте, пожалуйста, я от тети Маши.

Дверь лязгнула нетерпеливо замками и приоткрылась слегка, явив Костику лысоватого маленького мужчинку в серой пижаме. Был он абсолютно никаким внешне, но очень уж сердит лицом. «Прыщ белый, – вспомнилось Костику меткое выражение сидящей внизу на скамеечке Федоровны. – Ай да бабка, глаз-алмаз!» – усмехнулся он про себя, проговорив вежливо:

– Здравствуйте, Вячеслав. А меня зовут Константин, я внук тети Маши Потаповой. Ваш, так сказать, дальний родственник.

– И что? Что вам здесь нужно? С тетей Машей стряслось что-то? Так я третьего дня у нее был.

– Нет, с тетей Машей все в порядке, к счастью. Вот, просто решил с вами познакомиться, поговорить.

– О чем? О чем это я с вами должен говорить, не понимаю!

– Да есть у нас с вами, Вячеслав, одна общая тема. Только не на пороге же ее обсуждать, право.

– Заходите.

Славик отступил на шаг в маленькую прихожую, шире распахнул дверь. Подставив вошедшему гостю небольшую скамеечку, указал на нее приглашающим жестом, сам же примостился на допотопной желтой тумбочке с высокими ножками.

– Я вас в комнату не приглашаю, простите. У меня не прибрано… – недовольно пробормотал он, украдкой разглядывая Костика. – Слушаю внимательно, как вас там, забыл.

– Константин. Можно просто Костик.

– Да, да, извините, я сразу не запомнил. Так что у вас ко мне? Только покороче, пожалуйста.

– Я, собственно, о тети Машиной квартире с вами хотел поговорить, Вячеслав. Вы ведь на нее тоже каким-то образом претендуете, так надо полагать?

– Ничего себе – каким-то образом! – моментально вскипел Славик. – Вы что это себе позволяете, молодой человек? И вообще, с кем разговариваете, отдаете себе отчет? Моя фамилия – Онецкий, между прочим! И в той квартире, в которой сейчас оказалась прописанной ваша родственница, всегда жили только Онецкие, и никаких Тютькиных там сроду не водилось! Понятно вам это? И если моему дяде Борису вдруг пришла в голову блажь жениться на прислуге, то это еще не значит, что я, Вячеслав Онецкий, должен теперь отдать ее кухаркиным детям.

– О-о-о! – с глумливым уважением протянул медленно Костик, разглядывая сердитое лицо Славика. – Вон оно даже как…

– Да, вот так! И зарубите себе на носу, молодой человек, – времена «отобрать и поделить» давно и безвозвратно прошли, сегодня этот номер у вас не пройдет! И ваша тетя Маша, к счастью, понимает это гораздо лучше, чем вы!

– Ну, это мы еще посмотрим, что и как понимает наша тетя Маша, – засмеялся радостно Костик. – Я ведь что? Я ведь хотел просто договориться по-джентльменски.

– Не о чем мне с вами договариваться, слышите? Еще чего не хватало – договариваться я с вами начну.

– Со мной, то бишь с кухаркиным внуком, так надо полагать? – подняв брови и сияя холодными голубыми глазами, радостно спросил Костик.

– А хотя бы и так! Чего с вами церемониться? Поиграли мы в свое время с плебеями и хватит. Допустили до власти кухарок. Вот и получили сплошной геноцид. Слава богу, времена меняются. Теперь каждый должен, обязан даже знать и понимать наконец свое место!

– О-о-о, как все запущено… – снова хохотнул удивленно Костик. – Вы мне, господин Вячеслав, еще про вырождение генофонда расскажите, про дворянскую вашу белую косточку. Только, знаешь, ты особо-то не выпучивайся, прыщ белый. Если это ты и есть тот самый оставшийся генофонд, то лучше б тебе, конечно, поторопиться с процессом окончательного вырождения. Тоже мне, дворянин пархатый.

Славик задохнулся было гневом, потом поднялся со своей облезлой тумбочки и шагнул к двери, открыл ее рывком и, картинно выставив руку в сторону, проговорил-провизжал пафосно:

– Пошел вон отсюда, плебей! Немедленно вон! Во-о-о-н!

– Ну и дурак ты, дядя, – усмехнулся, выходя из квартиры, Костик. – Я ведь и правда хотел тебе кусочек кинуть на бедность в виде отступного, а теперь и не получишь ни хрена…

Выйдя из подъезда, он улыбнулся и подмигнул заговорщицки продолжающим сидеть на дневном посту теткам, пошел мимо них своей осторожной кошачьей походкой.

– Так меняться-то надумал иль нет, милок? – крикнула вслед ему Сергеевна.

– Нет, тетка, не буду, – обернулся к ней весело Костик. – Больно сосед ваш ненадежным оказался, знаете ли. Он же на учете в психушке давно уже числится… Говорят, у него мания величия образовалась – болезнь такая психическая…

– А что это значит-то, сынок?

– Да вот, скоро себя Наполеоном каким объявит или Сталиным, к примеру… А вы не знали? Устроит у вас тут «Архипелаг ГУЛАГ» да будет всех по этажам гонять – никому мало не покажется! Так что вы с ним поосторожнее…

– А-х-х… – только и взмахнули руками Сергеевна с Федоровной и переглянулись, жадно заглотив вожделенную интересно-вкусную информацию. Будет, будет что теперь рассказать возвращающимся вечером с работы домой соседям.

* * *

– …Вот так и живу, тетя Маша… Не знаю, что со мной завтра будет… – Нина вздохнула, горестно опустила плечи и уставилась на свои ухоженные гладкие руки с ярко расписанными длинными ногтями, словно оценивая досадную их неуместность на старенькой, с годами застиранной льняной скатерти в розово-белую клеточку. – Вот так и живу, – снова повторила она, поднимая голову и осторожно заглядывая в глаза сидящей напротив тетки.

Мария смотрела на нее потерянно, моргала жидкими белесыми ресницами и молчала – робела очень, не решаясь заговорить. Ниночка – она ж такая красивая, умная, гордая – настоящая королевна. А вот сидит тут перед ней, чуть не плачет… Что она может ей посоветовать-то, еще брякнет чего не так – насмешит только. А надо ведь что-то сказать, вон как ждет.

– Ниночка, так вроде все хвалили мужика-то твоего. Мне Любочка, когда жива еще была, говорила – хорошо все у вас, богато…

– Ну, что богато, это правда, тетя Маша, – словно обрадовавшись тому, что тетка наконец вступила в разговор, улыбнулась Нина, – да только разве в одном богатстве дело? Понимаете, не любит он меня больше. Да и деток у нас нет… Прогонит он скоро меня из своего богатства, тетя Маша. Уже почти прогнал.

– Да как же, Ниночка! Что ты! Прав у него таких нету! Где ж это видано – жену прогонять на улицу, с которой четверть века вместе прожил! Нет, нету у него никаких прав!

– Есть, тетя Маша, есть. И с этим уж ничего не поделаешь. Они, богатые-то, знаете, какие хитрые все? Все законы на их стороне. Вот и не знаю теперь, куда деться. К Насте пойти? Так у нее у самой повернуться негде, сами знаете.

– Ой, Ниночка… Так ты ко мне приходи! Я что, я только рада буду тебе помочь. Только ведь и жить тебе со мной, со старухой, – мало радости!

– Ну что вы, тетя Маша! Я всегда к вам хорошо относилась. И мама моя вас уважала. Она мне часто рассказывала, как в войну вы их с тетей Надей и с бабушкой спасали, как хлеб свой отдавали.

– Правда? – молодо засияла глазами Мария, будто растворилась в них в один миг тусклая пленка старости. – Правда? Любочка обо мне вспоминала? Неужели?

– Конечно, тетя Маша! Очень часто вспоминала!

– Надо же…

Она задумалась надолго, глядела в пространство радостными высветленными глазами, тихо улыбалась сама себе, водя по скатерти старческими, сморщенными в желто-коричневые складки руками. Нина смотрела на нее озадаченно: странная какая старушка – совершенно непредсказуемые реакции.

– Теть Маш-а-а… – пропела она ласково, дотронувшись ноготками до ее плеча. – Так вы сказали – я могу у вас пожить? Или нет?

– Ой, прости, Ниночка, задумалась я, – быстро встрепенулась Мария, виновато улыбаясь. – Не обращай внимания! Стало со мной такое случаться в последнее время, будто пропадаю куда-то.

– Так можно?

– Конечно, Ниночка, конечно! Когда захочешь, тогда и переезжай…

– А вы меня пропишете, тетя Маша? А то неловко как-то в неопределенности висеть, да и проблемы без прописки всякие начнутся…

– Пропишу, Ниночка, пропишу! А как же! И тебя, и Настену…

– И Настьку? А ее-то зачем? Ее не надо! У нее таких проблем нет – пусть о ее судьбе муж печется, раз троих детей наделал…

– Ну, не знаю, Ниночка. Вы сами решайте. Скоро вот поминки буду устраивать по Бориске, соберетесь за одним столом, только самые близкие, и решайте… Как решите, так я и сделаю. Кого скажете – того и пропишу.

– Поминки, говорите? – задумалась Нина, нервно постукивая ногтем о фарфоровый край большой чайной чашки. – А раньше что, нельзя решить?

– Так не по-людски как-то, Ниночка… Еще душа Борискина здесь живет, не велит он мне раньше-то.

Нина ласково улыбнулась, подалась вперед, приготовившись мягко и ненавязчиво возразить и уже подбирая в уме немудреные слова, как в прихожей скромно, на одной ноте вдруг тренькнул звонок: пришел кто-то.

– Вы гостей ждете, тетя Маша? – повернулась она к ней удивленно.

– Нет, Ниночка, никого не жду… Это Сашенька с занятий вернулась, наверное. Сейчас все вместе и пообедаем.

– Какая Сашенька? – вздрогнула и напряглась Нина, удивленно уставившись на тетку. – Она кто? Она здесь живет, с вами?

– Ну да. Живет. Правда, третий день всего.

– А откуда она взялась?

– Так это же Костина невеста! У нее в общежитии студенческом ремонт затеяли, вот он и попросил ее приютить на время. Да ты не переживай, Ниночка! Случись что – всем места хватит!

– А вы ее не прописали, случайно, тетя Маша?

– Нет… А разве надо? Она ж ненадолго, – уставилась на нее Мария, обернувшись от дверей кухни.

– И не вздумайте! Вы что? Вы ж ее не знаете совсем! А вдруг она аферистка какая-нибудь?

– Ой, что ты, Ниночка, какая там аферистка! Птичка-синичка маленькая да робкая… Да ты сейчас сама увидишь! Пойду открою – замерзла, наверное, девчонка.

Через минуту она, обнимая за худенькие плечики и ласково заглядывая сбоку в лицо, привела из прихожей перепуганную Сашу и, протянув руку в сторону Нины, церемонно произнесла:

– Познакомься, деточка, это моя племянница Нина. Красивая она, правда? Садись, сейчас обедать будем.

«Так, вот уже и деточка у нас тут появилась… – неприязненно разглядывая Сашу от черных блестящих вихорков до худых острых коленок, подумала Нина. – Быстро, однако, Костька соображает, уже и шалаву какую-то успел привести, место теплое забил. Тоже мне, невеста. У Костьки – невеста! Обхохотаться можно… Господи, что же я неуклюжая такая! Надо было сразу сюда бежать, а не с Олежкой два дня в постели кувыркаться. Вот уж воистину говорят: время – деньги».

– Девочки, мойте руки. Сашенька, доставай хлеб, тарелки. Жаркое получилось – пальчики оближете! – радостно суетилась вокруг них Мария. – Сейчас только подогрею чуток.

– Пойду я, пожалуй, тетя Маша, – медленно поднялась из-за стола Нина.

– Как же это, Ниночка… А обедать?

– Спасибо, не хочу. На диете я, да и времени нет, и так я у вас засиделась! Так когда, вы говорите, на поминки приходить? Где-то через месяц получается? Ну, я еще к вам заеду, уточню. И не раз еще заеду, и не два. И продуктов привезу, чтоб вы питались получше… Обязательно заеду! – повторила она выразительно, глядя на Сашу прищуренными злыми глазами, отчего та моментально будто скукожилась вся, втянула черную голову в плечи, как голодный сорочий птенец.

– Заезжай, Ниночка, заезжай! Порадуешь старуху… – засеменила за ней в прихожую Мария. – Какая ж ты все-таки красавица у нас писаная, и одета прямо как девки из телевизора, которые вереницей по длинной широкой доске ходят. Забыла, как зовутся… Модницы, что ль?

– Ладно, тетя Маша, до свидания, – засмеялась, не сдержавшись, Нина. – Я и правда еще заеду, ждите.

Олежка ждал ее внизу, сидел в машине расслабленно, откинув назад причесанную волосок к волоску русую голову. «Господи, красота какая… – залюбовалась им издали Нина. – Мое, мое творение… Красивый ухоженный мальчик в блестящей красным лаком машине. А что? Мое, конечно, творение!» Тут же ей вспомнилось вдруг, каким она его тогда, два года назад, подобрала с панели практически: мальчишка стриптизом перебивался да ходил по рукам богатеньких старушонок, которые передавали его друг другу, как резиновую игрушку в красивой коробочке. А она из него настоящего мачо сделала – «красавца писаного», как бы тетя Маша сказала. Одела-обула, квартиру сняла, машину вот шикарную купила. А потом влюбилась до безумия, даже и сама не заметила как.

Она медленно пошла к машине, продолжая любоваться шикарной картинкой, которая по праву принадлежала ей, только ей одной и никому больше. Услышав ее дробный нетерпеливый перестук ноготками по лобовому стеклу, он испуганно поднял голову, улыбнулся ленивой, будто сонной улыбкой – боже, как она ее любила, эту улыбку! Как хотелось ей в этот момент скинуть противный, уродливый горб за плечами – мерзкую эту двадцатилетнюю разницу в возрасте – и улыбнуться ему в ответ такой же сладкой улыбкой юной кошечки, счастливой и беззаботно-сексапильной. Только нельзя. Возраст – штука жестокая и никаким манипуляциям не поддается, сколько по салонам ни ходи, сколько под нож пластического хирурга ни ложись. Он все равно из какой-нибудь малюсенькой щелочки возьмет да вылезет в самый неподходящий момент и прокричит о себе громко, и неважно, каким способом – жестом ли, выражением ли глаз, или, того хуже, приливом-отливом подло-климактерическим.

– Ну что? – насмешливо-грустно спросил Олег, когда она села в машину и потянулась было чмокнуть его в гладко выбритую щеку. – Охмурила-таки старушку, заботливая племянница? Пропишет она тебя?

– Пропишет, пропишет… – усмехнулась Нина, неловко отстраняясь. – А ты бы не очень-то над всем этим хихикал, дорогой! Такие квартиры – они на дороге не валяются.

– Нин, а зачем это тебе?

– Что – зачем?

– Ну, квартира эта… Ты и так все можешь себе позволить, абсолютно все можешь купить. Меня вот, в том числе…

– Олежек, ну что ты говоришь такое! Обидно даже.

– А чего тебе обидно? Как есть, так и есть.

– Глупенький! Я ведь тебе помочь хочу! Чтоб и у тебя когда-нибудь свое жилье было…

– Ага. Помогал волк ягненку.

– Ладно, поехали. Опаздываю я, – грубо перебила его на полуслове Нина, сосредоточенно впихивая руки в узкие лайковые перчатки. – У меня сегодня еще куча дел.

– Ну хорошо, куча так куча, – так же холодно процедил сквозь зубы Олег, быстро поворачивая ключ зажигания.

– Ты что, обиделся? – удивленно повернулась к нему Нина. – Олежка, я и правда опаздываю… Прости! А квартира эта мне и в самом деле очень нужна! И не только из-за тебя.

Он молча вырулил из тихого дворика на проезжую часть, спросил холодно, глядя прямо перед собой:

– Куда везти-то?

– В «Маргариту» – у меня сегодня массаж. Я за месяц вперед туда записалась, я не могу опаздывать! Ну не сердись!

– Да ладно, – повернулся он к ней. – А что за массаж? Какой-то особенный, что ли?

– Ну да… Говорят, за один сеанс килограмм веса уходит. И именно с тех мест, с каких надо.

– Понятно. Тебя забирать оттуда?

– Не надо. Я потом машину поймаю. Езжай домой, отдохни. Я позвоню вечером, ладно?

«А может, и приеду, если Гошка на дачу свалит!»

Она постаралась легко, по-девичьи выпорхнуть из машины, но лучше б и не старалась – все равно смешно получилось. Помахав рукой у помпезно-белоснежной двери дорогого салона, торопливо вошла внутрь, на ходу развязывая длинный шарф.

Ну почему, почему так жизнь по-сволочному устроена, выруливая на проезжую часть, в который уже раз с отчаянием подумал он, продолжая по инерции мило улыбаться одними только губами, словно приклеилась к ним эта фальшивая улыбка, как пластырь – сразу и не отодрать. Как так получилось, что он, сильный и здоровый мужик, сидит на содержании у богатой бабы, плюется, чертыхается, себя презирает, а все равно сидит. Хотя какая разница, за что себя презирать, за нищету или за продажность – все едино, все одинаково мерзко. И вообще – это только кажется, что у альфонса работа легкая. Кто так считает, тот не пробовал спать со старой теткой изо дня в день, быть безвольной игрушкой в ее руках и при этом ненавидеть и презирать самого себя… И он не виноват, что жизнь его так сложилась, что лишила даже того малого, что другим дает.

А если лишила самого малого, значит, за собственную продажность надо от нее, от жизни, побольше взять – в качестве компенсации, так сказать. И вообще, ко всем этим прелестям – ночным клубам, казино, фирменным тряпкам, дорогой, экологически чистой еде, каждодневному и плавному перетеканию из одного ненавязчивого комфорта в другой – очень быстро привыкаешь, катастрофически быстро. Попробуй потом, уйди обратно в нищету… Хотя иногда так жутко становится, будто взрывается внутри что-то – так себя зауважать хочется и настоящей жизнью пожить хочется, мужицкой, а не бестолково-продажной. Он даже стал как-то побаиваться этих внутренних взрывов, как будто они отдельно, сами по себе в нем происходят. Эх, ну и распорядилась же им насмешливая матушка-природа: и красоту дала, и тело аполлоново, а вот настоящего твердого мужицкого характера – пожалела. А может, он сам себе такое оправдание выдумал, не зря же внутренним презрением так часто стал мучиться. Нет, надо что-то с собой делать… Непременно надо что-то делать. Хотя что, что он сейчас может сделать? Только одно пока и может – к девчонкам сходить. К таким же, к продажным, как и он сам. Пожалеть, помочь, выслушать… Среди своих как-то полегче себя чувствуешь. По крайней мере, сам себя поменьше презираешь.

А Нина – она ничего. Просто несчастная да нелюбимая баба, и все. Она и сама в этой богатой жизни с коготками увязла. У него хоть выбор есть – плюнуть на все да в честно-трудную жизнь уйти, а у нее и этого уже нет. Может, поэтому и несчастнее она намного.

* * *

Настя приехала навестить тетку в тот же день, ближе к вечеру. Мария, разглядев в глазок любимую племянницу, торопливо открыла замок и, распахнув дверь, с трудом выдохнула ей навстречу, держась за грудь:

– Господи, да не может быть! Настена…

– Здравствуйте, тетя Маша! Не ждали? – решительно шагнула через порог мощным туловом Настя. – А я вот мимо проезжала – дай, думаю, зайду…

– Настенька, да как же я тебе рада! Проходи, проходи, милая. Какой день у меня сегодня праздничный – с утра Ниночка заходила, теперь вот ты…

– Что? – насторожилась Настя. – Нинка сегодня была здесь?

– Ну да, ну да…

– Вот коза, а? Везде без мыла пролезет. А что ей надо-то было, теть Маш?

– Так пожить она у меня попросилась, Настенька. Плохо она с мужем живет, ой плохо… Да ты проходи, сейчас чай пить будем! А может, поужинаешь с нами?

– С кем это, с нами? У вас гостит кто-то, что ли?

– Ну да, гостит… – вдруг замялась Мария.

– Кто?

– Да девушка одна… Ты проходи на кухню, садись! Я потом позову ее, покажу тебе, – многозначительно произнесла она, искоса взглядывая на Настю и суетливо накрывая стол к чаю.

– А что, тетя Маша, Нинка и прописать ее просила?

– Ну да… А что такое, Настенька?

– Вот сволочь… Да вы не верьте ей, тетя Маша! Врет она все про своего Гошку! Мужик как мужик. Рассудительный, хваткий, богатый. Не то что мой Колька – нищета хренова… Уж кого жалеть надо, так это меня, горемычную. Четыре месяца уже в дом ни копейки не приносит, представляете? Как живу еще – сама удивляюсь! И у Нинки денег не допросишься. Сунет сумку со старыми шмотками, и отстаньте от нее.

– Да, Настенька, я знаю про твоего Колю, мне Костик рассказывал. А только ты Ниночку не ругай.

– А где вы Костика видели, тетя Маша? – озадаченно уставилась на нее Настя. – И когда?

– Так он был у меня три дня назад…

– Зачем?

– Так… В гости приходил, – снова замялась Мария. – И невесту вот свою привел – Сашеньку.

– Что? Какую такую невесту? – выпучила на нее и без того круглые глаза Настя.

– Говорю же тебе – Сашеньку! Она студентка, Настенька, ей жить негде. Да чего ты испугалась так? Она славная девочка, скромная, воспитанная. И застенчивая очень – ты уж не пугай ее, ладно?

– А где она?

– Там, в комнате. Я ее потом позову, сама увидишь…

– Да? Ну ладно, – растерянно моргая белесыми ресницами, медленно произнесла Настя, – поглядим… А Нинку вы что же, и в самом деле у себя пропишете?

– Так мне ее жалко, Настенька.

– А меня не жалко? Вы что, теть Маш! Да я так и одного дня не жила, как она живет! Вы посмотрите, на кого я стала похожа! Мне еще и пятидесяти нет, а уже место в транспорте уступают! Старуха старухой… И разнесло меня на одной картошке с хлебом – видите, какая толстая?

– Так ты всегда крупной была, Настенька! И в детстве росла пышкой румяной, и в девках прыгала – кровь с молоком. Да и сейчас грех тебе жаловаться, такой статной бабой оформилась, троих деток родила.

– Да… Родить – дело нехитрое. А вот куда их потом пристроить, этих деточек? Девкам уж замуж пора, а женихов с квартирами сейчас днем с огнем не найти. Проблема целая. А у вас вон какие хоромы – и пустые стоят.

– Так ведь все вам со временем достанется, Настенька! Я их на тот свет, хоромы-то эти, с собой не унесу.

– А как, как достанется-то, тетя Маша, если вы Нинку к себе пропишете? Думаете, она со мной делиться будет, что ли? Ага, как же…

– Ну так я и тебя пропишу, чего ты!

– Правда?!

– Конечно! Кого скажете, того и пропишу. Вот соберетесь на поминки моего Бориски и решите все ладом да миром. Вы ведь мне все дороги, все самые близкие – и ты, и Ниночка, и детки твои. А Ниночку ты не обижай, вы ж сестры все-таки, хоть и двоюродные. Ваши матери-то сильно меж собой дружили да друг за дружку держались.

– Ладно, тетя Маша, ладно. Разберемся как-нибудь. Вы лучше постоялицу свою кликните, посмотреть на нее хочу – что за невеста такая без места у Костеньки выискалась.

– Насть, ты только не обижай ее, ладно? Знаю я тебя…

– Да не буду, не буду…

– Сашенька! – крикнула громко в сторону коридора Мария. – Иди сюда, Сашенька! Слышишь?

– Здравствуйте… – робко улыбаясь и приглаживая жесткие черные вихорки, нарисовалась в дверях тоненьким изваянием Саша.

– Вот, Сашенька, познакомься. Это Настя, племянница моя, Костина мама.

– Н-да… – критически оглядев Сашу с головы до ног, только и произнесла Настя. – Налейте-ка мне еще чайку, тетя Маша… Выпью еще чашечку да и пойду, пожалуй.

– А ужинать, Настён? – разочарованно протянула Мария. – Посидели бы, поговорили…

– Так некогда мне. Дома семья еще не кормлена, сами понимаете… Ты не проводишь меня до автобуса, Саша? А то сумки у меня тяжелые, самой не допереть…

– Конечно! Конечно, проводит! – обрадованно махнула рукой в сторону Саши Мария и, обращаясь к девушке, торопливо проговорила: – Иди оденься быстрей, чего стоишь, как пенек. Давай, давай, подсуетись!

Через полчаса они, составляя довольно-таки странную пару, вышли из подъезда и дружно направились в сторону автобусной остановки. Саша, сделав несколько робких попыток взять из рук Насти одну из больших хозяйственных сумок, оставила наконец свою затею, услышав ее снисходительное:

– Да ладно, развалишься еще! Ножки-то вон как две спички… А тебя что, правда сюда Костька привел?

– Да…

– И надолго?

– Не знаю… Как Костя скажет.

– Так ты и впрямь студентка или лапшу вешаешь старухе на уши вместе с Костькой?

– Ну да… То есть нет… Студентка, конечно.

– А учишься где?

– В университете, на филфаке.

– Училкой будешь, значит?

– Ну почему училкой? Совсем даже не обязательно.

– Да ладно… Мне без разницы… А к нам почему в гости не ходишь? Раз невестой назвалась, так пришла бы, познакомилась по-людски! Костьку-то моего любишь, нет?

– Люблю…

– Понятно. Ладно, пусть будет так. Ну, спасибо, что проводила, вон мой автобус как раз идет! До свидания, Саша, будь здорова.

Настя с трудом впихнула свое большое неповоротливое тело в автобусные двери, грудью протаранила стоящих в проходе людей и, запыхавшись и согнав с одноместного сиденья скромную молодую женщину с книжкой в руках, рухнула на него всей своей тяжестью, на ходу пристраивая на коленях огромные сумки. «А Костька-то молодец! – обдумав ситуацию до конца, окончательно вынесла она свой вердикт после третьей остановки. – Явно что-то задумал провернуть для себя с тети Машиной квартирой, неспроста эту девку туда приволок. Тоже мне, невеста. Размечталась. Да Костька еще такую себе найдет, что никому и во сне не снилось, – богатую, красивую… А пока пусть и эта в невестах походит, раз ему так надо. Он у меня умный да хитрый – может, и получится у него что. И пусть. Я только рада буду».

* * *

Саша проснулась от знакомого уже, щекочущего ноздри запаха свежеиспеченных булочек, который, странным образом смешиваясь с холодным, проникающим в комнату из форточки осенним воздухом, наполненным терпкой и вкусной влагой, создавал иллюзию покоя, любовно-семейного уюта и теплоты. Как же, наверное, бывают счастливы люди, которые так просыпаются изо дня в день, из утра в утро, всю жизнь… Потягиваются под теплым одеялом и счастливо улыбаются сами себе, и запахи эти вызывают у них обыкновенную человеческую радость, а не сердечную боль. Господи, чего ж она печет эти булочки каждое утро? Зачем?

Откинув теплое одеяло, Саша вскочила на ноги, вздрогнула худеньким телом, ощутив на коже прикосновение холодного воздуха, пробравшегося за ночь в комнату, и, закутавшись в толстый махровый халат, пошла навстречу сладким ванильным запахам, на ходу затягивая потуже пояс.

– Доброе утро, тетя Маша! Опять булочки печете? Запах такой стоит…

– Какой, Сашенька? – повернулась к ней от плиты раскрасневшаяся Мария. – Плохой разве?

– Нет, что вы… Наоборот, обалденный просто! Жизнью пахнет, счастьем.

– Да? Ну вот и хорошо… Садись давай, ешь, пока горячие!

– Ой, мне так неловко, тетя Маша. Я у вас уже две недели живу, и каждое утро вы чуть свет встаете, мне булочки эти печете.

– Так я привыкшая, Сашенька! Что ты! И Бориска мой был привыкший. Тоже вот так вставал с утра на запах да приходил ко мне сюда.

– М-м-м… Как вкусно… – закрыв от удовольствия глаза, впилась Саша зубами в хрусткую горячую корочку. – Ничего вкуснее в жизни не ела!

– Так чего ты в сухомятку-то, – засуетилась над ней Мария, – вон чай свежий с травками заварен, вон сливки теплые.

– Спасибо, тетя Маша! Господи, какая ж вы хорошая…

– А мама твоя, Сашенька, не пекла разве?

– Пекла. Только по-другому…

– Как это, деточка?

– Ну, это у нее называлось «разоставок». То есть она весь день, с утра до вечера стряпала-пекла, чтобы много-много было пирогов и чтобы надолго хватило – на неделю целую. И мы с сестрами должны были всю неделю только эти пироги и есть, чтоб на другие продукты денег не тратить. Экономила она так. Троих нас одна растила, отец рано умер, я еще в школу не ходила. Как мы ненавидели этот самый «разоставок», тетя Маша, если б вы знали! Если утром просыпались от запаха пекущихся пирогов, настроение сразу портилось.

– Так вы что, голодали, что ль?

– Нет. Не то чтобы голодали, деньги у нас всегда были. Просто мама старалась одевать нас получше других, все деньги на это тратила. А себе при этом во всем отказывала. Вроде как стыд для хорошей матери, если ребенок плохо одет будет! А все кругом восхищались этой ее самоотверженностью, знаете ли.

– А когда ребенок плохо ест – это не стыд, что ли?

– Так этого же не видит никто…

– Да? Чудно как ты говоришь, деточка.

– Почему чудно? Мама, знаете, как говорила? Никто не оценит то, что ты съел, а вот что на тебе надето – сразу оценят. Главное, мол, то, какой тебя люди видят! А то, что все видят, главный результат материнской заботы и есть… Хм… Как смешно. Материнство на результат. Да и во всем у нас так было, – вяло махнула рукой Саша.

– Не знаю, не знаю… – с сомнением покачала головой Мария, – мне в войну тоже досталось этого горюшка, троих-то поднимать. Тут уж не спрашиваешь, нравится кому или нет, – лишь бы в голодный детский желудок было чего запихнуть! А уж во что одет – это дело десятое… Ох и трудно приходилось!

– Так вы это для них делали, для близких, не для себя же. А наша мама все время как будто свой собственный подвиг совершает, повышенные социалистические обязательства выполняет, как трактористка знатная или ткачиха. И цель себе высокую поставила – нас в люди вывести и непременно чтоб высшее образование дать, и образцово-показательно замуж выдать, чтоб нами только гордиться можно было, и никак иначе! Понимаете? Чтоб не нам было хорошо, а чтоб ей – гордиться! Три дочки, выведенные в люди, три медали на груди. А по-другому – никак. Я, когда в университет поступать ехала, уже знала определенно – не поступить нельзя! Вот нельзя, и все тут.

– Так поступила же?

– Ну да, конечно!

Саша вздохнула тяжело и уставилась в чашку с остывшим чаем, горестно опустив плечи и покачиваясь тихонько всем телом. Помолчав немного, снова подняла на Марию глаза и проговорила жалобно:

– А вот если б не поступила, тетя Маша, а? Я бы вернуться к ней уже не смогла.

– Да почему, Сашенька?

– Как вам объяснить… Иногда человек просто не может обмануть вложенные в него ожидания тех, кого он любит. Вот не может, и все! Потому что он для них – потенциальная медаль! И несет он в себе эти ожидания, как тяжкий груз, а потом ломается… Тянет его к земле этот груз, понимаете? И сбросить его не может, потому что любовь близких потерять боится. И имя этому человеку – Синдром! Синдром несбывшихся надежд на получение этой медали.

– Ой, не понимаю я, Сашенька, о чем ты так мудрено толкуешь. Не было у меня деток своих, бог не послал. Может, оттого и не понимаю. А только одно скажу – мать своих детей всякими любит. И героями, и нелюдями, и черными, и белыми! Для нее дите и есть дите – какая разница, как там у него чего получилось. А если и не сложилось чего – так таких только крепче еще любят! Я вот помню, когда сестра моя, Надя, в подоле Настю принесла, мать на нее шибко сердилась! Мачеха моя, значит. И кричала, и ругалась по-всякому, только что из дома не выгоняла. Тоже ей стыдно перед людьми было. А я, наоборот, радовалась! Дите малое в доме – такое счастье. Я и Настю, как свою, родную, полюбила, и выводилась с ней с маленькой, как со своей дочерью. Мачеха все на меня ругалась, что балую я ее – последнее с себя отдаю. Вроде как нельзя этого. А я, даже когда сюда переехала, все норовила тайком от Софьи Александровны с Бориской ей туда вкусненького отвезти. Ей ведь тогда и шестнадцати еще не было.

– А своих почему себе не родили, тетя Маша, раз так детей любите?

– Так я поздно замуж-то вышла, деточка, уж за сорок мне было. А Бориска мой младше меня на десять лет, вот за ребенка мне и сошел! Я его и полюбила.

– А он? Он вас полюбил? Или только за служанку-кухарку держал, как вы мне рассказывали?

– Любил! Любил, конечно. Только по-своему. По привычке, что ли… Как мамку любят дети балованные – чтоб поесть всегда вкусно было, чтоб дома тепло и чисто, чтоб рубашка свежая да глаженая была каждое утро. Не мог он без меня. Значит – любил.

– Да-а-а… Уникальная вы женщина, тетя Маша.

– Ой, помню, пятьдесят лет мы ему отмечали – вот смеху-то было! Дата ж круглая, и вроде как торжество устраивать надо, домой всех созывать, и друзей, и знакомых, и сослуживцев. А дома я, старая да некрасивая жена! Раньше-то он никого не приводил, стеснялся меня, видно, а тут уж ничего не поделаешь – надо… Повел, помню, в магазин – платье красивое выбирать. А на меня чего ни надень – все как на старом да корявом пеньке смотрится… Пугало пугалом! Он глядит на меня, сердится, прямо извелся весь начисто! Кое-как я тогда его успокоила: такой, говорю, для твоих знакомых, Бориска, стол накрою, что про жену твою и не вспомнит никто – некогда будет! Так и получилось почти.

– А что, и правда не вспомнили?

– Ну да, я уж расстаралась. Нашлась, правда, одна дамочка вредная. Уставилась на меня своими глазищами, чуть дырку не просверлила! А потом еще и на кухню ко мне притащилась, всякие мудреные вопросы задавать начала да говорить по-умному – вроде как намекала, что Бориски я шибко недостойная.

– А вы?

– А что я?

– Ну, что вы ей ответили?

– Да ничего! Чего ей ответишь? Пьяная она да злая была, хоть и молодая да красивая. Я и не обиделась даже. Она ж, бедная, и сама того не понимает, что за злобой красоту ее и не разглядит никто! Так что пусть мелет… Ой, да мало ли я их видела, полюбовниц-то Борискиных, деточка. Помню, он однажды на юг, к морю поехал, по санаторной путевке. Он, знаешь, страсть любил по югам-то этим шастать! И собирался всегда долго, прихорашивался да чистился – я с ног сбивалась… Ну вот, приехал он тогда из своего санатория, а где-то через недельку к нам барышня с чемоданами заявилась. Видная вся из себя такая, кудрявая, изнеженная. Наврал он ей там, на югах-то, что неженатый, мол…

– А вы что?

– А что я? Не гнать же ее на улицу в чужом городе! Что было делать? Может, и правда, думаю, любовь у них большая приключилась да пора мне законное место освобождать. А потом смотрю – не-ет… Белоручка барышня-то. С такой мой Бориска враз оголодает да захиреет, не пара она ему. Ну, я и встала твердо ногами на своей законной кухне, начала кастрюлями греметь – будто сержусь шибко… А она посмотрела на меня, на Бориску, на устройство всего нашего быта и собралась быстрехонько, уехала восвояси – Бориска-то и сам вздохнул с облегчением. Такие мужики, как Бориска мой, вне дома-то всегда ухари, а как проголодаются да рубашка несвежей станет – уж все, тут и ухарство закончилось, и к мамке под бок побыстрее надобно.

– Господи, какая ж вы мудрая, тетя Маша… И добрая! Сами даже не понимаете, какая вы есть настоящая ценность. Другая б на вашем месте… А вы…

Огромные Сашины девчачьи глаза вдруг начали заполняться влагой, затуманились маленькими синими озерцами – стоит раз моргнуть, и закапают по худым смуглым щекам прозрачные слезы. Будто спохватившись, она вздохнула поглубже и принялась пить большими глотками остывший чай, по-детски держа в обеих руках красную в белый цветочек чашку.

– Да это ты у меня самая хорошая, Сашенька! – обернулась к ней от плиты Мария. – Тоже, нашла в старухе ценность. Ешь лучше вон булочки мои.

– Да я и так уже четыре штуки умяла, теть Маш!

– И травяного чаю тоже побольше пей. Он у меня хороший, от всех болячек лечит! Помню, в войну мы травами только и спасались… Мачеха моя тогда шибко заболела, когда похоронку получила – прямо сама не своя сделалась. Сидит, помню, уставится в одну точку и покачивается взад-вперед. Вот я ее травами и лечила!

– И что? Вылечили?

– Да как тебе сказать… Вроде она потом и ходить стала, и разговаривать. Только странно как-то: говорит-говорит быстренько так, а потом покраснеет и на крик да на драку переходит. Девчонки шибко ее боялись. Это хорошо еще, что квартира у нас двухкомнатная была. Я с мачехой стала вместе жить, а они отдельно, в другой комнате, подальше от всего этого безобразия. Она когда в буйство свое входила, я крепенько этак вставала в дверях да и не выпускала ее из комнаты! Ох уж и доставалось мне… Наденька, та побойчее была, а вот Любочка сильно боялась! Может, потому и замуж рано выскочила да уехала от нас. А Надя замуж так и не вышла, только дочку родила, Настеньку мою ненаглядную.

– А вы так с мачехой в одной комнате до конца и жили, как Александр Матросов? Все грудью на амбразуру бросались?

– Ну да, пока сюда не переехала… А ты давай не потешайся над старухой, ты ешь лучше! Тебе надо! Всего-то и недельку покушала хорошо, а уже щечки зарумянились, глазки заблестели. Хоть на девушку стала похожа, в самом деле. А то как дите голодное ходишь, прямо смотреть больно!

– Так это не от еды, тетя Маша, это от любви. Меня ведь никто и никогда просто так не любил…

– Да как же, деточка, что ты! Не может такого быть! А Костик?

– А… Ну да… Костик, это да, это конечно, – сникла Саша и сжалась в твердый костлявый комок, будто ушло из ее тела все теплое и живое, растворилась, исчезла яркая синева из глаз, и лицо будто подернулось вмиг серой пылью.

– А ты на учебу не опоздаешь, деточка? Заговорила я тебя сегодня.

– Да, тетя Маша. Сейчас пойду.

– Да одевайся теплее! Мерзнешь поди в своей модной тужурке! И что за одежонка у тебя непонятная – как в такой обдергайке не замерзнешь? Мне вот завтра пенсию принесут, купим-ка мы тебе что-нибудь зимнее, а? Ты пригляди там себе, а то я вашу моду и не понимаю вовсе! А если денег не хватит, так и с книжки снимем.

* * *

– …Ой, Насть, привет! Ты почему без звонка? Могла ж запросто меня не застать! Заходи, я сейчас, только клубнику с лица смою. Проходи пока в комнату!

Нина порхнула легким ветром в ванную, оставив Настю одну в огромной прихожей с мягким красным диванчиком, уютно спрятавшимся под внушительных размеров искусственной пальмой. «Надо же… Мои дети и летом клубнику досыта не едят, а она ею в декабре морду свою старую намазывает! – неприязненно подумала Настя, с трудом наклоняясь, чтоб расстегнуть молнию на ботинках. – Черт, заело, как назло. Выбросить бы эту старую обувку к чертовой матери да новую купить, так ведь не на что». Злобно пыхтя, она разогнулась, чтоб вдохнуть в себя побольше воздуху и, разозлившись от этого еще больше, решила вдруг: «А вот не буду! В таких домах все в уличной обуви ходят! У них, у богатых, так принято, говорят… Вот и я не сниму! Что я, хуже их, что ли?»

Сняв пальто, она решительно направилась в гостиную, с удовольствием прошлась грязными ботинками по нежной белизне ковра – вот так вот вам, и мы не лыком шиты. Проходя мимо каминной полки, остановилась на секунду, уважительно провела рукой по причудливому серо-зеленому рисунку малахита. Красота…

– Ну, Настька, ну, ты даешь…

Нина встала в дверях, снисходительно улыбнулась, внимательно разглядывая сестру.

– А что? Что такое? – развернулась к ней Настя всем своим тяжелым туловом, приготовившись к решительному отпору и одновременно трусовато скосив глаза на грязную дорожку следов на ковре.

– Ты почему на себя такую юбку напялила, Насть? Это же ужас! Шелковая, широченная, да еще и длина невразумительная… Это что, такое покушение на элегантность? Где ты ее только откопала!

– Да ладно, – облегченно вздохнув, махнула рукой Настя, – под пальто все равно не видно! Да и вообще, какая мне разница…

– Тебе надо юбки носить до середины икры, четкого геометрического покроя и обязательно из плотного материала! Из твида, например.

– Да где я тебе эти самые твиды возьму? Я и слов-то таких не знаю. Они ведь и денег стоят немалых, наверное! Прости уж, сестрица. Что есть, то и ношу.

– Не обижайся, чего ты… Если хочешь, я тебе куплю.

– Да ладно! Ничего мне не надо. Интересу нет. Замуж мне выходить, что ли? Я вообще-то, Нин, о другом поговорить пришла.

– Понятно. Сейчас поговорим. А как же? Конечно, поговорим, давно пора. Ты пьянствовать-то будешь? – спросила Нина, направляясь к красивому бару в глубине комнаты.

– А давай! За рюмкой и разговор быстрее пойдет. Только ты мне сладенького налей, винца вкусненького какого-нибудь.

– Ну, винца, так винца… – задумчиво проговорила Нина, внимательно разглядывая содержимое бара. – А может, ликерчику, раз так сладенького хочется? Вот тут у меня «Бейлиз» есть.

– Ну давай этот свой… Как там его? Ликер, вино – все равно одна хрень!

– Одна, конечно, одна! – подходя к столу с бутылкой ликера и двумя стаканами, согласно закивала головой Нина. – Садись, Настенька, выпьем с тобой за встречу.

Они чинно чокнулись высокими стаканами, выпили молча. Настя долго прислушивалась к себе, закатив глаза и положа руку на мощную грудь, потом чмокнула смачно:

– Эх, хороша, зараза! Живет же буржуазия! А мы все по водочке дешевенькой ударяем, и то по большим праздникам. Хорошо живешь, Нинка! Богато все у тебя, красиво да вкусно. Непонятно только, зачем на чужое добро заришься.

– На какое – чужое? – подняла на нее удивленные глаза Нина. – Ты что имеешь в виду, Насть?

– А то и имею! Зачем тебе вдруг тети-Машина квартира понадобилась? Приехала к ней, разжалобила старуху… Зачем тебе ее метры квадратные сдались, у тебя и своих вон – девать некуда!

– Да каких своих, Настя! Тут моего и нет ничего.

– Как это?

– А вот так! Все принадлежит Веронике Павловне, моей обожаемой свекровушке. А я тут только прописана, и все.

– А как так получилось-то?

– А так. Проворонила я все, идиотка доверчивая. Ну, машина у меня еще есть, драгоценности кое-какие, шубы, денег притыренных втихаря немного, а больше – ничего. Так что давай с тобой акценты правильно расставим: я не зарюсь, я претендую…

– И все равно – зачем тебе, Нин? Пусть это все свекровкино, живешь-то тут ты, а не она! И еще сто лет проживешь, какая разница?

– Насть, ты не понимаешь… У нас ведь с Гошкой детей нет.

– И что?

– А то! У него все разговоры в последнее время только к этому сводятся. Тоска у него, видишь ли, по наследнику вдруг образовалась. Так что стоит только какой-нибудь молодой пигалице, которая посмышленее, ситуацией проникнуться – и все! Этот поезд уже не остановишь и даже в последний вагон не впрыгнешь… А самое обидное знаешь, Насть, что?

– Что?

– А то, что не нужен ему никакой ребенок вовсе. Уж я-то знаю… Он же эгоист до мозга костей, страстный себялюбец и сволочь, каких свет не видывал. У него в погоне за деньгами крыша уже поехала, а ему все больше и больше надо! И остановиться уже не сможет. Так бывает, когда люди, кроме бесконечной алчности, уже и не ощущают ничего.

– Не понимаю, Нин… А ребенок-то тут при чем?

– Ты знаешь, Насть, алчность – это ведь не совсем красивое чувство… Вернее, совсем некрасивое. А нам надо, чтобы вокруг нас все пушисто и белоснежно было! Вот ему наследник и стал нужен – алчность свою прикрыть. Не для себя, мол, стараюсь, а токмо ради потомства своего драгоценного, потому и любые пакости мои пусть оправданы будут.

– Понятно…

– Так что, Настенька, вот-вот я отсюда и вылечу, как пробка из шампанского.

– Да ну, Нинк! Мне кажется, ты преувеличиваешь трагедию. Все равно Гошка от тебя откупится! Квартирку какую-никакую купит небось.

– Насть, давай с тобой будем здраво рассуждать. Нет, не так! Давай по совести, вот как… Согласись, я ведь тебе хорошо помогала все эти годы. А из некоторых ситуаций ты без меня и вообще бы не выкрутилась. Помнишь, как я Костика твоего из мокрого дела, практически из дерьма, вытаскивала? Он ведь тогда вообще в главных подозреваемых ходил. Ты не хочешь спросить, сколько зелененьких бумажек из меня тогда адвокат вытянул? Нет? А девчонок твоих кто в престижные институты пристраивал, куда и на платной основе поступить трудно? А кто все эти годы одевает их, как моделей? А если мы посчитаем все взятые у меня «в долг» деньги? Отступись, Настя! Не ссорься со мной! Будь умнее – не плюй в колодец… А я как помогала, так и буду помогать. И отступные тебе хорошие дам.

Нина замолчала и вся подалась вперед, просительно, будто снизу вверх, заглядывая в Настино лицо и сведя красиво нарисованные брови жалким домиком. Настя протянула руку к бутылке, налила себе приличную порцию ликера и медленно выпила одним большим шумным глотком. Со стуком поставив на стол стакан, сложила большие пальцы рук между указательным и средним и, резко выкинув вперед две получившиеся смачные фиги, не без удовольствия произнесла:

– А вот это ты видела? Ты что меня, совсем за дуру держишь? Я ведь узнавала, сколько теткина квартира по нынешним ценам стоит! Можно сто адвокатов на эти деньги нанять! Так что извини, Ниночка. Это ты отступись. Пожила в хоромах, и будет с тебя! Я тоже хочу! Это я буду там со своей семьей жить! Хватит нам по головам ходить, мы тоже люди… Ничего себе, захотела всю квартиру к рукам прибрать!

– Насть, тетя Маша меня ведь все равно пропишет, она мне обещала уже…

– Так и мне обещала! Она и моих всех туда без звука пропишет, так что тебе одной особо и не светит ничего!

– Настька, ты не понимаешь… Мне очень, очень нужна эта квартира! Я ж не виновата, что у меня детей нет, что с Гошкой так все по-свински складывается. Да и вообще, влюбилась я, Настька! В молодого парня совсем, представляешь? Прямо сама себя потеряла.

– Иди ты!

Вытаращив от удивления глаза, Настя отвалилась грузным телом на спинку дивана и громко расхохоталась, тряся враз побагровевшими от выпитого ликера некрасиво отвисшими щеками.

– Ну, Нинка, ну ты даешь… Вот уж не ожидала от тебя такого! Говорят, у мужиков седина в бороду да бес в ребро, а у баб, видно, совсем в другое место… Ой, не могу!

Она снова захихикала хрипло и непристойно, колыхнулась рыхлым телом, замахала в изнеможении руками.

– Насть, прекрати! Чего ты ржешь, как лошадь? Посочувствуй лучше, ты ж сестра мне. И вроде как тоже женщина… У меня, можно сказать, горе, а ты…

– Ой, сочувствую, Нинка, сочувствую! И правда – горе тебе. Сколько хоть лет-то ему?

– Двадцать восемь.

– И что ты с ним делаешь, с дитей с этим?

– Ну, не такое уж он и дитя… Насть, прекрати… Я же серьезно с тобой разговариваю!

– Ой, не могу! Ладно, Нинка, не обижайся. Я ж понимаю – всякое в жизни случается. А Гошку твоего я давно уже подозревала – не мужик он! Больно телом тяжелый, рыхлый да злой – такие в корень не идут. А ты-то, ты-то как могла на такое пойти, я удивляюсь? Вроде вся из себя интеллигентная такая…

– Да! Вот так! Взяла да и променяла на пошлую сексуальность всю свою интеллигентность! Собрала ее в кучку и выбросила к чертовой матери туда, за борт, в набежавшую волну, как в той песне поется. И не жалею. Мне скоро полтинник по седой голове стукнет, а я в настоящей любви и минутки не прожила. Правильно это? Мне ж тоже простого человеческого счастья хочется.

– А Гошку что, не любила разве?

– Сама же говоришь – не мужик он. Всего-навсего доллар ходячий. Я не спорю, любовь к деньгам – это песня особенная, и где-то талантливая даже, но по большому счету не то, совсем не то.

– А твой молодой, он что, тоже тебя любит?

– А сама ты как думаешь?

– Не знаю… Сомнительно мне. Это что ж получается – будто бы я взяла да и закрутила любовь с парнишонкой, к примеру, как мой Костька. Да ну! Какая такая любовь со старой теткой?

– Ну вот и не спрашивай, раз сама все знаешь! Конечно, не любит, это и так ясно. Я и не претендую, что ж… Я просто для себя хотела. Купить его хотела себе теткиной квартирой, понимаешь? Пожить немного мечтала в человеческой радости.

Нина, поморщившись, болезненно сглотнула застрявший в горле тяжелый ком, замахала ладонями перед широко открытыми, вовсю приготовившимися пустить первую слезу глазами. Схватив свой стакан с остатками ликера, быстро поднесла к дрожащим губам, некрасиво и громко лязгнув об его край зубами. Настя смотрела на нее по-бабьи жалостливо, молчала. Потом, хлопнув ладонями по жирным ляжкам, рельефно обтянутым тонким шелком немодной юбки, решительно произнесла:

– Ладно, Нинка, не реви! Чего я тебе, чужая, что ли… Раз так – поделимся по справедливости.

– Это как? – уставилась на нее вмиг высохшими глазами Нина.

– А пополам! Пропишемся в теткиной квартире вдвоем, потом приватизируем ее да и продадим, а деньги – поровну. Я свою долю сыночку отдам, а ты своего мальчонку себе прикупишь.

– Ну что ж, тоже вариант, – согласилась Нина, задумчиво покачивая головой. – Только мы с тобой, Настька, одно щекотливое обстоятельство не учли.

– Это какое?

– А такое! Сидим тут, делим шкуру… А тетка-то наша пока что жива и здорова, вот в чем дело!

– Да, ты права, лет пять она еще точно протянет.

– И еще одно обстоятельство меня сильно пугает, Насть.

– Ну?

– Костик-то твой, смотрю, самостоятельно в это мероприятие вклиниться хочет, и без нас. А от него всего можно ожидать! Если задумал чего – на полпути не остановится, рука не дрогнет.

– И не говори, Нин! Ты знаешь, я иногда и сама его боюсь. Вроде посмотришь – ласковый, как теленок, да обходительный – сплошное золото, а не сын! А бывает, задумается, и лицо у него такое страшное делается – прямо мороз по коже идет. Да и то – я ведь ничегошеньки про его жизнь не знаю! Может, он бандит какой. И все равно – лучше моего сыночка нет никого на свете. Я ж ему мать. А твой-то паренек из каких? Из порядочных, надеюсь?

– Да он из бедных, Насть, Олежка мой. Его одна мать всю жизнь растила, у них даже и квартиры своей никогда не было. Жила с ним в вечных прислугах по очень богатым домам, он и насмотрелся, как люди живут. Теперь и в бедности жить не может, и в богатство его шибко никто не пускает – характер не тот. Да и воспитание, знаешь… Барский вкусный кусок для изгоя – он ведь пользы не приносит, только во вред идет. На красоту я его запала, Насть! А еще больше – на возможность купить себе эту красоту. Потому и нужна мне теткина квартира. Уж на квартиру-то он обязательно клюнет.

– А Костька мой знает про твоего Олежку?

– Нет. По крайней мере, не должен.

– Ну и слава богу! И ты своему про Костьку тоже ничего не говори. Вот когда мы с тобой вдвоем пропишемся, тогда уж и сообразим, что нам дальше делать. Сначала приватизируем, а потом нам Костька с твоим Олежкой и пригодятся.

Они переглянулись понимающе и вздохнули одновременно. Разлив остатки ликера по стаканам, выпили, не чокаясь, будто помянули кого мысленно. И, не сговариваясь, разом перешли на другие темы – о погоде, о здоровье, о магнитных бурях, о сумасшедших ценах, о трудностях перехода женских своих организмов к самому тяжелому периоду жизни – старости, когда просто панически хочется счастья, еще и сильнее даже, чем в зеленой и глупой юности.

* * *

Какой странный, бесснежный выдался нынче декабрь – на удивление просто. И все равно хорошо – звонко, стыло, весело. Небо, обычно по-зимнему хмурое, ни с того ни с сего распогодилось вдруг, открылось радостной синевой навстречу холодному и яркому солнцу – с ума сошла природа, будто перед зимними вьюгами решила еще немного побаловаться да сгульнуть напоследок – эх, была не была, один раз живем…

Саша, подняв воротник коротенькой курточки и спрятав руки в карманы, медленно шла к знакомой уже скамейке в конце бульвара, постоянному месту их тайных с Костиком «шпионских» встреч. Очень медленно шла. Как на голгофу. Потому как на душе было совсем, ну просто категорически паршиво. И даже хмельная музыка разгулявшегося декабря не спасала, не вызывало обычных радостных эмоций и яркое солнце, бьющее игриво в глаза, не освежал тяжелую голову прозрачно-холодный и по-зимнему вкусный воздух. А жаль, день-то какой чудесный… Таких дней в году – по пальцам пересчитать.

Когда-то раньше, в той еще жизни, она прекрасно умела настраивать себя, как хорошую скрипку, на любую погоду, умела радостно окунуться с головой в любое природное явление, пусть даже самое малокомфортное, с удовольствием впускала его внутрь и шла рука об руку с ветром, с проливным дождем, с колючим вьюжным снегом. Потому как только снаружи и жизнь, и погода – дерьмо, а там, внутри у себя, она сама себе хозяйка, там у нее свои праздники. Это снаружи она может скакать в короткой клетчатой юбочке да белых бантах перед осоловевшими похотливыми мужиками, это снаружи она, как ей казалось, может сколько угодно обманывать доверчивых старушек, а там, внутри, – нет. Вот поэтому и споткнулась. Запуталась в себе самой так, что все актерские способности пропали куда-то напрочь, и не получается уже ничего, даже самого дурного спектакля не получается. Потому как лицедействовать перед жестокими развратными козлами – это одно, а перед простодушной, так искренне полюбившей ее старушкой – совсем, совсем другое… Вот незадача, черт бы ее побрал. И главное, Костику этого никак не объяснить. Он и без того на злобу весь изошел – почти месяц она там живет, а дело с мертвой точки так и не сдвинулось.

Она медленно подошла к скамейке и, усевшись на холодное сиденье, растерянно повертела вихрастой головой, выглядывая Костика. Опаздывает, однако, ее «жених» драгоценный. Что-то на него не похоже.

– Девушка, а вас не Сашей зовут? – услышала она над головой насмешливо-вкрадчивый голос и вздрогнула от прикосновения холодных и твердых его пальцев, обхвативших шею в жесткое кольцо. – Это не вы сейчас так до боли задумчиво шли по шоссе и сосали сушку, а?

– Нет, шпион Иванов живет этажом выше… – прохрипела Саша, изо всех сил пытаясь разжать его плотно лежащие на ее шее руки. – Пусти, больно же!

– Ах ты, моя остроумница, – встряхнул ее за хрупкие плечики Костик. Обойдя скамейку, уселся рядом, подвинулся плотно и, деловито потерев руки, произнес: – Ладно, воробышек, шутки в сторону. Давай, отчитывайся о проделанной работе. Что там наша старушенция, разродилась на что-нибудь наконец?

Саша поморщилась страдальчески, отодвинулась слегка и, еще глубже втянув голову в плечи, уперлась взглядом в большую кучу из собранных сухих грязных листьев.

– Ну? Чего молчишь? – подтолкнул ее плечом Костик. – Давай, слушаю.

– Мать твоя приезжала еще два раза, – вяло произнесла Саша, продолжая внимательно разглядывать скрученные, будто покореженные листья. – Ты, кстати, почему ее не предупредил, что там твоя невеста живет? Я в первый раз растерялась как дура.

– Да ладно! Мать – это ерунда. Мать меня вообще не волнует. А мадам Нина? Приезжала еще?

– Да. Она часто ездит. Продукты всякие дорогущие привозит. И на меня все время волком смотрит, будто я зверь какой.

– Черт! Суетится, значит, наша мадам. Надо же… Молодец, кто бы мог подумать. А ничего новенького она старушке не втюхивала кроме своего злыдня Гошки? Не помнишь?

– Да нет, ничего такого. Ой, а ты знаешь, кто ее туда привозит? Я первый раз увидела – глазам своим не поверила. Думала, случайно его машина тут оказалась. А потом смотрю – точно, он.

– Кто? – насторожился вдруг Костик.

– Да один наш клиент, из постоянных! Ну, не наш с Танькой, конечно, у нас с ней другой контингент. Он к другим Серегиным девчонкам ходит. Так вот, девчонки рассказывали, что будто бы он профессиональный жиголо, старушек богатых обслуживает, а к ним просто так забегает – отдохнуть от вредных трудов да пожаловаться-поплакаться по-приятельски – коллеги же все-таки. Ему все девчонки нравятся. И он жалеет всех. И никогда ни одну из них не унизил.

– Хм… А что значит не унизил? Как это можно, интересно, проститутку унизить? Все равно что мертвого минералкой лечить.

– А по-твоему, проститутка – и не человек уже?

– А ты что, по-другому считаешь? – издевательски-весело хохотнул Костик, игриво подтолкнув ее плечом. – Ну расскажи давай, как тебя, к примеру, унизить можно? А?

– Да что ты вообще обо мне знаешь-то? – подняла на него грустные глаза Саша. – Ты и не представляешь даже, как в это дерьмо попасть легко.

– Почему не представляю? Вполне представляю. Вы сами в него летите со всех концов на запах денег, только и всего. Это ведь издали деньги красиво и одуряюще пахнут, а вблизи – кому как… Для тех, кто поумнее, они вообще запах теряют как таковой, а для таких, как вы, дерьмом и пахнут! Что хотели, то и получили. И барахтайтесь теперь в этом. Унижают их, видите ли.

– Так я ж не о физическом, я о душевном унижении говорю.

– О! Сколько я новенького сегодня узнаю, боже мой! У проститутки, оказывается, и душа еще есть? Как интересно! И у тебя есть?

– Есть. У меня – есть. А у тебя – нет. И можешь сидеть тут и изгаляться надо мной сколько угодно. Только особо не старайся, ладно? Душу – ее все равно унизить нельзя, если только она сама этого не захочет.

– Ладно, хватит. Лирическое отступление началось и на этом закончилось, – вдруг грубо оборвал ее на полуслове Костик. – Так что, говоришь, за парень мадам Нину возит? Опиши-ка мне его поподробнее!

– Молодой совсем, красивый такой, ухоженный с головы до ног, сладкий и блестящий, как леденец на палочке. И лицо почти детское, наивно-грустное и доброе, будто немного обиженное. Лицо бедного Пьеро. Да Серега его знает – он частенько к девчонкам приходит, что-то вроде праздника им устраивает. А зато я один раз видела, как он Нину в машину усаживал – совсем другое у него было лицо! Такое прянично-счастливое, как у мальчика-колокольчика, щелкни по лбу – и зазвенит от радости. Удачно притворяется, наверное.

– Да? Ну хорошо, если так. Разберемся… А как зовут этого Пьеро, помнишь?

– Да. Олегом его зовут. А Нина, я слышала, его Олежкой называет.

– Ладно, понял. Хорошая информация. Молодец. Теперь давай главное выкладывай – старуху уломала на свое официальное вселение?

– Нет пока.

– Как это – нет? Ты что? Идиотка!

Он подскочил со скамейки и, больно ухватив рукой за подбородок, поднял вверх ее лицо, долго смотрел в него, отстранившись, льдисто-голубыми неживыми глазами, будто изучая впервые.

– Саш, может, ты не поняла чего? А? Как это – нет? Там тебе делов осталось – на чуть-чуть совсем. Она же носится с тобой, как потерпевшая! У тебя возможностей официально прописаться на ее жилплощади уже давно больше, чем у всех родственников, вместе взятых! Старушке же просто самую малость капнуть на мозги осталось – и все. В чем дело-то?

– Не могу я, Костик… Понимаешь, не могу. Жалко мне ее. Ну не смотри на меня так! Ты… Ты не понимаешь.

Она отдернула от лица его руку, опустила голову и совсем по-детски заплакала, сжавшись в комочек и выкрикивая сквозь рыдания торопливо и невнятно:

– Она добрая! Она булочки эти мне каждое утро. Ты не понимаешь! Она всех любит! Она вас всех, всех одинаково любит! Она… Нельзя с ней так, Костик! Я не могу! Чем дальше – тем больше не могу! Прости… Отпусти ты меня лучше, Костик.

Костик долго и ошарашенно смотрел на нее во все глаза, будто сказала она что-то совсем уж неприличное, из ряда вон выходящее, или вдруг взяла и залопотала что-то на непонятном ему языке – на китайском, например, или на суахили. Даже в мертвых его глазах-льдинках промелькнуло на миг что-то насмешливо-озорное, еще немного – и расхохочется весело.

– Так. Приехали. Опять у нас что-то новенькое. Перед нами неизученное наукой явление, господа! Называется – шлюха-философ. Я зачем тебя туда притащил, дурочка? Мысли думать? Или в старческом маразме копаться? А? Твоя задача была – развести старушку на жалость. Потом оформить свою задницу там официально. И все! А про любовь рассуждать – задачи не было. Поняла? И надо сделать так, как тебе большие дяденьки приказали. Потому что выбора у тебя другого нет. Серега ж убьет тебя, если что, дурочка. А на твое теплое местечко в два счета другого воробышка найдет – помоложе и посексапильнее. Только свистни – прилетит целая стая! Или того хуже – заставит, как всех, под фарами стоять, или на ночных трассах тусоваться. А там тебя быстренько копытами потопчут, потому как фактурка у тебя не та. Ты ж у него в приличных условиях существуешь, вот и научилась мысли всякие гонять про душевное унижение. И вообще, мы с ним в этом деле в доле. Так что у тебя выхода нет, поняла? И не реви. Не смеши меня… Сейчас ты встанешь и пойдешь доводить дело до логического конца, если жить хочешь. А ты ведь хочешь жить, правда, Саша? Так что завтра утречком бери святую старушку под белы рученьки да веди оформлять свое законное проживание на святой ее территории.

– А потом ты ее сразу убьешь, да? Или не сразу? – подняв на него заплаканные глаза и заикаясь от коротких всхлипов, тихо спросила Саша.

– Заткнись, дура! Не твоего ума дело! – шикнул на нее испуганно Костик, воровато посмотрев по сторонам. – Твоя задача – штампик правильный в паспорте получить и ждать.

– А чего ждать? Когда вы ее красиво убьете? А потом я подпишу вам какую-нибудь генеральную доверенность, да? А потом вы и меня…

– Саш, ты чего? Детективов начиталась, что ли? Такую дурь несешь! Я думал, ты умнее.

– Я не люблю детективов. Вообще их не читаю никогда.

– А что ты читаешь?

– Достоевского…

– А! Ну все! Понятно теперь! Боже, как я сразу-то не допер… Кому рассказать, не поверят. Это ж надо! Шлюха – и с книжкой Федора Михалыча в руках. Нет, точно не поверят! Хотя в этом что-то есть, пожалуй.

Прищурив глаза, он удивленно и внимательно начал разглядывать ее заплаканное лицо со всех ракурсов, будто киношный режиссер, открывший неожиданно в заурядной, в общем-то, актрисульке необыкновенный талант перевоплощения и не понимающий совершенно, что ему теперь с этим открытием делать.

– Так я, выходит, для тебя кто? Самый настоящий Родион Раскольников, да? Дурень с больными мозгами, задумавший старушку убить? Тварь я дражащая иль право имею? Так, что ли? А ты, значит, у нас теперь Соня Мармеладова. И на панель пошла не по собственной корысти, а исключительно ради голодных деточек, которым надо срочно хлебушка принести. И что у нас там дальше по сюжету, а? Не пора ли мне уже бухнуться на колени и каяться начинать? Ты давай, подсказывай мне, а то вдруг я чего не так сделаю…

– Отстань… – устало произнесла Саша, глубоко вздыхая и откидываясь на спинку скамейки. – Хватить ерничать…

– Согласен. Хватит. Перейдем к нашим баранам, госпожа Мармеладова. Времени-то у нас с тобой совсем мало осталось. Когда, говоришь, старушка поминки по усопшему мужу устраивать собирается?

– Послезавтра.

– Как? Это что, один день остался? Черт… Ты давай, подсуетись, Сашенька! Ты же умница у нас, как оказалось. Фантазируй лучше, придумывай что-нибудь! Слушай, а может, тебе беременность изобразить? А что, очень жалостливо получится! Бедный беременный воробушек. И с ребеночком будущим податься ему совсем некуда… А? А я завтра приду, подыграю. Тебе как лучше? Чтоб я был коварным «поматросил-и-бросил» или, наоборот, придурковато-счастливым? Главное, чтоб старушка прониклась! Чтоб полностью была уверена в правильности своего поступка! У тебя получится, Саш. Она тебя уже безумно любит. Ты же рядом! А такие старушки, они как собачки – любят только тех, кто рядом.

– Нет, Костик… Она всех, всех вас любит одинаково. И прописать вас всех готова, и тебя, кстати, тоже. Отпусти меня, Костик! Ну пожалуйста… Не смогу я. Тебе ведь и так свой кусок достанется, чего ты?

– А мне кусок не нужен. Мне весь пирог нужен. И хватит ныть!

Резко выбросив руку, он неожиданно схватил Сашу за черные вихорки и с силой дернул ее голову назад. Сильная короткая боль – и что-то хрустнуло в затылке, разошлось колкими иглами по предплечьям – не столько и больно, сколько страшно.

– Так. Слушай меня сюда, – стараясь приветливо улыбаться в сторону проходящей мимо их скамейки парочки, злобно проговорил он. – Не сделаешь – убью. Сделаешь – еще и денег потом дам. Тебе ведь нужны деньги, правда? Серега не дает, а я дам. Давай, иди. Я приду завтра.

Он поднял ее со скамейки за волосы, грубовато подтолкнул сзади в спину. Саша быстро пошла прочь, потом побежала испуганной трусцой, на ходу вытирая слезы. Редкие прохожие удивленно оборачивались ей вслед, жалостливо провожали глазами в горестно согнутую спину и шли дальше, каждый по своим делам – не догонять же эту странную девочку, в самом деле. Смешно же – бежать по бульвару следом за маленькой плачущей девочкой.

Костик тоже долго смотрел Саше вслед, пока мелькающее красное пятнышко ее куртки не скрылось из виду. Вот же не везет как. Прямо роковое зависание между небом и землей, черт. Ничего не получается! Даже идентифицировать себя – и то не получается. Вот кто он? Не бандит, и не честный гражданин, и вообще никто. Для бандита – трусоват слишком. Проходил эти университеты, знает уже – не его это дело. И на честного никак не тянет. Не умеет на зарплатные крохи жить. Попробовал однажды, не получилось. Да и папаша родненький хороший пример показал, как ценится нынче честно-дебильный труд. Можно, конечно, и бизнесом каким зарабатывать, так опять же ума коммерческого, чуткого да изворотливого, бог не дал, и лень в этом напряжении каждый день существовать. А тут такой случай подвернулся, и на тебе – девка дурой оказалась. А может, наоборот, слишком умной. Обидно… Все же так хорошо складывалось, и черные риелторы ситуацию до сих пор не прочухали. Конечно, он бы сам не пошел старушку убивать. Мало специалистов, что ли, – да это бы и Серега смог. Даже если б и не сложилось чего – он вообще в этом деле сбоку припека. В бабушкиной квартире Серегина девка прописана, вот с них с обоих и спрос по интересу. А он кто – он убитый горем бабушкин внучок, и все.

А вообще, еще не вечер. Может, и срастется все, как задумано было, чего это он запаниковал раньше времени. Надо же, девка-то и в самом деле смышленая оказалась, быстро все просекла. Есть, есть в ней что-то такое, чего и глазу не видно, и руками не достать. Сила какая-то внутренняя. Наверное, она и есть, ее величество душенька пресловутая, святая да неподкупная. Да, прокололся он с Сашей… Надо было какую-нибудь тварь продажную в это дело брать, до денег алчную. Так опять старушенция ее вмиг бы распознала – та еще кисельная праведница. А девка-то и впрямь зацепила его чем-то, оттого и злит. Так бы и переломал все косточки, к чертовой матери. Не была бы проституткой – точно влюбился бы. Или убил бы.

Он еще раз вздохнул, потом решительно выдернул из кармана куртки телефон, быстро нашел в памяти нужный номер и, дождавшись ответа, проговорил в трубку деловито:

– Теть Нин, разговор к тебе есть. Да, важный. И срочный тоже. Там напротив твоего дома кафешка есть. Давай.

* * *

Нина тихо злилась, сидя в дальнем углу неуютного дешевого кафе за маленьким столиком, покрытым несвежей клетчатой скатертью, поворачивала в руках стакан с отвратительно теплой минералкой. Все ее здесь раздражало до крайности: и непритязательная публика, поедающая с важным видом жирные свиные отбивные, и плебейский запах жареного лука, и покушения бедняцкого интерьера на особое дизайнерское решение – все! Еще и Костька, засранец, заставляет себя ждать. Интересно, зачем она ему понадобилась так срочно, денег, что ль, будет просить? Так вроде не похоже, слишком уж голос в телефонной трубке нагло звучал, таким голосом не просят, таким только приказывают. И вообще – неспокойно на душе как-то. Да еще и кафешка эта вонючая на нервы действует.

– Добрый вечер, дорогая тетушка, – раздался вдруг над самым ухом вкрадчивый голос Костика. – Заждалась? Прости, ради бога!

Нина вздрогнула, подняла к нему сердитое лицо. Указав на стул рядом, коротко произнесла:

– Так. Садись и давай сразу к делу. Коротко и о главном. Мне здесь сидеть, знаешь ли, совсем не в кайф.

– Что, место не для твоего престижу? А по мне, так очень даже ничего…

– Костик, у тебя максимум десять минут. Давай уже излагай проблему, только покороче.

– Ах вот так, да? Ну что ж, давай… Я, Нин, про твоего мальчонку пришел пошептаться. Славный такой мальчик, красивый. Дорогой, наверное? Да?

– Да, красивый. Согласна, – не меняя брезгливо-отрешенного выражения лица, немного помолчав, в тон ему ответила Нина. – И дорогой. Ты же знаешь, я не люблю плохого и дешевого.

– Ну да, ну да, – тут же закивал головой Костик. – А Гошка как к твоим развлекухам относится? Ему тоже, надеюсь, нравится? Так вы бы его, Олежку-то, усыновили вместе, и дело с концом.

Нина ничего не ответила, долго и задумчиво смотрела в наивно-наглые Костиковы глаза. Отпив из высокого стакана теплой минералки, скривила брезгливо губы, потом улыбнулась снисходительно:

– А ты, никак, шантажировать меня вздумал? Да, Костик?

– А хоть бы и так!

– Ну давай, чего ж. По всем, так сказать, правилам жанра. Чего ты хочешь-то?

– Нин, к бабульке не лезь.

– А-а-а… Вон оно что. Как мне это сразу в голову не пришло? Твоя доходяжная шлюшка около тети-Машиного дома меня с Олежкой, наверное, и увидела. Понятно. Ну и что? А может, это мой водила?

– Да нет, Нин. Он не водила. Он у нас зайчик – по старушкам попрыгайчик, вот он кто. И не спорь, я успел все справки навести. А еще он у нас по совместительству знаешь кто? По юным шлюшкам – от старушек отдыхайчик.

– В смысле?

– А в том смысле, что отрывается классно после любви-работы. Душой, так сказать, от тебя отдыхает.

Костик усмехнулся глумливо, скользнул взглядом по Нининому лицу, по плечам, по ухоженным, с прекрасным маникюром рукам и продолжил:

– Хотя, знаешь, я бы на его месте и не кочевряжился так сильно. Ты у нас тетка еще ух какая! Прямо хоть сейчас на панель выпускай иль к шесту ставь в стриптиз-баре.

– Ладно, Костик, не отвлекайся, – быстро перебила его Нина, изо всех сил стараясь удержать на лице маску снисходительного равнодушия. – Повтори еще раз и более внятно, чего ты от меня хочешь?

– В общем, ты отплываешь от бабкиной квартиры красиво в сторону, а я Гошке про твоего зайчика, так и быть, ничего не скажу.

– А ты думаешь, Гошка меня таки взревнует, что ль? – усмехнулась Нина. – Тоже мне, нашел Дездемону.

– Не знаю, Нин. Может, и не взревнует, конечно. А только никогда не простит, если узнает, куда его политые бизнесменским тяжким потом бумажки зелененькие уходят.

– Кость, а тебе не стыдно?

– Мне? Стыдно? Ой, не смеши меня, тетушка. Я и слов-то таких еще не выучил, ты что! Книжек давно уже не читаю, деградирую себе помаленьку.

– Послушай меня, Костя… Ну ты ж не такой! Я же знаю. Ты ж мальчишкой рос замечательным! Романтичным таким, все в облаках витал. Что с тобой случилось, скажи? Я помню, каким ты был в десять, в шестнадцать лет. Тебя же в школе взахлеб хвалили, а твоя мать, помню, от гордости страшно пыжилась, аж глаза из орбит выскакивали. А читал, к слову сказать, сколько! Тебя ж от книжки не оторвать было. Куда все это подевалось, а? Почему ты ни к какому занятию так и не сумел приспособиться?

– Тетечка, а ты сама-то к какому занятию приспособилась?

– Я? Ну, не знаю… Я просто живу, и все.

– Нет, тетечка, ты не просто живешь, а хорошо живешь! Хорошо жить – это очень замечательное занятие, тут я с тобой полностью согласен. Я, пожалуй, для себя его тоже и выберу. Не все же мне по земле ползать, в дерьме всяком копаться. Вот как сейчас, например. Да чего там! Все прежние романтики сегодня в духовных бомжах оказались, не я один такой. Тебе просто повезло больше – ты вовремя к Гошке присосалась, как клоп. А мне вот богатой бизнес-вумен, к сожалению, на пути не встретилось. Так что я иду другим путем, как видишь.

– Ну да, плюнуть в колодец, конечно, легче. Раз уже напился и вода больше не нужна.

– Это ты о чем, тетечка?

– Кость… А ты помнишь, как я тебя пять лет назад от колонии спасла? Или забыл?

– Так тогда не доказали же ничего.

– Потому что не захотели, вот и не доказали! А не захотели, потому что я денег много дала кому надо. За тебя, за зайчика-попрыгайчика. Ты хоть знаешь сколько? А из чьего кармана, догадываешься? Или тебе напомнить? А девчонку ту ведь точно тогда ты убил.

– Тише, Нина. Не надо так волноваться. Я все прекрасно помню. И знаю – чего, сколько и откуда. Ты от меня благодарности ждешь, да? Или искреннего раскаяния – чтоб голову пеплом? Хм… Странный сегодня день какой-то, прямо сразу с утра не задался. Все от меня ждут безумных поступков, да чтоб непременно с душком достоевщины. К чему бы это?

– Нет, Костик, я никакого раскаяния от тебя не жду. Что ты! Я здравого смысла хочу. Хотя, может, немного благодарности к нему приложить тоже не помешает.

– Ну и глупо. Я считал, ты поумнее у нас будешь, тетушка. Где ты вообще этих здравомыслящих да благодарных видела? Хоть одного назови! Благодарность – она только свеженькой может быть, когда петух, который в задницу клюнул, еще далеко не убежал… А как убежит – благодарность тут же и протухает и мгновенно в неприязнь преобразуется к тому, кто тебе недавно помог… Не любят люди быть благодарными, не умеют просто. И это нормально. Ты вот Гошке своему сильно благодарна, что он тебе на добрых два десятка лет райскую жизнь обеспечил?

– Так я ж ему жена!

– А я тебе племянник! И что? Благодарность – она вообще штука бестолковая и опасная.

– Да уж. Как говорится, не делай добра…

– Ну почему сразу так категорически, Нин? Ты ж не за свой счет добро делала, а за Гошкин! Так что и мне, выходит, пора настала его отблагодарить.

– То бишь меня заложить?

– Ага… Ну так что, по рукам, что ли? Сушишь весла от старушки?

– Нет, Костик. Не хочу. И тебе не советую к Гошке с этим лезть – для него все это уже не так актуально, как ты думаешь.

– Ну и дура ты, Нина.

– Спасибо на добром слове.

– Да пожалуйста, дорогая тетушка. Тебе как лучше – чтоб я Гошке на сотовый позвонил или прямо в офис к нему заявился? По-моему, лучше в офис – у него там секретарша-нимфеточка всегда такой обалденный кофеек варит.

* * *

– Сашк, ты это откуда? Что с тобой? Дрожишь вся… Замерзла, что ли? Заходи быстрей.

Танька испуганно таращила на нее глазки-пуговки, глубоко спрятанные в розово-белой пухлости нежного детского лица, пыталась изо всех сил запахнуться поглубже в короткий шелковый пеньюарчик, отороченный нежными перышками. Туго натягиваясь от усилий, он всего-навсего чуть сходился на ее полной груди, открывая глазам белые, как сметана, толстые ноги. Странно, но и на нездоровую эту полноту тоже находились любители, и довольно много любителей – из тех, видно, что и в самом деле только говорят о красоте худых женщин, а на самом деле… Сама же Танька довольно легко управлялась со своим неповоротливым телом и даже ловко умела танцевать арабские танцы, сексуально и далеко не по-восточному сотрясая всеми своими складками, и пухлые ее щеки забавно топорщились при этом от легкой девчачьей улыбки, как два висящих на ветке и готовых вот-вот сорваться на землю спелых румяных персика. Забавно, конечно, было смотреть, как перекормленно-розовая малолетняя пышка зазывно трясет бедром – «любители» иногда помирали со смеху…. Было ей всего шестнадцать лет от роду, и была она доброй, смешливой и беззаботной. Для своих «любителей» называлась красивым именем Фаина и жила в этой квартире, как и Саша, «на всем готовом», то есть денег на руки не получала ни копейки. Серега часто наезжал к ним с ревизией, одобрительно-умильно трепал Таньку за отвислые щечки, приговаривая: «У-у, пыша моя…» Сашу же осматривал всегда критически и требовал еще «подсушиться» – похудеть то есть. «Тебе должно быть двенадцать лет, поняла? – оглядывая со всех сторон ее хрупкую фигурку, твердил он каждый раз. – А если надо будет, и меньше должно быть!»

Клиентов он направлял к ним сам. В основном это были солидные чистенькие дядечки с похотливыми глазами или вообще старички достопочтимые, исходящие слюной от страстных Танькиных танцев. Вот встретишь такого старичка на улице – и не подумаешь даже… Сколько они с Танькой «стоили» – они не знали. Любители рассчитывались напрямую с Серегой, он же держал их здесь «просто по доброте душевной», как он сам говорил, и доставались им только никчемные подарочки в виде коробок конфет, заколочек, колготок и прочей дребедени. Серега всегда звонил заранее и предупреждал о приезде очередного дядечки-клиента, даже имя его говорил, уважительно называя Иваном Петровичем или Львом Абрамовичем, например. А Саша уже знала, во что для этого конкретного любителя нимфеток надо обрядиться – или в пышную кисейную юбочку, или в детское платьице в клеточку с Микки-Маусом на кармашке, или в детские панталончики с кружавчиками… Хорошо хоть памперсы напяливать не заставляли, и то, как говорится, хлеб.

– Таньк, а ты еще больше растолстела, пока меня не было! – улыбнулась ей приветливо Саша, целуя в пухлую щеку.

– И не говори! Прет и прет меня куда-то, скоро в дверь не пролезу. А ты насовсем пришла или так, в гости?

– Сама не знаю, Таньк… – махнула рукой Саша, снимая на ходу ботинки и быстро проходя в маленькую гостиную. Поджав под себя ноги и продолжая трястись, она уселась в самый угол дивана, снова превратилась в маленький и жалкий черный комочек.

– Ну чего ты, Сашк? – идя следом за ней, жалобно тянула Танька. – Побили тебя, что ли? Ты у кого хоть живешь-то?

– Не спрашивай меня ни о чем, Танька. Плохо мне. Влипла я, понимаешь? Здорово влипла.

Она содрогнулась, звонко простучала-проклацала зубами и затихла, устало откинув голову на спинку дивана.

– Может, ты выпить хочешь, а? Согреешься.

– Таньк, ты же знаешь, я вообще не пью…

– А сейчас надо! Ты посмотри на себя – желто-зеленая вся, как банан. Что у тебя случилось-то?

– Что случилось? – эхом повторила за ней Саша, прикрывая глаза.

А правда, что у нее случилось? Что же это произошло с ней в самом деле такое страшное, как же оказалась она на этом убогом желтом диване, в этой проклятой развратной квартире, как попала в руки этому парню с льдистыми голубыми глазами… Что с ней произошло такое, что так сильно хочется умереть сию минуту? Как тогда, два года назад, когда приехала в этот большой город из своего богом забытого рабочего поселка, и вся ее старательно распланированная мамой жизнь рухнула в одночасье, и мечты о вожделенном университетском филфаке рухнули, куда она ехала поступать со своим четверочно-пятерочным аттестатом и выданными на скромное абитуриентское житье деньгами. Так и не дошла до приемной комиссии – украли в поезде сумку со всеми немудреными девчачьими пожитками и с документами, сложенными аккуратно в полиэтиленовый мешочек на самом дне. И паспорт там был, и аттестат, и деньги. И что делать, куда идти… Обратно домой – нельзя. Мама, когда провожала, уже сама для себя и «поступила» ее в университет, и даже будущим ее распорядилась на полгода вперед. Ты, говорит, Александра, после вступительных экзаменов домой-то уж не езди, чего туда-сюда мотаться – только деньги зазря тратить. Потом, в зимние каникулы, и приедешь. А лучше – в летние… Ну как она могла взять и вернуться – конечно же, не могла. Потому что знала – это позор для матери. Она ведь всю себя им посвятила и достойна похвалы, а не позора. Не могла она ее подвести. Хотя, наверное, и в самом деле глупо все это, а вот не смогла, и все тут. Сутки целые просидела на вокзале в остолбенело-полуобморочном состоянии, пока Серега ее не приметил. Подсел рядом общительный мужичок в джинсовой бейсболке, спросил ласково:

– Эй, ты потеряла кого, что ль? Чуть не плачешь сидишь… Может, помочь чем? Хочешь, я тебя накормлю?

– Хочу… Я и правда есть очень хочу… – пожаловалась она ему тогда. – Я уже сутки ничего не ела. У меня сумку с деньгами, со всеми документами украли.

Так и оказалась она здесь, у Сереги, в этом странном борделе, заняла место сбежавшего накануне «воробышка», маленькой девочки-забавы. Думала, тоже скоро сбежит. Через год. Даже рассчитала все, разложила по полочкам – как приедет к матери на летние якобы каникулы, как возьмет в школе дубликат аттестата, как новый паспорт себе выправит, как сдаст все экзамены на вожделенный филфак. А самое главное, все ведь и получилось так, как она задумала: и съездила, и дубликат получила, и даже дома ловко наврала про то, как хорошо она учится, как подрабатывает вечерами в университетской библиотеке и с какими приличными девочками живет в общежитии – мать ею очень даже довольна осталась. Всему поселку потом ее успехами хвасталась.

Все, все у нее тогда получилось.

Первым экзаменом на филфаке сочинение было. Когда в списках увидела законную свою пятерку, думала, умрет от счастья. А вторым – литература… И билет ей хороший попался. И бодренько так отвечать она пошла. Да только в этом месте кончилось ее везение самым неожиданным образом – пока она к столу шла, на место прежнего экзаменатора другой сел, тот самый, любитель Красной Шапочки… Рухнула перед ним на стул ни жива ни мертва, смотрит во все глаза, ничего понять не может. И он тоже вытаращился на нее удивленно-насмешливо, улыбнулся гаденько в козлиную свою бороденку. Потом огляделся воровато по сторонам, перегнулся через стол и тихонечко так спросил: «Санька, а чего ты тут делаешь, а?» Она ему билет протягивает, лепечет растерянно: «Я поступаю… Вот билет мой… Я готовилась». А этот козел старый снова глаза вытаращил, смотрит непонимающе, будто перед ним и впрямь живая Красная Шапочка сидит, и шепчет возмущенно: «Ты? Поступаешь? Ты что, Санька, совсем с ума сошла?! Иди отсюда, Санька… Иди давай. Я вечером приду – готовься лучше». Потом ведомость взял и, возмущенно хмыкнув, старательно вывел ей «неуд» и расписался размашисто, и снова задребезжал похабным своим хихиканьем.

Она из университета вышла и света белого не увидела. То ли день на дворе, то ли ночь, непонятно – чуть под машину не попала. Обратно к Сереге поехала – сдаваться. А что делать… Не ляжешь ведь и не умрешь. Эх, если бы только можно было – лечь да умереть. Все равно ж нельзя, все равно и глаза откроются, и желудок еды потребует, и организм – исполнения физических функций. Хорошо еще, что Серега на ее место нового воробышка не нашел. Куда бы она делась тогда? К матери поехала? Это после своего красивого вранья? Смешно…

А потом уже ничего стало, терпимо. Она и смирилась даже. Как есть так и есть, чего уж теперь. Со временем и чувства стали пропадать начисто: и вкус еды понимать перестала, и запахов не слышала, и даже цвет куда-то пропал – кругом будто одно черно-белое кино, фильм ужасов с актрисами-травести. И голова пустой стала, как барабан. Иногда только взорвутся вдруг строчками в мозгу выученные когда-то стихи, или цитата какая из любимого Достоевского вдруг вползет в голову, как змея, и сидит там долго и мучительно.

А теперь снова все закрутилось калейдоскопом. Зачем, господи… Зачем ей тети-Машина искренняя до глупости любовь, в которой она оказалась, как в теплом коконе, и согрелась вдруг вопреки своей воле, зачем эта постоянная ноющая боль в сердце, зачем умопомрачительные запахи свежих булочек по утрам, зачем, скажите… Что ей теперь со всем этим делать?

– Са-а-ашк, ну чего ты молчишь? Сидишь как мертвая, в одну точку уставилась. Страшно же! Ну чего с тобой, Сашк… – снова заныла над ухом Танька и приготовилась всплакнуть, и даже голос уже взметнулся до самой высокой ноты.

– Тань, скажи, а тебя любил кто-нибудь, а? Вот чтоб по-настоящему, просто так? – будто очнувшись, резко повернулась к ней Саша. – Родители твои кто?

– Да ну, о чем ты… Можно сказать, что и нет… – легко махнула рукой Танька. – А чего ты вдруг про родителей?

– Да так… Я вот раньше всегда считала, что мама меня очень любит. И мечтает, чтоб я кем-то стала, чтоб успехов в жизни добилась – тоже от любви. Понимаешь, я думала, что она для меня самой этого всего хочет! Чтоб мне хорошо было! А теперь вот думаю – нет. Потому что я сама по себе, без жизненных успехов для нее никто, понимаешь? Никто. Обуза просто. Позор даже. Ей мои успехи нужны как доказательство ее материнского подвига, понимаешь? Не я, Саша, родненькая кровиночка, а я, Саша, как доказательство!

Саша замолчала, будто захлебнулась горечью произнесенного, долго смотрела перед собой пустыми измученными глазами, потом тихо продолжила:

– Ты знаешь, иногда по телевизору показывают, как несчастные, убитые горем родители, со слезами глядя в камеру, умоляют вернуться домой своих сбежавших детей. Им ведь и в голову не приходит, отчего они сбегают! И почему на улице, в голоде и в холоде, им лучше, чем с ними…

Танька слушала ее внимательно, смешно сморщив в толстую складочку узкий лоб, смотрела, не мигая, маленькими глазами-пуговками. Потом усмехнулась вдруг горестно, совсем по-бабьи легонько покачала головой и злобно проговорила:

– Какая ж ты глупая все-таки, Сашка! Да что ты понимаешь вообще? Любит мама, не любит мама. Вот ты говорила, у тебя отец рано умер, да? А отчим у тебя был? Нет? А у меня был! И насиловал меня с тринадцати лет! А в четырнадцать я умудрилась еще и забеременеть. И мама меня за волосы отвела на аборт. А после этого у меня с гормонами что-то нарушилось, толстеть начала катастрофически. А когда мне пятнадцать исполнилось, они с отчимом решили, что долг свой родительский уже окончательно выполнили и дружненько выпнули меня из дома! Так что не надо мне тут жаловаться на свою плохую маму, поняла? Мама ее, видишь ли, недостаточно любит! Да мне бы такую маму, господи… Дура ты, Сашка, дура!

Уронив голову в ладони, Танька разрыдалась громко и отчаянно, заставив Сашу испуганно вжаться в угол дивана. Надо же… А она всегда думала, что у веселой и беззаботной Таньки было такое же веселое и беззаботное детство, и только крайние тяжкие обстоятельства привели ее сюда.

– Тань, прости, а? – тихонько тронула она ее за плечо. – Я ж не знала, Танька…

– Ладно, проехали, – махнула рукой Танька, резко перестав рыдать. – Да я и не вспоминаю об этом никогда, как будто это вовсе и не со мной было. Ладно, Сашка, это ты меня прости. Расскажи лучше, где пропадаешь-то?

– Да понимаешь, Серега со своим приятелем меня к делу одному определили, шпионкой как бы. Надо было старушку наивную развести, чтоб она меня сильно пожалела и в квартире своей прописала.

– Ну?

– Вот тебе и ну… Не смогла я.

– Расколола, что ль, старушка тебя?

– Нет. В том-то и дело, что нет… Ты знаешь, она такая оказалась… Даже не знаю, как объяснить. Святая, что ли? Рядом с ней так хорошо! Как будто настоящей жизнью живешь, а не в дерьме этом. Понимаешь, она любит всех просто так. Просто за то, что они есть, и все. И еще, знаешь, она мне булочки каждое утро печет.

Саша тихо всхлипнула и заплакала, завыла-запищала на тоненькой ноте, как потерявшийся лесной звереныш. Теперь уже Танька уставилась на нее испуганно и непонимающе:

– Сашк, ты чего это? Не врубаюсь я. Старушка какая-то, булочки… Ну понятно, любит она всех. Что с того-то?

– А то… Понимаешь, у нее душу глазами видно. Я не могу тебе объяснить, как это, но вот видно, и все! Она, знаешь, такая живая и теплая.

– А у других что, душу не видно?

– Нет. Не видно. У других она кирпичами заложена. Толстой кирпичной непробиваемой кладкой. И все смотрят на мир через нее, а мира не видят. То есть видят, конечно, только каждый – свое… Родственники тети Маши – ее большую квартиру, мама моя – героическое свое материнство, Серега – двух смешных кукол в нашем лице…

– А у тебя? У тебя самой разве не заложена душа кирпичной кладкой?

– И у меня – заложена. Разница только в том, что я ее вижу, эту стенку, ощущать начала ее больную тяжесть. А они – не видят. Не чувствуют, как она растет каждый день, прибавляет себе по кирпичику.

– Ой, Сашка, не знаю, что тебе и сказать, – вздохнула горестно Танька. – Одно только знаю – с такими мыслями нечего тебе тут делать. Погибнешь ты тут. Ты вот что… Поезжай-ка ты к матери, Сашка.

– Таньк, я ж говорю тебе…

– Да глупости все это! Глупости! Это у моей матери душа непробиваемым железобетоном обложена да намертво укреплена ржавой арматурой, а у твоей всего лишь стена кирпичная – подумаешь! Что ты, простить ей не можешь? Она ж не понимает ошибки своей, ей же вслух про нее никто и никогда не говорил! Она ж искренне про себя думает, что самая хорошая мать на свете! Вот и поезжай к ней, объясни все сама… Она поймет. Может, не сразу, конечно, но поймет. Да хотя бы задумается, и то хлеб. И вообще, кто-то ведь должен вытащить первый кирпич из стены. Почему не ты? Обязательно поезжай, Саш! Да мне б такую-то маму… Господи, да разве я бы здесь была? Сама своего счастья не понимаешь. Вот ты смогла же в себе разглядеть эту стенку? А почему думаешь, что твоя мать на это не способна?

– Так мне же тетя Маша помогла…

– А ты маме своей помоги. Она же мама тебе, самый близкий человек на свете, ближе и некуда.

– Нет, не смогу я, Танька. Не смогу пока. Сил нет. Потом, может… И вообще, уже в такой клубок все завязалось.

– Ты только с Серегой не связывайся, Саш! Или сделай все, как он хочет, или уезжай отсюда. Не зли зло… Если что не по его сделаешь, он ведь и меня отсюда в два счета вышвырнет, разбираться не станет, что да как. А куда я пойду? Мне идти некуда…

– Ладно, Таньк, пойду я. Меня тетя Маша потеряла уже, наверное. Волнуется, в окошко смотрит.

– А маму ты прости, Сашк. Когда есть кого прощать – жить еще можно. Эх, счастливая ты…

– Пока, Танька. Какая ты добрая, оказывается. И умная. А я и не знала раньше, и не замечала ничего. Почему мы с тобой раньше так не говорили, а?

– Так чего говорить-то! У каждого ведь свое. Мы с тобой не подруги – всего лишь товарищи по несчастью, носители толстых кирпичных кладок, как ты говоришь…

* * *

– Сашенька, деточка, слава богу! Я уж извелась вся. На улице темным-темно, а тебя все нет и нет! Иди мой руки, я пока ужин разогрею.

– Я не хочу, тетя Маша…

– Так не ела же ничего целый день! Вон бледная какая! Съешь хоть котлетку?

– Нет, не надо.

– Устала? Ты сиди, я тебе сейчас сюда чай принесу!

– Не надо, тетя Маша. Вы посидите со мной просто так…

Притянув за руку, она заставила ее сесть рядом с собой на диван, спрятала замерзшие руки в подтянутых к подбородку острых коленках, уткнулась в теплое мягкое плечо Марии холодным, как у щенка, носом.

– Ну чего ты… – погладила ее по черным вихоркам Мария. – Взгрустнула чего-то… Давай-ка лучше подумаем с тобой, чем на Борискиных поминках всех угощать будем. Они ж все собираются прийти… Сегодня вот Ниночка опять заезжала, да не одна, с кавалером каким-то. Поди ж ты… Еще и с мужем не развелась, а кавалера себе нашла! Красивый такой парень, из себя весь гладкий да сытый, как барчонок. Глаза только шибко грустные. А Ниночка у нас хоть и красавица, а все одно рядом с ним мамкой смотрится. И все, знаешь, сбоку на него взглядывает, будто просит чего. Пойдем, говорит, Олежек, я тебе квартиру тети-Машину покажу… А он как зыркнет на нее! Ох и жалко мне ее почему-то стало. И стыдно за бабу. Бориска-то мой тоже помладше меня был да покрасивше, а только я вокруг него жалкой мышкой не трусила.

– А еще кто был?

– А Славик еще приходил. Вот знаешь, деточка, грех признаться, а не люблю я его… И сама не знаю почему! Вроде со всех сторон правильный мужик и говорит все верно, к слову не придерешься, а будто неживой он. Будто ни посмеяться, ни поплакать не умеет, а просто висит портретом на стенке. Вроде и есть человек, и нету его. Тоже на поминки придет, сказал. Я уж ему ничего не стала про то говорить, что Настену с Ниночкой прописать у себя хочу. Не поймет, боюсь. Рассердится. Хотя чего сердиться-то? Мне ж им тоже помочь хочется, за всех сердце болит. И вас с Костей тоже поддержать надо… Ты чего это вздрогнула так? Испугалась будто…

– Да нет, ничего, теть Маш. Просто не согрелась еще.

– У тебя не озноб ли случаем? Дай-ка лоб пощупаю… А горло не болит?

– Нет. Ничего у меня не болит. Тошнит только.

– А ты не беременная ли часом? А? Осунулась, гляжу, похудела. Поди уж сообразили себе ребеночка-то? Если так – ты мне скажи! Тогда надо и питаться по-другому, и свежий сок пить каждое утро. А чего? Я сделаю! У меня морковки много припасено. А ребеночка сюда потом привезете, я водиться буду, пока ты на свои занятия ходишь! Я умею, ты не волнуйся.

– Да не беременная я, тетя Маша! – в отчаянии вскрикнула вдруг Саша и заколотила себя кулачками по поджатым к подбородку коленкам. – Никакая я не беременная! Я не могу больше просто! Я жить не хочу, тетя Маша.

Изогнувшись, она маленькой пружинкой соскочила с дивана и, словно враз потеряв силы, изломалась, съехала на пол, глухо ударившись худыми коленками. Потом, будто кто в спину толкнул, бросилась лицом в подол тети Машиного платья и затряслась мелко, заходили ходуном хрупкие плечики, и все никак не получалось у нее вдохнуть, набрать в себя побольше воздуху, и непонятно было, то ли плачет она, то ли задыхается.

– Сашенька, деточка, что ты? – испуганно запричитала над ней Мария. – Что ты говоришь страшное такое… Случилось что? В университете твоем, да? Экзамен какой не сдала? Так и подумаешь! И делов-то! Потом сдашь! А может, ну ее вообще, эту учебу? А то ведь смотреть на тебя жалко, исхудала совсем, кожа да кости… Чего тебе в ней, в учебе-то этой? Вот я живу, сроду не учена, и ничего…

– Да не учусь я нигде, тетя Маша! Не учусь, понимаете? И никакая я не студентка, и не Костикова невеста! Я самая обыкновенная проститутка! – чуть приподняв искаженное плачем лицо и вытянув веревочками жилы на тонкой шейке, прокричала-прорыдала Саша и тут же снова упала головой в ее колени, зашлась в новом приступе отчаяния.

– Господи помилуй… Что ты говоришь, деточка.

– Да, тетя Маша, врала я вам все! Сволочь я последняя, казачок засланный. Вы гоните меня отсюда в шею, тетя Маша.

– Ну что ты, деточка… Ты поплачь, если тебе надо, я не буду ни о чем спрашивать. Поплачь… Сколь надо, столь и поплачь.

Жилистыми, коричневыми от старческих веснушек руками Мария гладила ее по непослушно-жестким вихоркам на затылке, по плечам, по спине, ощущая под ладонями жалкую худобу девчачьих лопаток и мелкое горячее дрожание ее маленького тела, и тоже плакала. Она и не поняла толком, что такое сказала сейчас эта девочка, и никаким образом не вошла в нее жестокая информация, прошла мимо сердца, мимо души, не задев их даже и краешком. Плакала она оттого лишь, что Саша плачет, и оттого, что бог не посылает ей разумного совета, как успокоить и утешить эту маленькую девочку, которую выбрало для любви ее сердце и вся жизнь, вся судьба которой, она это сейчас совершенно точно знала, зависит от нее, лежит, скукожившись от горя, в ее старческих руках. И сделай она, Мария, сейчас неправильно, скажи что неправильно, и не поднимется никогда с колен эта девочка – жалкая, маленькая, любимая. Господи, дай же ей, старухе, разума…

– Саш, ну какая же ты проститутка-то, дурочка! – ровным и веселым голосом, которого и сама от себя не ожидала, произнесла вдруг Мария. – Ты посмотри на себя-то! Они ж и не такие вовсе, проститутки эти самые. Они все девки справные, толстомясые, с нахалюгой в глазищах да с титьками торчком. И веселые – мужиков завлекают да песни охальные поют! А ты уревелась вон вся…

Саша, враз перестав плакать, подняла на нее красное зареванное лицо, уставилась непонимающе, икнула громко.

– Какие песни, теть Маш? Не поняла я.

– Охальные!

– Это какие, значит?

– Ну, с матюками там всякими, с припевками визгучими. Ты вот умеешь такие песни-то петь?

– Нет, не умею…

– Ну и какая ты после этого есть проститутка?

Саша снова икнула и улыбнулась нерешительно, почему-то быстро нарисовав в уме картину, как она пляшет в красной шапочке вокруг старого развратника-профессора с университетского филфака и выдает ему не детские и кокетливые стишата про африканские горы и реки, а охальные песни с матюками и визгучими припевками. Она хихикнула нерешительно и, посмотрев на улыбающуюся тетю Машу, в следующий уже миг расхохоталась звонко и по-девчачьи бесшабашно, прогнувшись в спине и откинув далеко назад голову. Не удержавшись, со всего размаху рухнула на спину и снова зашлась в приступе смеха, не успевая вовремя глотнуть воздуху, как пять минут назад, когда плакала.

Отсмеявшись и вытерев слезы, она снова забралась на диван, прижалась к теплому боку Марии и вздохнула так, будто сбросила с себя некую тяжесть, потом проговорила тихо:

– Ну вот и сказала все, и так тому и быть… Это все правда, тетя Маша. Я ведь уже два года вот так живу, в ужасе этом. Только я не буду рассказывать, как так получилось, ладно?

– Ладно… А мама твоя знает?

– Нет, что вы! Она тоже думает, что я в университете учусь. И страшно гордится этим обстоятельством. Не могу же я ей правду сказать, гордыню ее поранить.

– Нет, Сашенька, неправда твоя, деточка, – гладя ее по голове, тихо проговорила Мария. – Это ты не мамкину гордыню боишься поранить, а свою…

– Да нет же, теть Маш!

– А ты послушай меня, Сашенька, что я тебе скажу. Это же ты не можешь к мамке приехать да сказать все, как есть, значит, и гордыня твоя, а не мамкина.

– Да я боюсь просто…

– А чего боишься-то? Что она любить тебя не будет? Ну, может, и не будет! Это уж кому какие силы на любовь-то даны. А в мамке твоей слепая любовь, видно, живет и свои глаза еще не открыла. Ты ей прости! Не понимает она пока ничего, не может принять твоего плохого. Вот когда глаза у ее любви откроются, тогда и увидит, что плохое у ребенка – это ее собственное плохое и есть. А ты ей сама помочь должна и не бояться ничего! Иначе и у твоей любви глаза не откроются. Меня вот не испугалась же?

– Ну – вас! Это ж совсем другое дело… А к маме я пока все равно не поеду, не смогу. Сомневаюсь я, что вообще смогу ей объяснить что-то. Да и трудно мне. Как будто через что-то такое переступить надо.

– Как – через что? Через гордыню и надо! Это трудно, конечно. Понимаю… А только иначе никак нельзя! Иначе она и не разглядит никогда своего ребенка, так слепой и останется. Ты уж пожалей ее, деточка. Помоги ей.

– Да, тетя Маша. Обязательно помогу. Только не сейчас. Может, потом…

– Ну, потом так потом. А мать хотя бы в душе прости. Не виноватая она ни в чем – слепая просто. Я много лет уж на свете живу и на всяких матерей сполна нагляделась. Редко какая из них зрячей-то бывает… Ты вот что, Сашенька! Оставайся-ка ты у меня пока. А там видно будет. И начинай все с самого начала. Хочешь – в университет свой поступай, а не хочешь – так на работу какую иди.

– Спасибо вам, тетя Маша. Только экзамены в университет летом будут, а на работу меня не возьмут без прописки.

– Да боже мой! Что ж я тебя, не пропишу, что ли? Да завтра же и пойдем…

– Нет! Нет, что вы! Нельзя этого, нет.

– Чего ты так испугалась, Сашенька? Вот, опять задрожала. Чего это ты?

– Так вы же всего не знаете. Я и сказать вам ничего не могу… Нельзя вам меня прописывать! Никак нельзя! Этот Костик ваш… И Серега… Они… Они…

– Что, Сашенька?

– Да не могу я сказать, теть Маш! А только прописывать меня сюда никак нельзя! И вообще… Вы бы никого к себе пока не прописывали. Боюсь я за вас!

– А что? Думаешь, смерти моей ждать будут? Из-за квартиры искушаться? Так и будут, конечно. Знаю я… А только и мне помочь всем хочется, они ж мне свои, близкие. И Настену я с младенчества выпестовала, и Ниночке больно уж счастья бабского, смотрю, хочется, и Костик не у дела до сих пор мыкается и злится от этого. Все я про всех понимаю, Сашенька, и всех мне жалко. И даже Славика жалко, хоть и не люблю я его, прости меня, Господи, и ты, Бориска, прости за своего племянника… А только, знаешь, приму я твой совет, деточка, и в самом деле приму. Никого здесь прописывать не буду. И пусть меня простят мои близкие! Потому как они какую-никакую, а жизнь свою живут. А тебе ее сначала начинать надо.

– Что это вы задумали, тетя Маша? Не понимаю… Говорю вам – нельзя меня здесь прописывать.

– А здесь я и не буду. Я эти хоромы обменяю на скромную квартирку, там мы с тобой вдвоем и проживем. А на деньги от обмена тебя и в университете выучу, и в люди выведу. Ну что, согласишься жить со старухой под одной крышей иль не захочешь?

– Да что вы такое говорите, тетя Маша! Не соглашусь… Что вы! С вами так хорошо, вы ж мне как подруга. Только не верится, что так все получится, как в сказке. Или как в кино… Не бывает так!

– Бывает, деточка. Все бывает. Ты ведь хочешь, чтоб так было?

– Хочу…

– Значит, и будет. Ой, Саш, а что это у нас со временем? Неужели два часа ночи? Давно спать пора, а мы с тобой и разносолы для поминок Борискиных не обсудили, и списков для магазина не написали. Опять я половину продуктов забуду купить, балда старая! Давай-ка спать ложись, а утречком встанем пораньше да хозяйством с тобой и займемся!

– Теть Маш, а ведь завтра утром сюда Костик заявится.

– Так и пусть заявится! А ты на него – ноль внимания. Некогда, мол, тебе, и все тут! Не бойся ничего больше, Сашенька.

Мария долго не могла уснуть. Сердце болело. Сильно очень. Ворочалась в постели с боку на бок, все думала да прикидывала в голове, превозмогая резкую боль, как бы ей половчее да побыстрее обернуться с обменом этим, да как объяснить решение свое Настене да Ниночке, да Славику еще… Не поймут они ее, конечно. Сердиться будут. Потом решила – да ничего, пусть. А Костика она завтра вообще за дверь выставит. Тоже – пусть. Ишь чего удумал. Плохо только, сердце никак не успокоится – то колотится, чуть из груди только не выскакивает, то замирает совсем. Нельзя ей болеть-то сейчас. Никак нельзя.

А Саша спала так крепко и сладко, как не спала вот уже два года, с той самой ночи в поезде, когда украли у нее сумку с документами. Снилась ей довольная ею мама, и хорошо снилась, радостно так – тоже впервые за два года.

* * *

А Нина этой ночью вообще не спала. Не пыталась даже и лечь. А зачем – все равно бы заснуть не смогла… Сидела на своем до боли комфортном диване, напивалась в одиночку шампанским да оплакивала свой исчезающий, уплывающий из-под ног, да и из-под рук тоже уютный мир, свое уходящее беззаботное бытие – что там с ней дальше будет, неизвестно.

Гошка ушел из дома еще с вечера, хлопнув от души тяжелым монолитом двери так, что дрожь прошла по всем стенам и завалилось отчаянно на пол, разбилось в мелкие осколки большое зеркало в прихожей – плохая, говорят, примета. Только куда уж хуже-то. Надо же, а она и не ожидала от него таких крутых эмоций, Костик-то прав оказался… Так и стоит теперь все это зверство перед глазами.

– …Нин, неужели это все может быть правдой? – трагическим шепотом спрашивал Гоша в который уже раз, подходя вплотную к дивану. – Неужели ты меня так мерзко обманывала? А я, дурак, думал, что ты меня любишь… Во идиот, ага? Думал, если свалю от тебя, то страдать заставлю. А ты…

– Ну что я, Гош? Что я? Ты же последние пять лет во мне женщину вообще перестал видеть! Разве не так?

– Так это… Я ж работаю, сама знаешь.

– Ну да. На девочек у тебя всегда время есть.

– Да при чем тут девочки?! Ты что? Они у всех есть, девочки эти, они мне вообще по статусу положены. А только я б тебя никогда не бросил, Нин! Рука бы не поднялась. Не знаю почему. Может, потому, что уверен был в тебе, как в китайской стене. Детей бы на стороне родил – это да! А от тебя бы никогда не ушел. А ты…

– Господи, опять! Да что я, Гош? Железная, что ли? Мне же тоже любви хочется, как и тебе, между прочим! А решил уходить – так и уходи! Не заплачу…

– Не-ет, дорогая… – подскочил снова к дивану Гоша, скривил злобно и без того некрасивые губы, выкатил на Нину желтоватые, в красных ярких прожилках белки, – нет, дорогая, ты заплачешь! Ты обязательно заплачешь! Потому что жить в этом доме со своим альфонсом я тебе не дам, и не мечтай даже… Здесь вообще ничего твоего нет, можешь убираться к нему в снятую на мои деньги квартиру! Вон отсюда, поняла? Завтра приду, чтоб духу твоего больше здесь не было! И тряпочки все свои уноси, и баночки, и всю остальную хрень, чтоб не пахло больше здесь тобой, слышишь?

– Гош, погоди… Послушай… Да успокойся ты наконец! – пыталась прорваться Нина через поток мутно-желчного, брызжущего в нее горячей струей гнева. – Давай поговорим без эмоций, по-деловому.

– Ах, ты еще и по-деловому хочешь? Вот сука… Я тебе повторяю – здесь ничего твоего нет! Здесь все мое! И фактически, и юридически. Если б я сам от тебя решил уйти, я бы все тебе оставил. Легко. А так – нет! Чтоб какой-то альфонс… Да мне как твой Костик позвонил… Я до сих пор нормально выдохнуть не могу, ей-богу!

Он рухнул без сил в кресло, начал с трудом втягивать в себя воздух, широко и некрасиво раздувая ноздри и мотая всклокоченной головой из стороны в сторону, как уставший от боя старый боксер.

– Гош, а я ведь здесь прописана вообще-то… – испуганно и тихо проговорила, почти по-девчоночьи пропищала Нина, забившись с ногами в угол дивана. – Куда я пойду, Гош? Мне идти некуда… Я в суд пойду, я адвокатов найму.

– Давай… – устало махнул ей из кресла Гоша. – Давай, нанимай, трать последние деньги… Сама ж понимаешь – бесполезно все это.

– Гоша, не надо так со мной, прошу тебя. Мне ведь и в самом деле идти некуда!

– Слушай, Нин, – поднял он вдруг на нее вмиг остывшие от гнева глаза, – а ответь мне на один вопрос. Ты ребенка мне родить не захотела или правда не смогла?

– Не знаю, Гош… – помолчав, тихо ответила из своего угла Нина. – Теперь я и сама уже не знаю. Не смогла, потому что и в самом деле не захотела, или не захотела, потому что не смогла. Не нужен нам был ребенок, Гош. Потому он и не решился у нас родиться, не захотел прийти ни к тебе, ни ко мне.

– Ну, это ты за себя говори. За меня не надо.

– Да тебе он еще больше не нужен, чем мне, Гош! Ребенок – он ведь не приложение к бизнесу, не показатель успешности на жизненном экзамене, он живая, самостоятельная душа.

– Понятно. Значит, это ты не захотела.

– Господи, как с тобой говорить трудно. Никогда мы друг друга не понимали… А теперь, значит, я одна виноватой осталась. А я ведь, между прочим, тоже человек! У меня свое мироощущение есть.

– Да ты дура, Нин, а не человек. Поняла? Вот и оставайся теперь со своим мироощущением. Другая бы на твоем месте помалкивала в тряпочку, жила бы себе потихонечку на мужнины капиталы без всяких фокусов… Ну ладно, пойду я. А ты собирайся давай потихоньку. Даю тебе неделю. Хватит? И чтоб абсолютно все свое барахло отсюда вывезла, поняла? А завтра адвоката пришлю – бумаги на развод подпишешь…

Он тяжело поднялся из кресла, еще раз встряхнул головой и, не взглянув больше в ее сторону, вышел из гостиной в прихожую. От уханья захлопнувшейся двери и звона осыпающегося на пол стекла вздрогнуло все внутри, будто разбилась душа на такие же мелкие осколки и потекла из нее потихоньку, и утекала всю ночь, до самого по-декабрьски неприютного рассвета.

Она пыталась было пойти вещи собрать, да не смогла. Шикарные тряпочки не давались в руки, валились на пол, будто смеялись ей в лицо, дразнили ускользающей роскошью. Вот этот белый шикарный пуловер она привезла из Англии, а этот безумной красоты кашемировый шарф – из Парижа, а вот в этом платье с открытыми плечами она познакомилась в баре с Олежкой… Олежка, счастье мое, как дорого за тебя пришлось заплатить, и что, что теперь с ней будет. Костик, за что… Почему ж ты сволочью такой вырос, бывший хороший мальчик, и будь проклята эта тети-Машина квартира, это пятикомнатное чудо с высокими потолками и арочными окнами в центре города, которое всех свело с ума и которым так страстно захотелось ей вдруг искусить Олежку, купить его себе раз и навсегда. Как же она сумела так влюбиться в него, господи, что потеряла всяческий женский разум, кинула всю себя ему под ноги, как кидает ошалевшая старуха стодолларовую бумажку на сцену юному стриптизеру.

* * *

Яркое солнце из утреннего окна било в глаза нетерпеливо, расходилось под сомкнутыми веками красно-оранжевыми кругами, требовало яростно: «Вставай, Сашка, вставай». Саша перевернулась на спину, вытянулась в струнку, по привычке с шумом вдохнула побольше воздуху и поняла вдруг – на улице ночью выпал снег. Она прочувствовала, тут же ощутила в себе эту необыкновенную вкусно-холодную радость первого по-настоящему зимнего дня, пахнущую недозрелым арбузом и первозданной свежестью хрупкого нежного снега, и праздником, и еще бог знает чем хорошим и значительным…

Только горячими булочками сегодня почему-то не пахло. Непривычно как-то. «Эк мы дружно проспали сегодня с тетей Машей!» – подумала она, одним прыжком вскакивая с постели и подходя к окну. Так и есть. Лежит, родименький, светится радостной белизной… Красота! И солнце светит, и мир прекрасен. И еще. Самое главное. Ей! Не надо! Туда! Возвращаться! Никогда! Вот так… Закинув руки за голову, она прогнулась назад и постояла так минуту, задержав дыхание, словно боясь отпустить застрявшее в ней нежным комочком счастье. А разогнувшись, запрыгала по комнате козликом, замерзнув от ворвавшегося в открытую форточку первого зимнего ветерка – счастье-то счастьем, да холодно ж, однако.

– Тетя Маша! Вы меня почему не разбудили? – крикнула она звонко в сторону кухни, пробегая в ванную и на ходу высвобождая голову из узкого ворота свитера. Не услышав ответа, остановилась в нерешительности и замерла, слушая непривычно-пугающую утреннюю тишину, потом на цыпочках тихо прошла по длинному коридору, заглянула, недоумевая, в кухонное большое и такое всегда уютное пространство, как магнитом притягивающее запахом горячих сдобных булочек и заботливой радостной суетой тети Маши. «В магазин пошла? Меня не захотела будить? Странно…» – промелькнула в голове быстрая мысль и ушла, оставив после себя ощущение противной тревоги, будто чего-то нехорошего, уже вписавшегося и в эту подозрительную тишину, и в непривычный глазу оставленный с вечера беспорядок из невымытых чашек, засохшего хлеба на тарелочке, капающей монотонно из крана воды. Так же, на цыпочках, она тихо прокралась к комнате тети Маши, постояла, напряженно вслушиваясь. Потом осторожно потянула дверь на себя, просунула в щель голову и пропищала совсем уж по-детски жалобно: «Теть Ма-а-а-ш…» Услышав доносящиеся из глубины комнаты странные звуки, похожие на едва сдерживаемые рыдания, пошла им навстречу и остановилась в испуге. Мария лежала на своей кровати, вытянувшись в струнку, внимательно и сосредоточенно глядела в потолок. Лицо ее было мокрым и бледным, крупные капли пота стекали по лбу, по вискам, пропадали в жиденьких, склеившихся жалкими прядками влажных волосах. Одна такая прядка прилипла к щеке около чуть приоткрытых, отдающих мертвенной голубизной сморщенных губ, изломалась хилой болезненной стрелочкой. Дышала Мария тяжело и отрывисто, и не дышала даже, а просто пыталась изо всех сил втянуть в себя воздух, который быстро застревал где-то на полпути и выталкивался обратно с шумом, похожим на глухие мучительные рыдания. Переведя взгляд от потолка на замершую в ужасе у ее постели Сашу, хотела сказать что-то, да снова застыла в мучительном полувдохе, застекленела плеснувшими болью глазами.

– Теть Маш, да что это с вами?! – прошептала-прокричала Саша, протягивая к ней ручки-палочки и не решаясь подойти поближе. – Вам плохо, да? А что надо делать-то, теть Маш? Ой, я не знаю… – Она в отчаянии закрутила головой, бросилась к двери и со всего размаху захлопнула ее, потом, будто испугавшись громкого звука, снова вернулась к постели, беспомощно развела руки в стороны, присела около Марии на корточки. – Ой, теть Маш, а что надо делать-то? А лекарства у вас где лежат? Господи ты боже мой…

Подскочив на ноги, она тут же принялась быстро и суетливо хватать, осматривать вещи на прикроватном столике, и все тут же падало у нее под руками, все шумно и бестолково валилось на пол, словно сердясь на ее испуганную нерасторопность. Мария, следя за ней отрешенно-страдальчески, чуть приподняла с одеяла сморщенную дрожащую руку и тут же бессильно уронила ее обратно, опять уставившись в потолок. «Ой, так надо «Скорую» вызвать, наверное! Да ведь, теть Маш? Правильно? Я сейчас! Подождите!» – сообразила наконец Саша и опрометью бросилась в прихожую к находившемуся там с незапамятных времен старому черному аппарату. Схватив тяжелую эбонитовую трубку и с трудом втыкая трясущийся палец в нужные дырочки, принялась накручивать неповоротливый, западающий от старости диск, и все никак не могла приноровиться к этому занятию, и никак не получалось у нее наконец-таки взять и услышать в трубке длинные и желанные гудки вызова.

Вздрогнув всем телом от резко прозвучавшего короткого дверного звонка, тут же бросилась было и к двери, не отпуская трубки от уха и чуть не уронив на себя тяжелый аппарат, потом, погрозив в сторону двери пальцем, опять начала вслушиваться в непонятные щелканья и шорохи в старой трубке. Звонок тренькнул снова, казалось, уже более требовательно и нетерпеливо, словно подгоняя – ну чего ты там… Положив трубку рядом с аппаратом, Саша метнулась к двери и, не глядя в глазок, быстро крутанула рычажок замка, выдернула из спасительного паза дверную цепочку. В два прыжка вернувшись к трубке, снова прижала ее к уху.

– Ой не знаю гудка нет «Скорую» срочно надо быстрей помоги… – истерически, визгливой скороговоркой выпалила она показавшемуся в дверях Костику и потянула к самому его лицу трубку. – Там… тетя Маша там… умирает не дышит совсем я боюсь ой мамочки помоги…

Костик отстранился, потом молча схватил из ее рук трубку, подержал в руке растерянно, будто не зная, что с ней делать и удивляясь необычной ее внушительной тяжести, и даже осторожно поднес на секунду к уху. Потом, словно очнувшись, небрежно бросил на рычажок аппарата, повернулся решительно к Саше.

– Так. Спокойно. Не ори. Веди показывай, что там стряслось… – подтолкнул он ее за плечо. – Сейчас разберемся.

– Костик, так «Скорую» же… – умоляюще протягивая к аппарату руки, продолжала визгливо голосить Саша. – Надо же быстрей, быстрей же надо!

– Все! Хватит, я сказал! Заткнись, уши режет! Разверещалась тут… – прикрикнул он на нее и грубо толкнул в спину. – Не работает телефон, не видишь, что ли? Сломался! Ему в обед уже сто лет… Где старуха? В спальне у себя?

Он быстро прошел в комнату к Марии, остановился у ее кровати, долго разглядывал, жестко прищурившись, ее неживое лицо, потом произнес еле слышно:

– Черт… Черт, как не вовремя…

Наклонившись пониже, он послушал ее короткое осторожное дыхание, досадливо оттолкнул мельтешащую под руками и продолжающую причитать Сашу:

– Ой, Костик, она, слава богу, дышит… Только тихонько совсем! А я зашла, она и дышать не могла вовсе, только всхлипывала так страшно. Ты вызови «Скорую» быстрей, Костик!

– Бабушка, здравствуйте! – снова наклонившись к самому лицу Марии, громко и внятно проговорил, почти прокричал Костик. – Вы меня слышите, бабушка?

Мария медленно приоткрыла тяжелые веки, устало взглянула ему в лицо, будто умоляла не кричать, не забирать оставшийся вокруг нее воздух этой натянутой обеспокоенностью.

– Что, бабушка, заболели? Как же вы так, а? – продолжал громко выкрикивать ей, как глухой, Костик.

Мария мучительно напрягла лицо и, глядя ему в глаза, вдруг выдохнула с трудом, едва слышно:

– Уходи…

– Что? Как это?! – опешил от неожиданности Костик и отпрянул, удивленно и насмешливо распахнув льдисто-голубые глаза. – Что вы такое говорите, бабушка! Как это – уходи? Вы меня не узнали, что ли? Я Костик, внук ваш, помните? А это вот Сашенька, невеста моя, она у вас здесь живет.

– Сашу… оставь… ты… уходи… – из последних сил напрягаясь, снова четко проговорила Мария и сумела даже слабо махнуть рукой в его сторону. В следующий момент дыхание ее вновь пресеклось, лицо исказилось прежней болью, горестно сомкнувшей губы в жалкую морщинистую ниточку.

– Ой, опять, – испуганно прошептала Саша. – Костик, смотри, она опять задыхается! Давай «Скорую» вызовем, что ты стоишь…

– Так, погоди, я что-то не понял… Почему она на меня рукой машет, а?

Разогнувшись, он долго и внимательно смотрел на испуганно замолчавшую Сашу. Очень долго смотрел, словно пытался проткнуть насквозь твердым голубым стеклом льдистых немигающих глаз. Потом усмехнулся жестко:

– Ну чего молчишь, шлюшка мерзкая? Раскололась-таки старушке? Дурочка непонятливая…

– Костик… Костик… Я не хотела. Оно само так получилось, – заплакала-задрожала Саша и испуганно попятилась к двери, одновременно пытаясь выглядывать из-за его спины на задыхающуюся Марию. – Костик, погоди, ей же плохо.

– Так. Пошла-ка ты вон отсюда!

Он шагнул к ней широко, протянул руку, сжал пребольно за ушами жесткие, как клещи, пальцы и, положив по-хозяйски ладонь на стриженый затылок и брезгливо морщась, поволок через коридор в прихожую.

– Пошла-пошла отсюда…

– Так позвонить же надо, Костик… – лепетала Саша, морщась от боли и высоко поднимая плечи. – Погоди… «Скорую» же надо!

– Без тебя разберемся, шлюшка. Иди давай отсюда…

Он с силой вытолкнул ее на лестничную площадку, так, что она чуть не влетела худеньким телом в дверь соседней квартиры, выпнул вслед, как два мячика, ее детские ботинки со шнурками, оказавшиеся под ногой. Захлопнув дверь, быстро вернулся в комнату к Марии и, подставив стул, уселся у ее постели.

– Ну что, плохи наши дела, бабушка? – заговорил полунасмешливо-полужалеючи. – Сашенька вот говорит, «Скорую» вам вызвать надо! Добрая у нас девочка Сашенька, да, бабушка?

– Ты… куда… Сашу… позови… – с трудом проговорила Мария, тяжело дыша. – Сюда… ко мне…

– Сашу вам? Да, бабушка? А Сашу нельзя… Нет больше Саши, бабушка. И не было никогда. Забудьте… А «Скорую» я вам вызову. Обязательно вызову. Только сначала вы мне пообещаете кое-что, правда? Ведь мы договоримся, да, бабулечка?

– Сашу… Сашу… – продолжала твердить Мария, словно не слыша. – Сашу мне позови…

– А давайте мы с вами, бабулечка, вот как поступим… Сделаете для меня – сами понимаете что, – и будет вам ваша Сашенька! А не сделаете – что ж, тоже неплохо… Одной шлюхой на свете меньше, одной больше – всего и делов-то!

Мария, продолжая шумно задыхаться, повернула к нему искаженное ужасом и болью лицо, смотрела жалко и просительно. Губы и подбородок ее приобрели совсем уж синюшный оттенок, мокрый от испарины лоб бугрился глубокими желто-серыми складками, маленькая набухшая жилка на виске билась быстро и отчаянно, словно изо всех сил сопротивлялась уходящей из ее тела жизни.

– Ну? Решайтесь же, бабулечка! Согласны? Кивните головой, я пойму! А потом я сразу и «Скорую» вызову, и на ножки вас врачи поднимут, и сходим мы с вами тут же этими ножками куда следует, и пропишем здесь того, кого я скажу… Да, бабуля?

Он так увлекся, что поначалу и не понял, не услышал даже, как по всей квартире разливается резкий, неуклюже-дребезжащий скрежет дверного звонка довоенного еще образца. Противный такой старый скрежет, уже отживший свой век, таких звонков сейчас и нет ни у кого. А еще в дверь стучали. Так сильно тарабанили в нее кулаками и подошвами ботинок, что, казалось, она вот-вот выпадет в прихожую, и в огромную квартиру забегут с улицы люди, много людей. Вскочив со стула, он заметался по комнате, как перепуганный заяц, потом бросился в прихожую, торопясь и дрожа руками, кое-как справился с замком и с ходу распахнул настежь дверь, в которую тут же и влетел здоровенный мужик в белом халате, уставился на него сердито – врач со «Скорой», похоже. Из-за его плеча выглядывала хорошенькая, тоже сердитая медсестричка в белой кокетливой шапочке-пилотке и еще какой-то мужик в пижамных штанах – сосед старухин, скорее всего.

– Вы почему, собственно, не открываете? – строго начала ему выговаривать медсестричка. – Вот оштрафуем сейчас за ложный вызов, тогда будете знать! Где больная?

– А… Да, извините, конечно… Это там, первая дверь направо… – только и развел руками Костик. – Простите, я растерялся просто.

Он подошел к распахнутой настежь входной двери, выглянул на лестничную площадку, чтоб извиниться перед потревоженным соседом, и совсем собрался было закрыть ее обратно, как вдруг увидел на лестничной площадке пролетом ниже съежившуюся от холода, дрожащую Сашу. Она стояла, обхватив себя руками-палочками, смотрела исподлобья, не мигая, прямо ему в лицо, будто и не боялась совсем.

– Ты «Скорую» вызвала?

– Я, конечно. Кто ж еще? Куртку мою кинь.

– Обойдешься. Топай так. Ничего, добежишь по морозцу.

Закрыв дверь, он побрел по длинному коридору квартиры, заглядывая во все комнаты, словно искал в них еще одного без вины виноватого, на которого можно было бы сбросить свою злобу на так хреново сложившиеся вдруг жизненные обстоятельства. Обидно же, черт… Заглянув в комнату Марии, проследил зачем-то, как сестра старательно выпускает воздух из большого одноразового шприца с мутно-коричневым лекарством и идет с ним к постели Марии, приговаривая про «ничего страшного», про «полегче будет», про «все пройдет», как пишет что-то на маленькой бумажке, сидя за столиком, верзила-врач.

– С ней кто-то останется, молодой человек? – спросил врач, увидев его в дверях. – Мы ее решили не забирать, у нее инфаркта нет, просто очень сильный сердечный приступ.

– Да, да, конечно, я останусь.

– А вы кто?

– Я? Я внук.

– Ну вот и хорошо. Она сейчас долго спать будет, завтра к обеду только проснется. А потом нужно врача из поликлиники вызвать. Инфаркта хоть и нет, но возраст опять же. Понятно?

– Да, все понятно, спасибо.

– Вот и ладно. Ну тогда будь здоров, внук.

* * *

Она плавала в теплой и вязкой темноте уже давно, непривычно давно. Темнота окутывала ее со всех сторон, проникала в сердце, в голову, наваливалась плотной тяжелой тенью на тело и словно уговаривала вкрадчиво: куда ж ты так торопишься, побудь еще здесь, со мной, не надо тебе туда. А потом взяла и отступила сразу, и выбросила ее из своего теплого нутра навстречу пляшущим красным кругам, пугающе летящим на нее с бешеной скоростью – страшно так.

Мария быстро открыла глаза, испуганно вжала голову в подушку. Красные летящие круги тут же и отступили, но почему-то со страшной скоростью вертелось все вокруг и здесь, в ее комнате: и потолок ходил ходуном вместе с люстрой, и шкаф вслед за ним поднимался куда-то вверх по безжалостной спирали, и яркое солнечное окно, и закрытая дверь. «Так это ж у меня голова кружится!» – догадалась Мария и снова чуть прикрыла глаза, изо всех сил пытаясь остановить страшный калейдоскоп. Словно повинуясь ее желанию, потолок и в самом деле установился на свое законное место, навис обычным белым квадратом с вычурной лепниной посередке, и окно положенным ему образом уже впускает в комнату свет, а не пляшет сумасшедшим солнечным зайчиком. Подняв с подушки голову, она попыталась даже и встать, выбраться-выкарабкаться из продавленной в поролоне ямки, да не тут-то было. Тело не слушалось. Задрожало от жуткой слабости, голова сама собой опрокинулась на подушку, и даже потолок снова предательски сдвинулся с места, грозя начать свою бешеную пляску. «Ладно, ладно, буду лежать…» – испуганно решила Мария, замерев. Тут же ее пробил холодный пот, окончательно пригвоздив к постели новой волной слабости, нехорошей, тошнотворно-дрожащей. Что ж это с ней такое, господи? И голоса какие-то доносятся словно издалека, или кажется ей? Нет, не кажется, знакомые голоса-то. Только странные какие. Вон вроде Настенька кричит-скандалит, повизгивает даже. А этот громкий голос на Ниночкин похож. А этот, на одной злобной нотке, Славиков. Господи, ну конечно – они ж все на Борискины поминки собрались. Все пришли, как и обещали. Только самые близкие… А она тут разлеглась, как колода, и не готово у нее ничего. И Сашеньки где-то нет, и голоса ее не слышно. Неужели и в самом деле выгнали девчонку? Нет, надо обязательно суметь встать, что же это… Как же, она не позволит.

Мария снова осторожно подняла голову, попыталась приподняться на локте и с размаху полетела вверх, вместе с набравшим бешеную скорость потолком, вместе с появившимися перед глазами красно-оранжевыми кругами. Как страшно… Как страшно ее туда уносит… Боже… И голосов уже не разобрать.

– …Да ты всю жизнь как сыр в масле катаешься, Нинка, как тебе не стыдно! Еще и хахаля своего сюда привела, бессовестная! – уже в который раз повторяла одну и ту же фразу Настя, с неприязнью глядя на скромно усевшегося в уголке старого дивана красивого парня, который смотрелся с сидящим рядом с ним Костиком почти принцем заморским. Потерялся совсем с ним Костик-то, заморыш-заморышем сидит ее кровиночка.

– Настя, успокойся наконец! Ну что ты кричишь, как торговка базарная. Мы же с тобой обо всем давно договорились.

– А вот фиг тебе! Обдурить меня решила с подходцами своими жалостными? Нет уж! Она, вишь ли, влюбилась на старости лет! Да не нужна ты вовсе хахалю своему! Сама не видишь, что ли? И даже с тети-Машиной квартирой не нужна. Вон он как на тебя презрительно смотрит! Тоже мне, купить она его хочет. Да слабо тебе, Нинка, такого хахаля прикупить! Я же вижу – он парень себе на уме… А что, не так, что ли? Чего молчишь-то, Костька?!

– Мам, успокойся… Ты молодец, все правильно говоришь, только не кричи, ладно? Давайте цивилизованно все решим, без базара, – тихо проговорил Костик, вставая с дивана и подходя к матери, стоящей монументом посреди большой гостиной. Обняв за полные плечи, он ласково провел ее к креслу, усадил, тронул успокаивающе за руку и медленно подошел к сидящей в другом кресле Нине, остановился перед ней задумчиво. – Тетечка Нина, а ведь мама права, знаешь ли, – ласково ей улыбаясь, тихо проговорил он. – Почему это ты вдруг захотела половину себе забрать? Еще и маме голову задурила. Несправедливо, однако. Бабулечка ведь всех обещала прописать, правда? И маминых троих деток в том числе.

– Да не разрешат ей прописать столько народу, Костик! Я узнавала…

– Может быть, может быть. Поэтому я и предлагаю прописать здесь кого-то одного, а лучше всего – человека со стороны, абсолютно незаинтересованного, для объективности будущего решения, так сказать. Он потом сам и квартиру приватизирует, и продаст, и комиссионные свои получит. А деньги мы поделим по справедливости, и тебя, тетечка Нина, не обидим.

– Ну так давай вот Олега и пропишем! – встрепенулась ему навстречу Нина.

– Какого Олега? Вот этого? – мотнул головой в сторону дивана Костик. – Ты что, меня совсем за идиота держишь? Какой же он незаинтересованный? У него тут интерес огромный, двойной и тройной, абсолютно шкурный.

– Слышь, ты! – вдруг тихо подал голос молчавший до сих пор Олег. – Заткнись, а? Ничего мне тут вашего не надо. И вообще – слушать вас всех противно. Сожрать готовы друг друга. Тоже мне, близкие родственники! Да вы больше на крысиную стаю смахиваете…

– А не твое дело, понял? Ты кто вообще такой, чтоб нас тут учить? – взвизгнула из своего кресла Настя.

– Насть, тише… И ты, Олег, помолчи, пожалуйста. Я же тебе помалкивать велела, не помнишь разве? Вот и сиди тихонько, пока люди договариваются, – с тихим шипящим раздражением повернулась к своему приятелю Нина и, обернувшись к Костику, уже другим, спокойно-деловым тоном продолжила: – В таком случае мы здесь, Костик, прописываемся вдвоем с твоей матерью, и все. И приватизируем потом квартиру пополам. По крайней мере, это будет справедливо.

– Да где, где справедливо-то? – снова подскочила из своего кресла Настя. – Ни котенка, ни ребенка у тебя, а половину – отдай? Да фиг с маслом! Я всю жизнь от себя отрываю, хлеба досыта не ем, троих детей на ноги ставлю, а ты? Сама для себя и жила только! Вот и хватит! Иди-ка теперь, поработай, как я. Все теперь сполна получишь, без Гошки-то. Сидит тут, фря накрашенная, по справедливости ей…

– Мам! Мама! Прекрати, чего ты… – пытался усадить ее снова в кресло Костик.

– А чего она?! – оттолкнула его могучей рукой Настя. – Меня прямо зло сразу берет, когда она начинает за справедливость тут толковать.

– Насть, давай по делу, а? Все равно ведь сегодня этот вопрос решить надо. Ты успокойся, пожалуйста! А о справедливости мы с тобой потом поговорим. Завтра. Ты ж ко мне завтра приехать хотела, денег взять на оплату учебы девочек, так ведь? Вот и поговорим.

– Какая ж ты все-таки сволочь, Нинка, – тихо и горько прошептала Настя, опускаясь, будто падая без сил, в кресло и тут же сникая, как потерявший свою начинку воздушный шарик. – Какая сволочь… Всех своими подачками купить хочешь.

– Вот и хорошо. Вот и ладно. Конечно же сволочь, Настенька.

– Нет, я вообще не понимаю, что здесь происходит? Вы что все, с ума посходили, что ли? – раздался из дальнего угла гостиной возмущенно-громкий голос всеми забытого Славика, сидящего аккуратно-пряменько на своем стульчике. – Вы чего тут делите? Оно что, все ваше? Квартиру эту мой дед получал, профессор Онецкий, еще при Сталине. И здесь всегда Онецкие жили! Потомственные медики, между прочим!

– И ты, что ль, потомственный медик? Что-то не похоже, – окинула Славика презрительным взглядом Настя. – Ты скорее на дворника смахиваешь иль на вахтера какого.

– Да, я не медик! Но я – тоже Онецкий! А ваша родственница вообще здесь ни при чем! Кто ж мог предположить, что она дядю Бориса так нагло переживет?

– Да уж, действительно… Совсем обнаглела старушка, – тихо и зло усмехнувшись, пробормотал удивленно Олег.

– А ты вообще помолчи! Маргинал презренный! И все вы. Набежали тут… Плебеи…

– А сам виноват! – снова взвилась-трепыхнулась в своем кресле Настя. – Надо было вовремя прописываться-то! А теперь уж поздно, батюшка! Теперь наша тетка тут одна числится. Потому и фиг тебе! Да и подумаешь, барин какой нашелся! Онецкий он… Сам-то на себя прежде посмотри! Еще и обзывается!

– Тихо, тихо, мама… – снова раздраженно пытался урезонить ее Костик. – Ты успокоишься сегодня или нет?! Мешаешь же только.

– А тетя Маша меня все равно пропишет, поняли? Она мне обещала! Она мне отказать не посмеет! И не надейтесь даже, – обиженно продолжил Славик. – Она-то как раз все понимает.

– Господи, мы так никогда ничего не решим, – вдруг громко выдохнула с тоской Нина. – Хоть трое суток будем сидеть и рвать друг друга на части, а так ничего и не решим! Давайте уже будем определяться как-то, что ли. Время-то не на нас работает! И вообще, я этим врачам не верю.

– В каком смысле? – уставилась на нее озадаченно Настя.

– А в таком! Никакой у нее не приступ, а самый настоящий инфаркт. Просто в больницу ее везти не захотели – старая потому что… Нам обязательно сегодня надо прийти к какому-то решению! Торопиться надо! Как вы не понимаете этого, удивляюсь. Развели тут базар.

Настя, Костик и Славик замолчали, сидели, смотрели на Нину, глубоко задумавшись и нахмурив лбы, подсчитывали в уме все свои плюсы и минусы и возможные варианты этих самых плюсов и минусов. И только Олег смотрел на свою женщину с ужасом. Во все глаза смотрел, будто видел ее впервые. Надо же, а ему всегда казалось, что он просто жалеет ее, такую одинокую и абсолютно не деловую, так наивно и по-детски испуганно убегающую от наступающего призрака старости, такую безысходно-богатую и никем не любимую, такую трогательно-незащищенную…

Первым нарушил молчание Костик. Встал с дивана, вышел на середину комнаты, окинул всех своим странным, ледяной голубизны с примесью легкомысленной смешинки взглядом:

– Ну что ж, господа плебеи, начнем все с самого начала. Значит, так. Голубых кровей дворян из списка исключаем. Случайно затесавшихся в него презренных альфонсов – тоже.

* * *

Мария очнулась от легкого будто прикосновения – хватит, мол, спать, вставай… Осторожно открыла глаза, уставилась в потолок. Вроде не кружится больше. И окно не такое солнечно-яркое, а серовато-сумеречное уже, и тоже на месте стоит, слава богу. А только сил никаких опять нет, даже и рукой пошевелить трудно. И дышать опять трудно… Господи, а это кто в углу комнаты сидит, тихо так, то ли смотрит приветливо, то ли улыбается жалостно. Сашенька?! Нет, не Сашенька. Кто же это… Две размытые будто тени, и не видно ничего.

– Здравствуй, Машенька.

– Господи, Наденька! Любочка! Как же вы…

– А мы к тебе, Машенька. Ты не гони нас. Поговори с нами, Машенька.

– Да как же вы здесь, сестренки вы мои дорогие…

– Да ты не бойся нас. Расскажи лучше, как ты тут.

– Да видите, живу до сих пор. И вас похоронила, и Бориску своего похоронила, а все живу! Приболела только – вздоху нет совсем. Осталась одна в хоромах огромных, деточек ваших с ума свела. Очень уж они искушаются. Слышите вон, как кричат друг на друга?

– А ты прости их, Машенька. Они и сами не знают, чего творят… Трудно им, понимаешь? Не знают они ничего, не ведают. И научить некому! Нет здесь учителей таких, каждый сам себе учитель. И мы ведь не знали! Не помнишь разве? И мы ведь раньше души твоей светлой не видели, не пытались даже и разглядеть ее. Тоже за призраками гонялись да искушались на них зазря. Вот и дети наши любовь свою, богом данную, вырождают по капельке, запихивают ее в себя, в самые темные уголки, подальше да поглубже.

– Нет, неправильно это, девочки. Любовь, она по наследству не передается, она на всех одна, только каждый в себе ей жить разрешает, как ему выгодно. Кто глаза ей закрывает, кто уши, а кто вообще с ног на голову ставит, оттого ему все наоборот и видно. Как вот Костик, внучок твой, Наденька.

– Да знаю я все, Машенька. Прости ты ему. Он ведь и сам себе не рад, бедный.

– Так а я разве не прощаю? Всю жизнь прощаю, тем и живу. А только натворят они сейчас делов с искушением, ой натворят. Перессорятся все насквозь! Сколь греха-то на душу возьмут… И как помочь им, не знаю. Надо бы встать да пойти к ним, да и объяснить все, как есть. Я ведь решила с квартирой-то этой Сашеньке помочь.

– Ты правильно все решила, Машенька. Только учти – не услышат они тебя. Глухие, слепые, жадные, как и все вы тут. В гневе они сейчас. Пожалей ты их.

– А как? Посоветуйте!

– Так мы за этим к тебе и пришли, Машенька. Пойдем с нами! Тем и детям нашим поможешь, пока не поздно, и в искушение их не введешь – ссориться-то им не из-за чего будет…

– А разве так можно? Я б ушла, конечно, только можно ли?

– Можно, Машенька, можно.

– А как же Сашенька-то? Мне ж о ней позаботиться надо. Нет, девочки, не могу я ее оставить… Она ж мне ближе всех близких, так уж получилось почему-то. Нет, нет, сестренки дорогие, не пойду я с вами! Нет. Всю жизнь вам отслужила, как могла, а теперь – нет! У меня здесь дела поважнее будут. У меня здесь еще Сашенька.

Она хотела еще что-то сказать им, получше объяснить про маленькую, попавшую в большую беду девочку, да не успела – проснулась вдруг от резкого стука открывшейся в ее комнату двери.

Они вошли гуськом, встали дружненько у ее кровати: вот Славик, вот Настя с Ниночкой, вот Костик – бессовестный такой, и как прийти-то сюда посмел. А вон в дверях остановился и Ниночкин парнишка. Тоже, что ль, прописаться захотел? Смотрит на них так испуганно.

– Тетя Маша, мы все решили! Вы нас слышите, тетя Маша? – громко и торжественно, с неуместным пафосом заговорила Нина.

– Да тихо ты. Не кричи так, я ж не глухая, – сухо и внятно произнесла Мария и осторожно отняла голову от подушки, и замерла, глядя в потолок: – Надо же, не кружится! Отпустило вроде.

Не обращая ни на кого больше внимания, она стала деловито вытаскивать себя из постели, опустила на пол ноги, поднялась и, немного постояв, тихонько поковыляла к двери – надо же было жить, надо же было исполнять задуманное вопреки всему здесь происходящему, вопреки удивленным лицам и возмущенным взглядам, провожающим ее в спину.

– Теть Маш, а вы это куда? – оторопело произнесла Настя. – А мне Костик сказал, что вы тут помирать совсем собрались.

– А вот не дождешься, Настенька, – полуобернулась к ней с улыбкой от дверей Мария. – Я решила, знаешь, еще пожить. Дел у меня много оказалось несделанных.

– Вот это да! Вот это класс, – улыбнулся ей весело от дверей Нинин парнишка. – А они тут так торопились, знаете. Прямо перегрызлись все! Молодец, бабуля! Так их всех, так…

– Да помолчи ты, придурок! – вдруг злобно, на визгливо-истерической нотке огрызнулась на него Настя. – Вы его не слушайте, тетя Маша! Вы лучше послушайте, что мы порешали с квартирой-то вашей!

– А где Саша? – страдальчески сморщившись от ее громкого голоса, снова повернулась к ним Мария. – Костик, это ты ее прогнал, я знаю.

– Да, бабушка, я прогнал. А вы что, меня не поняли тогда? Так я и повторить могу: или Саша – вам, или прописка – мне.

– Ах ты, сволочь, – вдруг тихо проговорил в его сторону Олег. – Только и можешь, что старух пугать да с девчонками воевать. – И, обращаясь уже к Марии, тут же добавил уверенно: – Не беспокойтесь, бабушка! Найду я вам вашу Сашу. Очень даже легко найду.

– Ой, и правда! Найди, милый! Прямо сейчас и найди! – обрадованно потянула к нему руки Мария. – А я уж рассчитаюсь с тобой, ты не сомневайся.

– Да не надо мне ничего, бабушка. Что вы… Лучше вы козла этого из дома гоните быстрее, – мотнул он головой в сторону Костика, – а то он вам тут все обвоняет насквозь.

– Слышь, ты… За козла ответишь, – холодно и злобно сверкнул на него голубым глазом Костик. – А ну пошел отсюда, слышь?

– А ты не распоряжайся тут, Костенька! – сердито и громко вдруг произнесла Мария. – Пока я еще здесь хозяйка! И хозяйкой здесь и останусь! Понятно? Передумала я прописывать вас у себя! Всех передумала! Вот так я решила! А теперь уходите все. Некогда мне тут с вами.

– Тетя Маша, вы что? – совсем тихо и удивленно-обиженно прошептала Нина. – В своем ли вы уме, тетя Маша? Может, вам врача вызвать? Чего вы несете-то?

– Я тебе вызову! – весело обернулся к ней Олег. – Не видишь – совсем выздоровела бабушка? Прямо на глазах просветление произошло! Молодец, бабушка, уважаю…

– Замолчи, Олег! Тебя никто не спрашивает! Ты ведешь себя просто безобразно! Да и вообще – ты забылся, по-моему! – взорвалась вдруг Нина давно уже сдерживаемым раздражением.

Олег медленно повернул к ней красивую голову и снова улыбнулся широко и бесшабашно, как улыбаются свободные, не боящиеся потерять чужое к себе расположение люди.

– Забылся, говоришь? – медленно двинулся он к Нине. – Да, ты, пожалуй, права. Действительно, забылся. Давно забылся. И себя забыл. Спасибо, помогли вспомнить. От вашей крысиной грызни и мертвый себя вспомнит.

Он медленно взял ее за руку, вложил в раскрытую ладонь аккуратную связочку ключей и так же медленно-осторожно накрыл ее маленькими ухоженными Ниниными пальчиками с идеальным маникюром. Нина заморгала жалко и растерянно и, будто опомнившись, вцепилась мертвой хваткой в рукав его дорогого пиджака, заговорила быстро, почти захлебываясь:

– Олежек… Олежек, прости. Ну не надо, прошу тебя. Ну что ты… Да ну ее, эту квартиру! Олежек, милый, я тебе что-нибудь другое придумаю, ну погоди.

– Господи, смотреть тошно, – глядя на нее, покачала головой Мария. – Это ты не в своем уме, Ниночка. Это тебе врача надо… Уводи ее быстрее, Настена! Пусть не позорится. И подите уже все, устала я от вас.

А поздним вечером Мария обнимала в прихожей, прижимала к себе дрожащую и плачущую от счастья Сашу, гладила ее по черным жестким вихоркам, улыбалась, слушая звучащий торопливой звонкой музыкой ее говорок:

– Я так испугалась, теть Маш… Так испугалась… Вам так плохо было… А еще врач со «Скорой» сказал, будто сердце у вас слабое. Я пришла утром, а они меня не пустили! Этот, Славик ваш, от двери меня оттолкнул, а Костик сказал, что вы умерли. Ой, как хорошо, что вы живая, теть Ма-а-аш! – заплакала она вдруг, уткнувшись ей в плечо.

– Да что ты, Сашенька, не плачь… Поживем еще! И некогда нам с тобой плакать-то! Дел у нас с тобой невпроворот. Завтра вот сразу обменом займемся. А ты, паренек, поможешь ли нам с обменом-то? А? Я почему-то тебе верю… И за Сашеньку тебе спасибо.

Олег, стоя в дверях, мотнул утвердительно головой, наблюдая за ними с улыбкой. Потом развернулся и вышел из квартиры, тихонько прикрыв за собой дверь. Как не помочь, конечно, он им поможет. И даже с удовольствием поможет. Какие ж они обе хорошие, сердцем друг друга нашедшие – смешная бабулька да маленькая чернявая девчонка-соплюшка, случайно потерявшаяся в большом городе. Друг другу самые близкие.

Что ж, и ему, стало быть, себя теперь искать надо. То есть начинать учиться жить в простоте да в разумной аскезе, но с головой и сердцем, как живут эти две счастливые женщины – старая да малая. И еще – с любовью.

* * *

Через полгода, сидя за новеньким письменным столом в небольшой уютной квартирке старого дома на зеленой городской окраине, Саша писала матери длинное-длинное письмо. Большие круглые буквы ложились на бумагу торопливо и ровно, словно давно ждали того часа, когда созревшие в Сашиной голове мысли и чувства найдут материальное отражение в этих ровных красивых строчках: «…А вчера я, мамочка, наконец-то и в самом деле поступила на вожделенный филфак, на дневное отделение. Хотела, правда, на вечернее, да тетя Маша не разрешила. Ты прости меня за глупые страхи, мамочка. И за вранье прости, и за гордыню. Только сейчас понимаю, как это здорово – уметь тебя любить, прощать и ничего не бояться. А теперь я расскажу, что случилось со мной за эти ужасные два года».

Саша подняла от письма голову, задумчиво уставилась в сиреневые сумерки за окном. Было слышно, как шумит на ветру плотной листвой тополь, как первые крупные капли дождя упали на жестяной карниз, как на кухне ворчит на Олега тетя Маша, безуспешно уговаривая съесть хотя бы еще одну горячую булочку. Ну что ему, трудно, что ли? Понятно, что с работы пришел уставший, но она же старалась! Тоже, булочки лишней испугался. Зимой ее от Костика с Серегой отбивать, жизнью рискуя, не испугался, а тут булочку лишнюю съесть не может, видите ли. Ну что за характер такой у мужика, а? Вот объясните!

Content

Вера Колочкова
Из жизни Мэри, в девичестве Поппинс (сборник)

Из жизни Мэри, в девичестве Поппинс

Только самые близкие