Порт

ПОСЛЕДНИЙ БИЧ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Кнехт был мокрый и шершавый. Чугунной его основательности больше подходило бы русское слово, а не короткое, как чих, заграничное. Он высовывался из досок причала будто гриб боровичок, хороший, крепкий с толстой ножкой и шляпкой, слегка приплюснутой.

Петли швартовых концов сидели на нем неровно. Нижний, от «Пикши», перехлестнут был концом с «Елабуги». Буксир уже расчистил «Пикше» дорогу, развел по сторонам третий и четвертый корпус, а на «Елабуге» все людей не могли найти, чтобы кончик этот потравить. С «Пикши» «Елабугу» материли. Уже и буксир голос подал. Штурман на «Елабуге» метался по крылу, заглядывая то на нос, то на корму, но внизу на палубе никто не появлялся.

Веня перемахнул с причала через низкий борт и как был без рукавиц, схватил железный швартов, накинул на барабан шпиля пару шлагов и потравил.

Штурман с мостика его признал, крикнул что-то приветливое, но Веня не ответил, только головой кивнул; обратно, на причал, скинул петлю с кнехта, и она поползла, как живая, с причала плюхнулась в воду и оттуда, этакой змейкой, быстро вдоль борта проплыла и — наверх, на палубу «Пикши».

— Все, Веня, порядок! — кричали с борта ребята. — Скоро придем, жди!

— Давай, давай, топайте, — тихо сказал Веня. — Шесть футов вам.

Будто не им сказал — за них просил кого-то, от кого зависят их судьбы, и вылов рыбы, и хорошая погода.

А они шустро на палубе двигались, концы прибирали, крутили шпиль, но все же успевали еще головы повернуть и ручкой Вене сделать и крикнуть те последние слова, которые сами по себе ничего не значат, да и не ему, наверное, предназначены, а тем, кто остался за проходной, но то, что они находили время и потребность эти слова произнести, — было Вене хорошо понятно.

Родная, теплая еще жизнь берега, привычной человеческой сути наполняла все закоулки их души и тела, они еще и энергией-то питались, запасенной дома, но иная сила отрывала их от земной плоти, требовала связать себя с водой и металлом.

«Пикша» стронулась, отошла от стенки, словно пласт земли, отваленный неведомым плугом. Черная вода плавно и мощно потянулась за кормой, казалось, струя повела судно вперед, тихо отдаляя от причала.

И вряд ли кто из тех, кто уходил сейчас, мог вспомнить, понять, зачем уходят они от земного уюта, куда их тянут, почему они должны напрягать свои силы, рвать по живому связи. Беспомощность, невозможность совладать с этим всеобщим — н а д о, превращала их в странных маленьких людей, занятых непонятным делом.

И сами они, по мере того как открывался и рос у них перед глазами огромный город, ощущали эту малость, одинокость и неспособность что-то изменить.

То, что хранили и несли они в себе, невысказанно прорывалось наружу излишней резкостью движений, угрюмой сосредоточенностью лиц да отрывистыми, злыми выкриками с добавлением ненужных слов, которые доносились до причала.

Это верно, люди мы земные, на земле должны жить, — посочувствовал им Веня, выискивая на палубе «крестного»: попрощаться хотелось.

С кормы тральщик гляделся забавно — будто амбар с трубой поехал, как в сказке — по щучьему велению. Из трубы пыхнул черный дым и пошел, слабый, сизоватый, только у самой трубы и видный, а черное облако висело над заливом, уже потеряв с судном связь, и странно было видеть, откуда эта инородная взвесь на ясном утреннем небе.

Прощальные гудки в порту запретили — слишком много пароходов стало. Если каждый гудеть будет да ему отвечать — это ведь не работа получится, а одно сплошное гудение. Ну, а с другой стороны — понять желание можно — попрощаться вот так, на ином уровне: новая живая единица, называемая тральщик, желает проститься с тем целым, от чего отрывается, с портом, с флотом, с городом. Поэтому иногда гудят в нарушение инструкций.

Постоял, послушал… Нет, не станут, далеко отошли. Уже на чистой воде развернулась «Пикша» в сторону моря и буксирчик отцепился. Приземистый, широкий, черный, как таракан, потопал куда-то по своим делам. А они, не останавливаясь, начали свой — длинный ли, короткий? — путь в Норвежское море.

По нынешним временам, когда и в Тихом океане промысел — это вообще не переход, так, прогулочка. Ну, а для Вени иное измерение: сам он из залива не выходил, и только один раз, лет десять назад, добрался с оказией до знаменитой Тюва-губы и увидел оттуда открытое море. И задохнулся, слова сказать не мог — так его поразила беспредельная, неземная синева… Посмотрел, запомнил, запечатлел и так испереживался за дорогу, что дал себе слово больше таких авантюр не совершать.

Его пароходы у стенки стоят. Куда бы они не уходили, к Африке или Антарктиде, его рейсы начинаются здесь, когда завершаются у тех, кто на них плавает. «Работа та же, только вода с одного борта, а не с двух», — утешал себя Веня. Так он их и воспринимает: один борт — слитый с землей, а за другим — даль неохватная.

Из этой вот из земной жизни подошел к нему сзади Ерохин, причальный матрос, осанистый, крепкий мужик лет сорока.

— Отправил уже? Ну и ладушки, — сказал он. — Я тебе малька подхарчиться принес. Сходи, в каптерке. Анна отвалила. Персонально, за мою хорошую работу.

— За твою хорошую работу — мне? — уточнил Веня.

— Ага, — подтвердил Ерохин, дохнув на него пивком и сытной едой. — Утром зашевелилась, придавила меня — не вздохнуть. Я уже тобой стал защищаться, ей как последний довод: мол, неудобно, Веня забесплатно меня подменяет. Так она мне рот закрыла — и в дорогу. А по утрянке-то оно, знаешь, как идет — не остановишься. Вот, значит, а тебе зарплата.

— Ты вроде не за этим подменить просил? — улыбаясь, осведомился Веня. — Как твой-то? Забрали?

— Ни хрена. Опять мордой об лавку, — возмутился Ерохин. — Завтрева пойду к военкому. У меня терпение лопнуло, да и деньги на исходе. Шутишь — третью неделю провожаем! У него уже волосы отросли.

— Ничего, выдюжишь. У тебя холка крепкая, — утешил Веня.

— Да эт ничего, не жалуюсь, — самодовольно усмехнулся Ерохин. — Пивко сосать надо, пивко. Знаешь анекдот?

— Знаю, знаю, — отозвался Веня, соображая, что ему дальше делать.

Хоть он не стеснен был административными нормами, но жизнь свою старался подстроить под общий людской порядок. На «Пикше» он работал две недели без выходных, еда на сегодня есть — по всему выходило, что у него нынче отгул.

— …А баба моя не слышала, — продолжал Ерохин. — Я ей сказал, так она сует мне бидончик — ага, говорит, сбегай, поправиться надо. Никакого чувства юмора. Пришлось бежать.

— Ну и ладно. Не помешало ведь?

— В самый раз. Она отгул на сегодня взяла. Пивка попили и опять в дорогу. Одну ездочку сделали. Она говорит: Вене твоему цены нет. Ему не то что пирогов — ему памятник при жизни поставить надо!

Веня задумался, прикидывая, как ему выходным своим распорядиться.

— Ты как сюда шел? — спросил он.

— Как обычно, молча. Но, веришь, нет, настроение такое — песню петь хотелось.

— Молодец, — похвалил Веня. — А через какую проходную?

— Через восьмую, конечно. Мне ближе всего. А ты что, никак в город собрался?

— Ну и кто там стоит? — не отвечая, поинтересовался Веня.

— А я знаю? Две бабы какие-то и старшина. Тебе зачем?

— Так, для справки, — отмахнулся Веня.

— Ты чего, Вень? Обиделся на меня? Я ведь, как договорились, может, чуток припозднился… — стал оправдываться Ерохин.

— Все нормально, Гена, не бери в голову, — успокоил его Веня. — Дело тут у меня.

— А, ну если дело — оно, конечно… — понимающе произнес Ерохин. — Какой ты странный, однако, человек! Ты ведь знаешь, Веня, ты мне как друг. Я тебя, по-честному, уважаю. Если бы ты нормальный был, я б тебя домой, в гости — эт всегда пожалуйста. Ну а так, ну чего с тобой, по-честному, как люди и не посидеть. А уважать тебя — эт да, все тебя уважают: и Анна, и Мишка мой, призывник, тоже тебя знает. Я б, говорит, с интересом на этого чудака посмотрел. Он у меня смышленый, стервец, любознательный — страсть. Тут весной он малька задурил, по глупости киоск ломанул с пацанами. Дак он и в милиции так сказал: мне, говорит, интересно узнать было, что там на ночь оставляют. Попервости отпустили, на курсы при ДОСААФе устроили. Так что он теперь в армию пойдет не как-нибудь — со специальностью.

— ДОСААФ, армия, — сказал Веня. — Видно, нельзя без этого.

В голосе его не было уверенности.

— Там из него дурь-то быстро вышибут. Вернется шелковый.

— Как же ее вышибут? — без выражения спросил Веня. Он уже знал, кого сегодня навестит. Конечно, давно пора. Полмесяца ее не видел. — Будь здоров, — сказал он Ерохину и пошел.

— Чудак-человек, — удивленно отозвался тот, глядя вслед.

От предчувствия скорой встречи Веня взбодрился, посвежел — бессонной ночи как не бывало. И порт словно помолодел и украсился. Медленно поднималось где-то за городом, за дальними сопками солнце. Осенний кустарник на той стороне залива весь горел от его лучей. Полоса света медленно двигалась по воде, высвечивала на рейде суда. Они становились лучистыми, ясными, в иллюминаторах вспыхивали огни, и шеренги маленьких солнц посылали зайчики в прохладную тень портовых строений.

Осветилась и «Пикша», послала с залива прощальный привет. Совсем маленькой она стала, словно игрушечной, даже непонятно, где там люди размещаются в тесных кубриках. И на палубе никого уже не разглядеть, хотя Веня знал, что моряков там сейчас много — зачехляют механизмы, груз крепят, стрелы торочат по-походному: палубная работа всегда на виду. А то, чего не видно, Веня представить может, словно взгляд его сквозь борт проникает, в самые потаенные недра: и трап последний, черный, что на площадку к дизелю ведет, и машинный телеграф, подсвеченный изнутри, с ручкой, словно маятник часов, и сам дизель — живой, грохочущий, напряженный. Скудный свет впитывают в себя решетчатые пайолы, прокопченные переборки, трубы, насосы, баллоны — всю бесчисленную завязь темного машинного хозяйства. А у телеграфа спокойный дед стоит, «крестный», в свежей робе, голову чуть набок склонил, слушает дизель, на приборы посматривает.

И тут видит Веня продолжение: по трапу спиной вперед спускается фигура. Коленки трясутся, волосы всклокочены. Огляделся — жутко, мрачно, ни на что не похоже. Увидел доску с приборами и в затылке чешет от удивления: «И-ии, сколько у вас часиков-то! И на всех время разное». Это и есть он, Веня. Первый раз в машину заявился. Если бы сказали ему тогда, что все эти темные устройства он узнает до тонкостей и полюбит, как живые, — Веня посмеялся бы неумной шутке. А вот же — правда, времени прошло достаточно — не только с насосами и системами разобрался, а и в самую святая святых проник: чистку главного дизеля дед доверял ему без опаски. А выше этого нет для механика квалификации.

С той поры часто он замечал: красивое и чистое снаружи при другом взгляде может быть грязным и прокопченным. Но это тоже еще не самая правда: под чернотой и копотью у того же дизеля сверкает никель и хром зеркальной пробы, но чтобы до этой чистоты добраться, времени надо много, и труда, и знаний. Так вот переходит одно в другое, обнажая за слоем слой, а самая истина, наверное, в том и состоит, чтобы сквозь слои эти раз за разом все глубже проникать…

Шел Веня по причалам, как по родной знакомой улице, привычно отмечая изменения в сложном портовом хозяйстве, окликал знакомых на палубах, здоровался. Ему приветливо отвечали, зазывали и в гости и на работу — спрос на него большой, но он вежливо отказывался: «сегодня выходной». Иногда замечания кое-какие делал и не стеснялся при случае короткий раздолбон устроить боцману ли, матросу, а то и штурману в рубку прокричать: «Максимыч! Ты что это на причале помойку развел? Погрузил продукты, так прибери за собой. Здесь жены нет, с веником ходить некому».

Народ на тральщиках служил отпетый. Они и штурмана, и капитана при случае могли подальше послать, зная свою силу и безнаказанность: ниже матроса не разжалуют, дальше моря не пошлют, — а вот поди ж ты, никто Вене грубого слова в ответ не бросил, никто не обложил, а только «ладно, Веня, сделаем», «добро, Веня, зайди покурить». А тот, Максимыч, без лишних слов выделил двух матросов для приборки да еще по громкой связи добавил: «По распоряжению капитана порта» — такое у Вени прозвище было.

Веня дождался, когда эти двое на причал поднялись. Один — знакомый, Миша Манила, а другой — новый, приблатненный, с нахальным цыганистым взглядом, видать, тот еще субчик.

— Етот, что ли, капитан? — держась за животик, заржал «цыган». — Эй, капитан, ты с какой параши слез?

Веня ответить не успел, потому как Миша Манила поднял «цыгана» за грудки одной рукой, потряс и на место поставил, пояснив коротко:

— Для шуток Веня — не объект.

В этот утренний час на «Вениной улице» было людно. Суда стояли по три, четыре корпуса — кто бункеровался, кто ремонтировался, кто выгрузки ожидал. Уймы разных грузов заполняли маленькие раздутые животы тральщиков и словно переваривались там, перерабатывались; и вот уже с судов, раскачиваясь на длинных стропах, шли на берег стампы с рыбой, бадьи с граксой, рублеными чистыми кубами плавно опускались ящики. Берег и море взаимодействовали. Шел обмен продуктов, обмен веществ, которым определялась вся жизнь портового организма.

Веня дошел до конца своей улицы, которая ограничивалась двадцатым причалом. Дальше стояли транспорты, базы, суда науки — туда он заходить опасался. Они отличались от тральщиков не только внушительными размерами, но и красотой и порядком. Казалось, они выстроены были для парада. Чистые, белые, с гладкими, стремительными обводами, они радовали взгляд, словно девичья улыбка. Но это были не его суда. Не на все человека хватает. Промысел ведь тоже не его был, как и жизнь за воротами порта. Это совсем не значит, что ему мало досталось.

Помимо «улицы» у него еще лесок свой собственный имелся, туда он намеревался зайти чуть позднее, а пока у Вени дело было личного, так сказать, свойства.

В двенадцать начиналась пересменка у постовых милиционеров, и Веня поспешил к «центру» — так он называл наиболее активную в порту восьмую проходную. Ворота там самые большие, сварные, из железной арматуры, выкрашенные бронзой. Узор на створах изображал солнце с лучами, расходящимися так плотно, что ни один человек сквозь них не пролезет. Красивые ворота, несмотря на свою противоречивую суть.

Днем они всегда распахнуты, но машины, подъезжая к ним и с той и с другой стороны, сами останавливались, а иногда и ждали по нескольку минут, пока из проходной выйдет милиционер, документы проверит и оглядит, что везут. Ворота существовали для того, чтобы порт соединить с городом, и были гостеприимно распахнуты — золотые ворота, проходите, господа. «Господа» проезжали на грузовиках, погрузчиках, автоцистернах, но проезжали-то не беспрепятственно — в этом и была для Вени суть противоречия. К воротам и дверям у него за жизнь в порту выявилось какое-то повышенное внимание, и всегда, когда они попадались ему на пути, он решал вопрос, для себя далеко не праздный: если принять, что предмет имеет назначение, выраженное словом «да», то он не может одновременно нести смысл «нет». Исходя из этого, Веня так и не мог себе ответить, для чего же существуют двери — соединять они должны или разделять? Те же ворота: вроде бы — для связи порта и города. Но ведь останавливаются машины, ждут, знают, что в другое государство въезжают и именно через ворота проходит раздел этих государств. Так для чего же они? Какова их истинная суть?

Одно время он так заболел этим вопросом, что даже у ребят стал выяснять. Миша Манила, мужик тертый, бывалый, сказал ему весомо: «Потому, Веня, тебя такие вопросы занимают, что живешь ты, как в камере. Там, бывает, и чокаются. Вобьют себе в тыкву… и начинают стелиться, пока в карцер не сядут. А там вылечиваются… Вредно это. Забудь свой вопрос. Ты ведь не симулянт?»

«Крестный», однако же, понял его, но честно признался, что вопрос запутанный и ответа он не знает. И тоже добавил: «Меньше о таком думай, а то сдвиг по фазе заработаешь… У тебя как, все нормально?» «Нормально», — ответил Веня. А «крестный» засмеялся: «Ну да, они, известно, про себя никогда не признаются».

…Веня, чтобы особо не светить, выбрал себе место за монтажным вагончиком и стоял, напряженно вглядываясь, наблюдая, как там жизнь идет на границе двух государств, в нейтральной пограничной зоне.

К воротам между тем подъехал «газон» сто первый, побитый, расхлябанный, груженный ржавыми моторами. Из кабины такой же расхлябанный, весь на шарнирах, длинный парень выскочил, открыл капот и замахал мосластой рукой:

— Курносая, скоренько, экстренный груз!

Кабина его остановилась за воротами, и он, должно быть, видел ту, которую звал.

Веня разом свое внимание переключил на этот «газон», к которому «курносая» должна была подойти, но особо-то не торопилась.

А парень вовсю демонстрировал спешку — кому уж так его металлолом необходим! — запрыгнул в кабину, посигналил, на подножку вылез.

Ну, сигналил-то он зря. Молодой еще, не знает, что этого здесь не любят. Здесь, брат, своя власть и свои порядки, а твое дело телячье: подъехал и стой, жди, пока внимание обратят. Это же власть общая, государственная, перед ней и настоящий капитан порта бессилен. И поторапливать ее ни в коем случае нельзя, тем паче, если сам торопишься.

А парень вылез и стал по ведру прицепленному стучать.

И тут Веня понял, что парень сгорел. Милицию-то не просто так ставят, их обучают, и психологии в том числе. А раз до Вени, необученного, дошло, то до них — тем более.

«Курносая» вышла с той стороны ворот, и Веня увидел, что это не она, не та, ради кого он сюда пришел, и сразу солнце словно за тучку зашло.

Шофер протянул «курносой» бумаги и что-то говорить стал в повышенном тоне, а она, обученная, ни кабину, ни мотор смотреть не стала; обошла машину, под задний мост заглянула, и парень сразу сник, смирный стал, руки длинные болтаются, и спина ссутулилась.

Хотя и жулик он, а жалко Вене его стало.

— Отвязывай, — видно, она ему велела, и он, бедолага, даже не подстелив, полез под кузов в хороших брюках.

— Оля, есть один! — крикнула эта «курносая». И Веня от имени вздрогнул и сделал от вагончика несколько шагов ближе.

Проходивший народ то и дело заслонял ему видимость, и он рискнул даже пройти через поток, чтобы машина оказалась на прямой наводке под его прицельным взглядом. Все равно довольно далеко было, но Веня сразу узнал ее.

Сердце у него повернулось так, что ребра стало сдавливать, и застучало сильно, отрывисто. Вот оно, хорошее утро и солнце над заливом, и море, никогда не виденное, и вся большая неделимая жизнь, — словно в точке сфокусировалось в белом личике под пилоткой с прядью пшеничных волос.

А она будто специально остановилась, чтобы он мог на нее насмотреться, обернулась в пол-лица и с кем-то невидимым за будкой продолжала говорить и улыбаться. А улыбка у нее такая — это он знал и помнил всегда — чище самого белого парохода.

На лице Вени появилось блаженное, счастливое выражение. Прохожие на нем взгляд задерживали, пожимали, плечами: стоит мужик бородатый посреди дороги и тихо лыбится. Чокнутый, что ли?

Засигналила сзади машина, прогоняя Веню. Он на прежнее место отошел и уже спокойно досмотрел, как «повязали» того хлопчика, который вылез из-под машины со связкой вяленых окуней, и повели. Оля впереди, а «курносая», разговаривая с парнем, чуть поотстала. И тут — что такое? — у воротного столба остановились, и парень без стеснения в карман кителя «курносой» полез, быстро, словно погладил и руку отдернул. Что случилось-то? Неужели так делается?

«Курносая» с рыбой пошла Ольгу догонять, а парень к машине вернулся, почти подножки не касаясь, лихо впрыгнул, хлопнул дверкой и с места рванул. Только пыль клубами.

— Не, показалось, — успокоил себя Веня. — Не может быть. Ольга бы не позволила.

А машина уже в горку мчалась, громыхая железом, и только пыль над сухим асфальтом медленно оседала.

2

В проходной в это время шла своя жизнь. Старший наряда, старшина Гаврилов, пока девчонки ходили к машине, стоял у дверей дежурки, зацепившись ногой за ногу, и небрежно взглядывал в открываемые перед ним пропуска.

Время было «не товарное». В обед мало несли и в порт и из порта. Он встал на «вход». «Выход» сам шел, быстро исчезая в открытых дверях.

Последние минуты смены тянулись медленно. Пропуска мелькали перед глазами, как карты фокусника. Мелкие фотографии он не успевал рассмотреть, только выхватывал взглядом характерную подпись инспектора Белолобовой. Белолобову он в глаза никогда не видел, хотя тысячи людей, словно пароль, предъявляли ежедневно эту фамилию. Роспись похожа была на дым из трубы в изображении трехлетнего сына. Тот упорно считал, что папка его имеет к пароходам самое прямое отношение. Впрочем, не без основания. Когда-то он собирался в море и подал после армии документы на флот, но капитан Свешников его перехватил и переагитировал…

Можно было расслабиться. Мыслями Гаврилов был далеко отсюда, переживал вчерашнюю ссору с женой, которая ревновала его к Ольге и требовала сменить команду, как будто он футбольный тренер, а не старшина милиции. Он пообещал — лишь бы замолкла, а теперь с напряжением ждал двенадцати, чтобы исчезнуть сразу же, не дожидаясь ее возможного появления. Хотя на территории порта есть столовая, Зинаида, ради проверки, непременно захочет выйти в город через эту проходную. Зная, что они с девчонками из коптильного часто кладут в кармашек по кусочку рыбы на обед, Гаврилов вдруг оживился от интересной мысли: подловить ее и дать делу ход по всем правилам. Он улыбнулся, представив, как будет она голосить, и понял, что силами наряда с нею не совладать.

Далась ей Ольга! Наталья вон по всем статьям ее перешибет — разбитная, фигуристая и холостая, к тому же сама идет в руки. Если уж и ревновать, то к ней. А вот поди ж ты, Ольга ей поперек дороги встала! В цехе подруги были — не разлей водой, а как та сюда перебралась — первый враг. Пойди разбери этих баб. Что-то он слышал такое, была у Ольги в цехе какая-то история, вроде бы с бичом она связалась и стала по судам шастать. Правда это или нет — только здесь про нее никто худого слова не скажет. Да и семья у нее. До того ли ей, чтобы романы крутить.

Ни одна из мыслей не отразилась у Гаврилова на лице. Оно оставалось сосредоточенным.

Вошла Ольга и сменила его. Гаврилов передвинулся на «выход», шагнул к дежурке, не остановив, пропустил два раскрытых портфеля, которые услужливо протягивали владельцы, хотя такой услужливости не любил: надо будет — сам попросит, а если совесть чиста — нечего заискивать. Мимо в дежурку прошествовала Наталья, помахивая связкой окуней, бросила их под стол, к конфискованной водке, небрежно обронив через плечо:

— Отпустила. Знакомый оказался.

— Шибко много у тебя их развелось, — недовольно проговорил Гаврилов.

— Что делать, начальник, все мы люди и у всех у нас есть знакомые, — улыбаясь красивыми губами, отозвалась Наталья.

Гаврилов ничего не ответил, но ее деловитость не понравилась. «Разболталась девушка. Надо ухо востро держать, а то оседлает — не скинешь», — подумал Гаврилов и решил при случае взять ее на крючок, хотя намек понял. Дружок по армии Коля Сизов попросил его прикрыть глаза, когда он будет проносить рокан-буксы. И, как на грех, нарвался на Наталью. Пришлось ей объяснить. Сейчас он подумал, что зря не пошел к машине, наверняка там не все чисто.

Через окно дежурки он наблюдал, как беспрерывно текут два встречных людских потока, чуть замедляясь в проходной, будто уступ преодолевая. Он видел, как к встрече с ним люди готовятся. Одни сбавляли шаг и уверенно тянулись к нагрудным карманам; другие, молодняк в основном, загодя начинали охлопывать себя, будто спички потеряли, и потом, держа пропуск открытым в вытянутой руке, так и входили в проходную; третьи бросали сигареты и застегивались, как перед начальством. Женщины подолгу рылись в сумочках, а если смеялись перед этим, становились серьезными.

Все это было привычно, знакомо и до ломоты в костях скучно. Раньше, чтобы поразвлечься, он любил выбрать дядю посолиднее, с портфелем, и потрясти его как следует. А впрочем, хоть солидные, хоть несолидные, если попадутся, все ведут себя одинаково: вначале права качают, потом унижаются и просят не сообщать; при этом кто откупиться пытается, кто еще чем умаслить. Плавсоставу иногда он прощал. За пять лет работы здесь понял, что безгрешных нет — все несут, но не все попадаются. Хоть батарейку, хоть пакет целлофановый, а когда-нибудь берут. Значит, каждый может быть в его власти.

Так и смотрел он на всех с видом скучающего превосходства, а если ловил на себе строптивый взгляд, говорил вполне корректно: «Пройдите в дежурку».

Ту власть и уважение, которые он получал, облачившись в государственную форму, он относил к своим личным достоинствам, и потому непонятно и унизительно было для него поведение его дражайшей половины. Зинаида в грош его не ставила; вечные подозрения, придирки и какая-то патологическая ревность к Ольге, хотя повода для этого никакого не было. Гаврилов уважал Ольгу как человека: скромная, исполнительная, трудолюбивая — этого ведь не скроешь. Так он и сказал Зинаиде, на что та озлилась и сказала двусмысленно: «Знаю я эту тихоню». Даже то, что у Ольги муж и ребенок — для нее не довод.

«По себе, что ли, судит, стерва?» — вдруг с озлоблением подумал Гаврилов, вспомнив свадебную ночь…

— Отойдите, гражданин, мешаете работать. Я же сказала, что не пущу, — услышал Гаврилов окрепший Ольгин голос и вышел на проход.

Молодой фасонистый парень, весь в джинсе, слегка налитой с утра. В принципе, такого можно и пропустить. Зря Ольга так строжится.

— Девушка, отход сегодня. Ну, забыл я его, че-слово, — напряженно говорил парень, и тянул к Ольге шею, и глаза прищуривал от излишней искренности.

— Пройдите в кадры. Выпишут разовый, — отстраняясь от его нечистого дыхания, ответила Ольга.

«Так он еще и без пропуска! У, нахалюга», — понял Гаврилов.

— Паспорт на судне. Я выскочил всего на час, переодеться. Без паспорта не выпишут, — все тянулся к ней парень.

— Как же так? — искренне удивилась Ольга. — Выскочил с пропуском, а вернулся — без?

— Хорошая, да поверь! Видишь, куртка на мне, а был в плаще. Через тебя же выходил. В плаще оставил, дома.

Парень врал. Гаврилов это видел. А Ольга верила, засомневалась, будто припоминая.

Парня этого звали Федей. Был он матросом с «Елабуги» и спешил не на отход, а на вахту, опоздав с загула к восьми утра.

Гаврилов не терпел вранья.

— И за час так набрался, — сказал он громко через головы проходивших.

Парень обернулся к нему и словно обрадовался:

— Старшина, че-слово, это со вчера. Ведь проводы, сам понимаешь. — И, не выдержав твердого взгляда, добавил: — Ну, чуток поправился… Пропусти, старшина, будь человеком.

Длинные волосы, джинсы, лицо с покрасневшими глазами и это фамильярное «старшина» — все не понравилось Гаврилову.

— Так, — сказал он и выдержал паузу. — Или ты исчезнешь, как дух Гамлета, или сейчас отдохнешь и надолго.

— Как дух отца Гамлета, — поправил его парень.

— Что?! — опешил от наглости Гаврилов.

— У Шекспира — дух отца Гамлета. Я недавно читал, — подтвердил парень.

«Читать, значит, любишь. Хорошо. Умный, значит. Ну, ну, умник, сейчас ты у меня запоешь».

— Гражданин, пройдите в дежурку, — сказал Гаврилов, ставя точку.

Но парень настырный оказался, принялся хорохориться, права качать — поддатые, они не понимают, когда разговор окончен.

Пришлось ему объяснить:

— Бежишь прямой дорожкой в вытрезвитель.

Но парень уже завелся:

— Подумаешь, напугал! Понасажали вас, дармоедов, на наши шеи. «Вытрезвитель!» — передразнил он, кривляясь. — Здесь ты можешь права качать! Ты в море пойди, там покачайся. Посмотрю я, какой ты герой!

И это Гаврилову было хорошо знакомо. Он встал ближе к выходу, чтобы загородить парню возможность отхода. Но тут услышал что-то новенькое:

— Порядок любишь, да? Меня без пропуска не пускаешь, лычку зарабатываешь! А в порту годами бичи жируют — тебе и дела нет. Что ж ты у них-то документа не спросишь?

Вопрос этот Гаврилова заинтересовал. Неделю назад капитан Свешников говорил на разводе, что кто-то в порту хорошо прижился. Просил приглядываться, прислушиваться.

— Кто жирует? — Гаврилов взял парня за руку, но тот вырвался.

— Без рук! Сказал — уйду, нечего меня хватать, я не баба. Своих… хватай.

Народ в проходной оглядывался, усмехался, выражал парию сочувствие.

Старшина держался невозмутимо. Сейчас ему важно было выведать у парня про бича. А поскольку прижать уже было чем, Гаврилов не спешил, чтобы не испортить дела. Надо дать человеку подумать, успокоиться. Если не дурак, сам все поймет. Не настолько ведь он пьян.

— Уйдешь потом, если уйдешь. А пока пройдешь вон туда, на лавочку, — указал Гаврилов. — Проводить или сам?

Пожилой старпом пробовал за него вступиться, но Федя что-то уловил в интонации Гаврилова и без спора прошел в дежурку. Сел и ждал, пока старшина внимательно изучил пропуск сердобольного старпома, похлопал его по карманам, а затем прочитал короткую нотацию.

Федя тем временем понял, что ситуация у него незавидная.

Старшина вошел и сказал:

— Вникай, моряк, повторять не буду: вытрезвитель — раз. Пятнадцать суток за оскорбление — два. Визу закроют — три. Гон с флота — четыре. Доволен? Хочешь этого? Устроим.

Федя — парень смышленый, вник, поэтому молчал и слушал.

— Все, что знаешь о том биче, — и пойдешь на свое судно. Договорились?

— Да он честный бич, работает, — все еще пробовал отвертеться Федя.

— Вот-вот, давай: где работает, как выглядит, куда ходит.

Федя, бедный, ерзал на лавке, понимая, что совершает предательство, но медленно, слово за словом, старшина вытянул из него все, что тот знал. К концу разговора Федя был красный, вспотевший и материл себя на чем свет стоит. А когда старшина отпустил его, сказал себе: «Все, брошу пить. Че-слово, брошу! Все беды от нее, от этой заразы». И морщась, расплевывая по сторонам, пошел на свою вахту.

Невдалеке от проходной промелькнула фигура, со спины напоминавшая Веню.

— Да он скроется, у него полпорта корешей — хрен кто Веню прикнокает! — слабо утешал себя Федя.

3

Чувство времени у Вени было очень развито. Он мог угадывать его с точностью до минуты, причем никакого напряжения для этого не требовалось. Наверное, оттого выработалось это свойство, что часов у него никогда не было. Время присутствовало в его жизни, как физическая величина, которую можно измерить без прибора, такая же, как расстояние, свет, температура. Никто ведь не удивляется, если человек может сказать, сколько градусов на улице. Парни дивились его способности, а Веня пояснял, что они избаловали себя часами — наручными, настенными, сигналами радио и потому не слышат хода времени. Веня был убежден, что от природы в человеке много разных свойств заложено, которые в жизни надлежит выявить и развить. Но люди, вместо того чтобы эти свойства реализовать, придумывают разные усовершенствования, ограждая себя от окружающей среды, и тем самым необратимо портят человеческое естество.

«И все оттого, что вам напрячься лень, — внушал парням Веня. — Руками-то легче работать, чем головой, вот вы и мастерите разные вещи. Вы уже инвалиды, — смеясь говорил Веня. — Зубы у вас повыпадали, скоро вместо шуб в термоса залезете, вместо речи магнитофонами будете пользоваться, а деревья и реки — смотреть по телевизору и в кино. Вы отгораживаетесь от неудобств с помощью разных приспособлений, а нужно себя приспосабливать под природу — вот где ваша ошибка».

«Как же под нее приспосабливаться, под природу-то? — со смешком спрашивали ребята. — Мы же не звери, чтоб голыми ходить».

«Само собой, — отвечал Веня. — Мы выше зверей и рыб, потому как и мысли свои можем передавать и чувства».

…Время сгустилось и на миг застыло, словно альпинист, переваливающий через горный пик. Веня почувствовал, что наступил полдень. Смена кончилась, и дальше ждать, что она появится, не было никакого смысла. Да и хватит. Он, словно аккумулятор, получил уже необходимую подзарядку и теперь может полноценно существовать, расходуя запасенную энергию.

Когда-то давным-давно, когда еще механизация была слабо развита, а рыбы ловилось много, таким же теплым и ласковым сентябрьским днем шел он по причалам порта, осваивая свои будущие владения. Суда он уже знал и смотрел на них спокойно, но вот высокие деревянные постройки без окон, с редкими дверями, что тянулись вдоль пирса без перерыва, словно пограничная стена, были для него непонятны, таинственны и заманчиво привлекательны. Сам бы он не решился открыть дверь (двери-то, они для чего?), но раз уж она открыта и оттуда слышна песня — отчего ж и не полюбопытствовать?

Свету внутри было меньше, чем снаружи, и когда глаза привыкли, он увидел на возвышении конвейер и женщин, которые стояли по его сторонам и пели. Руки их что-то делали, а из желобов вниз, в большие корыта падали рыбины: у кого — треска, у кого — окунь или зубатка, палтус. Другие женщины к корытам подкатывали железные тачки, такие, как в кино у строителей Беломорканала, грузили на них рыбу и по дорожке из металлических листов куда-то увозили. Тогда он еще не воспринимал порт как целостный организм, где все друг с другом связано. Он видел только то, что перед ним: рыбу сортировали, грузили и везли — и этим был удовлетворен.

В цехе он оказался единственным мужиком и его появление не осталось незамеченным. Не прерывая общей песни, женщины кричали ему разные слова и просьбы, от них он краснел до пота и немел. Когда женщины все вместе на одного — чувство стыда у них пропадает. Тут на глаза ему попалась пустая тачка, лежащая на боку, он быстро схватил ее, все так же молча подкатил к палтусам и стал остервенело закидывать в нее скользкие-жирные туши.

Малая механизация с умом делалась: груженая тачка шла под уклон, только на колесе ее держать требовалось усилие немалое и на поворотах тормозить.

На Веню столько глаз смотрело, он постарался. Дорожка привела его к огромной палтусовой куче, тускло-фиолетовой; рядом, словно заря поднималась, краснело окуневое угодье; по другую сторону, как шкура громадного леопарда, лежали пятнистые зубатки.

Наваленные в таких количествах рыбы уже не имели ни хвостов, ни голов, а только общий какой-то признак своего рода.

Вене хорошо работалось под песни, и шуток уже не было, с ним вместе работали другие женщины, и он их лица теперь узнавал.

Веня сделал восьмую ездку и возвращался с пустой тачкой, катя ее по выщербленному цементному полу, чтобы не мешать встречным. И тут девчушка, самая молоденькая из всех, с видной из-под платка пшеничной челкой, быстро разогнавшись под уклон, не смогла осилить небольшой поворот и, съехав с железа, пошла ему наперерез. Веня тачку свою откатнул от себя, беспокоясь о сохранности имущества, а сам отпрыгнуть не сумел, и все сто килограммов, или больше, прямо с ним встретились. Веню сшибло с ног, он ударился головой о пол и потерял сознание, а когда пришел в чувство, увидел прямо перед собой большие, серые, полные слез глаза.

— Ой, мамоньки, очнулся! — вскрикнула девчушка.

Он улыбнулся, приподнялся, чтобы жирные палтусы сползли с него, и встал, стараясь не морщиться. А из цеха женщины уже спешили с носилками, с белой докторшей впереди.

— Не, не, — сказал Веня, пугаясь, — ничего со мной нет. — И, напрягшись, поковылял из цеха, а тетки с докторшей — за ним. Тогда он подождал их и сказал: — Мой трудодень отдайте глазастенькой.

Они поняли, что он здоров, и не приставали больше. А он, липкий, грязный и болящий, побрел к себе домой.

«Дом» его — резервное жилье — находился на портовой свалке вдали от работы и людей. Свалка была чистая, техническая, на ней много ценных вещей хранилось. Среди прочего — и шлюпка, перевернутая вверх килем. Под этой шлюпкой в земле отрыто было помещение, почти в полный рост, — вполне уютное жилье. Лаз в него загораживала хорошая дверка от рундука и брезент.

Дошел он с трудом, и как стал себя в порядок приводить, скинул все свое, от палтуса и от крови мокрое, — тут-то она и появилась с бинтом и йодом — та, глазастая. Оля это и была.

Не поверила она Вене и осторожно, чтобы не спугнуть, за ним следила.

Ходить он не мог четыре дня. Запаса еды на такой срок у него не было. Ольга каждый день его навещала, тайком носила из столовки харчи, привела раз фельдшерицу с санитарной сумкой. Перелома у него не оказалось, и как только сапоги стали влезать на распухшие ноги, он снова стал ходить и работать на судах.

А с Ольгой они продолжали встречаться. Только «крестный» про них знал. Иногда он пускал их в свою каюту.

4

Судьба Ольги в чем-то походила на его собственную. До поры до времени жила она в маленьком поселке Глинск под Воронежем вдвоем с бабкой. Жилось трудно, едва концы с концами сводили: бывало, и на одной картошке зиму дотягивали.

Ей тем летом только шестнадцать исполнилось, когда семья инженеров с двумя детьми сняла у них на лето комнату. Подружились они и с бабкой и с самой Ольгой, а перед отъездом предложили Ольгу с собой взять. Ну, не просто так, естественно. Взять Ольгу в семью, чтобы она за детьми присматривала, обед варила, квартиру прибирала. И условия положили хорошие: еда бесплатная да сверх того еще двести рублей. Деньги по тем временам немалые, она столько, почитай, за год в колхозе зарабатывала. Ольга с радостью согласилась — очень ее город привлекал, а бабка плакала, причитала, никак решиться не могла. Но все же убедили ее добрые люди, пообещали Ольге образование дать, устроить в вечернюю школу. Бабка собрала узелок, перекрестила ее на дорогу, и уехала Оля в город.

Первое время грустила очень, плакала ночами, деревню свою вспоминала. А потом ничего, попривыкла, освоилась с хозяйством, и не обманули ее — учиться стала. Мальчишки не обижали, хозяева — тоже. Кормили хорошо, что сами, то и ей. Работа не тяжелая. Одно только постоянно угнетало — должность ее. Как скажут соседи: «Домработница», — у нее глаза на мокром месте, а то и прислугой называли или горничной. Тогда уж она в слезы, не сдерживаясь.

Хозяева понимали это, прописали ее как племянницу, и в школе она так и значилась, а вот во дворе — хоть и не деревня, а правды тоже не скроешь — постоянно себя вторым сортом ощущала.

Полдня она одна находилась: мальчишки в школе, взрослые на работе. Ей за это время в комнатах прибраться да обед сготовить — и сиди, уроки делай. Потом мальчишки из школы придут, друзья их, кутерьма в доме, шум, гам. Порядок, что она навела, только в памяти и оставался. Но хозяйка понимала и не ругалась. Разница между ребятами — четыре года. Младший красивый был, кучерявый второклашка, но вредничать любил и иногда обижал ее. Зато старший — умный мальчик, справедливый, душевный. Помогал ей задачки решать, веселил, когда грустно становилось, все равно что брат родной. Да и младший тоже. Любил с ней по магазинам ходить и всегда сетку нес, нагруженную продуктами.

Кухонька была в ее полном распоряжении. Она и спала там на раскладушке, и ела, и уроки учила. Хозяева, добрые люди, справедливые, куском не попрекали, подарки дарили и даже в школу ходили на родительские собрания.

Со временем пообвыкла она и в городе, и в семье освоилась, но хоть и привыкла, а все же чужая семья — не своя. Все спрашивать надо: и книгу взять, и хозяйкин маникюр, и патефон покрутить. Когда звали ее по праздникам за общий стол — стеснялась, кусок в горло не лез, лучше бы не звали. Чувствовала она как-то свою ущербность, глядя на нарядную хозяйку и хрусталь на столе.

Сто рублей в месяц она отсылала бабке, а оставшиеся сто, по городскому счету, — вовсе не деньги. В городе не одевались так, как она: в полуботинки мальчиковые, в платьице единственное да в старое пальто с вытертым кошачьим воротником.

Казалось, вся неловкость оттого и происходит, что одета она хуже других. Копила она свои сотни, собирала одну к одной, ни на что не тратила, но за год так и не смогла одеться.

А кругом женщины нарядные ходят: в румынках, в чернобурках — о таком, конечно, только мечтать можно. Нормальное-то простое пальто весь годичный капитал стоило.

Так и страдала Оля молча, пока не познакомилась с практичной девушкой Зиной Неверовой.

Муку тогда в городе только по праздникам давали, и дежурили в очереди семьями с вечера всю ночь до утра. Но другие-то продукты были, поэтому очереди эти не страшными казались, хоть и ночью, а какими-то светлыми, дружескими и веселыми. То ли от праздника предстоящего, то ли от хорошего порядка в них. В деревне до этого не додумались, а здесь на руку каждому номерок надписывали химическим карандашом, и бояться за свое место не приходилось. Мальчики стояли до вечера, а ночью — она с хозяевами, подменяясь, чтобы получить на семью свои килограммы — как раз до следующих праздников хватало.

Костры жгли, едой делились, знакомились.

В такой очереди и познакомилась она с Зиной Неверовой. Стали девушки потом встречаться, друг к дружке в гости ходить. Зина в общежитии жила, работала на рыбокомбинате. А когда Оля ее к себе пригласила и угощала на кухне чайком, Зина поняла, что та здесь не у родных живет, сказала, что она тоже так начинала в городе, и поделилась с Олей прежним опытом.

И правда: пятьдесят копеек, рубль в день — незаметно. В начале Оля только из сэкономленных откладывала: простоит в большой очереди за чем-нибудь дешевым — рубль, два отложит, себе в награду. А потом и просто так пошло — два, три рубля незаметно. Хозяйка что-то почуяла и по вечерам отчет стала спрашивать, на бумажке считать, сколько что стоит. Но три-то рубля всегда можно выгадать. Подружка еще подсказала ей: главное, говорит, на мясе я выручку имела. Цену, что на бумаге карандашом пишут, можно резинкой стереть и свою написать, а то и вовсе бумагу подменить — ни одна хозяйка не догадается. И правда, вечером все сходится, а доход уже и до десяти рублей в день вырос. Понесло ее, как лыжника с горы, — страшно, опасно, дух захватывает, а остановиться уже не можешь. Быстро она себе туфли новые купила, косынку, кофточку. Хозяйка спрашивает: «Откуда?», а она врет: «Бабка прислала». По счету все сходится — хозяйка молчит. Безнаказанность-то, она ох как помогает нечистые дела творить! Совсем Ольга осмелела. Уж лень ей было новую бумагу подложить, на старой цену стерла, небрежно написала на десять рублей больше. Хозяйка заметила. Дождалась, когда детей в доме не было, пришла к ней в кухню и говорит:

— Я знаю все. Рассказывай.

Ольга тошноту почувствовала, сушь в горле — поняла, что пришла расплата.

— Я ничего не знаю.

— Хорошо, — сказала хозяйка. — Тогда я расскажу мальчикам, что ты воруешь.

— Как? Как? Разве это так называется? — пролепетала она.

— Именно так. А как же еще? — подтвердила хозяйка. — Если все расскажешь и дашь слово, я тебя прощу.

Ольга заплакала навзрыд, давясь слезами, рассказала и все умоляла:

— Только мальчикам не говорите! Только мальчикам не говорите!

Хозяйка ее простила, вещи все оставила, но Ольга сама себе простить не могла. Ни на хозяйку, ни на мальчиков глаза не поднимались.

Зинке во всем призналась, а той — как с гуся вода.

— С кем не бывает! — И посоветовала: — Иди к нам на комбинат. Больше тысячи получать станешь. Хватит по чужим людям мыкаться да чужие денежки считать.

— Какие же они мне чужие? — сказала Оля, заплакав.

С хозяевами рассталась по-доброму. Они не сердились, звали заходить, но она больше у них не бывала, хоть и собиралась много раз, даже подарки мальчикам купила, — не могла себя преодолеть.

На рыбокомбинате ей нравилось. Физическая работа не пугала — не успела еще отвыкнуть на хозяйских харчах. А вот новое свое независимое положение она воспринимала так, будто крылья у нее за спиной выросли: ничьих взглядов уже не боялась, никакой ущербности в себе не чувствовала. Она и сама по себе распрямилась, посветлела: взгляд стал чистый и ясный; угловатая прежде фигура округлилась, и грудь расти стала так, что даже девчонки в общежитии удивлялись и завидовали. А единственный мужик в цехе — поммастера Карпов — стал оказывать ей знаки внимания.

Карпов был мужчина холостой, собой видный, неполных тридцати лет. Ходил он в кожаной куртке, надетой прямо на тельник, что по тем временам считалось немалым шиком. И работал и жил он как бы играючи. Девчонки от него без ума были и не отвергали его временных притязаний, хотя каждая за счастье бы почла закрепить свой успех всерьез и надолго. Но Карпов не спешил терять свободу, ходил легкий, довольный собой и радовался жизни.

Зина Неверова давно добивалась его внимания, а когда оно пришло, самоуверенно заявила:

— Все, девоньки, отсохните. По осени сыграем свадьбу.

Девоньки не шибко обрадовались, скорее удивились.

Карпова Зина крепко зацепила: их и в городе стали видеть вместе, и с работы он позволял себя провожать, что прежде не разрешалось никому. Зина постепенно и вещички из общежития начала переносить к нему в комнату, сама там проживала по нескольку дней. Она вела осаду, как опытный завоеватель, и казалось, песенка Паши Карпова спета, однако он не торопился сложить оружие.

Когда наступила обещанная осень, а предложения руки и сердца не последовало, Зина двинула «тяжелую артиллерию», Ольге по секрету она сообщила, в каком интересном положении находится. Перед таким свидетельством, по ее мнению, Карпов не устоит.

Но Паша, при всей его видимой легкости, был мужик самостоятельный. Он не терпел насилия над своей личностью, и известие это произвело противоположный эффект: Карпов бросил Зину.

Не помогли ни сцены со слезами, ни профком, ни партком, куда бегала энергичная Зина. Карпову устроили головомойку, перевели в бригадиры, но в своем решении он остался тверд. И Зина вынуждена была на несколько дней удалиться в «ростинский пансионат», хорошо известный многим девчонкам.

С Карповым произошел крутой перелом. После этой шумной истории на девчонок в цехе он смотреть не мог, посерьезнел, посуровел, даже привычную одежду сменил.

Девчонки Зину не очень жалели, а вот Паше сочувствовали, считая пострадавшим от бабьей хитрости, жалели его, да и себя тоже: жизнь в цехе стала скучной и бесперспективной.

Когда Паша обратил внимание на расцветшую новенькую, они восприняли это как возвращение к прежним временам и всячески поощряли новое увлечение. Но Ольга ухаживания его не принимала всерьез, чем несказанно удивила балованного Карпова. Он ей казался старым, легкомысленным, потасканным, и хотя вроде бы посерьезнел в последнее время, не испытывала к нему ни интереса, ни симпатии, отчего, сама того не ведая, возбуждала и усиливала его чувства.

В это время, потворствуя своему любопытству, и заглянул в цех Веня Егоров. Заглянул, покатал рыбу, посмотрел в ясные глаза и оставил в них свое сердце.

А Зина, не долго горюя, нашла себе видного парня — появившегося в проходной нового милиционера Гаврилова и скоро вышла за него замуж.

5

Самого города из порта не было видно, только склон террасы, на котором он располагался. По самому краю склона почти вдоль всего порта шла улица Шмидта — это Веня знал, видел ее когда-то. Говорят, она почти не изменилась, только расширилась, на склон насыпали земли и убрали Комсомольский садик с березками. Других садиков Веня в городе не видел. Был один, и того не стало. «Откуда же кислороду браться? Не мой же маленький лесок всех их обеспечивает, — думал он. — Может, из Карелии его приносит? А если с моря ветер — тогда, значит, оттуда, там есть, ребята не жаловались. Наоборот, говорят, морской воздух полезен. Если так, почему же его в городе не хватает?»

По улице Шмидта шли автобусы. Они виднелись только на половину окна, верхняя часть дверей и крыша, будто кузова сами двигались, без колес. Двери открывались, люди выдавливались из них, как паста из тюбика, и впадали в общий поток, который нес их по виадуку к порту, постепенно приближая, расцвечивая в плащи, куртки, косынки, и когда они появлялись из проходной, это уже отдельные люди были, разные, видимые в деталях — до выражения лиц и цвета губной помады. Но общее что-то в них оставалось. Город еще присутствовал в них. Черта, которую они пересекли, еще не стерла с их лиц прежних забот, тревог и радостей. Эти новые лица из-за границы порта особенно Веню интересовали и привлекали, потому что потом, когда он встретится с ними уже как с работниками порта, они будут погружены в дела и обязанности своей второй, иной половины жизни, станут людьми, занимающими свои должности, чьи поступки и мысли будут определены интересами пользы и преуспевания их здешнего существования.

Приток людей через проходную уменьшился. Порт словно глубокий вдох сделал, втянув в себя свежую смену, и теперь задержал на минуту дыхание, ожидая, пока все они дойдут до своих мест непрерывного производства, чтобы потом резко выдохнуть отработавших, усталых и послать их набираться свежих сил.

Погода менялась, ветер стал задувать с моря. Северный ветер не сулил в эту пору хорошей погоды. Где-то там, за Тюва-губой, невидимый циклон уже готовил похолодание, сбивал вместе снежные тучи, раскручивал ветра, а здесь еще было тепло, солнышко светило над заливом. В устойчивый запах рыбы вмешивался чистый древесный воздух бондарного хозяйства, лесопилки; тонкая свежая струя его шла от близкого лесочка.

Веня развернулся и не спеша пошел по этой струйке. А те, кто отработал, быстро пройдя по гулким коридорам, отбивали дробь на ступеньках лестниц, растягивали дверные пружины, и двери уже не успевали закрываться, только мелко ходили в петлях, словно веером обмахивая спины спешащих людей.

Порт живет. Люди питают его своей энергией, и он богатеет, насыщается, строит новые причалы, покупает новые краны и супертраулеры. И такой он уже сложный, большой, многопричальный, что для жизни ему нужны собственные законы, которым должны подчиняться все, кого он кормит. Да и люди уже не способны жить без него, и даже получив временно вольную и вырвавшись на свободу, они не могут избежать его влияния. Дела семейные, отпуска, жилье, бюджет, отдых — во всем он главный участник и советчик. Наверное, только в любовь он еще не проник.

Эти мысли не впервой приходили Вене на ум, пока он шел к своему лесочку, двигаясь против людского потока.

За то время, что Веня провел в порту, много у него знакомых появилось. Чтобы мореходку закончить — надо пять лет. А Веня на флоте — в три раза дольше. Немудрено, что его ровесники и капитанами стали, и механиками, и в разных береговых службах осели.

С ним часто здоровались. Одни безучастно, в ответ на его приветствие, — уже забыть успели, другие приветливо, с каким-то радостным удивлением на лице, словно довольны были, что он все еще в порту и вышел, как бывало, их проведать.

У служивых людей память короткая. Она для них — обуза, мешающая подниматься по этажам. Он и сам иной раз не очень старался попадаться на глаза, сходил с дороги, когда навстречу ему двигался какой-нибудь давний его знакомый в фуражке с золотым околышем и с четырьмя лычками на форменной тужурке. Другие они стали люди, ответственностью облечены, положением и властью, осуществляющей порядок в порту, тот порядок, в который он не вписывался. И потому Веня не винил их шибко, просто остерегался, да и совесть их оберегал, потому что при общении с ним она должна работать «на раздрай».

Таких людей он еще издали узнавать научился. Еще он заметил, что как только поднялся человек вверх на несколько ступенек, сразу начинает у него походка меняться. Даже если ростом не выдался и собой щуплый, все равно шаг у него делается большой, носок наружу развернут и корпус двигается как в строю: правая рука, левая нога.

Как раз и шел сейчас навстречу такой походкой Лешка Крант. Папка под мышкой, фуражка с высокой тульей, туфли на высоком каблуке, и сам он — весь вверх устремленный. Но устремление его было напрасным, папка тут ничего не доказывала.

Веня перешел через пути, под навес к пилораме подался и в тень встал, чтобы не очень светиться. Кранта он давно знал. Тот, как и Веня, пришел на флот из деревни. Но и тогда уже, будучи человеком дальновидным, поступил вначале в школу, которая готовила матросов и мотористов. Находилась она в самом большом и красивом здании города, в том доме с башенкой, который из порта виден, — в Междурейсовом доме рыбака.

Прямо оттуда шагнул Леша Крант, молодым и зеленым, на старый паровичок «Мезень», где Веня прочно обосновался кочегаром на весь срок стоянки. Шустрый был парнишка, настырный; любознательность свою, как хобот, во все дырки просовывал. Веня опекал его, отвечал на многие вопросы — то, что от Леши требовали, он тогда уже знал убедительно. А тот все спрашивал. Для простоты он любую железку называл поначалу «крантом». Бывало, стоит с чем-то в руках, дождется, пока Веня уголек подломает, и сует ему под нос: «А эти вот кранты — куды?» За то его «крантом» и прозвали. Веня объяснял ему — «куды», показывал, и тот уже вроде бы осваиваться начал и со временем неплохим специалистом обещал стать, и стал бы, наверное, да Веню с парохода выгнали. Как-то дал механик Леше задание — насос перебрать. Тот пыхтел целый день, ни к кому не обращался, навыки свои демонстрировал. Собрал. Да, видно, шпонку на место не посадил. Стали насос опробовать — загрохотал он, затрясся, шпонка под крылатку влетела, и лопасти на ней — как корова языком слизнула. Механик Лешу кроет на чем свет стоит, шпонку с лопастями ему под нос сует. А тот не будь дураком и скажи: «Энту вот хреновину Венька-капитан ставил».

Сам же Крант над ним потом и смеялся; встретил и спрашивает: «Что, знаешь теперь, куда шпонку ставят? Ничо, тебе один хрен, где в дерме ковыряться, а у меня дорога другая… На вот!» — и протянул Вене пятьдесят рублей старыми — для возмещения морального ущерба.

Веня кепку ему надвинул на нос, дал сзади пенделя и посмотрел, как Леша «слепого изображает»… Не упал…

Леша Крант вышел к Вене на траверс, но к проходной не пошел, решительно свернул к причалам больших судов.

Веня не торопился. Он любил древесную пыльцу. Она покрывала здесь почву легкой изморозью, серебрила следы и придавала земле девственный нетронутый вид. Дальше под навесом, в большой правильной пирамиде, опилки были крупнее, и ветер, задувая туда, шевелил их — словно близкая поземка уже посылала о себе напоминание. Вдыхая терпкий запах древесины, Веня слушал, как поет пила, вгрызаясь в привозное дерево, и старался угадать, откуда оно прибыло. Знал: если из его родных мест — он это почувствует. Так уже бывало раньше.

Но что-то мешало ему настроиться. Оглядев иссякающий людской поток, он различил, как от проходной слаженно, скорым шагом шли двое в стального цвета шинелях.

На Вене был ватник, довольно чистый, хотя и не новый; черные брюки от робы аккуратно заправлены в хорошо промазанные кирзовые сапоги; ворот грубого свитера подпирал рыжеватую бородку — от нормального при деле моряка он ничем не отличался. Но что-то его беспокоило, а он привык своим чувствам доверять. Застоялся он здесь, очевидно, пора к родным причалам подаваться, лесочек подождет.

Лесок этот Вене Космонавт подарил. Густой, настоящий, без тропинок и скамеек: шесть соток, не более. Находился он за хорошим проволочным заборчиком и для прогулок не был предусмотрен. Да и кому в порту прогуливаться? Работать надо, делом заниматься. Появился лесок неожиданно, словно в сказке по щучьему велению.

Веня порт тогда еще неважно знал. Не территорию, нет — законы и повеления, по которым порт жил. Но смысл того, что происходило в порту, интересовал его очень, и он пытался доискиваться до причин, которыми определялись те или иные распоряжения сверху. И некоторые непонятные — на первый взгляд — вещи для него уже были ясны. Если видел он, что зашустрили к свалке грузовики и стали краешек ее подкапывать, увозя железо и разный металлический хлам. — значит, какой-то из флотов в этом квартале не выполнил план по металлолому; готовят на причале площадку, мостики укладывают, навалили кучу брезента — опять подвела железная дорога, нет вагонов для разгрузки, и начальство решило устроить здесь перевалочную базу. Или вдруг тральщики, ломая график, в суете и бестолочи, недостояв положенных дней, уходят на промысел, наспех затоварившись, — значит, близко заловилась рыба и надо хватать ее, пока не поздно, а то уплывет. «Кампании» разные он тоже научился угадывать: по сбору макулатуры, экономии горючего, благоустройству порта и самую для него близкую, родную, которую он назвал «Выведем бичей на флоте!»

Как-то обходил Веня свои владения и видит: наметилось в порту непонятное оживление. Мужиков понагнали тучу — территорию очищают, канавы ровняют, сараюхи, склады зеленой краской замазывают. А где вообще мусора невпроворот — быстро возводят деревянные глухие заборы и тоже зеленью покрывают. Зеленый цвет — Веня давно это приметил — он самый немаркий, свежий и в глаза не бросается. В сутки порт помолодел. «Не иначе как кампания за озеленение началась», — подумал Веня.

А тут еще на горушку между тарным комбинатом и центральной проходной самосвалами землю стали возить. Засыпали горку — черным-черно, спешно из леса рябинки, березки подвезли и дерн вместе с кустиками ягод, мхом, цветочками — естественная лесная почва. Глядя, как эту горку заботливо преображают, Веня усомнился в своем предположении: настоящие кампании так добротно не делаются.

Стал Веня выяснять, что же происходит в его королевстве. И узнал: Космонавт приезжает!

Да, это событие!

Веня подключился к бригаде и сутки без роздыху трудился во славу космической науки. Лесочек получился хоть куда! Высокий, видный, зеленый. Аккуратными столбиками его обнесли и плотно проволоку натянули, чтобы неповадно было шастать кому не лень. Но Веня на своем столбике у рябинки проволоку так хитро закрутил, что получилось вроде калитки, через которую он мог беспрепятственно проникнуть внутрь.

Несколько дней после этого Веня дежурил у лесочка, зная, что от главного въезда к судам иного пути нет. Но Космонавт что-то не торопился.

Порт между тем продолжал облагораживаться. Вышло оперативное распоряжение: командам судов, стоящих у стенки, срочно покрасить свои пароходы — тот борт, который виден с причала. Веня уяснил рациональную мысль: время у моряков не казенное, зачем же его тратить на ту сторону, которая видна только чайкам? Для Космонавта работаем. И понял, что час приезда близок.

Космонавта он дождался. Наверное, Веня был первым и единственным встречающим в порту. Потому что народной аллеи, как по дороге из аэропорта, не было предусмотрено, специально никого не оповещали. У въезда, у центральных ворот, стояло оцепление, а Веня еще с утра сидел в лесочке, надежно скрывшись за кустами, и напряженно выжидал.

И вот ворота открылись, и, ослепляя никелем и лаком, черные приземистые машины мягко вошли в порт. Космонавт находился в первой, просторной и открытой. На лице его не было известной всему миру улыбки. Он сидел ссутулившись, опустив плечи, будто непомерный груз придавливал его к земле. Отрешенное, горько-оцепенелое лицо было неподвижно. Он не слышал, что говорил ему сидящий рядом генерал. Веню поразила землистая бледность его кожи и мутный, невидящий взгляд, которым он скользнул по лесочку, взгляд смертельно уставшего человека. Его повезли к дальним причалам, на которых стояли белые пароходы, тоже выкрашенные с одной стороны.

Вене вдруг стало очень тоскливо.

В порту нет секретов. Было известно, что прием Космонавту устроили на транспорте-рефрижераторе его имени, потом — дегустацию на рыбокомбинате. За столом, который ломился от деликатесов и заморских вин, он почти не улыбался, поначалу не ел, не пил и на уговоры капитана отвечал, прижав к груди руки «Братцы, помилосердствуйте! Мне еще к своим авиаторам ехать и к военным морякам. А вы у меня сегодня уже третьи!»

Потом Веня видел фотографию: Космонавт снят с командой, улыбается.

Так у Вени появился вот этот лесок. Часто он туда не ходил, чтобы не натоптать, раз в две недели, не чаще.

Он вернулся, вышел на дорогу и пошел по ней до сворота на причалы, чувствуя, что спина стала огромной, как кузов открытого самосвала.

Асфальт сухой был, но по обочине скопилась едкая застарелая грязь, которая и в морозы не замерзает. Не жалея сапог, он шагнул в густое месиво и, срезая угол, пошел наискосок к видному уже впереди заливу.

Он уже к чистому грунту выбирался, когда услышал сзади шаги. Кто-то догонял его, чавкая по доскам, проложенным через большую лужу.

— Стой, ешь твою в клеш! Устроил, понимаешь, бег с препятствиями.

Веня остановился, признав старпома с «Пирятина» Сашу Трофимова.

— Иди потиху, не оглядывайся, поговорить надо.

Веня послушный был, как ребенок на празднике.

— Ты, Веня, сегодня много не гуляй. Обстановка для тебя хреновая. Слушай, что скажу: ищут тебя.

— Что, опять кампания? — усмехнулся Веня. — «Выведем бичей на флоте»?

— Не, на этот раз за тебя взялись, персонально. Заложил какой-то малец: и приметы твои выдал, и имя с фамилией, — поведал старпом, идя на полшага сзади.

— А какая моя фамилия? Я фамилию свою уже сам забыл. А ты знаешь?

— Кто ж ее не знает? Капитан порта.

— Не, Захарыч, я крещеный. Это только у турков бывает в два слова — Аббас Оглы.

— Ладно, в два, в три, не в этом дело, а ты знай, они всерьез взялись Старшина при мне звонил, всю их службу поднял на ноги. Мой тебе совет: обрей бороду и заляг. Есть у тебя где переждать? Или ко мне приходи, мы еще простоим пару дней.

— Спасибо, Саша, не впервой. Я люблю в прятки играть. Это у меня с детства — никогда не водил.

— Это точно, опыт у тебя большой, А все же не забывай, что я тогда тебя нашел.

— Про это не забудешь, Саша. Помню. Только тогда я сам сдался на милость победителя.

— Победителем-то я не был. Просто вижу, сидит парень ночью на причале, загорает…

— И сказал: брось, земеля, ночью солнце неактивное.

— Да, так и было. Только ты без бороды тогда, молодой, испуганный и дрожал сильно.

— Замерз, думал — жизнь кончается, а она только начиналась.

— Ты держись, — сказал старпом, протягивая Вене руку. — Держись, брат. Без тебя и порт — не порт.

— Поживем еще, пошвартуемся, — улыбнулся в ответ Веня, сжимая в руке крепкую теплую ладонь и чувствуя, что отпускать ее не хочется. — Ну, бывай.

— На полгода рейс. Встретимся. — Старпом, резко повернувшись, зашагал по доскам.

«А мы ведь не увидимся больше», — почему-то подумал Веня, поглядел, как Захарыч вышел на широкую дорогу, потом свернул к своему «Пирятину». А перед ним туда же свернули двое в стального цвета шинелях.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Портовая жизнь Вени началась давно, когда он семнадцатилетним парнем вошел на территорию порта, имея в кармане аттестат-направление на один из старых лихтеров. Пятнадцать лет назад это было. А до того жил он в послевоенной псковской деревне, работал в колхозе и со своим закадычным дружком Сережкой Гавриковым мечтал о будущем, о дальних странах и всеобщей справедливости на земле.

Страна медленно и трудно восстанавливала разрушенное хозяйство, но жизнь постепенно налаживалась; и в городах, видимо, уже появились свободные деньги, потому что в деревню, привлеченные рыночной дешевизной, стали приезжать дачники. Были они шумливые, восторженные, словно телята, выпущенные на весенний луг.

В их праздной широкой жизни чудились Вене отзвуки больших городов, мир добрых, честных людей, помыслы которых чисты, дела благородны и горизонты — необъятны…

Штурман Карпунин снял комнату у Сережкиной бабки, прожил всего месяц, но остался в памяти Вени на всю последующую жизнь. Не столько шрамы на теле моряка — отметины прошедшей войны, сколько его рассказы о жизни морской, настоящей не давали Вене уснуть долгими зимними ночами.

А весной он собрался уезжать. Может, потому с такой легкостью покидал родную деревню, что близкой родни у него здесь не осталось. Отец после войны вернулся немощным, разбитым. Не сразу вернулся. Долго мыкался по властям и военкоматам, добиваясь своих прав. Прошло немногим больше года, и на деревенском кладбище вырос рыхлый холмик с деревянной табличкой: «Егоров Иван Петрович. 1912—1947 гг.»

Мать всего на год его пережила. Застудилась зимой на лесозаготовках, стала кашлять кровью. Тихим весенним днем положили ее в землю рядом с отцом. «Евдокия Федоровна Егорова, мир праху твоему», — написали сердобольные соседи. И крестик поставили, как она просила. Так и стоят в оградке ее крестик и отцова пирамидка со звездой. И когда Веня пришел на кладбище проститься перед дальней дорогой, задумался, отчего так: семья одна и дом один, а вот знаки, которые всю жизнь их отметили, — разные.

Хотели его в детский дом отправить, да сестра не дала. Ей к тому времени уже шестнадцать исполнилось. Тянула его, пока он с опозданием в два года из-за войны, семилетку окончил, а потом быстро — в месяц — разгорелась у нее любовь с соседским Мишкой Вагановым, который приехал в отпуск после погранучилища, и с ним, уже лейтенантской женой, уехала она за тридевять земель на самую южную границу.

Сборы Вени были недолгими. Сережке Гаврикову подарил он стопку книг, перетянутых армейским ремнем, продал трофейный велосипед «Диамант», чтобы на билет хватило, отписал сестре свой новый адрес «главпочтамт, до востребования» и собрался уже было ехать на попутке в райцентр, но вдруг возникло осложнение; председатель колхоза наотрез отказался выдавать ему справку, заменявшую колхозникам паспорт.

Неделю ходил Веня за председателем, даже заявление написал, скрепленное комсомольским ходатайством, но председатель заявление порвал у него на глазах, а комсомольскому секретарю, все тому же Сережке Гаврикову, обещал выхлопотать строгий выговор за непонимание больших государственных задач.

Но Вене назад уже хода не было, и потому решились они с Сережкой на преступление. Ночью через окно проникли в правление, сбили железной свайкой навесной замок со шкафа и оттиснули колхозную печать на поддельной справке.

А рано утром, петляя по проселку, мчался к райцентру грузовик, в кузове которого стоял крепкий русоголовый парень. Грохот и пыль тревожили сонные деревни; подхваченные ветром, уносились назад знакомые поля, перелески, рощицы, открывая новые просторы, расширяя пространство.

Необъятен был этот простор, наполненный воздухом весны, земли, свободы.

И все это существовало только потому, что был он, была эта его земля, с которой он — одно целое. То, что видел, то, что знает, что чувствует, — его собственное, а там за горизонтом — дальше, больше — и город его будет, и море, и вся океанская круглая планета, которая сейчас медленно поворачивалась, вынося ему в лицо ясное солнце.

Потом, когда пересел из грузовика в поезд и мчался по бескрайней стране, распластывая надвое пространство, Веня, глядя в окно, впитывал в себя новые богатства своих владений, нетерпеливо ожидая, когда дорога упрется в океан и северный город на время остановит его движение.

Из разговоров с попутчиками Веня выяснил, что флотов в городе несколько. Оказывается, флот, который рыбу ловит, — это совсем не тот, который ходит за границу и перевозит разные грузы. Да и самих рыбных флотов несколько. Одни селедку ловят, другие — разную донную рыбу, и селедка к ним не попадает, потому, что ловят ее иным способом. Это можно было понять: карася тоже мережей берут, а плотву — на хлеб, но вот что суда для каждого лова строят разные и хорошие капитаны берут по полста тонн за замет — это уже было близко к сказке.

Здесь же, в вагоне Веня и флот для себя определил. В его представлении о насущном земном продукте селедка рядом с хлебом стояла; хлеб, картошка, селедка — исконная русская еда. Поэтому и флот он себе сельдяной определил — большой и знаменитый, и как представил, что выловленная им рыба по всей стране разойдется, а может быть, и в его село попадет, — у него сразу на сердце полегчало и вина перед председателем колхоза вроде бы меньше стала.

Когда поезд прибыл наконец в город, Веня прямо с вокзала, подхватив свой увесистый сундучок, отправился в отдел кадров. Благо отдел этот, как выяснил он еще в вагоне, находился недалеко.

Город ничем поначалу его не удивил: ни асфальта, ни красивых домов по дороге ему не попадалось, и вообще — ничего такого, что бы в корне отличало город от райцентра. Но Веня не унывал, предположив, что это и не город еще, а так, не поймешь что, какая-то зона между портом и городом. Темные двухэтажные бревенчатые домишки сопровождали его до самого отдела, да и сам отдел в таком же находился.

Оказалось, что не он один хотел попасть в море. Человек тридцать до отказа заполнили маленькую душную комнатку. Впереди, за головами и спинами, иногда обнажался прилавок, за которым сидели две пожилые резкие тетки и быстро выхватывали бумаги из протянутых через барьер рук.

Веня встал за хмурым парнем в приметной двухцветной куртке и приготовился ждать. Сундучок оттягивал ему руку, но расставаться с ним было боязно.

Очередь была беспорядочная и плотная, как в раймаге за хлебом. Запах пота, табака, винного перегара густым облаком висел над толпой. Задние, напрягшись, медленно сдавливали передних, словно масло из них выжимали. В очереди не роптали, каждый терпеливо ожидал своей участи, и было в этом ожидании некое единство. Только парень в двухцветной куртке вел себя как-то странно: шумно вздыхал, переваливался с ноги на ногу, сдвигался вправо, влево, и каждый раз от таких движений сундучок норовил расцепить онемевшие пальцы, а углы его больно врезались в ноги. Напрягшись изо всех сил, Веня пробовал отдалиться от двухцветной спины, упирался свободной рукой в разогретые парные тела и, чувствуя бугристые мышцы под одеждой, с уважением думал о своих новых товарищах: «Здоровые какие!»

Пару раз Веня ощутил увесистые тычки в бок. Ближайшие соседи оборачивались к нему и говорили что-то крепкое, но Веня терпел, думая, что попадает ему по ошибке: те, что отвалили от прилавка, сразу становились веселыми, наглыми, они лезли напролом, отдавливая ноги, распахивая толпу костистыми локтями, и внимания не обращали на тумаки, которыми сопровождали их выход на свободу.

Веня в свои годы настоялся в очередях и не удивлялся тому, что видел. Так и в райцентре было: те, что с хлебом, иными становились, сразу сытыми, довольными, наглыми, будто не они только что томились и ждали.

Веня уже полпути до прилавка миновал, когда в очереди наметилось общее оживление, центр которого переместился ближе к нему. Брань и матерщина сгустились. Даже те, кто впереди стоял, поворачивали к Вене свои лица, в которых он не видел особой симпатии, но стоять стало свободней. Веня благодарно улыбнулся невесть кому. Парень в куртке снова к нему придвинулся, улыбаясь в ответ, и Веня почувствовал, как сундучок стал выворачивать ему руку.

— Ах, мать твою! — взвизгнул кто-то рядом.

Сильный удар по скуле сбил с его головы кепку.

— Чегой-то? Чего? — удивился Веня.

Кто-то железной хваткой сжал сзади у ворота ватник, прихватив кожу, и поволок его из очереди.

— Не надо! Зачем? — пробовал протестовать Веня, но какая-то неодолимая сила тянула его назад, отдаляя от двухцветной куртки, от сундучка. Не хватало сил кричать, дышать, сопротивляться.

— Ша-а, не трожь земелю! — словно в тумане услышал он хриплый голос.

В себя Веня пришел уже в коридоре. Лампочка тускло освещала грязные стены. Чужие люди сновали мимо — деловые, хмурые. Глаза их равнодушно пробегали по его лицу. Сундучка рядом не было.

Обида, злость беспомощность душили Веню, будто прочная петля ватника все еще перехлестывала горло. Защипало в глазах, коридор стал расплываться, смазываться, желтые лучи разбежались от лампочки, и люди, как дрожащие, бесформенные тени, поплыли перед глазами.

— Э-э-э, земеля, ты что же раскис? — услышал он хриплый голос.

Веня вытер глаза и увидел перед собой парня, за которым давеча занял очередь. У парня сально блестело лицо, глаза были быстрые, нахальные.

Вене хотелось бежать куда-нибудь на свежий воздух, упасть лицом в высокую траву, никого не видеть, не слышать.

— Чо надо, иди себе. Тя не замают, — сказал Веня, шмыгая носом.

— Меня — нет, — усмехнулся парень, — да тебя-то, вишь, тронули малость. Аж морду перекосило. Скула-то болит?

— Не твоя забота.

Весь белый свет казался сейчас Вене враждебным, чужим, и в парне этом Веня склонен был предположить нечистые помыслы.

— Ты чего хотел-то? Чего со своим скарбом в толпу полез?

— Чо хотел — то мое дело. Стоял тихо, их не трогал. Налетели все на одного, по сопатке бьют, — бормотал Веня.

— Правильно сделали. Еще долго терпели. Давно тебя надо было выставить. На вот, держи.

Веня увидел в руках у парня свой сундучок и кепку.

— Пойми ты, чупра, — сказал парень, нахлобучивая ему на голову кепку, — ты всей очереди ноги покалечил своим контейнером. Смотри, еще больничный платить заставят.

Веня понял, что парень шутит, и ему полегчало.

— Кто такой? Откуда будешь? Какой волости, губернии? На работу, что ли? — теребил его парень.

— Веня я, с-подо Пскова, в море хочу.

— Ну ведь и точно — земляк! — воскликнул парень. — А я — Виктор. Пошли быстро, сейчас я тебя оформлю в лучшем виде.

— Чего, куда? — насторожился Веня, но парень уже тянул его за руку.

Веня опомниться не успел, как сидел в каком-то закутке и писал под диктовку заявление, заполнял какие-то бумаги, автобиографию вымучивал. Виктор торопил его, подгонял, будто они на поезд опаздывали. Перо скрипело по серой бумаге, цепляясь за неровности. Веня пыхтел, краснел, аж взмок от усердия, укладывая свою жизнь в предложения. Короткая получилась жизнь, в полстраницы, и, наверное, нескладно написанная, но Виктор перечитать ее не дал, из-под руки выдернул еще не высохшие листы, за руку поволок Веню к каким-то дверям.

— Так это… прописка у меня, — пробовал объяснить ему Веня, но Виктор подтолкнул сзади и сказал, сияя:

— Шагай, земеля, не боись. Скажешь там, в жилье не нуждаешься. У меня пока поживешь.

Веня вошел, несколько оглушенный напором парня, и на вопрос представительного лысого дядечки: «Что у вас?», так и ответил:

— Жилья не надо. У земляка поживу.

Дядечка веселый был, не строгий, засмеялся, документы его взял, стал выспрашивать. Быстро самую суть Вениной тревоги определил:

— Значит, сбежал из колхоза!

— Дак это… председатель у нас… несознательный.

— Вот-вот, — согласно закивал дядечка. — Все они, председатели, такие. Думают, только они страну кормят. А ведь еще в древности сказано: «Не хлебом единым…» Да… Не хлебом, а и рыбой. — Дядечка опять засмеялся и черкнул на заявлении, по-свойски подмигнул: — Ничего, это мы уладим. Иди оформляйся.

2

А Виктор был стопроцентный бич. Но бич тихий. Он и пить старался по возможности тихо, без скандалов и драк. Он не потерял еще способности смотреть на себя несколько со стороны, и хоть часто приходилось ему иметь дело с такими же пропойцами, как сам, он все же серьезно себя от них отличал, считая свое положение временным, надеясь, что однажды поутру удача улыбнется ему в распахнутое окно и каким-то — ох, если бы знать каким! — способом вычеркнет два последних бичевских года и вернет к той жизни, от которой у него еще осталась сшитая в ателье двухцветная курточка «москвичка».

Эта ни на чем не основанная надежда жила в нем как серьезная жизненная установка, последняя зацепка. Она отличала его от прочих бичей. Вернее, он думал, что у других, совсем погрязших, такой зацепки нет, хотя на самом-то деле у них, у каждого его собутыльника своя была мечта и своя мысль, за которую они цеплялись, надеясь, что она выведет их на свет божий. Но у Виктора, из-за его учености, что ли, двух лет мореходки, эта мысль проявлялась в поведении как-то заносчиво, высокомерно, отчего другие бичи втихаря его презирали и ничего, кроме корысти, при общении с ним не искали.

Утро этого дня не предвещало ему каких-то изменений в судьбе. Из вчерашних бутылок, выжимая из каждой заветные капли, он навел «утренний коктейль». Как ни мала была доза, ее хватило на то, чтобы он смог прийти в чувство, ополоснуться под рукомойником и, натянув фасонистую куртку, поглядеть в осколок мутного зеркала. То, что он там увидел, заставило его сморщиться и закрыть глаза.

Предстоял новый день, который надо было чем-то заполнить и как-то насытить себя. Поскольку он нигде не работал, вопрос о пропитании был не праздный, но главным все же оставалось желание поправиться, снять головную боль и немощное дрожание рук.

Слабо и безнадежно шевельнулась мысль о новой жизни, но он тут же отодвинул ее подальше, чтобы не мешала, решив испробовать вначале привычный и несложный путь: добраться до флотского отдела кадров и там, потолкавшись, чего-нибудь поискать.

Нерешительного новичка Виктор приметил сразу, но, зная по опыту, как пуглива «деревня», он собрал всю свою выдержку и ждал удобного случая, чтобы к нему подступиться. Увидев у него в руках сундучок, он пристроился перед парнем и исподволь, не спеша, стал пихать его ногой, будоража общественное мнение. А когда мужики вокруг дозрели и стали силой выпихивать парня из очереди, Виктор очень естественно взял его под свою защиту.

Минимум два дня устойчивого благополучия были ему обеспечены.

— Ну что? Как дела? — кинулся Виктор к вышедшему из кабинета Вене.

Но у того в уме все еще звучало название той мудреной должности, на которую его приняли, и он спросил:

— Слышь, паря, а ктой-то будет — камбузный рабочий?

— Первый человек на судне. Самый первый, — не очень ясно ответил тот, увлекая Веню на свежий воздух.

Приобщение Вени к морской жизни произошло так быстро, что он с трудом в это верил, и пока шли от порта в горушку, вверх по булыжной мостовой, все допытывался у своего нового друга:

— На корабль-то когда?

Виктор посмеивался над ним, разъяснил про медкомиссию, прочие формальности, а сам все прибавлял шаг, устремляясь к сараюхам, которые виднелись на горке.

— Остынь, еропа. Ты еще не моряк. Первым делом надо вон в тех домиках побывать, тогда уж и говорить можно.

— А что там?

— Там-то? — посмеивался Виктор. — Там отметку надо сделать о прибытии. Иначе — хана.

— Смеесси? — проникаясь интересом к невзрачным домикам, спрашивал Веня. — Погодь, увихался я, дай постоим.

— Некогда, давай свой баул. — Дойдем — там и постоим. Оттуда и лихтер свой увидишь. Стоял недавно у второго причала.

— Лихтер — это как? Все одно что лайнер? — интересовался Веня.

— Одно, одно, — подталкивал его Виктор. — Давай… шевелись. Помочь?

Веня не отдал сундук, переложил его в другую руку и сошел с мостовой в придорожную жижу, освобождая дорогу раздолбанному гремящему грузовику.

— Такое я и дома видел, — жалея свои сапоги, сказал Веня. — Здесь-то почему?

— Почему, почему! Приехал, видишь ли, на готовое, дома ему каменные подавай, улицы асфальтовые, лимузины, — разозлился Виктор, потому что на куртку его села увесистая жирная клякса.

Вслед за первым еще катил грузовик, а Веня стоял, не зная, куда ступить.

— Завяз я в этих тонках[1]. Это что, город уже? — удивлялся Веня.

— Иди смелей, не бойся. Машина — не корова, не забодает, там шофер за рулем.

Виктор протянул ему руку, помог выбраться на булыжную мостовую.

— Изгваздался весь. Как по городу-то идти? Несподручно. Нате вам, приехал — и весь в грязи, — сокрушался Веня.

— Ага, город весь так и замер, тебя встречает. Смирно! Псковский скобарь идет. — Виктору уже осточертела эта возня. Самочувствие его требовало немедленной поправки, а до желанных заведений осталось рукой подать.

— Чего лаисси? — обиделся Веня. — Я к тебе не лез, сам позвал. Могу и не ходить. Начальник сказывал — дом у них есть для отдыха моряков.

Виктор скрипнул зубами. Не объяснять же этому лопуху, что у него сейчас расколется голова и весь он без остатка вытечет на раскисшую дорогу.

— Брось, земеля, не серчай, — сказал он миролюбиво. — Приболел я, понимаешь. Припух. Температура — сорок.

— Эка штука! — разлился сочувствием Веня. — Так ты того, лечь бы тебе, паря. А у меня мед есть Липовый. Не надо больше никуда. Давай прямо до дому.

— Никак нельзя, — горестно вздохнул Виктор. — Это традиция, понимаешь. Традиция такая, отмечаться, кто первый раз в море идет.

— Леший с ней, с традицией, не убежит. Здоровье, паря, важнее. У меня друг, Сережка Гавриков, тоже торкался так вот с температурой, а потом у него воспаление легких признали. Чуть не помер. Идем домой, дело говорю.

Виктор застонал, сдерживая ярость, и как бегун перед финишем рванулся к дверям голубого строения под вывеской с гроздью винограда и скромной надписью «Пиво-воды».

— Эй, стой! — крикнул Веня в убегающую спину. — Где лихтер-то мой? Покажь!

Внизу, под сопкой, могучей излучиной распластался залив. Он был шире самой широкой реки, которую ему приходилось видеть, а река Великая тоже была судоходной. Пароходов стояло — не сосчитать, и все они на месте застыли. И вода была неподвижной, никуда не текла, даже на середине.

Веня присел на сундучок и, подперевшись ладошкой, тихо смотрел на свою новую жизнь. В кармане отцовского пиджака лежали его документы и та маленькая тонкая бумажка, что открывала ему доступ в эту голубую страну.

Веня уже не помнил давешней обиды. Хорошо, справедливо устроена жизнь, если в ней можно осуществить свои мечты.

Города он пока не видел. Город где-то впереди откроется, за цветными фанерными «пиво-водами», за черными бревенчатыми домами, проглядывающими дальше, — где-то он должен быть, многоэтажный, асфальтовый, красивый. Эта встреча еще ожидала его, готовила новые счастливые минуты…

Вдруг бабий голос, напористый и сильный, ворвался в тишину его грез. Дверь пивной хлестко распахнулась, и молодая мордастая тетка выволокла на порог упирающегося Виктора.

— Бичевское отродье! — кричала она. — Скидывай свою мозаику, не то в милицию сдам!

Виктор крепко-накрепко сжимал у ворота куртку, на которую покушалась баба, а та, выхватив из кармана свисток, надула толстые щеки.

— Фаина, вот же он, друг, не вру, слово даю, заплатим! — Виктор, изловчившись, вырвал свисток из ее рук и, тыча им в ошарашенного Веню, крикнул: — Какого рожна застрял? Деньги ей покажи!

Баба, хлопая круглыми глазами, уставилась на растерявшегося Веню.

— Разом будете? Деньги есть? — требовательно спросила она.

Веня понял, что новый друг попал в беду, из которой его надо выручать.

— Есть деньги, есть. Сейчас достану, погоди, — быстро залопотал он, пытаясь расстегнуть булавку на внутреннем кармане. — Тетя, не души его, он больной, — попросил Веня. — Сколько надо-то?

Тетка отпустила Виктора и, уперев руки в мясистые бока, захохотала:

— Это надо — больной! Да таких больных под любым забором! Где ж ты такого шаняву подцепил?

— Земляк он, поняла? — Одернув куртку и пригладив рукой сальные волосы, Виктор осмелел. — Ко мне приехал. А ты чего себе позволяешь? Позоришь меня перед человеком, свистком своим грозишься.

— Все поняла, — сказала тетка, переступая на толстых ногах. — Не первый день. Деньги есть — неча тута сидеть. Для того и стены поставлены, чтоб культурно выпить… Темнота деревенская, — презрительно обронила она и, увидев деньги в руке у Вени, удалилась в свои владения.

— Наглая — до предела. Давно ли лаптем щи хлебала! Говорить толком не научилась, а туда же — культура! — хорохорился Виктор. — Пиявка! Мародерка! Насосалась нашей кровушки, отъелась на моряцком горбу — морда грушей, — оправдываясь за недавнее унижение, распалял себя Виктор.

Видя, что гроза миновала, Веня успокоился и, хоть не очень еще уразумел, что произошло, понял, что вина Виктора тоже есть.

Море и корабли далеко были, а тут, где он находился, между городом и портом стояло четыре крашеных сараюхи, через которые надо пройти, чтобы город и море объединялись в одно целое.

К пивнушкам народ шел не густо, еще время, видно, не настало. Из соседней пивной вывалились два мужика в обнимку. Раскачиваясь и горланя песню, они еле удерживались на мостках, которые соединяли пивнухи между собой. Рядом с мостками, прямо в грязи, как-то странно сидел человек, словно ноги его по бедра вросли в землю.

— Гляди-кось, — указал на него Веня, — помочь бы надо!

— Ладно, помощничек. Тебя кто на работу устроил? Ну, то-то. Ты мне помогать должен, а не бросать в ответственный момент.

— А я чего? — удивился Веня.

— Чего-чего! Сидишь тут, губищу раскатал, нет чтобы за мной шагать.

— Так я того… — стал оправдываться Веня.

— Кончай, идем. Файку-то видел? Она шутить не будет, враз рога обломает, если что.

— Если что? — поинтересовался Веня, но не получил ответа.

Виктор, подхватив для верности сундучок, пошагал в пивную.

Вене очень не хотелось за ним идти, но слово «традиция», крепкое и непонятное, словно привязало его к этим сараюхам. Он окинул взглядом порт, чтобы вернуть себе давешнее светлое настроение; две качающиеся фигуры выросли перед глазами. Они подошли к странному существу, сидящему в грязи, и подняли его на мостки. Веня не поверил тому, что увидел: ног у мужика не было, вместо них — маленькая тележка на подшипниках.

Веня опрометью бросился за Виктором. Вошел, и захлопнулись за ним двери, сжимаемые стальной пружиной…

Сколько раз потом он вспоминал этот шаг, так во многом определивший последующее течение жизни…

Он сидел в центре стола, независимый, взрослый, равный среди равных, быстро обсевших столик новых знакомых, поднимал граненый стакан и, стараясь не морщиться, выливал в себя холодную, чистую водку, которая имела запретный, обжигающий вкус новой взрослой жизни.

Два дня Витя заботливо его пас, не отпуская от себя, а после, купив на последние деньги бутылку, отправился провожать Веню в порт. В порту у него тоже было много друзей, и когда ночью Веня очнулся, был он гол и свободен, как только что родившийся человек: ни денег, ни документов, ни одежды.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Очнулся Веня на свалке. Голому холодно под открытым небом даже в своей деревне. А здесь ведь — ни деревца, ни травки, никакой природной живности, если не считать огромных крыс, которые нахально шныряли обок.

Ночь ли, вечер ли, утро — он не знал. Солнце круглые сутки гуляло по небу в этом городе, в новом его обиталище, обнесенном забором. Солнце на небе — и он на земле среди искореженного железного хлама.

Он пошел на солнце, пробираясь через завалы металлолома, картонной тары, обглоданных шлюпок. Невдалеке блеснул залив, закричали чайки. Перед скоплением труб, мачт, рубок чернел причал, тот самый, на котором через пятнадцать лет он будет отшвартовывать «Пикшу», и кнехт был так же перехлестнут двумя концами.

Веня оседлал эту холодную шершавую тумбу и сидел бездумно, опустошенный, отчаявшийся, иззябший, и сознавал, что жизнь его кончилась, так толком и не успев начаться.

Стояла белая полярная ночь, белесое солнце слепило глаза, и так же бело отсвечивала вода, колыхаясь, словно расплавленное олово, и чайки летали белые и роняли на воду белые круги, но такая густая, беспросветная чернота была у Вени в душе, что он не знал, сидеть ли здесь, ожидая, пока все тепло его по каплям просочится в океан, или сделать два шага вперед и разом оборвать беспросветную темноту.

Может быть, и шагнул бы он, да вахтенный матрос с «Пикши», уютно кемаривший под кормовым трапом, вдруг очнулся, сладко выгнулся затекшим телом и, увидев на причале странную фигуру в трусах, удивился:

— Брось, браток, днем позагораешь. Ночью солнце неактивное! — И пригласил: — Заруливай!

Матроса звали Саша Трофимов.

Перебрался Веня на «Пикшу», пожал теплую Сашину руку и все рассказал о себе.

Обул, одел его Саша, дал хлеба пожевать и показал в кубрике свою койку.

Веня никогда на холяву не жил и принять милостыню не мог. Дары Сашины отработал сполна: всю ночь мыл коридоры и гальюны, а под утро уже и до наружной палубы добрался; и когда на чай Саша его позвал, вошел в салон с достоинством и без стеснения поглощал белый хлеб, тонко намазывая его сливочным маслом, редко виденным дома, и снова излагал свою историю.

Парни ему сочувствовали, посмеивались незлобиво и придвигали масло, которое на флоте можно есть без ограничений.

Когда человек в беде, а перед ним безбедные, но ничем помочь не могут, они чувствуют, будто сами виноваты, и стараются вину свою загладить добротой.

Веня на «Пикше» стал заметным человеком, и сам стармех Василь Палыч Дугин подарил ему новый ватник и устроил экскурсию по машинному отделению, которая не прошла бесследно по двум причинам: перво-наперво проникся Веня живым интересом к работе сложных механизмов, а потом, когда уже вылезать собрались, окропило Веню котельным мазутом. Веня было расстроился — весь костюм его новый в грязи, а «дед» засмеялся, выдал свежую робу и поощрил: «Теперь ты у нас крещеный. Считай, что приписан к машине, наш будешь человек». Стал с тех пор ему Дугин «крестным» на всю последующую жизнь.

Чтобы в долгу не остаться, Веня сам себе искал дело: простоял две вахты у трапа, грузил с командой продукты, мыл бачки на камбузе, а в последнюю перед отходом ночь, увидев на корме позеленевшую рынду, оттер ее кирпичом до золотого блеска.

Новая жизнь была обильна всем — друзьями, едой, впечатлениями. Веня воспринимал ее как неожиданный подарок судьбы и все ждал, что она вот-вот кончится. Уйдет от причала «Пикша» — и он тоже пойдет. Куда конкретно пойдет, он представлял неясно. Впереди было, конечно, море, но между морем и теперешней жизнью зиял темный провал, который неизвестно как нужно преодолеть. Он понимал, что преодоление это не сулит ему легкого пути, и та перспектива, которую раскрыл перед ним Дугин, не разуверила его в этом.

«Крестный» не считал его безвинно пострадавшим, хотя и сочувствовал от души.

— Любишь кататься — люби и саночки возить, — сказал он на прощание. — И готовься, холку нагни ниже, груз в них будет не слабый, сам нагрузил. Коли выйдешь отсюда — о море забудь. Никто тебе беспаспортному визу не откроет. А станешь его получать — выяснится, что ты дезертир с трудового колхозного фронта, к тому же подлог совершил. Скорее всего, вернут в колхоз, а может быть, и дальше пошлют. Время сейчас такое, всякое случается.

— Так я ведь для моря взял-то. Мой он, документ этот, — пробовал возражать Веня.

— Твой-то твой, но еще и государственный. Ты этим пренебрег. Жил в колхозе, а рассудил, как единоличник.

Веня не понял, почему ему нельзя в море, но больше возражать «крестному» не стал, спросил только, подавив вздох:

— Что же мне делать?

И не услышал ясного ответа.

— Не знаю, Веня. Не берусь советовать. Может, и подождать стоит. Но ожиданием ты вину свою усугубишь. Решай, дорогой, сам.

Что такое «дальше», куда могли его послать, Веня тогда не очень понимал. Возвращение в деревню представлялось ему позорным отступлением. Большой вины за собой не чувствовал, а коли так, то и усугублять особо нечего. За время, проведенное на «Пикше», Веня так полюбил судовую жизнь, так усвоил ее и принял, что никакого другого существования представить себе не мог. И он решил подождать. В глубине души надеялся, что есть еще один вариант, не предусмотренный «крестным»: может быть, о нем вспомнят, найдут его, и когда он все расскажет — выправят новые документы и пошлют в море, догонять лихтер «Медвежий». Тогда все само утрясется и не надо будет рисковать, подвергая себя опасности лишиться моря вовсе. Пока-то оно все-таки рядом.

Молва о работящем Вене перекинулась на соседние тральщики, и когда ушла «Пикша», погудев на прощание, Веня перебрался на соседнюю «Гижигу» и исправно трудился на ней всю стоянку.

Так и потекли они, денечки, неделя за неделей, месяц за месяцем. Грели, кормили, работку подкидывали, не обижали. На той же свалке, где очнулся, под перевернутой шлюпкой вырыл он себе землянку в рост человека, утеплил полы и стены картонной тарой, топчан приволок, рундук вместо шкафа поставил — живи да радуйся. Спички, свечка под рукой и фонарик аккумуляторный — свое электричество, при желании и почитать можно. В теплых вещах тоже недостатка не было. На той же свалке такие богатства отыскать можно, что — будь Венина воля — спокойно бы новый пароход себе построил и пошел бы путешествовать по морям и океанам, как бывало в мечтах…

Богато моряки живут. А чего? Казенное, не жалко. Барахла на свалке столько скопилось, что на всю деревню хватит. Коровник новый построить, свою электростанцию, завести машинное доение, свет в каждой избе, на улицах фонари, в домах радиоточки, — не остыв еще от родной темной деревеньки, фантазировал Веня.

Природная любознательность предоставляла Вене необозримое поле деятельности. Жизнь порта по своим возможностям могла соперничать с размерами океана и мало-помалу захватывала Веню в плен. Мечта о море жила в нем, но постепенно отдаляясь, а рядом обступала жизнь, полная неизведанного, увлекательного, нового, и, погружаясь в нее, он все больше увеличивал зияющий провал, который разделял далекое море и близкую реальность.

Первое время Веня ощущал свою деревенскую сущность как ущербность. Хотя в школе у него были почти одни пятерки и учитель советовал ему продолжать образование, речь его и выговор часто служили поводом для насмешек, и он, себя воспитывая, исключал из употребления непонятные для окружающих, но такие родные для него слова, как пекалица, тонки, ужедь… Но вообще-то шибко грамотных вокруг не было. Сами морячки, может, чуть раньше приехали из деревень, и хотя старались выглядеть под городских, Веня, сойдясь ближе, так настоящих-то городских и не встретил, кроме разной приблатненной шпаны, которая «мазу держала», хуже других была — и ругалась злее, и пила больше, и в драках без удержу. От нее-то, от приблатненной, все обиды и шли. Иной раз, не снеся пьяных издевок, он сам бросался головой вперед и пару раз был жестоко бит. Учили его жизни, и он совсем-то шанявой не был, привыкал, свою тактику поведения вырабатывал, понимал, что плетью обуха не перешибешь…

«Где же город-то настоящий?» — часто вопрошал Веня и не мог дать ответа на этот не праздный для себя вопрос.

Изначально жизнь для него была миром добра, справедливости и порядка. И если он видел в деревне несоответствие такому представлению, то ведь это легко объяснить: председатель — прижимистый, уполномоченный — хапуга, завмагша — воровка. В малом деревенском пространстве все их личные пороки превращались в общественное зло. В деревне очень многое зависело от них, от отдельных людей, которые, не думая о справедливости, преследовали свои цели. Эти люди — «ошибки человеческие», так Веня определил их сущность. И чем меньше людей вокруг, тем активней они проявляются.

Город же — дело другое. Людей в нем много, а если встречаются отдельные «ошибки», они растворяются в общей нормальной жизни и вреда существенного принести не могут. Кроме того, в городе настоящая власть существует, а власть на то и поставлена, чтобы порядок соблюдался. Такое у него представление было: власть — это орган, которым осуществляется справедливость. И потому самый главный и справедливый город из всех — это Москва и самое большое счастье — в таком городе жить. Но живут там самые лучшие люди, самые умные, самые способные к работе — заслужить надо, чтобы жить в таком городе. Москвичей в своей жизни он не встречал, но был убежден, что люди они исключительные. Ну а город большой, областной, в который он попал, — это младший брат Москвы, и потому истинных горожан встретить ему очень хотелось. Может быть, они и смогли бы помочь в его беде.

Но довольно быстро Веня понял, как наивны его надежды на благополучный исход. С палубы «Гижиги» он увидел, как мимо борта на длинном буксире тянут большую грязную баржу. Буксир менял ход, лавируя на загруженном рейде, и баржа рыскала по гладкой воде, не умея сама управляться. Стальной канат дергал ее за облупившийся нос, давал нужное направление, и она безропотно повиновалась, словно старая ослепшая лошадь.

Веня любил провожать пароходы и каждый раз, волнуясь, подолгу смотрел им вслед. Он глубоко вздыхал, усмиряя бьющееся сердце, от непонятных чувств на глаза набегали слезы. Ему и жалко их было, и тревожно, что, оставляя берег, становились они беззащитными, уязвимыми, и вместе с тем он словно радужное свечение вокруг них различал, будто наполнены они были счастьем от предстоящей близкой встречи с морем. Он посылал с ними привет морю и приближался к своей мечте.

«И эта старая туда же…» — с сочувствием подумал он про баржу и вдруг прочел на ее борту надпись — «Медвежий».

— Мой пароход-то! Мой лихтер «Медвежий»! — закричал он, радостно оглядываясь. Но рядом никто не стоял.

И радость вдруг его оставила, уступив место жгучей обиде.

— Эй, что же вы, на лихтере? Возьмите меня! Я ваш. И место мое свободно. Как же так? Меня направили, я значусь! — взывал Веня.

Баржа понуро следовала за натянутым тросом. На палубе ее не было людей. Веня узнал, что такое лихтер: тупоносое, глупое корыто, которое движется куда его тянут. Нет у него ни своего хода, ни руля, ни ветрил.

— Ну и ладно, пускай, не надо мне такого, — всхлипывая, бормотал Веня. — Пусть уходят. Я сам.

Так он понял, что про него забыли, никто не ищет, не вспоминает, и от этого почувствовал себя страшно маленьким, одиноким, брошенным. Он, такой большой, единственный Веня Егоров, со своими чувствами, желаниями, с мечтой, — он, оказывается, никому не нужен.

— Не может быть! Не может быть! — повторял Веня, стуча кулаком по поручням.

Он вспомнил потом слова «крестного» и понял, что тот был прав. Умом Веня сознавал, что выпал из общей цепи людей, жизнь которых подчинена разумному порядку. Он сам шагнул за ворота и остался вне закона, исключив себя из всякой человеческой общности — города ли, деревни или семьи, и теперь, если захочет вернуться в общее людское русло, за грехи свои должен расплатиться сполна. Пусть не украл он, не предал никого, кроме себя, никому другому вреда не причинил, но — нарушил некую законную связь, тот порядок, которым власть осуществляет справедливость; раз нельзя жить без документов, значит, есть в этом свой смысл, может, до конца ему и неясный.

Он превратился в «человеческую ошибку», такую же, как уполномоченный или завмагша, и потому подлежит наказанию. Но сердцем он не мог с этим смириться, ему казалось, что тюремная тяжесть наказания не соответствует мере сознаваемой им вины, и продолжал жить, как живется.

Теперь, из пятнадцатилетнего далека, жизнь эта виделась ему в расцветке полярных времен года. Зимы с синими ненаступающими рассветами, когда траур темноты и холода приносил множество бытовых неудобств, тем самым затормаживая время и превращая зиму не в противовес лета, а в самостоятельную, неудобную, очень долгую пору; и быстротечного, в общем-то теплого и совестливого лета, которое всеми силами старалось восполнить недостающие зимой условия существования.

Вслед за природными вехами жизни проступали отдельные суда и отдельные люди, связь с которыми тянулась через годы, иногда меняя знаки плюс на минус, но чаще оставаясь неизменной.

Первое судно его, «Пикша», так и осталось главным по разным причинам. То ли так неожидан был для него добрый прием, то ли в самом деле команда подобралась на редкость славная в те тяжелые для флота пятидесятые, то ли «крестный» свою роль сыграл, — но за все эти годы не швартовалось у причалов судно, которое он с большей охотой назвал бы своим. Он и встречал, и провожал «Пикшу», и работу делал наравне с ребятами, а иногда и сверх того. Ну а коль судно это ходило в «Сельди», то есть ловило селедочку, то и флот сельдяной Веня считал своим и судам его оказывал предпочтение.

Нельзя сказать, что это внимание так уж льстило команде, сейчас-то он это понимает, бездомный бич — не подарок, но по сути человеческой лишним рукам рады были на любом тральщике, тем более что у Вени не только руки были способными к работе, но и голова.

С той же «Пикши» повелась на него осада. Парни, словно сговорившись, решили сделать Веню полноправным гражданином страны, и когда минули самые опасные времена — пять лет как раз и прошло, «дед» сам взялся ему помочь. Разведал в кадрах, по каким каналам должен числиться пропавший без вести друг, а когда выяснилось, что он нигде не значится, посоветовал Вене простой и надежный способ, каким можно доказать факт существования его на белом свете. Вместе они составили письмо в далекий сельсовет с просьбой подтвердить факт рождения Егорова Вениамина Петровича.

Тогда как раз только Джорджес-банку осваивали, и «Пикшу» послали на несметные рыбные богатства. Тральщики оттуда пустыми не возвращались, и можно было порадоваться за родной пароход. Но ох как далеко находилась эта богатая банка — силушки никакой ждать у Вени не оставалось, когда наконец вернулась «Пикша» к родному берегу, чуть не по трубу забитая рыбой, и под звуки духового оркестра привязалась к причалу.

Тогда это еще внове было, чтобы музыка на причале, и родные, и речи. «Дед» тихо из толпы слинял, обнялся в сторонке с Веней — и ходу на главпочтамт. А Нина Петровна, жена его, и малый тогда еще Андрейка рысцой вдогонку — тятька от них сбегает! Веню тогда они не знали и объяснениями отца на ходу удовлетвориться, конечно, не могли. Они другое подумали: трехмесячные рейсы были еще в диковинку, случалось, что и в самом деле психика не выдерживала. «Дед» бежит зигзагом, качает его после моря, а те двое за ним и голосят на весь порт. Вене не до смеха было, стыдом заливался. А через полчаса «дед» вернулся, весь мокрый от пота, и, сияя, как начищенная рында, вручил Вене конверт с далеким новоржевским штемпелем.

В письме черным по белому было написано, что факт Вениного рождения подтвердить не имеется возможности, так как архив села Лопатино сгорел.

2

Что может быть сложного в порту? Жизнь — яснее трудно представить. Вот причалы, к ним приходят с моря суда, разгружают рыбу, потом набирают снабжение и снова уходят. Рядом с причалами — рыбцеха, коптильный завод, мастерские для ремонта. Вся нехитрая портовая жизнь укладывалась в коротком лозунге, издалека видном на крыше диспетчерской: «Берег — промыслу, промысел — берегу». Суда похожи друг на друга, что им надо — тоже известно. Какие сложности? Знай себе работай. Легко работать и жить, когда все понятно.

В таком счастливом неведении пребывал Веня первые годы.

Примерно зная график приходов, он выбирал себе суда по вкусу, стараясь планировать наперед. Но планы его часто нарушались, не сообразуясь с подсчетами. Это тоже было свойство портовой жизни, причины которого лежали вне пределов прямой видимости. Веня не придавал им значения. Вначале он воспринимал это просто как жизненное разнообразие, случайности, которых в любом деле не избежать. Для верности он даже канцелярией своей обзавелся, отмечая в тетрадке приходы, отходы и планируемое время рейсов. Но часто случалось, что и это не помогало. Суда приходили раньше срока, дольше стояли, уходили второпях. Он ломал себе голову, доискивался, почему управление меняет сроки, и не находил объяснения этим сложностям.

Простое и ясное поначалу понятие «тральщик» при ближайшем рассмотрении тоже оказалось такой необъятной глубины, что потонуть в ней — проще простого. Веня без страха нырнул в глубину и за пять лет высшую не высшую, а уж среднюю мореходку освоил. Все механическое заведование изучил детальнейшим образом, знал до тонкостей насосы и трубопроводы, а главная машина была для него открытой книгой, которую он мог читать в любое время дня и ночи. Иной раз ему снилось, как он, став крошечным человечком, прогуливается внутри по ее системам, пролезает в картер, по коленвалу вышагивает и, просачиваясь сквозь микронные зазоры плунжерных пар, выпрыгивает в камеру сгорания. И хоть по настоящему-то внутри полная темнота, ему светло и празднично там гулять по знакомым дорожкам, и ясные блики хромированных деталей, словно солнечные зайчики, освещают путь.

Сотни судов густо усеивали рейд, сплошной пятикорпусной лавой обтекали причалы. Средоточие техники рождало у него новые, неведомые доселе заинтересованность и уважение к жизни этих морских существ. И если прежде движение судов у причалов он воспринимал как естественное свойство их существования, то теперь стал замечать в перемещениях определенный смысл: очередность, разгрузка, бункеровка, дегазация, которые в свою очередь зависели от множества других причин. Вот, оказывается, для чего перетаскивают суда с причала на причал, ломая строй, разводят корпуса, для чего пыхтят буксиры и надрывают глотки штурмана, командуя на швартовках!

И много еще прошло времени до того момента, когда для него вдруг открылась совершенно неожиданная сторона жизни.

Он знал, что где-то за забором находится  у п р а в л е н и е. Для Вени оно существовало несколько отстраненно и определяло высшую власть, немного пугающую, которая иногда оказывала влияние на время стоянок и настроение судового начальства.

Тот день был обычный, зимний, ветреный. На «Пикше» раскидали вспомогач и вся команда крутилась в отделении, торопясь к вечеру его собрать. Замызганные, усталые, грязные — из робы хоть соляр выжимай — парни костерили втихомолку «деда», который придумал им такую физзарядку.

Под вечер все-таки справились. Едва помыться успели да чайку хлебнуть, вдруг начался кордебалет: машину к пуску, хватай концы, отчаливай!

Что такое? Почему? Стояли третьим корпусом, впереди еще два. К чему такая срочность?

Веня выскочил на палубу — всегда кажется, что наверху яснее, — и глазам своим не поверил: от стенки к рейду улепетывали тральщики, словно утки из кустов. Гремели портовые динамики, рассылая приказы. На судах своя связь и тоже не молчит. Друг друга глушат, слов не разобрать, одно сплошное гавканье, будто растревожили собачий питомник. Прожектора включили, чтобы помочь, а от них перед глазами только снег косой струится.

Замерз Веня, ничего не понял, спустился в салон чай допивать, а «крестный» ему говорит:

— Тебе, Веня, лучше сойти. Неизвестно, как все обернется.

— Что случилось-то? Из-за чего сыр-бор? — удивился Веня.

— Шторм идет. Хороший обещают, на концах не удержимся. Велено на рейд сматываться.

— Как же это? Почему? — в растерянности произнес Веня и услышал в ответ:

— Диспетчер звонил, передал.

«Какой диспетчер? Не может быть! Я что, тут живу взаперти, совсем дурной стал? Пропустил, что ли?» — взволновался Веня и спросил, боясь подтверждения:

— А что, диспетчер уже есть, который погодой ведает?

— Да нет, обычный, портовый, — устало сказал «дед», не поняв Вениной возбужденности.

Безразличный тон «деда» его не успокоил. Веня быстро собрал свои манатки и «списался» с «Пикши». Искать пристанище в такую погоду было неразумно, и Веня пошел в свою берлогу, захватив с судна побольше газет.

На землянку сверху навалило большой сугроб. Снег был плотный, подбитый ветром. Ему случалось уже ночевать в ней зимой. Хоть он и не испытывал от этого большой радости, приходить в уныние тоже повода не было. Технология зимней спячки была у него отработана. Человек сам себе печка. Главное, чтобы сухо было и тепло не выдувалось.

Он разрыл лаз припрятанной лопатой, пробрался внутрь и заделал вход. Комплект сухой ватной одежды всегда хранился в полиэтиленовом пакете. Он запалил свечу, переоделся, сунул ноги в сухие валенки и сжег несколько газет, удаляя скопившийся холод.

Веня делал все механически, обстоятельно, не спеша устраивался на ночлег. Он лег на топчан, укрылся шерстяным одеялом, но сон не шел. Не потеря «Пикши» его беспокоила, а отношение к усвоенным понятиям, которые неожиданно предстали перед ним в новом, неведомом прежде соотношении. Он почувствовал, какой колоссальный разрыв существует между его пониманием жизни порта и другим, до поднебесья восходящим знанием, включающим в себя и законы природы.

Оказывается, общие закономерности в жизни судов, которые он для себя вывел, наблюдая жизнь порта, существуют не сами по себе, как он думал прежде, а подчинены единому замыслу. Не только видимые перемещения тральщиков у причалов имеют общую основу, а и не объяснимые для него случайности тоже вызваны конкретными причинами. И причины эти  у п р а в л е н и ю  хорошо известны, потому что смотрит оно другим зрением и видит смысл жизни судов не в их береговой перемещаемости, а в общей цели, которая состоит в том, чтобы суда хорошо ловили рыбу, а для этого их надо содержать в порядке, обеспечивать и спасать.

С тех пор  у п р а в л е н и е — сила Вене неведомая, наделенная высшим знанием и могуществом, способным спасти от стихии, — приоткрыло перед Веней свою суть, и, наблюдая теперь непонятные изменения, он старался не столько к ним приспособиться, сколько доискаться до причин, вызвавших эти изменения. И когда ему это удавалось, он ощущал глубину и многослойность жизни, на время словно проникал за видимую оболочку и приобщался к той высшей, осмысленной силе, которая определяла все портовое существование.

Этот смысл был для него как небо над головой. А еще была земля, его жизнь конкретная, здесь тоже существовали свои вопросы, свои особенности, и, осваивая новую территорию, он должен был вольно или невольно вырабатывать правила, которые помогли бы ему в этой жизни удержаться.

Перво-наперво дал он себе зарок: в рот не брать ни капли. Хоть и считалось, что в порту сухой закон, но если уж в море его, по слухам, активно нарушали, то в порту, на берегу неприличным считалось не нарушать. Были и такие кадры, что, взяв в руки бутылку, выпускали ее только тогда, когда судно на рейд оттаскивали. Да добро бы еще только водку. Коля-одеколонщик так в море к зелью своему привыкал, что когда и на берег сходил, набирал флакушей полную пазуху и на взгорочке, на «зеленой конференции», сосал их, не просыхая до отхода. Никакой другой жизни ему не надо было.

Ну а коль Веня в своем решении был тверд, то и воспринимался часто как человек необычный, что доставляло ему поначалу большие неудобства.

И еще одно правило казалось окружающим не совсем нормальным. Денег за свою работу он не брал, отчего многие сомневались в его здравом рассудке.

— Ты, может, сектант какой? — спрашивали его искренно.

— Ага, точно, из новой секты, бичевской, — отшучивался он.

Сознавая свою невольную вину перед государством, он сам создавал себе условия, в которых жизнь его была бы меньше подвержена упреку. Коль деньги эти не могли какой-то своей частью участвовать в общем обороте, то и принять их он не имел права. За это мудрое решение он был благодарен себе и через пять, и через десять лет, наблюдая, как из-за любви к деньгам портились и гибли хорошие люди, становились корыстными, тупыми, озлобленными.

— Все зло от денег, — говорил он.

— Добрый ты, юродивый, как твою разэтак! — возмущались мужики. — На что жить-то людям, если денег нет?

— На совести надо жить, на благодарности и на доброй памяти. Ты человеку добро сделал — он его помнит. Надо, чтоб добро сутью человеческой стало. Не платой за что-то, а первым побуждением, первым шагом, от него счет поступкам и делам ведется. А коль деньгами взял — уже и все, даже спасибо не говорят.

— Ну, это ты один за спасибо можешь, а мы — нет, — отмахивались мужики от Вениной странности, а иногда и подсмеивались над ним. Кто-нибудь с хмурым лицом подходил к Вене и жаловался:

— Беда, друг.

— Что случилось? — сразу реагировал отзывчивый Веня.

— Деньги у меня завелись. Еле вывел.

В общении с ним и пошло гулять по флоту это присловье. Как ни чурался Веня денег, а все же они его сами нашли, да так припечатали, что ни охнуть, ни вздохнуть.

3

Порт — страна большая, вольготная. Места здесь на всех хватает. Харчи на судах обильные, а моряки народ не жадный, любого накормят, приютят. Дармовое житье задерживало в порту разный посторонний народ. Одни, в запое отстав от судна, продолжали здесь догуливать рейсовый заработок, другие, списанные за драки, прогулы или нежелание работать, не знали, куда себя деть, и ждали, пока судьба сама ими распорядится. Были и такие, кто, попав сюда невесть как, нашли здесь золотую жилу и торопливо, жадно, нагло спешили набить свой карман.

Веня их всех считал «залетными» и особой дружбы с ними не водил, хотя они сами-то, признавая Венин авторитет и опыт, старались войти с ним в контакт.

Самые ловкие и изворотливые проживали в порту по году, по два, кочуя по судам, бездельничая, отыскивая и потроша старых знакомых, иногда подворовывая по мелочам. Жизнь порта они, безусловно, не украшали, да и Венину усложняли. Поэтому он без сожаления смотрел, когда  у п р а в л е н и е  время от времени от них избавлялось, организуя массированные рейды по своим тылам.

«Выведем бичей на флоте!»

У п р а в л е н и е, конечно, сила огромная. Но внутри, на судах, тоже есть свои интересы. Поэтому, хоть и считалось, что руководит чисткой  у п р а в л е н и е, осуществлял-то ее сам порт. Если человек команде пользу приносит, зачем же его трогать? Веню о таких рейдах загодя предупреждали многочисленные друзья, и он, переждав пару дней в берлоге или на надежном судне, снова выходил на свет божий.

И вот как-то, сразу после одной из чисток, появился в порту один резвый залетный. Морда не так чтобы шибко пропойная, но помятая и нечистая. Лет около тридцати, Венин ровесник.

Ребята его не знали, а он представился по ходовой легенде: приехал на заработки, потерял документы, назвался Димой Ковтуном.

Ну, Дима и Дима, хрен с тобой, живи, места на всех хватит. Но оказалось, что правды в его словах было ровно наполовину. Выяснилось, что документы все же у него есть, так как и раз и два его встречали в городе около «Интуриста».

Народ к нему относился нормально, поскольку он очень разговорчивый был, деловой, активный, умел с людьми сходиться, услужить, чем надо: водки достать, тряпки заграничные, редкие продукты. Не безвозмездно, естественно. И к Вене со всей душой:

— Говори, что надо, заказывай. Достану из-под земли. Тебе по дружбе — без наценки.

Веня его сторонился.

Иногда он на судах работал, особенно по воскресеньям, деньги брал, да не те, что давали, а сам выторговывал. Но это народу даже нравилось — нормальный мужик, без Вениных заскоков. И нахальный был, смелый, уже и на большие пароходы, на те, что в загранку ходят, залезал без стеснения. А на малыши вообще заходил, как капитан.

Слух пошел по порту, что якобы на флоте он не случайно. Многие верили, потому что про какое начальство ни заговорят — все они оказываются у него Коли, Васи, Пети и со всеми он на дружеской ноге.

Веня как-то придержал его в каптерке, предупредил, чтобы не зарывался. А тот наглый, прет буром:

— Ты мне коммерцию срываешь. Прекращай. Говорю, как член профсоюза: за вахту — червонец, в выходной — два. Тебе что, деньги не нужны? Я в выходной по сотне зашибаю.

Драться с ним Веня не стал, но расстались врагами. Ковтун еще и пригрозил:

— Встанешь поперек дороги — по стене размажу.

И, видно, трепать что-то про Веню стал. Веня придет на судно и чувствует: атмосфера не та, нет дружеского расположения. Деньги стали совать. Потом начали на судах пропадать вещи. Ковтун начисто обнаглел. В открытую не поймали, за руку не схватили, как докажешь? А тот умен — приходил так, чтобы на Веню подозрение падало.

Веня еще раз с ним поговорил, предложение сделал:

— Ты на БМРТ прижился, там и пасись, а на малыши не лезь.

Ковтун ему в лицо рассмеялся:

— Не ты мне будешь указывать, а я тебе, хрен чокнутый. Последний раз предупреждаю: будешь мне мешать — заложу.

А тут в кубрике на «Мезени» моторист Коля Храмов внес новые подробности. Встретил он в городской сберкассе Димку-Охламона — так его называли — вырвал у него из рук сберкнижку и подробно рассмотрел. На вкладе оказалось тринадцать тысяч новыми, а первую сотню он внес год назад, как раз в то время, когда в порту появился.

— Наши денежки-то! Сволочь, кровопивец, — загалдели парни. — Что делать будем с этим гадом?

— Вы ничего не делайте, — сказал Веня. — Я с ним сам разберусь. Он по моему ведомству проходит.

— А справишься? — усомнился Коля Храмов. — Он здесь ряшку-то наел хорошую.

— Это уж моя забота, — ответил Веня, как выяснилось потом, довольно опрометчиво.

4

В воскресенье в порту малолюдно. В пересменку пробегут, поменяются вахты на судах, и опять тишина. Самое безопасное для Вени время. Он здесь хозяином себя чувствует, прогуливается не торопясь, любуется заливом, сопками, неяркой северной весной.

Снег в городе уже сошел, только на недоступных сопках той стороны лежал еще кое-где маленькими остроугольными озерками. От земли, от нагретого залива поднимался влажный воздух. Невидимый вблизи, он погружал в дымку дальние причалы, синевой подкрашивал сопки и судам на рейде придавал текучие, неверные очертания.

В этом затуманенном мире угадывалась тревожащая даль, глубина. И какая-то благостная грусть насыщала пространство.

Небо начиналось от самой земли. Оно было плотным, теплым и пахло рыбой, водорослями, человеческим потом — родным и осмысленным запахом жизни. Но то, что не видно было за этой туманной дымкой, тоже существовало. Веня знал, что где-то там, за морями и сопками, существует жизнь, в которой он рожден, с которой связан той мирской грустью, что сейчас размягчала его душу и делала доступным и ясным связь со всем живым на свете. И сколько бы ни прошло времени, будет он жить на свете, нет ли, связь эта останется навечно, как остались для него вечными и нетленными образы его детства, его отец и его мать.

Прогуливаясь по причалам, Веня не выпускал из вида «Семжу», где вышибал Ковтун воскресную сотню.

Веня не готовился заранее ни к драке, ни к разговору. Он не мог толком объяснить себе, почему взялся за это непростое и опасное дело, но почувствовал, что никто, кроме него, этого делать не должен.

Веня сознавал, что жизнью своей в порту он обязан не столько себе, сколько людям. Они кормят его, одевают, дают приют. Они поступают так по свойству характера, имя которому — доброта. Эти люди — источник и смысл его жизни. Себя найти — да, но не для себя, а для них определить свое место и отдать долг. Они впереди него, выше, поскольку доброту могут творить, ничего не требуя взамен. Он живет за счет общей людской доброты и оплатить ее может только равной ценой. А он не способен, не располагает ею на всех, потому что они в ней не нуждаются. Они без Вениной доброты проживут, он — пропадет. Поэтому и долг его неоплатен, поэтому и чувствовал Веня перед ними свою вину и старался всеми силами ее искупить.

Время бежало не торопясь. Солнце медленно перемещалось за туманной хмарью, словно проверяя плотность мутного покрова. Над высокой сопкой, в самом пике открытого створа выявилась слабинка, и небо сначала осветилось большим пятном, потом свет стал собираться, сжиматься, усиливаться, будто наводили в фокус увеличительное стекло, и вот белый неяркий диск медленно выплыл на свободу, и сразу заметно стало, что наверху своя жизнь, непохожая на портовый штиль. Хлопья облаков обтекали солнечный диск, разрывались, сходились, меняя силу свечения, но видно было, что появилось солнце всерьез, надолго, и возможности закрыть его у этих слабых облаков уже не будет.

У рейдовых причалов задымили катера. Диспетчер объявил пути следования, и эхо от динамика пророкотало по порту. Суда, к которым пойдут катера, раскиданы были по заливу: транспорта, базы, БМРТ — красивые, чистые, но чужие для Вени суда других флотов. Они ждали отходов в далекие страны, моря, уходили в свои безграничные плавания.

«Мал мой порт, мал, — думал Веня, уже не мечтая о сказочных рейсах, — а все же солнце у нас одно и жизнь одна».

Он подошел к борту «Семжи», потрогал напряженный, словно звенящий швартов. Был отлив, и судно осело, выбрав слабину.

Ковтун еще не появился.

Неожиданно, словно солнце из-за облачной выси, удивила Веню мысль: а может, все это не случайность, что с ним произошло? Может, вся его жизнь в порту для того и задумана, для того и определена, чтобы сейчас он исполнил свое прямое предназначение — вывел с флота эту нечисть?

Пришел подменный матрос, весь еще праздничный, возбужденный, с лицом, не остывшим от сладкого берегового застолья. Кивнул Вене.

— Кончик потрави, — сказал ему Веня. — Друг мой, вишь, пропал, не видать нигде.

— Охламон-то? Не мудрено. Сутки напролет пашет. Притомился бедный.

— Ага, — сказал Веня. — Он такой бедный, что тебе и не снилось.

— Слышал, — отозвался матрос. — У него, говорят, счет в банке… А что, Веня, — вдруг осенило его, — ты, может, встанешь за меня? Я, честно, прямо от стола ушел. Такая компания подобралась! Три девахи и нас трое. Я бы честно, что хошь, и двойной и тройной тариф.

— Нет, сегодня никак, — с улыбкой ответил Веня. — Сегодня у меня дело.

Парень задумался ненадолго и сказал осуждающе:

— Сложно живешь. Зря.

— Как получается, — сказал Веня и поторопил его: — Иди, высылай мне трудягу.

Парень бодро застучал по трапу новыми ботинками, а Веня остался ждать.

Через пару минут хлопнула стальная дверь и на палубе появился Ковтун. Шел он не торопясь, с достоинством истинного моряка, который знает, как рубль трудовой достается. Спокойный, усталый взгляд из-под белесых бровей, сытое розовое лицо, осанистая походка.

«Ишь, труд-то как облагораживает», — про себя усмехнулся Веня.

Медленно, раскачивая трап, Ковтун поднялся на причал и тут увидел Веню.

— Ждешь? Чего надо? — спросил начальственно.

Веня молча разглядывал его.

— Ты чего хочешь-то? Дело какое? — проговорил он уже мягче.

— Что же ты по трапу ходить не научился? Ишь, раскачал. Знаешь, что такое резонанс? — не отрывая от него взгляда, спросил Веня.

— То есть как? Чего резонанс-то? Что говоришь, не пойму! — забормотал Ковтун, растерявшись на минуту, но, снова обретя уверенность, произнес: — Ты вот чего, говори по делу. Я уставший, три вахты ноне отмантулил.

— Об этом и разговор будет, — сказал Веня. — Об вахтах и прочих твоих делах.

— Вот ты о чем! Так был же разговор. Ты меня не слушаешь, ну и живи, как хочешь, только мне не мешай, — устало отмахнулся он. — Мне, правда, домой надо. Я пойду.

— Уйдешь ты отсюда в одном случае — если обратно не вернешься, — твердо произнес Веня. — А сейчас я тебя провожу.

— Что-то ты резвый сегодня не в меру. Скромности в тебе, Веня, мало. Это нехорошо.

Ковтун передернул налитыми плечами, будто встряхнулся. Взгляд у него стал цепкий, колючий, и кривая наглая ухмылка изогнула губы. Вене знакомо это было.

— Ты сидел уже, Ковтун, — догадался он.

— Ага, я свое отсидел. А тебе еще предстоит. Знаешь ты, что тебе червонец отвалят, стоит мне только капнуть?

— Почему же? — спросил Веня. — Я не спекулирую, не ворую, денег не вымогаю. За что же мне так много? Все это ты делаешь да еще других подставляешь. Хотел ведь, чтобы на меня подумали?

— Это еще доказать надо, — засмеялся Ковтун. — Наш гуманный советский суд без доказательств обвинений не предъявляет. А мне доказывать не надо: капну — и все, твое место у параши. Уяснил?

Они вышли к надстройкам рыбцеха, задний двор которого был завален картонной тарой. Было пустынно, и Веня замедлил шаг.

— Ты ведь человек без прав, — веселился Ковтун. — Закон тебя не охраняет. Если я, к примеру, тебя стукну и в мусор зарою, никто тебя не хватится.

— Точно, — подтвердил Веня. — Ведь и тебя тоже.

— Ошибаешься, у меня все в ажуре. Прописка есть, и домик имеется, только не здесь, поюжней маненько. Сюда я приехал, чтобы дела свои поправить после курорта, капустки подрубить. Ее здесь много шаровой. Смекаешь? Дела мои идут в гору. Все мной довольны, кроме тебя, а ты капризничаешь, чего-то хочешь — непонятно. Вот я тебе ясно предлагаю: входи в долю. Тебя здесь каждая собака знает, и мужик ты головастый. Я на досуге подумал и согласен с тобой: ты — на малышах, я — на больших, раз вдвоем нам тесно. Но дело одно, доход общий и никакой благотворительности. Вместе мы таких дел наворочаем — чертям тошно станет!

— Слушай, а зачем тебе столько денег? — миролюбиво поинтересовался Веня. — Шутка ли, тринадцать тысяч!

— Разве это деньги? Ты что! — удивился Ковтун. — Это я так, для разбега. Настоящие деньги — иные.

— Да куда тебе столько? Зачем? — искренне любопытствовал Веня.

Интерес Вени Ковтун воспринял как возможное согласие. Он успокоился и принялся не торопясь излагать:

— Эх, Веня, Веня, так жизнь, дорогой, устроена! Работают люди для денег, а деньги нужны для жизни. И никакой тут премудрости нет. А работу выбирают по способностям. Нет их — и ты рабочая лошадь, ходи в море, выколачивай свои рубли. Есть — и ты человек, стриги баранов, загребай свой куш. Они же тебе еще спасибо говорят, потому что сами даже истратить их толком не умеют. Ну а как тратить, на что расходовать — это зависит от личных наклонностей каждого. Меня, например, две стороны привлекают. Во-первых, деньги — это свобода, Веня. Жизнь, которая тебе и не снилась. Ты ведь не живешь, ты срок тянешь, хоть и добровольно. Я тебе предлагаю свободу. Хочешь — документы достанем, диплом тебе выпишем, хоть первого разряда. Купить, Веня, все можно, если ты свободный человек.

Ковтун, выжидая, посмотрел на Веню. Веня молчал.

— Ну а еще я хочу уважения. Не того хилого и золотушного, когда на «вы» обращаются и называют товарищем, — хочу, чтобы сама жизнь меня уважала! Не было этого. Где-то проехал я свой кон, по мелкой играл, не на то ставил…

Он оборвал себя и, круто взмахнув рукой, зло и требовательно рубанул:

— Теперь — баста! Пора реванш брать! Она у меня попляшет джигу. Я ее угроможжу, я ее уконтропуплю, стерву занозистую, сделаю и шелковой и ласковой. Она запоет у меня голосистым кенарем, и будут мне по утрам поклоны у дверей!

Ковтун замолк, словно голос сорвал. Лицо его было страшно, как у кликуши. Глаза горели невидящим светом. В них была ярость и сила готового на все человека.

— Ну, а как считаешь, меня уважают? — спросил Веня.

Ковтун, не понимая, уставился на Веню, словно впервые его видел.

— Тебя? Уважают? — повторил он, вникая в смысл слов. — Кто тебя уважает? Отребье, портовое быдло. Знаешь ты, что за границей вместо тюрьмы в море сажают, причем срок костят наполовину?

«Как же так? — недоумевал Веня. — Мы же все люди. Должно же у нас быть что-то единое, общее, на чем мы сходимся, чем живы и для себя, и для того, кто со стороны на нас поглядит?»

Он смотрел на стоящего рядом человека и ничего такого не находил.

— Слушай, Ковтун, иди отсюда, а? Честно, я прошу тебя. И не приходи больше, пожалуйста, — произнес Веня.

— Надоело, — сказал Ковтун. — Я-то думал, про тебя врут. Нет, больной ты, больной и неисправимый человек. Ну что ты ко мне пристал? Может, сам пойдешь? Нет? Ну уж на тебя-то меня хватит!

Он не спеша пошарил в кармане куртки, вытащил белый оловянный кастет и ловко натянул его на пальцы.

— Во какая игрушечка! Ты с такой цацей знаком? — спросил он, кривя в блатной улыбке рот.

И тут же без замаха выбросил вперед руку.

Что-то непонятное произошло. Острая сильная боль врезалась в лицо, захлестнув на секунду сознание. Веня зашатался, но устоял. Низ лица стал огромным, чужим, рот наполнился соленым крошевом. Но сильнее боли было недоумение.

«Что случилось?» — силился произнести Веня, но губы ему не повиновались.

— По трапу ходить я не научился, но драться умею. Уяснил? Иди, свободен, — словно издали услышал он голос.

Веня дрался когда-то в детстве и здесь, в порту, два раза — то были другие драки. К такой он не был готов, про такую не ведал. Он только одно понимал, что отступать нельзя. Перед ним был не просто противник — сытая, наглая нечисть предъявляла свое право на жизнь.

Ковтун стоял перед ним ухмыляясь, поигрывая кастетом.

Веня сделал левой ложный выпад и, всю силу свою и ненависть вложив в правую, бросил ее в ухмыляющуюся физиономию.

Ковтун пригнулся, удар пришелся по темени.

— Ох-хо-хо! Что счас с нас будет! Бедные мы, бедные! С нас же будет кровяной бифштекс.

Веня следил за смертоносным металлом в его руке, готовый в любую минуту отпрыгнуть.

Ковтун как-то странно дрыгнул ногой, и Веня согнулся от нестерпимой боли в паху. Удар непреодолимой силы обрушился ему на голову. Он потерял сознание.

Очнулся Веня на свалке, на берегу глубокой воронки, залитой талой водой. Голова лежала в луже, Ковтун привязывал что-то к его ногам.

Веня услышал сопение и увидел склоненный затылок, поблескивающий розовой плешью. Он скосил глаза. Короткий железный прут лежал почти рядом с рукой. Осторожно продвинув руку, он обхватил шершавое рубчатое железо.

Ковтун работал не спеша, ворча что-то себе под нос.

Веня медленно занес руку за голову, и прежде чем Ковтун успел подняться, ударил его по розовой отблескивающей коже.

— Их ты!.. — тонко вскрикнул Ковтун и повалился на Венины ноги.

Веня сдвинул тяжелое тело, снял с ног веревку, к которой был привязан ржавый колосник, и шатаясь побрел в свою берлогу.

Когда утром, превозмогая боль, он притащился к воронке, Ковтуна там не было. В порту он тоже больше не появлялся.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Годы быстро летели, отсчитывая чужие рейсы, обтесывая в труде салаг, выводя из видимости капитанов.

Кочегары становились механиками, штурманами — матросы. Приблатненные лихие парни превращались в передовиков и прилежных отцов семейств — жизнь текла по заведенному руслу. И только Венина фигура в порту оставалась для окружающих неизменной и привычной, словно кнехт, вросший в причал.

Часто, выйдя на стык порта и завода, откуда открывался широкий обзор, наблюдал Веня близкий, манящий город, рассматривал неизведанную им жизнь.

Изменился он за прошедшие годы. Веня смутно помнил только широкую улицу Сталина, Комсомольский садик с белыми березами да припортовый шанхай — ряд деревянных пивных при спуске с террасы. В угарном, похмельном чаду гулял там портовый люд. Назывались пивные недосягаемо красиво: «Алые паруса», «Аэлита», «Ноктюрн».

Потом пришел бульдозер и день урчал на взгорке, срезая, раскатывая, вминая в землю цветастые стены.

«Непьющий, должно быть, человек», — порадовался тогда Веня за бульдозериста, наблюдая, как он старательно и добротно стирает с лица земли шанхайскую обитель.

Вспомнилось Вене, как сидел он там на сундучке и, замирая, глядел на залив. Ясный, одушевленный мир открывался перед ним: суда на рейде, отблескивающая недвижимая вода и сказочный воздух простора — было все это, было! А может, и есть, если на горку взобраться?

Но знал он уже, что не поднимется. У него иная дорога, по которой идти ему, покряхтывая от груза, но свернуть он не может, не хочет, не имеет права.

Когда пришел в порт со своим новым другом, Веня оглянуться не успел, как обступила их, повела возбужденная ватага, и вместо судна очутились они на задворках свалки, где продолжались хмельные проводы.

Из-за чего возникла ссора, так он и по сей день не вспомнил, только очнулся уже в другой своей жизни, теперешней. Голова раскалывалась, глаз заплыл, и ни одного документа, ни единой бумажки с печатью.

Как же так получилось — выпал он из жизненного устройства и никто этого не заметил? Бумажки ведь, документы — не сами по себе, ими он связан с другими людьми, входил в их жизнь, в их отношения, малым передающим звеном был в общей государственной машине. И вот пропало это звено, а ничего не изменилось. Все так же крутится сложный механизм, наращивая производительность труда.

Но ведь человек исчез! Ушел из их жизни. Кто-то вычеркнул его, словно без вести пропавшего, как когда-то отца. А может, наоборот: в списках-то он еще остался и значится как полноценный, стоит под каким-то номером с печатью и фотографией?

Иногда он представлял себе маленькую пыльную комнату с зарешеченным окошком. Стены ее уставлены железными рундуками, такими же, как на судне. Рундуки разделены ячейками с выдвижными ящичками, в которых вплотную стоят карточки из плотной бумаги. Каждая — и есть отдельный человек со всеми его признаками, биографией, паспортными данными. А посреди комнаты на вертящемся стуле сидит худенький, седенький старичок в валенках и полушубке. Он-то всем и распоряжается. Передвинет карточку — пошел человек в гору, старшим механиком стал. Поставит пометку — и визы человека лишают и хорошего парохода. Кого-то увольняют, кому-то ордена вешают. Отчета он никому не дает. И есть, должен быть у него такой ящичек, где и Вене место предусмотрено, какой-то отдельный, в дальнем уголке…

Новые районы обтекали подножия сопок. Ночное сияние города озаряло небо праздничным светом. И таким же праздничным представлялся Вене и сам город, овеянный воздухом иной, не сдавленной забором жизни.

Город распадался на кварталы, улицы, дома, светлые окна которых вносили в общее сияние свои лучи. Люди, которые этот свет зажигали, были те самые, кого он видел перед собой в порту — обычные и знакомые ему лица. Но город в целом был другой, живущий своей особенной жизнью. Его не оставляла мысль, что там, за воротами, объединившись вместе, жители его создают новую общность, новый смысл приобретает их связанное под единым небом существование.

— Ну что, мужики, как там, в городе, жизнь? — часто спрашивал Веня, втайне надеясь обрести смысл их общего единства, и слышал в ответ рассказы о новых квартирах, об отпусках, о женской неверности и мужской силе.

«Крестный» был к нему внимательней других и иногда предлагал:

— А что, Веня, сходил бы, развеялся. Оденься в мое, деньги, пропуск я тебе дам. Взгляни, как она, жизнь, без тебя протекает. Авось не заблудишься! Посиди в кабачке, гульни. Живем-то однова!

— Правда что, — соглашался Веня, — другой жизни не будет.

— Вот-вот, — подначивал его «дед». — Другой не будет, а ты и эту, единственную, в дерьмо втаптываешь. Давно бы отсидел, вышел, человеком стал.

— А что такое человек? — спрашивал Веня.

— Человек? Ну, это как все: семья, дом, по службе расти…

— Ну а еще чего?

— Чего, чего! Развлекаться, отдыхать, в отпуск ездить…

— Мало мне этого, — отвечал Веня. — Неужто ничего больше нет?

— Ну как? — морщил лоб «дед». — Если подумать, оно, конечно… Так ведь всего не скажешь.

— А ты подумай, подумай, — просил Веня.

— Некогда мне об этом думать. У меня регистр на носу.

— Ну а после работы, в свободное-то время?

— Где ж его, свободного, найдешь? Я ж не ты, у меня семья, дом как-никак…

— Гараж, машина, — добавил Веня.

— А что? И гараж, и машина. Хуже людей, что ли? Всю жизнь плавать да машины не купить!

— Значит, все у тебя теперь есть? — интересовался Веня.

— Как это? Разве все может быть? — удивился «дед». — Теперь вот сына надо женить.

— Ну, а после, женишь — и все, можешь больше не плавать?

— Да нет, не скажи, забот хватает. Жена, понимаешь, всю плешь проела, мебель, видишь ли, у нас не модная. Нынче, знаешь, полированная в ходу.

— Это какая же?

— Да такая, как стол у капитана. Блестит, аж зажмуришься.

— Вредно, наверное, для глаз, — предположил Веня.

— Да пожалуй что, — неохотно согласился «дед».

— Ты вот что, Палыч, ты глаза свои береги, а то в море не выпустят.

— Я очки куплю черные, чтобы не светило.

— Предусмотрительный ты, — похвалил Веня. — С мебелью, значит, порядок. А что еще?

— Домик надо в средней полосе, в деревеньке, да и так кое-что, про запас. Пора о пенсии думать. Я уже полтинник разменял.

— Старый ты, — пожалел его Веня.

— Старый, — вздохнул «дед».

— Слушай, а зачем? Ты же из этой, из средней полосы сюда приехал, из такого же домика. Вкалывал тут, горбился всю жизнь, бороздил просторы. Для чего? Для того, чтобы на закате дня снова иметь возможность в таком домике жить. Жизнь-то твоя на что ушла?

— Не знаю, Веня, тянет на родину.

— Так зачем уезжал? Странно мне.

— Ничего странного я в этом не вижу, — сказал «дед». — Оно ведь все по кругу идет. И вот круг замыкается. А что там в промежутке, не мне решать.

— А кому?

— Что ты меня пытаешь, Веня, как на допросе? Ты на себя оглянись. Запер себя, как в тюрьме, понимаешь, и срок тянешь на полную катушку.

— Это ты брось, — ощетинился Веня. — Я, может, только и делаю, что на себя оглядываюсь, и вижу, что я свободен. Свободен, потому что передо мной главный открытый вопрос. А вот когда его нет — тогда тюрьма, двигаться некуда. Тогда покупай мясо и трескай, чтоб за ушами пищало.

— Ну что же мясо! — обиделся «дед». — И без мяса есть чем заниматься. Делов хватает, только успевай.

— Делов, конечно, много, — согласился Веня, — делов-делишек…

— Вот я и говорю, вышел бы, посмотрел. Мы за это время столько всего наворотили… Города не узнать.

Нет, не хотел Веня так выходить, по чужим документам, в чужой одежке. Боялся он себя потерять, утратить прожитые здесь годы, потому что если выйдет он отсюда, заживет жизнью, общей со всеми, — значит, время, проведенное здесь, надо признать преступным, а жизнь свою бичевскую — вредной для людей, для порта, какой и видится она посторонним глазам. А с этим он никак не мог согласиться.

2

В красном уголке порта собрался почти весь личный состав роты, в котором служил старшина Гаврилов: товарищи, собратья, соротники, люди одного круга, одной общей судьбы. Обветренные лица, крепкие фигуры, стального цвета шинели с красным кантом — сталь и кровь, крайнее выражение силы и правосудия. Форма ладно обтягивала сильные плечи, напоминая об ответственности за покой, порядок и безопасность вверенного им жизненного пространства. Груз этой ответственности выделял их из среды прочих, гражданских, и вынуждал быть строгими, твердыми, официальными. Только среди собратьев Гаврилов мог ощущать себя свободно и естественно. Взаимное доверие, сознание собственной правоты и силы объединяло их. Уставные права и обязанности придавали этому единству общий смысл, превращали его в передовой отряд надежности и порядка. Это было бесспорно.

Но Гаврилов ясно отдавал себе отчет, что «гражданская жизнь» все-таки оказывает свое влияние. Обязанности оставались теми же, но права изменились. Они стали шире, чем предписывал устав, и возрастали год от года. За время своей службы Гаврилов видел, как растет влияние формы. Неуставной характер того права, которым он мог пользоваться в быту, был как бы следствием уважения людей к форме. Именно «как бы», потому что это уважение напоминало ему отношение младшего брата к старшему, которое не только на любви замешено. Гаврилов сам был в семье младшим и знал, что, помимо защиты, общение со старшим связано и с ограничением вольницы, и с исполнением разных домашних дел, ведущих к благополучию семьи, но которые он бы по своей охоте выполнять не стал.

Жизнь наша не стоит на месте, и движение ее таково, что люди живут все лучше и лучше, рассуждал Гаврилов, а чем лучше они живут, тем большего им хочется. И тут вырастала целая цепочка, которая, по мысли Гаврилова, связывала воедино причины и следствия. Чем больше человеку хочется, тем больше он несет через проходную; чем больше несет — тем заметней милиционер на посту и больше к нему уважения, хотя бы и показного; чем больше уважения — тем больше возникает у Гаврилова этих неофициальных прав. Отсюда и вывел он общую закономерность: раз больше у него прав — значит, больше люди воруют.

Эти отвлеченные мысли приходили на ум потому, что все, что говорил сейчас капитан Свешников, было Гаврилову хорошо известно.

Капитан Свешников собран, подтянут, энергичен. Впалые щеки его розовели от внутреннего возбуждения, и речь звучала чеканно твердо, напористо, прорываясь сквозь вечернее утомленное внимание соротников.

Говорить так долго и красиво Гаврилов бы, конечно, не смог, но смысл речи от этого не менялся — в основе его лежали факты, которые сообщил капитану старшина.

Взгляд Свешникова бегло скользил по лицам, чуть чаще останавливаясь на незнакомом строгом мужчине в гражданском, что сидел в первом ряду. Мужчина еле заметно кивал головой, выражая свое согласие.

А сам Гаврилов знал еще кое-что. После дежурства он не поленился и нашел в порту дружка своего из плавсостава, Колю Сизова, который знал этого Егорова как облупленного и никакого секрета из знакомства не делал. Он подтвердил, что мужик тот безобидный, работящий. Бич, конечно, но какой-то нетипичный, положительный, что ли: не пьет, не курит, не ворует.

Докладывая капитану Свешникову о Егорове, Гаврилов и в мыслях не имел, что дело примет такой оборот. Но недаром говорят: начальству виднее. В том, в чем Гаврилов находил возможность отличиться самому, Свешников усматривал дело, в котором могут проявиться силы и способности всего подразделения. Оказывается, о предстоящей операции были уведомлены флота и службы порта, и выделенные гражданские уже сидели «на старте», ожидая команды «марш».

Гаврилов понял смысл такой массированной подготовки. Он по себе знал: ничто так не усыпляет внимание,-не расслабляет волю и служебное рвение, как обыденность. Унылое стояние в проходной, мелкие дрязги с бабами, внимание к несунам, которые тащат рыбий хвост из порта, а бутылку в порт — от такой работы ничего, кроме скандала с женой, на ум не приходит.

Необходимо дело, серьезное, даже опасное, которое подняло бы над суетой и вынесло в трудную, рискованную жизнь, соразмерную силам и способностям каждого из собратьев. По силам надо использовать человека, хоть изредка напоминая ему об опасности, геройстве, его собственных немалых возможностях…

Свешников продолжал говорить. Круг за кругом он возвращался к известному факту и каждый раз набавлял ему значимости. Внимание сослуживцев возрастало, лица оживлялись, в глазах вспыхивало возбуждение, словно каждый уже видел себя победителем и ощущал, как обещанная награда оттягивает форменную грудь.

Гаврилову немного жаль было их всех, потому что, сами того не подозревая, они включались в игру, исход которой предрешен заранее. Гаврилов знал, как он это сделает.

Он отыскал глазами Ольгу. Она сидела рядом со Званцевой, низко наклонив голову, и время от времени вытирала пот со лба скомканным платочком. Хотя было не жарко. Весь день она вела себя странно. Когда вчера в проходной он «потрошил» того парня без документов, она вдруг ойкнула, побледнела и на вопрос, что с ней, ответила, что кольнуло в боку. Он тогда, оглядев ее пополневшую фигуру, подумал, грешным делом, что она того, в положении, и похвалил себя за проницательность. А потом, идя домой, вспомнил, что она нервничала, пока он докладывал по телефону, внимательно прислушивалась, и когда парня того он отпустил, прошептала: «Дура, зачем связалась? Шел бы себе и шел».

Гаврилов сообразил, что все это неспроста, и, придя домой, стал расспрашивать Зинаиду про тот давешний Ольгин роман с бичом. Зинаида по своей всегдашней привычке попробовала устроить ему сцену ревности, но когда он раскрыл ей карты, ситуация для него несколько прояснела: бич-то, похоже, тот же самый.

Теперешнее поведение Ольги подтверждало, что он прав. Отсюда и вызрел его самостоятельный план по «розыску и обезвреживанию».

Капитан Свешников закончил говорить и попросил сержанта Каримова вывесить на доске план порта.

Все зашевелились, заскрипели стульями, будто им дали команду «вольно». Гражданский, что сидел впереди, тоже поднялся, плотный, озабоченный, с крепким мужским лицом. Они пошептались о чем-то с капитаном, и гражданский вышел.

Гаврилов был уверен в себе и потому с чувством внутреннего превосходства оглядывал оживленных товарищей, задержав взгляд на Ольге. Она не убирала от лица скомканного платка.

— Есть вопросы? — спросил Свешников, беря в руки указку.

— Все ясно, — за всех ответил Гаврилов, поторапливая развитие событий.

— Тебе ясно, не сомневаюсь, — сказал капитан, поощрив его взглядом. — На тебя особо надеюсь, Гаврилов.

«Не надо мне ни медали, ни благодарности, — решил Гаврилов. — Пусть направление даст в высшую школу милиции».

Свешников стал перечислять квадраты порта, называть группы, которые их должны прочесывать, и Гаврилов, дождавшись своей и убедившись, что Ольга будет рядом, попросил:

— Товарищ капитан, разрешите действовать по обстоятельствам.

Свешников разрешил. Старшина пробрался к Ольге, тронул ее за плечо:

— Ты что, Оль, вроде приболела? Может, тебя освободить?

— Нет, нет, — встрепенулась она. — Ни за что! Я совсем здорова.

— Ну и ладушки, — сказал, улыбаясь, Гаврилов. — Тогда поработаем.

3

Вечер наступил холодный и ветреный. Циклон, много дней подступавший к суше, наконец достиг ее, но всю свою злость выплеснул, как водится, на соседние страны, оставив нам лишь вполне умеренные остатки. Но и эти «остатки» были так существенны, что на суда, стоящие в порту, были вызваны капитаны.

Отныне холод прочно обосновался на берегу, знаменуя собой новый этап портовой жизни — «осенне-зимний период». Управлению он сулил аварии, комиссии и проверки, морякам на судах — травмы, взыскания и повышенную отчетность. Вене он принес новые хлопоты в жизни, и без того осложнившейся.

Третий день за ним велась охота.

Днем он отсиживался на свалке под перевернутой шлюпкой, дрожа от холода и промозглой сырости. Стены землянки пропитались водой и набухли; одеяла, ватная одежда стали тяжелыми, влажными и не приносили тепла. Изредка он делал вылазки, чтобы раздобыть себе пропитание, достать газет и журналов для обогрева. Когда его особенно донимали холод и бессонница, он позволял себе прогуляться на рейдовом катере по заливу, отогреваясь в душном тепле темного нижнего салона. Там можно было и покимарить пару часиков, и чайку хлебнуть горячего у кого-нибудь из команды, и просто почувствовать себя среди людей, поговорить с ними, распрямить спину. Конечно, был в таких прогулках определенный риск, поэтому он ими не злоупотреблял.

Нелегальное положение обостряло его чувства. Он ловил на себе взгляды прохожих, различал в них неприязнь, брезгливость, желание от него отодвинуться. Хоть он умывался каждый день и бороду подбривал, пещерная жизнь ему на пользу не шла и сильно отличала его от нормальных людей, которые сейчас казались особенно чистыми, легкими и свободными, а он шел им навстречу, словно медведь из берлоги, — тяжелый, грязный, настороженный.

Дождавшись темноты, он выбрался на свет божий и, сторонясь освещенных мест, направился к причалам проверить, не пришла ли «Пикша», которую он ожидал со дня на день.

Мокрый снег быстро облепил одежду, проникая холодом к телу. Сапоги промокли и отяжелели, а ветер, словно ловкий штукатур, хлестал в лицо новые порции ледяного раствора, залепляя рот, глаза, уши.

Тральщики у причалов едва просматривались. Только первый корпус был еще виден, а за ним — тусклые желтые пятна стояночных огней.

С трудом ему верилось, что у стенки, в десятке метров от него качаются на воде уютные кубрики, где в сухости, тепле и свете сидят ребята, пьют горячий чай, разговаривают и не ведают, как мал и бесприютен мир, который их окружает.

Рисковать без крайней нужды он не хотел, а суда все же оставались самым сомнительным прибежищем из всех, пока еще возможных.

В бараке у шестого причала в знакомом окошке блеснул свет.

Не часто, но, бывало, заглядывал, он к портовым электрикам. Когда помочь, а когда и просто так — за жизнь поговорить, узнать, какими еще хитрыми изобретениями собирается осчастливить усталое человечество наука тепла и света: электрик Миша Кашин заочно учился в высшей мореходке и охотно делился со слушателями своим новым знанием.

Веня легко и просто у них себя чувствовал, как всегда бывает среди людей, в общении которых нет корысти. Но сейчас входная дверь вроде бы отяжелела. Он отворил ее в два толчка и зажмурился от яркого света, ударившего в глаза.

Миша Кашин сидел у верстачка и что-то паял.

— А, явился, не запылился! — сказал Миша, будто давно его ждал. Но в голосе его Веня не услышал обычного радушия.

— Погреться зашел, — сказал он, оглядев стол с остатками еды и зеленый эмалированный чайник, из носика которого шел пар.

— Садись, раз зашел, — не поднимаясь с лавки, проговорил Кашин. — Что стоишь, как этот… как хвост у кобеля.

— Проверяющих не было? — спросил Веня, осторожно усаживаясь на табуретку у стола и отодвинув от себя бумагу с кружочками вареной колбасы.

— Вы что, встретиться не можете? Они тебя ищут, а ты их, — усмехнулся Кашин.

— Мне-то они ни к чему, — сказал Веня, грея руки о чайник.

— Я тоже так думаю. Ты поэтому долго-то не сиди, попей чаю и топай в свою нору. Мне никакого резона нет из-за тебя рисковать. Строго-настрого предупредили звонить, если появишься. Вон и телефон записан, — кивнул он на листок у аппарата. — Ты, оказывается, тот еще гусь. Чего натворил-то?

— Все то же, — устало отмахнулся Веня.

— То же, да не то. Жил столько лет — не трогали, а теперь, ну-ка, чуть не всесоюзный розыск. Нет, так у нас не бывает. В чем дело-то?

Веня молчал, сморенный теплом. Дурманяще пахла колбаса. Рот наполнился вязкой слюной.

— Разговаривать не хочешь — на хрен было приходить? Тут тебе не столовка и не зал ожидания. Пустили его за стол, как порядочного, а он вместо спасибо ручкой машет.

«Так ему спасибо моего не хватает», — устало подумал Веня.

— Другой на моем бы месте заложил тебя без звука, а я вот сижу как с родней, еще чаем угощаю, — распалял себя Кашин.

Он был сейчас у Кашина в руках, и тот волен поступить с ним, как захочет. Кашин чувствовал эту власть и жаждал благодарности, признания собственного благородства.

Веня сглотнул слюну.

«Что с ним стало? Дерьмо лезет из него, как тесто из квашни», — не узнавал он человека. Веня понял, что чай пить здесь он не будет, и словно тяжесть с плеч сбросил.

— Миш, скажи по дружбе, чего тебе не хватает? Чего тебе в жизни хочется?

— Ты ладно, ты мне зубы не заговаривай! Пей быстро и на выход. Мне с тобой лясы точить недосуг.

— Документы у тебя в порядке, квартира в городе есть, учишься в высшем заведении — неужели все это ничего не стоит? Не помогает человеком стать? — интересовался Веня.

— Ты что это? — подскочил со стула Мишка. — Ты на кого тянешь, бичовская рожа! Телефон — вон он стоит, не забывайся.

— Не ругайся, Миша, не злись, — успокоил его Веня. — Человек должен добром жить, а не злостью. Видишь, все у тебя есть, а чего-то не хватает, чего-то такого, главного, чтобы добрым быть. А в чем оно, это главное?

— Ты, видать, главное свое нашел. Недаром тебя три дня вся милиция ищет, — недобро усмехнулся Кашин.

— Если честно и окончательно, — сказал Веня, вставая, — если честно и окончательно — я еще в пути, но уже близко. И знаю, что путь мой верный.

— Ладно, ты мне лазаря не пой. Бич, он и есть бич, каким бы рядном ни прикрывался. Дружбу водить с тобой у меня ни времени, ни желания нет. Так что гудбай, покедова, и забудь сюда дорожку. В следующий раз предупреждать не стану.

— Ты по-английски волокешь? — спросил Веня. — Не скажешь, как «бич» переводится? Что это слово значит?

— Чеши отсюда, полиглот хренов! У меня терпение кончилось, — сказал Кашин, решительно подходя к телефону.

— Звони, звони, — сказал Веня. — Звони, если дерьма в тебе хватит. Я погляжу, какой ты красивый.

— Портовая сволочь! Ворье! — тонко крикнул Кашин, хватая телефонную трубку. — Бичовское отродье! Я тебя научу рылом хрен копать!

Веня стоял спокойно, оглядывая комнату. Тепло, светло, сытно в ней было.

Он без сожаления отсюда вышел.

Вой ветра напоминал истерический крик Кашина. «Страдалец, — усмехнулся Веня. — Ему бы настоящего бича повидать — тот бы с ним поговорил. А то кричат все «бич, бич», не зная, кто это такой. Слово-то больно хлесткое, оттого и прижилось, и ругательным стало. А бич-то в натуре, — другое означает!» Знал Веня про это, потому с легким сердцем и себя бичом называл, и на других не обижался. Просветил его Дугин, а потом уже сам из книг удостоверился и дивился общей безграмотности.

Не трутень, алкаш и выжига, не чирей на моряцком теле — совсем иное, в корне противоположное: сильный и свободный человек, навечно связавший себя с морем. «Бичкамбер» — вот откуда оно произошло, «чесатель побережий», морской бродяга. Не рукой к чужому стакану — душой к морю был устремлен, к воде, труду, простору. Это сейчас вон моряк жирует — квартира у него, семья, чемоданы. У тех ничего не было, только вольная страсть бродяжить — и море. Просоленные, прокопченные тропическим солнцем, сходили они на берег, гуляли, проматывали свои гульдены или фунты — и снова в странствия: в Индию, Россию или Австралию, куда фрахт подвернется. Из имущества — один флотский сундучок, а в нем плащ, сапоги да свитер. Ни страны, ни корабли их не связывали, мир для них был вольным домом без границ. Свободные, сильные, они создавали новое единство, новое братство людей с общей национальностью — моряк.

А уж как работали! Это сейчас — двигатели, тысячи лошадиных сил… А они под парусом всю эту энергию из себя выдавали, своими руками и за дизеля, и за насосы, и за электродвигатели…

Веня выругался. Самодовольная физиономия Кашина все стояла перед глазами.

4

Северная граница порта упиралась в добротный пятиметровый забор, сделанный из толстых досок. Если подойти ближе, из-за забора слышен был лязг проволоки и собачий лай. Там находилась территория другого порта, морфлотовского. Говорили, что порядка там больше, чем в рыбном, на причалах асфальт, строения сделаны из металла и камня, а такого позорного явления, как  б и ч и з м, нет и в помине. Рядом с забором, еще в Вениных владениях, находился покосившийся одноэтажный барак, в котором моряки, спрятавшись от непогоды, могли дождаться рейдового катера. Уборщицей в этом бараке работала Фаина. Давно работала, десять лет назад появилась она из отдаленных мест. А запомнил Веня ее раньше, в тот первый свой день в городе, когда она не очень гостеприимно распахнула перед ним двери «Ноктюрна». Была она тогда румяная, горластая, здоровая и с братией портовой расправлялась лихо. Иного перебравшего горемыку могла одной рукой с пола поднять и без особой натуги за двери вышвырнуть.

Редко вспоминал он то время. Кто знает, не попадись ему тогда такой опытный и увлеченный экскурсовод, вся жизнь бы могла иначе сложиться. Три дня — не большой срок, но так он был насыщен, такой наполнен новизной, что эти дни можно было считать целым жизненным периодом.

Многие жизни спотыкались о те фанерные лачуги. Многие судьбы, покалеченные войной, обретали здесь на время пристанище, пока поднимавшаяся из руин страна нашла время и силы им помочь. Столько потерянных, израненных душой и телом людей прошло перед Веней за недолгие дни, сколько он не встретил за всю последующую жизнь.

Словно к степному колодцу, тянулись сюда люди, бередя свои раны, вспоминая и перетряхивая груз застарелых обид, людской подлости, чужой и собственной вины. И каждый находил здесь утешение в граненом стакане, выбирая слушателей по душе, пропивая последние деньги, прошлый авторитет и настоящие награды.

Оставшись на мели, каждый из них пробавлялся как мог. «Поэт» в рифму говорил на любую тему и за сто граммов с прицепом мог написать по заказу стих. «Профессор» за ту же ставку решал задачи для предприимчивых курсантов мореходки. «Боцман» откусывал край стакана и жевал стекло, улыбаясь окровавленным ртом.

Иногда в разгар шумного застолья широко распахивалась дверь, и появлялась на пороге пара добрых молодцев. Шум стихал, а молодцы вытаскивали из-за столика иного бесчувственного горемыку, укладывали его в тачку и везли в порт. Так штурман с боцманом набирали себе команду на отходящее судно. Знал Веня одного бухгалтера хлебозавода, так вот попавшего в море. Помаялся он вначале, не без того, а потом настолько его морская жизнь захватила, что бросил он свое сальдо-бульдо и стал классным мореманом.

Смотрел Веня и диву давался, как это люди, прошедшие и фронт и море, без зазрения совести хватали даровой стакан, снимали с себя пиджаки и рубашки в уплату за выпитое, а когда совсем уже нечего было дать, оставляли в залог ордена и документы. Со временем у Фаины накапливались под прилавком невостребованные стопочки книжек с закладками, на которых стоял размер долга. И если появлялся какой-нибудь резвый залетный, готовый погасить чужой долг, Фаина, не шибко упорствуя, отдавала ему документы, не забыв при этом изменить на закладке цифру.

Цвела Фаина, царствовала в своем «Ноктюрне», добрела, как на дрожжах, и перина ее раздувалась от зашитых в изножье больших купюр.

Известность Фаины далеко перешагнула фанерные стены ее угодья, и Веня уже в порту узнал от ребят, что увели ее под белы рученьки прямо из «Ноктюрна» вместе с документами и выручкой. Она при этом упиралась, цеплялась за стойку и кричала не своим голосом: «Ратуйте, люди добрые!»

Через пять лет появилась Фаина в порту. К тому времени она уже сильно пила. Трезвой зла была на людей, на жизнь свою незадавшуюся, а когда поили ее моряки, становилась развязной и наглой, как в прежние времена, охотно бывала на тральщиках и от подарков не отказывалась. Там однажды и состоялось у нее с Веней повторное знакомство — заступился он за нее перед пьяной осоловевшей ватагой.

Фаина после этого все искала случая отблагодарить Веню. Но Веня не хотел такой благодарности, на что Фаина вначале обиделась, а потом прониклась к нему симпатией. С той поры Веня часто во время своих прогулочных рейдов включал ее обитель в круг своих посещений.

Хоть и была у нее в городе комната, Фаина иногда ночевала в каптерке, которую моряки в шутку называли «девичьей кельей», и умудрилась устроить здесь довольно уютное жилье с белыми занавесочками на окнах, чистой клеенкой на столе и задернутым цветастым ситцем подобием кровати.

Дверь в каптерку была неплотно притворена, из щели пробивался свет. Отряхнувшись и вытерев ноги о разложенную тряпицу, Веня вошел. В комнате топилась печка. Фаина уже легла, но не спала и, услышав, как скрипнула дверь, хриплым голосом крикнула из-за занавески:

— Кого еще черт принес?

Отдернула занавеску, увидела Веню и, поднявшись без лишних слов, принялась собирать на стол, обронив мимоходом:

— Раздевайся, сушись. — И бросила ему с вешалки ватник.

Лицо у нее совсем старое было от беспутной жизни среди мужиков; волосы, травленные перекисью, висели безжизненными лохмами, но тело, тренированное работой, было дородным, сильным, большие груди перекатывались под рубашкой, вводя Веню в смущение.

— Ты бы хоть двери закрывала. Мало ли кто войдет!

— А войдет, так и что? — отозвалась Фаина.

— Так, вообще. Все же женщина. Всякое могут сделать, — пояснил незадачливый Веня.

— А и сделают, так и что? Я, может, потому и не закрываюсь, что надежду питаю, — усмехнулась Фаина, ставя на стол подогретый чайник, — Ишь, заботливый, ешь-ка давай. Шастаешь по ночам, как леший. Мокрый, грязный, красноглазый — чисто кобель приблудный. Хоть бы прок от тебя какой был, а то одна забота.

— Если ругаться будешь, я уйду, — предупредил Веня.

— Я те уйду! — крикнула Фаина. — А ну, скидавай свое хламье. На вот, оботрись, — подала она полотенце, — Носит тебя нелегкая в такую непогодь.

— Не шуми, Фаина, ловят меня, — приглушил Веня ее голос.

— Давно пора словить. Если сам дурак, так люди за тебя думают. Мыслимо ли дело — человеку в зверя обращаться, по ночам не спать да за куском рыскать!

— Чем же я зверь? — засмеялся Веня. — Зверь своему телу зла не делает. Тело у него на первом месте, на самом наипервейшем. Ради него он и кусается и грызется. И живет-то он ради тела, а я совсем наоборот.

— Ты уж наоборот, это точно. Сколько раз для твоей же пользы хотела тебя заложить. Видать, добра не в меру, не могу взять грех на душу. Но уж знай: в этот раз спасешься — в следующий не пущу.

— Спасусь, куда я денусь. Мне без порта нельзя.

— Да навряд ли спасешься. Сильно крепко за тебя взялись. Ты что сделал-то? Говорят, сейф с «Ельца» унес?

— Ты что, Фаина, в своем уме? — опешил Веня.

— Да я не верила. Зачем он тебе? Сроду рубля не держал. Да и тяжелый он, может, сто килограммов, не поднять.

— Ничего я не сделал. Жил, как живу.

— Ну тогда и не бегай. Сейчас тебе самое время с повинной прийти, глядишь, и помиловали бы. Изловят — хуже будет.

— Это мы еще посмотрим, — сказал Веня, наливая в кружку чай.

— Изловят, — убежденно сказала Фаина. — Один против такой силы: и милиция, и порт. Не раз на дню заходят, пытают про тебя…

Фаина села на стол напротив и, подперев лицо ладонью, жалостливо на него смотрела.

— За что ж ты, Веня, жизнь свою губишь? Поглядеть на тебя — нормальный мужик, голова на месте, руки, ноги, а живешь, как юродивый.

— Юродивые подаянием живут, а я работаю.

— Кому здеся твоя работа нужна? Ни следа от нее, ни зацепочки. Растрачиваешь себя в помощь пропойцам. Никто ведь не помянет тебя потом. Ни семьи у тебя, ни рабочего стажу. На старости лет с голоду пропадешь.

Веня прикончил банку трески в масле, вымакал корочкой остатки жира и разом опустошил кружку.

От еды, от тепла он отяжелел. Жар растекался по телу, туманя голову, клоня в сон. Тихо стало ему, расслабленно, спокойно сидеть вот так в уютной комнате и с трудом верилось, что ждет его за окном леденящий свист ветра, темные, скользкие причалы и страх погони.

— Живешь нехристем, а ешь вона как справно, крошки не обронишь. Ладный ты мужик, хозяйственный, непьющий. Тебе бы в другом месте цены не было. Любая баба за тобой была бы счастлива, да и ты за ней…

Ворчание Фаины доносилось словно издалека, заботливый голос прорывался сквозь хмельную поволоку, но все это было будто не настоящее, взаймы из чьей-то жизни, по ошибке отнесенной к нему на время.

— …хоть бы и я. Да ты ведь не глянешь на меня, как отсюда выйдешь.

Фаина замолкла, будто ждала ответа, и Веня встряхнулся, прорываясь сквозь расслабляющую истому, вытер полотенцем пот, градом катившийся со лба, и сказал:

— Спасибо тебе, Фаина.

— Да за что спасибо, дурья твоя башка! Я ведь про что говорю? Ежели б ты, к примеру, захотел…

Сидела она не горбясь, теребя на груди платок, лицом порозовела и будто морщин у нее поубавилось.

«Совсем не старая еще» — подумал Веня и сказал, превозмогая слабость и тошноту:

— Ты вот что, пить бросай, по судам не шастай и зубы себе вставь. Что ты, словно на жизнь свою рукой махнула.

— Да ладно, Веня. Пожалел больной увечного. Я и вправду махнула. Что мне с нее? Тряпка да вонь гальюнная и ничего больше. Как тут не пить-то? В уме ведь повредишься. Нет, не брошу.

— Да ты что ж в одну сторону-то глядишь? Нравится тебе так — себя закапывать?

— А ты не блажи, миротворец, — озлилась вдруг Фаина. — Мало, чем я располагаю? А кто на это смотрит? Кому дело есть? Сказала — не брошу! Так доживу как-нибудь. Чай, недолго осталось…

Жар наплывал изнутри, словно там котел работал. Добрый, видать, кочегар его расходил. А Веня только кислороду добавлял, дышал часто открытым ртом, и воздуху ему все не хватало.

— Ты бы фортку отворила, — попросил он. — Дышать невозможно.

Фаина обошла стол, потрогала лоб отмытой рукой и заголосила:

— Мать честна! Да ты ведь больной! А я, дура старая, скулеж развела. Пышет, как от печки. Добегался, доискался. Господи, что теперь будет? Что будет?

— Пустое, Фаина, сейчас пройдет. Мне бы водички холодненькой, — сказал он.

— Ляжь на койку, Веня. В зале аптечка есть. Найду тебе лекарство.

— Идти мне надо, — проговорил он, не в силах подняться.

— Вень, ты погодь, послушай, что скажу. Нельзя тебе сейчас идти. Что поймают — это шут с ним. Но ты ведь глупый, Веня, ты прятаться будешь. Ну, как не найдут? У тебя ведь сорок температура, не меньше. Закопаешься в своей норе и сгинешь, помрешь. Не найдут тебя, норы-то твоей никто не знает, — быстро, с испугом тараторила Фаина.

— Не, зачем же, — с трудом улыбнулся Веня. — Мне жить надо. «Без меня и порт — не порт», — вспомнил он Трофимова.

— И я ведь про то, Вень. Пойдешь, только полежи малость, оклемайся. Иди на койку, за занавеской никто тебя не увидит. Ты же бегать не можешь, любой тебя сцапает.

— Чего суетишься-то? Сцапают — и хорошо. Сама говорила.

— Ты только подожди меня, не уходи. Я быстро, за лекарством, — торопилась Фаина, переодеваясь за ширмочкой.

Что-то неладное было в ее поспешности. Им снова овладело беспокойство.

— Стой. А где Каримов? — спросил он о дежурном милиционере.

— Шут его знает. Где-то бродит, — ответила Фаина, пряча глаза. — Ну, погоди, я мигом.

Накинув плащ, она выскочила.

Тревога погнала его с места, вытесняя недомогание и расслабленность. Все, кончились посиделки! Он рывком поднялся с места, разом сгреб подсохшую одежду и быстро натянул на себя. Сунул за пазуху стопку газет, собранных для него Фаиной в зале, и приоткрыл дверь.

Дежурная лампочка тускло освещала помещение. Ящичек с красным крестом висел на стене. Фаины в зале не было.

«Пошла искать», — уверился он в своем предчувствии, но не испытал ни злобы, ни обиды за предательство, поняв непростой смысл ее поступка.

Он, пошатываясь, прошел вдоль стены, мимо стенда с передовиками и показателями успехов, оглянулся на дверь комнаты, где имел свет, еду и столько тепла, и, словно головой в омут, шагнул в ночную промозглую темноту.

5

Кто же о любви не мечтает? Говорить о ней не надо и растрачиваться по мелочам, как делали ее подруги. А мечтать — одно из самых сладостных девичьих занятий.

Ольга представляла себе будущего суженого скромным, ласковым, ясноглазым.

Иногда, поддавшись на уговоры, она ходила на танцы. Девчонки быстро и легко завязывали там новые знакомства. Парни шли их провожать, тискали в подъездах и темных закоулках, а иногда и большего добивались, не чувствуя сильного сопротивления, а у Ольги от танцев только руки уставали. Как за работой в цехе, напрягала она их, стараясь отдалить от себя льнущее к ней разгоряченное мужское тело. Такое поведение на танцах не поощрялось, и когда оставляли ее в покое, переставали приглашать, она сиротливо сидела в уголке, с завистью глядела на веселых танцующих подруг и чувствовала себя одинокой, чужой, униженной. Словно на рынке товар залежалый предлагала, а охотников на него не было. Девчонки — раскрасневшиеся, возбужденные — уходили с танцев вместе с парнями, а она одна топала в общежитие по грязному городу. А ведь не красивей, чем она, были, и одеты не лучше.

Зинаида ей все объясняла, делилась секретом успеха.

— Тоже мне, принцесса, убудет от тебя, что ли? — внушала она. — Им ведь свое надо. Они живые, особливо с моря которые. Бери в руки, коль сами идут, а дальше уж дело хозяйское.

Ольга понимала, о чем она говорит, но преодолеть себя не могла. Пробовала дома книжки читать, но одиночество тяготило ее, все казалось, что жизнь там, где шумно и весело. Поэтому, превозмогая себя, она все же шла с девчонками, испытывая стыд и унижение, которыми платить приходилось за видимость веселья и людскую общность.

Жила она к тому времени уже в достатке. Но в душе была пустота, которая постоянно тяготила, и Ольга наполняла ее тем, что находилось рядом: танцы, кино, прилипчивый Карпов. Пустота не исчезала, но уже не так давала себя знать, и жить с ней можно было не хуже, чем другие живут.

Когда Веня бочком, робко вошел в цех и встал у конвейера, она заметила, какой он скромный, стеснительный, голубоглазый.

«Вот с таким можно танцевать, не напрягая рук», — подумала она, глядя, как он краснел от шуток, градом сыпавшихся на него, и от смущения втягивал голову в плечи.

Потом она поняла, для кого предназначалась ее жизнь. Это не так просто — чтобы быть с ним! Не стало свободного времени, не было одиночества и тягостных вечеров. Думать о нем, заботиться, встречаться и знать, что она тоже ему нужна, А он ей — дороже жизни.

Но время шло. Подруги выходили замуж и оставляли девичий приют, который в мыслях для всех был обителью временной, и пройти его надо было так же, как чистилище, чтобы потом семейно и счастливо поселиться в собственном гнездышке, имя которому — рай.

Ольга встречалась с Веней в землянке, которую никто на свете не знал, иногда по отдельности они приходили на «Пикшу», где добрый «крестный» давал им приют; воровато оглядываясь, она приходила на свалку, принося в сетке бутерброды и термос с горячим чаем, — все это было не в тягость, особенно поначалу. Но перспектива желанной райской жизни удалялась за горизонт.

Ольга все про Веню знала и, сочувствуя ему, часто плакала. Она уговаривала его начать новую жизнь, быть как все: детей иметь, жилье, работу. Ее не пугало, что для этого он должен пройти через наказание, — ждать его она готова была хоть десять лет. А люди знающие, с которыми она советовалась, вовсе не так пессимистически оценивали его положение. Нет, он не соглашался. Он говорил ей про какой-то смысл, понять который она не хотела и принять не могла.

«Семья, дети — это еще не все», — говорил он, не пытаясь ее убедить, потому что понял: у нее был свой смысл.

«А наша любовь? — повторяла она. — Неужели ради нее ты не можешь…»

«На свете есть не только наша любовь», — отвечал он.

А она снова за свое: «Нет ничего другого. Только ты и я, и мы любим друг друга».

«Есть, — упрямо повторял Веня. — Ради этого мы живем».

Она снова его не понимала и спрашивала, глотая слезы: «А мне-то как быть? На что надеяться?»

Он молчал, гладил ее волосы, целовал глаза, и она поняла, что жизни с Веней не будет.

Исстрадавшийся Карпов сделал ей предложение. Не такой уж он старый был, всего семь лет у них разница, самостоятельный, непьющий, ее любит. Девчонки давно уже уговаривали оставить бесперспективного Веню и обратить внимание на Карпова.

Оля думала-подумала, а потом все же решилась. Распрощалась со своим Веней, поплакала, погоревала и зажила семейной жизнью.

Карпов неплохим мужем оказался. Отгуляв свое, был ей верен, прежним не попрекал и зарабатывал неплохо. Скоро у них родился сын. Ольге очень хотелось назвать его Вениамином, но, подумав, что Карпову это будет неприятно, назвала его Гошей, Георгием то есть.

О Вене она вспоминала иногда — тепло, чисто и без грусти. Для грусти уже места не оставалось, потому что семейная жизнь — это не только райские кущи, это еще и работа.

А девчонки в цехе — уговаривать-то они уговаривали, а как сложилось у них все с Карповым, сладилось, стали на нее злиться, слухи разные распускать. Ближайшая подруга Зинаида прозвище ей придумала: «бичевская невеста». Трудно стало работать и Карпова жалко: ему-то за что страдать? Узнала она про набор в милицию, проучилась три месяца и встала в воротах с одной лычкой на погоне. А что, работа легче, деньги те же, если не больше, а имени никто не треплет.

Про Веню иногда доходили до нее слухи. Знала, что жив-здоров, проверки в порту его обходят. Сам он на глаза ей не попадался, и она его тоже не искала — зачем старое ворошить? Только иногда увидит вдруг похожую фигуру — и екнет у нее сердце, забьется часто, и вспомнит она себя юную, глупую, счастливую, как пробирается с бутербродами к заветной землянке, торопится, бежит, и Веня, робкий, влюбленный, ждет ее у порога. И кажется, сон ей приснился, далекий, сказочный сон о жизни, которой никогда не было.

6

Он снова был один посреди огромного порта. Снежный заряд прошел. На заливе проступили огни. Маяк у Абрам-мыса подмигивал ему ярким глазом, словно призывал не принимать всерьез мелкие житейские неприятности. Каждый огонек был домом, внутри которого собирались люди, отделенные от него его временным неустройством. Завтра-послезавтра они снова станут своими, будут радушно встречать его, зазывать в гости. А пока он чужой для них. Человек под подозрением, и лучше с ним не связываться. Конечно, не все они готовы его заложить, но ему тоже нечего их провоцировать, будоражить покой и вносить разброд в их совесть. Если взялся сам нести крест, зачем же перекладывать груз на чужие плечи? Чем они виноваты? Они на своих местах, а положение это предписывает выполнять свои обязанности. Для них ведь неразрывно должно быть — место и совесть. А поэтому нечего ему шастать по порту в поисках «Пикши» либо другого какого пристанища, а забираться надо в свою берлогу и терпеливо ждать хорошей погоды.

Веня не стал торопиться. Негоже суетиться «капитану порта» и терять свое достоинство. Недавняя физическая немощь не очень ему докучала, голова еще немного болела, но тяжесть из тела ушла, сухая легкая телогрейка хорошо сохраняла тепло, голода не было. Что еще надо? Можно и пройтись не спеша, поглядеть на жизнь-то родимую.

Рейдовые катера мирно покачивались на стоянке, терлись бортами, поскрипывали резиной кранцев. Третьим корпусом «Волна» стояла. В белой, недавно покрашенной рубке горел свет. Снаружи все суда размеры свои применьшают, не скажешь, что внутри и машинное отделение помещается, и два салона для пассажиров, и камбуз, и каюты для команды, в которых хорошо можно разместиться на диванчике и спокойно кимарить.

Так и делает, наверное, Ерофеич, причальный матрос, добрый его приятель. Не свиделся с ним Веня после отхода «Пикши». А надо бы. Как там жизнь в дальнейшем распорядится? Зайти, поздороваться, а может, и попрощаться — на всякий случай. Хороший он мужик, душевный, да шибко невезучий. На старом еще «Персее» попал в аварию, ногу ему придавило, с тех пор и устроился здесь. И дома непорядок, жена зашибает крепко, а сынишка болен, сухие ноги у него после полиомиелита.

Последний раз он встретил Ерофеича дней десять назад, стояли, разговаривали на причале, а тут «Волна» подошла, привезла команду с «Рубенса» — одного из тех больших пароходов, что ремонтируются в Голландии. Вещичек-то у них было — ого сколько! Одних картонных коробок на каждого штук по десять. Специальный автобус им под вещи выделили. Жены их с букетами на пирсе стояли, нарядные, душистые, сами как букет цветов. «Волна» причалила, и их благоверные по трапику — свежие, загорелые, сильные, сверкают глянцем обуви и заграничных этикеток. Объятия, поцелуи, улыбки. А потом вещички свои стали в автобус перетаскивать, и Ерофеич уж больно хватко им помогать бросился, аж взопрел бедолага. Веня, жалея Ерофеича, тоже подключился. Полчаса, наверное, так работали. А потом Веня слышит, как Ерофеич просит, сморщившись, как от зубной боли:

— Слышь, товарищ, у тебя нет резинки жевательной?

А товарищ этот, плотный и радостный, с женой разговаривал, поглядел на Ерофеича, как на стенку, и обронил:

— Стыдно, дядя, побираться.

И жена его накрашенную мордочку скривила и в букет цветов окунула.

Ерофеич похромал к кому-то другому и снова попросил, да, видно, опять отказ получил, потому что встал в сторонке, сгорбившись, отставив хромую ногу, и лицо у него такое было — не приведи господи. Что уж тут считаться, понял Веня, раз нужна ему эта треклятая жова, выбрал лицо понадежней и тоже попросил. Большое дело — резинка, а нелегко было просить, и, видно, лицо у него в этот момент было нехорошее, потому что морячок сунул ему без слов початую пачку и, словно сторонясь, быстро в автобус заскочил…

Не рискнул Веня на «Волну» подниматься. Погода снова стала портиться. Ветер погнал по заливу пенные гребешки, пришвартовывал их к берегу один за другим.

На «Волне» послышалось движение. Кто-то вышел на крыло, выстрелив затворенной дверью, донеслись невнятные голоса.

Веня повернулся спиной к «Волне» и пошел. Но тут услышал властный окрик:

— Эй, вахтенный, подойдите сюда!

Веня вздрогнул и продолжал идти.

Должно быть, искали Ерофеича, перепутав их в темноте. Всем нутром своим он ощущал глядящие в затылок глаза. Спина словно светилась от напряжения.

Окрик повторился. Веня сдерживался, чтобы не прибавить шаг, шел независимой, ровной походкой, и только когда снова хлопнула дверь и донесся стук каблуков по трапу, он побежал.

— Стоять! — крикнули сзади. — Немедленно остановиться!

Веня бежал что было сил. Деревянные цеха справа стояли плотно, как крепостная стена, оставляя ему только свободный путь вдоль причалов. Ноги разъезжались на скользких досках, шапка слетела с головы и, подхваченная ветром, покатилась к стене. Некогда поднимать. Сзади его настигали размашисто бегущие фигуры.

Разрыв в стене был у девятого причала.

Только бы уйти с этой прямой полосы, забраться в темноту, в чащу портовых нагромождений, где он знал каждую лазейку, где любой вагон и стеллаж даст ему спасение.

Вот и сворот, столб с лампочкой. Зацепившись за него рукой, Веня крутнулся на девяносто градусов. Свет от лампочки обозначил дорогу, блеснули невдалеке полозья рельсов, на которые, громыхая, наезжал состав. Эти рефрижераторные вагоны он знал: светлые, гладкие, ни выбленков на них, ни переходных трапов — пути вперед не было.

Ровный стеллаж бочек желтел слева раздутыми животами. Веня подбежал к нему и быстро вскарабкался наверх. Бочки были свежие и пустые. От них чисто пахло сосной. Дождь под навес не проникал, ветра не было — хорошее место, хоть ночуй.

На освещенный пятачок выбежали двое. На одном из них, который ростом не выдался, было нейлоновое пальто, блестевшее от влаги, и сбившаяся набок флотская фуражка. Другой, в куртке с капюшоном, шел на полшага сзади и говорил молодым голосом:

— Бесполезное это дело, Алексей Егорыч. Где ж его здесь найдешь? Да и не он это, может статься.

— Зачем же бежал, если не он? — командирским голосом отозвалась фуражка.

— Ну, мало ли, замерз человек, решил согреться.

— Он, говорю тебе. Я его знаю, такой же длинный.

— Какой же он длинный? Он с меня.

— А ты разве не длинный? — удивилась фуражка.

Они закурили внизу, под Веней, метрах в трех от навеса.

— Нехорошо получается, Соломатин ругался на графике. Говорит, до каких пор в порту будут разгуливать подозрительные лица. Неудобно, мне на вид поставил.

— Теперь мы знаем, до каких, до… трех часов ночи, — все веселился молодой.

— Ничего, много не нагуляет. Все кранты ему перекрыты… Мне бы, конечно, самому надо, по разным причинам. Да и в лицо его знаю, мне легче.

Когда он сказал «кранты перекрыты», Веня сразу признал в нем Лешку Кранта, с которым работал на «Мезени».

— Откуда знаете-то? — полюбопытствовал молодой.

— Да так, довелось пересекнуться, лет десять назад.

— Что же вы тогда его не взяли?

— А ну кончай болтать! — осерчал вдруг Лешка. — Лезь на бочки, посмотри. Здесь где-то, больше ему некуда деться.

«Должно быть, все еще простить не может, что я ему тогда пендаля дал», — подумал Веня и пополз на другой, конец, оглядываясь назад.

Над краем бочек показалась голова, обрубленная, словно без туловища.

— Ну, что там? — кричал снизу Лешка.

Голова скрылась. Веня прислушался. Было тихо.

«Не разглядел, наверно», — подумал он и, поднявшись, быстро пробежал вперед. Он уже собирался было спрыгнуть, когда увидел выходящего сбоку Лешку.

Отступать было некуда. Справа стеллаж примыкал к длинному ряду холодильников; сзади, осторожно ступая на ободья, шел молодой.

— Отбегался, гражданин Егоров, — сказал Лешка, ожидая, когда он спустится.

— Что же ты, Леша, так всю жизнь и едешь на чужом горбу? Залезай сам, порастряси брюхо, — сказал Веня.

То, что поймает его Лешка Крант, казалось Вене особенно обидным.

— О таких, как ты, руки марать не хочется, — важно произнес Лешка.

— А, руки марать… — сказал Веня и спрыгнул, чуть не по щиколотку увязнув в жидкой грязи.

— Давай, давай, греби на выход, — поторапливал его Крант, не решаясь войти в лужу.

— На, бери меня, — сказал Веня и пошел Лешке в руки.

И уже выходя из лужи, загреб сапогом побольше грязи и окатил ею Лешку с ног до головы.

— Ах ты, стерва! — взвизгнул Крант.

Веня отпрыгнул в сторону и побежал.

Ледяной ветер сек лицо. Поблекли и смазались фонари. В свисте ветра за спиной слышался топот ног, крики, словно преследователей стало больше. Казалось, натужный хрип его глотки растревожил притихший порт, и все эти кимарящие, дремлющие, спящие его обитатели сорвались со своих мест. Обиженные, негодующие, что он оторвал их от лежанок и нагретых чайников, они несутся за ним с гиканьем и свистом, чтобы скрутить его, обезвредить, заломать.

На пути выросла фигура милиционера.

Холодильники кончались. В торце их находилась спасительная дверь.

Дверь-то, она для чего?

Он свернул к ней, рывком откатил в сторону и вместе с клубами пара ввалился внутрь. Пугая опешивших женщин, он пробежал цех насквозь и снова вырвался в темноту.

Трель милицейского свистка слышалась где-то в стороне.

Загнанное сердце билось в ребра, просило пощады. Хрип вылетал из простуженных легких. Раскрытым ртом он хватал с лица холодные струйки, не утолявшие жажды. Тошнота и боль сгибали тело. Иногда он падал, обдирая в кровь лицо и руки. Его шатало из стороны в сторону, но он все бежал, нелепо прижав к груди руки, и, поднимая пудовые сапоги, ставил их почти в тот же след.

И как ноги, месившие на месте грязь, так же бестолково и тупо в голове его ворочалась одна мысль: «За что они меня? За что?»

Впереди обозначились знакомые очертания свалки. Подняв какую-то палку и опираясь на нее, он с трудом добрался до своего пристанища.

Сторожок, прикрывавший входной лаз, был сдвинут в сторону. Отдышавшись, обошел шлюпку кругом. Только один человек в порту знал точное место убежища. Сейчас его быть не могло. Впрочем… Если и засада, пути назад ему не было: ни сил, ни возможности начинать новый круг изнуряющей гонки у него уже не оставалось.

Откинув край полога, он просунул голову внутрь, словно сам подставляя ее под удар. В нос шибануло запахом псины.

— Ну и хорошо, — сказал Веня, обрадовавшись неожиданному гостю.

Причальный пес Кухтыль ткнулся ему в лицо влажной мордой и коротко взлаял.

— Тише, тише, — успокоил его Веня. — Сейчас, погоди, свет зажжем, создадим уют.

Ощупью он дотянулся до полочки, где в целлофане лежали спички, и запалил свечу.

Газеты за пазухой лежали плотной, тяжеленькой пачкой. Он отделил наружный, подмоченный слой, свернул длинными жгутами сухие листы и поджег их в камельке.

Как он до этого додумался, сейчас уже не упомнишь, но только никто бы не поверил, что двумя газетами можно подтопить помещение до жилой температуры, а свечки, если надеть на нее свинцовое кольцо, хватит на сутки горения.

Дым поднимался вверх и плотным слоем скапливался у подволока. Первое дело от всякой простуды — хорошо поплакать. И Веня не торопился давать дыму выход. Только когда заскулил, заворочался сонный Кухтыль, Веня вынул деревянную пробку из узкой, словно водопроводной, трубы, и дым перестал оседать, медленными плавными волнами колыхался в равновесии, словно в перевернутом море.

Мимолетно промелькнула перед ним далекая «Пикша». Где-то она качается сейчас в непроглядной темени? Вспомнился «дед», поседевший, усталый, с пустым, отрешенным взглядом, каким встретил его Веня после того страшного оледенения, когда судно сделало оверкиль и они по морозу добрались до жилья — не все добрались; тогда и передал он Вене запаянный полиэтиленовый мешок. «Пусть лежит. Я долг отдаю», — коротко пресек он возражения Вени. Про то, как шли, много он не рассказывал, сказал только, что жизнью своей обязан боцману, который дал ему сухой свитер.

Достал Веня из-под топчана этот залежавшийся там пакет, поглядел на свету. Он был почти невесомый, толстый полиэтилен упруго коробился на сгибах, сквозь туманную пленку проступала узорная фактура вязки.

Далекий, ох далекий подарок держал Веня сейчас в руках! Подарок-долг. От боцмана, которого в глаза не видел и не увидит никогда. Не стало его, а вот ведь живет, живет он все-таки и дальше жить будет в неоплатном великом долгу, в невесомом подарке, ценою равном жизни.

Не торопясь, хотя озноб уже сотрясал тело, распорол Веня тугую пленку, осторожно вынул из мешка мягкую, ворсистую шерсть и, быстро скинув мокрую одежду, натянул свитер прямо на голое тело. Свитеров таких он не только что руками не трогал, а и в глаза не видал, — тепло от него шло насыщенное, густое, будто от русской печки.

Веня добавил в камелек несколько жгутов газеты и лег на топчан, потеснив Кухтыля к стенке. Минуту он лежал в блаженной расслабленности, каждой мышцей ощущая чистый ток крови, снимающий с тела усталость, притупляющий боль.

— Жить можно, — негромко сказал Веня, придвигаясь к собаке. — Права Фаина, на кой ляд по порту шастать? Так хорошо дома.

Надежно, спокойно было ему в жилище, в этой тоненькой скорлупке, ограждавшей от стихии и ненужных встреч. Маленький кусочек мира — теплый, живой. А над ним нависла леденящая ночь. Она навалилась на шлюпку дождем, ветром, тяжестью неподъемной темноты. А огонек тлел, горела свечка, которую он так и не стал задувать. Кухтыль сопел рядом, прядая ушами.

«А ведь это главное — свет, такой же, как в городе, такой же, как у всех. В темноте я бы не смог», — подумал Веня.

Ветер завывал снаружи, набирая штормовую силу, гремело свалочное железо, доносились издалека судовые гудки, а пламя свечки чуть колебалось, придавая жизни надежность и смысл.

— Жить можно, — повторил Веня, цепляясь за пламя ускользающим сознанием. — Жизнь по сути своей проста: крыша над головой, утоленный голод и еще что-то. Что-то, для чего и стоит жить.

7

Как четко и понятно выглядят районы порта на плане! Хороший, видать, чертежник его рисовал. Порт разбит на квадраты, каждый квадрат прочесывает выделенная группа. Начав рейд одновременно по всем участкам, не выявить нарушителя просто невозможно. Такой очевидной представлялась вся операция, разработанная при ясном свете ламп красного уголка.

Гаврилов и тогда к этой кажущейся простоте относился недоверчиво, а сейчас, после трех суток бесплодного шатания по порту, понял, что план попросту глуп. Ни проходов, ни дверей, ни дорог ясных в порту не было. Зато заборов, всяческих ограждений, наваленных выше домов пирамид с картонной тарой, бочками, а то и с готовой продукцией было больше чем достаточно, и под каждой мог с комфортом расположиться весь личный состав его подразделения. Но и эти бесхозные пристанища — лишь малая часть возможных убежищ. Суда, цеха, мастерские, всевозможные обитаемые дежурки, где этого Егорова хорошо знали и готовы были приютить, — все это такая прорва неконтролируемых помещений, что Гаврилов пришел в уныние и беспрестанно раздражался: «Понастроили… На кой хрен! Ищи тут его!»

Свой собственный план, который он намеревался реализовать с помощью Ольги легко и быстро, все еще пробуксовывал.

Знала она, не могла не знать место его обитания. После спокойного и внятного объяснения с женой он это уразумел, но в открытую вести его туда Ольга, видимо, не собиралась. Пользуясь разрешением капитана Свешникова, он выбирал произвольные маршруты, водил ее из конца в конец, внимательно приглядываясь к ее поведению. Методика, как в детской игре «жарко-холодно». Кое-что ему удалось выяснить: в районе холодильников, железнодорожного полотна и свалки наблюдалось явное «потепление». Она замедляла шаг, начинала нервничать, медленно, но верно сворачивала с прямых маршрутов к причалам, к свету.

— Я с детства темноты боюсь, — объясняла она. — Меня раз напугали в деревне, я потом год заикалась.

Когда становилось «тепло», Гаврилов оставлял ее одну, надеясь, что она проявит инициативу.

— Понимаешь, так мы задачу не решим. Если боишься, ты, ладно, постой, жди меня. Я через полчаса выйду, — делая вид, что потакает ее капризам, предлагал Гаврилов и уходил с глаз долой, но наблюдал за ней.

Совсем-то она дурой не была, зря он ее за такую держал, к  н е м у  бежать не торопилась. То в цех зайдет с тетками поболтать, то так просто посидит в закуточке, покурит втихаря. Гаврилову надоест глядеть, выйдет усталый, озабоченный, а она легко с лавочки вспорхнет и как ни в чем не бывало: «Ну что, Гриша, теперь куда?» В конце смены даже сочувствие стала проявлять, бутерброд достала и делится: «На, Гриша, подкрепись. Совсем ты умаялся, бедный». Не понравилось это Гаврилову, хотя бутерброд он проглотил — вкусный был, с этой, с пайковой ветчиной.

Сегодня погода такая стояла, что пропадала всякая надежда на встречу: дурак он, что ли, мерзнуть. Но вот ведь загадки психики — у них, у бичей, она все же по-своему повернута: отошел Гаврилов в тень поглубже, ничего не думая, не подозревая, и вдруг, чудеса в решете, бич этот летит прямо ему в руки. Точно он, кому же еще ночью разминаться! Давай, милый, топай, топай… Гаврилов даже навстречу ему не двинулся от неожиданности, стоял и ждал.

Но бич этот проворный оказался, как заяц: к стенке — шурк — и размазался по тени, пропал. Пока нашел Гаврилов дверь, словно потайную, да на людей вышел, да опросил — бича того и след простыл. Рыскал Гриша по подворью, туда, сюда — тут и в самом деле умаялся. Но подмогу не стал вызывать. Будет ли толк, нет ли, а о своей репутации тоже подумать надо. Хорошо, что на свисток его глупый никто не среагировал. Ольга тоже будто не слышала. Говорит с улыбочкой сочувственной: «Ну что теперь, куда?» — когда он мокрый, запыхавшийся ввалился к ней в светлый закуток.

— На кудыкину гору! — сорвался Гаврилов, которого улыбка эта как ножом полоснула. — Что ты мне цирк устраиваешь! Думаешь, не знаю, с кем ты до Пашки своего в печки-лавочки играла? Давай, выкладывай, веди, где его нора.

Ольга с лавки поднялась, встала по стойке смирно и, притушив блеск в глазах, отчеканила:

— Жду ваших указаний, товарищ старшина.

Хитра, шельма глазастая! Да и Гаврилов не лыком шит, понял, что малость переборщил.

— Ладно, Ольга, чего там. Ты знаешь, я знаю, ну и будя. Ты другое гляди, от нас зависит такое дело. Может, сто человек в нем заняты, ищут. А мы найдем. Сообрази: хорошо нам будет или плохо и что из этого последует?

Ольга, словно глухая, стояла на своем:

— Слушаю вас, товарищ старшина!

— Слушаешь-то ты слушаешь, но не слышишь. Допустим, он не виноват, тогда чего ты боишься? Отпустят его, ничего не сделают. Другое поимей в виду: все равно его найдут, против порядка переть невозможно, но люди-то есть люди, долго искать будут, озлобятся, припаяют на полную катушку. И еще учти: явка с повинной всегда засчитывается. Давай пойдем к нему по-доброму, пусть выходит, я подтвержу, что добровольно.

Ольга смотрела на него, не отводя глаз, и молчала.

— Что ты упрямишься? Он тебе фактически никто, давно расстались. А мы — это мы, одна семья, единый фронт. Так что́ на что ты меняешь? Совесть-то у тебя есть?

— А как же, Гриша, без совести? — отозвалась она. — Я вот по совести тебе и скажу. Что было — не отказываюсь, а что будет — не знаю. Помочь я ему не в силах, но и мешать не стану. Пусть сам все определит. Только знай, что уговаривать его бесполезно. Если он в ту пору не послушал… Он ведь человек не такой, как ты, как мы с тобой, у него свое на уме. Ни судить, ни понять его нам не дано. Так что искать хочешь — ищи, выполняй свой долг, а на меня не рассчитывай. И следить за мной брось, не наведу я тебя.

«Смотри ты, какая грамотная! — удивился Гаврилов. — Выходит, все зря? Как же это она меня вычислила?»

Когда прошло первое недоумение, Гаврилов задумался. Что же получается? Бунт на корабле. На нее не рассчитывать — это как понять? Мы что тут, в салочки играем или дело делаем? И что предпринять в этой ситуации: дать ли ей разгон по всей форме или попробовать уговорить?

Тут «маячок», долго молчавший, вдруг по-кошачьи слабо пискнул и зашелестел телефоном: сержант Каримов вышел на связь.

— Объект замечен в районе рейдовых катеров.

Эка новость! Небось прохлопал ушами, а теперь вдогонку кричит.

— Объект болен, ходить не может и далеко не скроется.

— Сам-то видел?

— Нет, сам не видел, уборщица донесла.

А не видел, так и помалкивал бы. Гаврилов дал отбой, а про себя выругался: надо же, ходить не может! Ходить не может, так он бегает — попробуй угонись.

Краем глаза он приметил, как побледнела Ольга и принялась искать сигареты, но ничего не сказал.

До конца дежурства оставались минуты, и предпринимать новый заход никакого резона уже не было, хотя на горизонте снова что-то забрезжило. Глядя, как сильно и нервно затягивается Ольга, он понял, что не все еще потеряно, и в голове его зародился новый тактический ход.

— Поговорили и будя, — сказал он по-доброму. — Считаем, что каждый остался при своем.

«Хитрая ты, хитрая, а я хитрее», — думал он, поспевая за ее решительным шагом. И обронил, будто ненароком:

— Хочешь угробить человека — дело твое. С завтрашнего дня встанешь на проходную. Мне балласт не нужен.

Больше он не заговаривал до самой дежурки.

Нет, угробить человека она не хотела. Что там творится в высотной диспетчерской и почему именно ей уготована роль Вениной погубительницы? Впервые она подумала о взаимной связанности всего происходящего, и мысль эта, еще не выходя на уровень сознания, звучала в ней навязчивыми словами: «Надо же такому случиться! Из-за меня все. Из-за меня…»

Выйдя за проходную, она оглянулась, проверяя, не следит ли за ней Гаврилов, но никого не увидела, быстро пошла к первой проходной, и оттуда снова юркнула в порт. Предвидя такой ход, Гаврилов ждал ее внутри…

Господи, больной, мокрый, в норе этой темной! Да что же он, совсем не человек — так себя мучить? — надрывалось в ней разбуженное чувство. «И голодный, голодный ведь», — подумала она, с досадой вспомнив, как скармливала бутерброды сытому Гаврилову.

Свалка разрослась. Петляя среди новых нагромождений, она не видела, не находила прежних примет. Темные вороха обтирки трепал ветер, жгуты ее, словно птицы, проносились у лица. Ветер гудел в норах и заворотах, свистел в отверстиях сломанных труб, хлопал листами подмоченной тары. Стоны и всхлипы неслись из покалеченных машин, словно погибшие, выброшенные, они все еще жили, страдали от мучительных ран, взывали к милосердию.

Ужас холодил спину. Она потеряла ориентировку и металась по свалке, цепляясь полами шинели за искореженный металл, запиналась за кабели, тросы, обрывки тралов, которые выкинуло это живое кладбище, неведомо для кого расставляя свои сети.

Ольга вдруг забыла, где находится. Непонятный чужой мир окружил ее. Страшные чудовища тянули к ней изуродованные лапы, выли, кричали на разные голоса, не давали идти. А где-то рядом лежал в беспамятстве человек, который требовал ее внимания, это было сейчас важнейшим в жизни — прорваться через нахлынувший хаос, преодолеть вой, свист и страх дикой ночи и выйти к нему, чтобы спасти.

В слабых отсветах порта блеснул гладкий срез железа. Мощная, вросшая в землю станина большого дизеля перегородила ей дорогу. Она не знала, что это такое, но помнила эту веху — раньше от нее шла чуть заметная тропинка к его землянке…

Белые крылья чаек в темноте излучали свет. Чайки собирались в большую стаю, как журавли перед отлетом, и прощальная нервозность слышалась в их гортанном высоком клекоте. Вожак затрубил, могучим телом раздвинул воздух и взмыл ввысь. За ним потянулась стая, выдерживая клиновидный строй, в котором каждый занимал место по силам. Светлый клин поднимался вверх, расширяя свои крылья, острый, как игла, пик его увлекал за собой новых и новых птиц. Еще не все они оторвались от земли, а острие клина уже достигло туч и, пробив тяжесть темноты, где-то там, в заоблачной выси, соединилось со светом солнца.

Яркий свет хлынул в створ, окаймленный летящими телами, и упал на землю, высветил свалку, исковерканные ржавые конструкции, теплом и жизнью наполнил мертвую зону.

Зазеленела трава и быстро пошла в рост. Деревья, кустарники обрамили круглый лужок, засвистели пичуги, вспархивая, резвясь в волшебном луче.

…Солнце палит с высокого неба, греет землю, а Веня устал, нет сил перебраться в тень. Он лежит на мягком ковре и чувствует, как парит, растворяется его тело в свете, зное, дурманящем аромате трав.

…Босоногая, в легком платье из лесочка выходит Оля. Идет, не сминая трав, светлая, ясная, в венке из ромашек. Птицы кружат над ней хоровод, и полевые цветы кланяются вслед…

8

Гаврилов не стал суетиться. Когда Ольга выскочила из проходной в город, он успел еще чайку хлебнуть, сдать дежурство и, прикинув, что все равно опередит ее минут на пять, не торопясь двинулся по порту к первой проходной. Ближе к свалке дороги не было.

Он не любил порт. Забор, проходные — в этом было что-то близкое, свое. Но порт все-таки чужим оставался. И цеха его, и причалы, и суда он воспринимал как места, где зреют нарушения. В них под прикрытием стен и переборок кто-то прячет под одежду пакеты, сует в карманы инструмент, хитроумно пришпиливает к брюкам тушки копченой рыбы, и он разглядеть этого не может. А раз не может — нечего внимание задерживать, пройти быстрее, и дело с концом.

Первая проходная еще издали сияла огнями. Мощные прожектора бросали вниз снопы света, и площадь перед воротами, обширная, асфальтированная и чисто белая от неразмятого снега, похожа была на большой пустующий зал. Летящий снег врывался в осветленную зону, прочерчивал ее косыми трассами и, срезанный темнотой, скрывался с глаз.

Ветер свистел, жег лицо, но Гаврилов не искал укрытия. Погода его не беспокоила. Игра в «тепло-холодно», которую он затеял еще на дежурстве, подходила к концу, и сейчас он находился на самом горячем ее участке.

Он прогуливался на границе света и темноты, убирая от ветра то одну, то другую немеющую щеку, слухом, зрением, спиной ощущая проходную, словно от нее шел согревающий ток. Хромовые сапоги плотно держали ногу в сухом тепле, шинель туго облегала тело, не мешая движениям. Легкость и сила жили в сухом мускулистом теле, и он знал, что если и дойдет сегодня до схватки, исход ее будет решен однозначно. А после в его жизни начнется новый отсчет. Он преодолеет рубеж  п о л о с а т ы й, отмеченный лычками на погонах, и выйдет на новый жизненный уровень, где на погонах будут уже светить звезды. Признаться честно, с его хваткой давно бы следовало быть офицером.

Странно, однако, жизнь устроена: мог ли он подумать, что какой-то залетный бич выведет его на «звездную» дорогу. Он вроде бы благодарить должен этого Егорова.

Понятие долга в нем было сильно развито. Прежде всего общественного, но и личного тоже. Должен — отдай, потом рассуждать будешь.

По натуре своей Гаврилов был человек обязательный, прямой, упорный, до всего доходил своим умом. А теперь вроде бы концы с концами не сходились, и он чувствовал некоторое недоумение.

Хлопнула дверь проходной, и Гаврилов отскочил в тень. Мельком бросилась ему в глаза черная, натоптанная им дорожка, и он обругал себя за неосмотрительность. Но Ольге не до этого было. Противоборствуя встречному ветру, она шла нагнувшись, придерживая рукой пилотку, и не глядела по сторонам. Шла, словно цепочку нанизывала — узкие следы сапожек тянулись за ней от самой проходной.

«И никуда от них не денется», — подумал Гаврилов, выходя на след.

Промазанный сапог мягко раздвигал снежную слякоть и твердо впечатывался в шероховатый асфальт. Он любил ходить, ощущая под ногами надежную опору. Тренер по самбо учил: «Ноги — это ваш тыл. Надежный тыл — гарантия успеха». И верно, любой прием базируется на прочности опоры. Так в спорте, так и в жизни. Гаврилов всюду себя хозяином чувствовал, победителем. На предстоящем первенстве «Динамо» он надеялся выполнить норму мастера. Вообще, всякая борьба ему легко давалась. В округе он не видел соперника. «В порту вот «соперник» объявился», — усмехнулся он.

Ольга спешила. За всю дорогу она ни разу не оглянулась. Легким неслышным шагом Гаврилов подобрался к ней ближе, чтобы не потерять при приближении к свалке.

Ольга прошла немного по краю свалки, примериваясь, куда нырнуть, и, увидев удобный вход, шагнула внутрь.

Бесхозное добро гнило, ржавело, уходило под снег. Гаврилову и днем здесь приходилось бывать, и каждый раз он сдерживался, чтобы не поднять, не унести полированную панель, ценную титановую трубку или почти целый электромоторчик.

«Бедный порт, — посочувствовал он, — не знает, как от этого добра избавиться! Проще простого — открыть ворота. Ох, понесли бы! На горбах, машинами, телегами заполнять свои гаражи, подвалы, кладовки. Враз бы территорию освободили».

Гаврилов припомнил, как направили его однажды на городскую свалку помогать при облаве. Был сигнал, что прижилась там некая артель — из старья новье делали и продавали. Одежду, мебель, что найдется. Взяли их быстро, за один день, но что Гаврилова поразило: в их норе стоял ящик с серебром — ложки, вазочки, электроконтакты. Ради интереса Гаврилов и на суд пришел. Вся артель сидела на возвышении, молодые, откормленные, здоровые парни, в коже и в джинсах. Наглые рожи! Отвечали и посмеивались, знали, что не посадят. Оказывается, и золото, и платину они добывали из радиодеталей.

Но те — понятно, не задаром трудились. А этот Егоров? Зачем живет? Зачем работает? Неглупый, должно быть, мужик. Как он понять не может, что жить так нельзя? Сесть бы с ним, потолковать, разъяснить что к чему. Ясный и справедливый смысл жизни не вызывал у Гаврилова сомнений, и потому Егоров, выпадающий из этого смысла, вызывал у Гаврилова интерес. Никак он в толк не мог взять, что это за фрукт такой, который свое ненормальное положение считает нормальным и честным…

Ветер хозяйничал на свалке, подваливал снегу, покрывал саваном ничейное добро. Гаврилов наткнулся на свои почти занесенные следы и понял, что Ольга потеряла дорогу.

«Кругами ходит, как в лесу, — с беспокойством подумал он. — Расспросить бы о приметах, подсказать. Есть же у нее какие-то ориентиры». А глаз у него зорче, нервы крепче, помог бы.

Гаврилов сейчас не испытывал к Ольге неприязни. Она была для него товарищем, с которым он делает одно дело. Хоть с разных сторон к нему идут, но дело-то общее, нужное и справедливое.

По тому, как резко меняла она направления, металась по свалке, Гаврилов понял, что она уже собой не владеет.

«Не паникуй, задержись, припомни!» — мысленно увещевал он, встревоженный неожиданным осложнением.

Ольга словно услышала его, остановилась перед мощной, вросшей в землю станиной и, обхватив ладонями голову, застыла в странной позе. Ветер трепал, лохматил ее волосы, бил в обращенное к небу лицо.

Что она делает? Молится, плачет или в уме повредилась?

Он хотел подойти к ней, но чувствовал, что не может двинуться с места. Странное оцепенение овладело им. Он на миг забыл, кто он, что он, словно не было его прошлой жизни, близких желаний, естественных мыслей, привычных забот. Перед ним разбушевавшаяся стихия, красота женского, устремленного вверх лица и груды исковерканного металла. Будто иная, неизведанная жизнь на миг коснулась его сознания, и жизнь эта была огромна.

Он стоял оглушенный, взволнованный и не мог оторвать глаз.

Ольга опустила руки, словно оперлась о ветер, и стала плавно удаляться.

«Что же это я? Ведь она пропасть может!» — опомнился Гаврилов, увидев, как исчезает среди завалов ее силуэт.

Он догнал Ольгу у перевернутой шлюпки и увидел вырытый лаз.

«Вот и добрались. Конец», — подумал он, но, странно, не почувствовал облегчения.

Вход лаза плотно прикрывала холстина, подбитая снаружи снегом. Следов не было видно.

«Да там ли он?» — усомнился Гаврилов и тут ощутил слабый запах дыма.

Ольга перчаткой счищала с днища налипший снег и не решалась войти. Он тоже медлил, чувствуя, что не вправе ее опередить. Подошел к ней почти вплотную и, сам невидимый, смотрел, не отрываясь, на ее светлеющее лицо.

«Давай вперед, последний шаг остался», — мысленно поторапливал Гаврилов. Он никогда не думал, что шаг этот будет таким замедленным..

Ветер неожиданно стих. Снег продолжал падать крупными хлопьями, но сквозь подвижную завесу уже проступала даль. Циклон, трое суток бушевавший на побережье, сместил свой край к югу.

— Тихо как, — неожиданно для себя произнес Гаврилов.

— Да, тихо, — не вздрогнув, не удивившись, ответила Ольга, будто знала, что он рядом.

1984 г.

СБОЙ

1

Новый пароход Ярцеву понравился, хотя слово «новый» не совсем подходило к этому судну. Сам пароход был в работе пять лет, а Ярцев на флоте — почти в три раза больше, и на подобных судах работал, да и на этом как-то на стоянке. Может, и не очень близкое это было знакомство, но достаточное для того, чтобы даже в первый день не чувствовать себя на судне чужим.

Почти одновременно с ним на судне появились две приятельницы: Наталья Рыжова, с которой Ярцев до этого ходил на «Куинджи», и уборщица (она же — кастелянша по совместительству) Красильникова. Давно уже он не придавал понятию «уборщица» того значения, с которым оно связано на берегу. Судовой персонал — девушки броские, интересные, держатся с достоинством и специальности у них самые разнообразные. На судне можно встретить и агронома с высшим образованием, и воспитательницу детского сада или секретаря-машинистку. И хоть женщин с образованием берут в море неохотно, есть, кажется, в кадрах такая установка, они, народ энергичный, все-таки преодолевают препятствия.

По-разному женщины приходят в море, и совсем необязательно, чтобы причиной этому было береговое безденежье. Наверное, нигде нет такой возможности, как здесь, и себя показать и мир посмотреть. И себя показывают, и мир смотрят, а потом… Все-таки легче в море попасть, чем с ним расстаться.

Новая уборщица, девочка яркая, голосистая, всю стоянку была не то чтобы с похмелья, но со следами бессонных ночных авралов, от которых у нее на лице оставалось какое-то страстное, голодное выражение. Обычно, широко распахнув двери, она швыряла под умывальник ведро, швабру и, недобро оглядев владельца каюты, удалялась. Если через пару минут она снова заставала его в каюте, она напористым высоким голосом обрушивала на него целый поток слов, из которых далеко не все были печатными. Причем совершенно не считаясь с тем, молодые ли ребята, которые не дают ей прохода в коридоре, или зрелый комсостав.

Так же и к Ярцеву она ворвалась и нахально заявила: «Выметайтесь отсюда!» Когда он от неожиданности спросил «Куда?», она внятно и серьезно направила его по отдаленному адресу. Он попытался ее выгнать, сказал, что приборку сделает сам. Но она и не подумала выходить. Раздвинув шторки кровати, стала сгребать постельное белье и громко, так, что ребята слышали в коридоре, объяснила свои действия: «Нужны мне ваши… простыни! Сегодня — банный день!»

Ярцев, обалдев от ее нахальства, вышел из каюты и после долгое время даже здороваться с ней не мог. Здороваться не мог, но все же она попадала в поле его зрения и гортанный ее голос часто резал ему слух.

За двенадцать лет работы на флоте не доводилось ему встречать таких злых и нахальных девиц. Конечно, ангела в женском обличье здесь тоже не часто встретишь, но все же, как считал Ярцев, судовым женщинам больше свойственна доброта, естественность, душевность какая-то чисто русская, которая теперь только в селах да деревнях осталась, так почему-то ему казалось.

Образцом такой женщины Ярцев считал Наталью Рыжову, которая, не в пример Красильниковой, лет десять уже ходила в море. Часто, откормив команду ужином, она забегала к Ярцеву в каюту, и они целый вечер могли проболтать, вспоминая общих знакомых и добрые прежние времена.

Судовой персонал находился в ведении старпома, Альберта Петровича. Наталья помнила его еще зеленым четвертым штурманом, который оказывал ей знаки внимания в самом начале своей морской карьеры. Тогда она никак на это внимание не ответила, и он до сих пор не может ей этого простить — так Наталья объясняла возникшую между ними неприязнь. Она упорно называла его Турнепсом в память о какой-то истории, происшедшей с ним в те давние времена.

«Если бы я знала, что он на судне, ни в жизнь бы сюда не пошла. С ним по-нормальному ни одна женщина не сработается».

«Даже Красильникова?» — спросил Ярцев, который заметил, как внимателен и мягок бывает с ней старпом.

«Ну, Полина — девочка с прицелом. Она из него веревки вьет. Эти новые девочки умеют себя поставить».

Ярцев из опыта знал, как любят судовые женщины все служебные неурядицы сводить к взаимоотношениям личным, поэтому не очень-то ей верил, но однажды, еще на стоянке, Ярцев видел, как старпом отчитывал в коридоре юную скандалистку. Она выслушала его, смущая пристальным взглядом, потом повернулась и, не говоря ни слова, прошлась перед ним какой-то особой балетной походкой, по-лебяжьи выгибая стопу и плавно покачивая бедрами. Старпом, готовый к сокрушительному отпору, только рот раскрыл от удивления и больше всю стоянку к ней не подходил.

Рейс начался спокойно, как обычно и начинаются рейсы в тихую погоду. Команда отдыхала от берега.

Тихо в коридорах, не хлопают двери помещений, из кают не звучит магнитофонная музыка. Только в пересменку вахт слышны на трапах тяжелые шаги, глухие, короткие реплики и протяжные вздохи. Пустует кают-компания. «Шоколадница» Лиотара застыла с чашкой в руках, и если внимательно на нее посмотреть, то в ее волооком взоре можно прочесть недоумение: «Кому же ее отдать, эту чашку?» А с противоположной стороны, вечно женственная, ей улыбается ренуаровская Жанна Самари, которой ничего не надо объяснять.

Из всей команды, наверное, один дед, Василий Кириллович Саянов, был на ногах с утра до вечера, бродил по судну, как привидение, или, опустившись в машину, ощупывал, осматривал механизмы, вызывая этим ворчание вахтенных механиков.

Мимо Рыбачьего, Норд-Капа, вдоль берегов Норвегии идет пароход будто сам по себе. А машинный телеграф, застывший в положении «полный вперед», кажется, навечно определил число оборотов главной машины, которая гудит где-то внизу, наполняя судно частой и мелкой дрожью.

Винт бьет за кормой, вспарывая воду, молотит ее, крутит, отшвыривая назад, и далеко за полукружьем юта остается прямой, почти без рысканья след, который метит дорогу. Будто нить Ариадны — от своего причала, от ранней осени Баренцева моря до весны самого южного из морей, моря Уэделла.

Минул день, другой. Кончился период спячки. Динамик на переборке ожил, заговорил на разные штурманские голоса, в которые все уверенней вклинивался голос помполита, извещая о том, что общественная жизнь на судне началась.

Помполит, Василь Васильевич, на флот пришел недавно. Он приехал откуда-то из средней полосы, но так ему, видимо, нравились и море, и его должность, что с лица его не сходило выражение какой-то удивленной восторженности. И в голосе его эта восторженность звучала, когда он брал в руки микрофон и начинал любое сообщение со слов: «Товарищи моряки…»

А тут и судовое собрание подоспело: куда рейс, да какой план, да как в прошлый раз сработали. «Наш пароход прочно держит знамя флота в своих руках», — сообщает капитан. «А как с заходом?» С заходом — никак. Не будет захода. Дефицит валюты, перерасход фондов. Но вот вам новость: трех матросов сократили и кастеляншу. «Подвахту я вам могу обещать, а вот заход — извините». — «Ну, порадовал, ну, удружил! Мы так не договаривались!»

Нормальное собрание. Нормальные известия. Нормальная жизнь началась.

За Англией немножко покачало, как всегда бывает перед резкой сменой погоды, в Бискае еще гулял ветер и низко висела облачность, а наутро был полный штиль, ясная голубая вода, яркое солнце и густой влажный воздух, от которого стремительно падает изоляция. Кому радость — кому новые заботы.

Когда Ярцев спустился в центральный пост, изоляция на щите упала до ноля. Электрик Миша Рыбаков в нерешительности переминался у панелей. Ярцев отключил автомат прачечной, и стрелка медленно поползла вверх.

— Я же вчера чинил ее, — оправдываясь, сказал Миша. — С ней никакого сладу нет. Льет воду, где попало.

— Что чинил? Кто льет? — не понял Ярцев.

— Да прачка, кастелянша эта. Вчера отладил ей стиральную машину, а она опять залила.

— Давай быстро в прачечную и чтобы через час включил. Сегодня стирка, шуму не оберешься.

— Шуму и так не оберешься. Она голосит как грачиная стая, — заворчал Миша, но по тому, как быстро и послушно подхватил он сумку с инструментом, видно было, что идет он туда не без охоты.

Алик Сивцов, четвертый механик, проводил Мишу взглядом, сказал неравнодушно:

— Ну и хитрован! Побежал, обрадовался. А то он не знал! Не знал, что делать.

— Молодой еще, — сказал Ярцев, оглядывая приборы.

— Молодой, да ранний. Теперь просидит там до обеда. А старпом звонил уже, просил питание. Опять нашей вахте будет втык.

— Алик, вода-то, между прочим, из твоих труб течет.

— А что трубы, я их, что ли, делаю? Латать не успеваю. У тебя вон тоже, КЭТ опять не работает. За всеми не уследишь.

Ярцев повернулся к панели КЭТ и нажал пробный пуск. Печатная машинка стояла как вкопанная. На табло вспыхнули и замигали две красные лампочки.

— Эк они дружно перемигиваются, — подошел дед. — Опять мозговой центр отказал?

— Да, — сказал Ярцев, снимая сигнал. — Влажность.

— Конечно, — ворчал за спиной Алик. — От влажности все произойти может. Я вот рассказ читал, так там жена мужу изменила из-за влажности. Там и присказка была: «Эка важность — виновата влажность».

— Нам бы только температурку выхлопа видеть, — попросил дед. — Можно так сделать? Пусть только температуру показывает, а остальное не надо.

— Не получится, Василий Кириллович. КЭТ не такая, ей либо все — либо ничего. Я ей всерьез займусь, — пообещал Ярцев.

— Это, конечно, не к спеху, — словно извиняясь, сказал дед.

Ярцев потому и не приступал к ремонту КЭТ, что заниматься ею надо было всерьез, не отвлекаясь на другие работы, ежедневно и методично проходя по ее цепям, проверяя запутанную ее электронику. Последние дни он подчищал заведование, форсировал график ремонтных работ, чтобы освободить для нее время, но дальше тянуть было нельзя. Ошибки накапливались, наслаивались друг на друга. Еще немного — и вся система будет погребена под грузом собственных ошибок. Что делать, нет в системе надежности, сделана она без учета конкретных условий, а в принципе-то, по заводским рекомендациям, электромеханик вообще ее чинить не имеет права.

— Вот это да! Кто идет-то к нам! — присвистнул Алик Сивцов, кого-то разглядывая через стеклянную переборку.

Высоко в шахте машины порхала по трапам фигура в тропической форме. Ярцев узнал старпома.

— Ну вот, дождались, — сказал Алик, с укором глядя на Ярцева.

Перед площадкой центрального поста старпом остановился, посмотрел на свои ладони, одернул отглаженную куртку и решительным твердым шагом направился к дверям. Так и по ЦПУ, по центральному посту, он шел, целеустремленный, аккуратный, собранный, поводя плечами, на которых сверкали свежие погоны.

А мотористы были в мятых, заляпанных маслом ковбойках, в рабочих ботинках — гадах, в которых нога хорошо защищена, в брюках из плотной ткани, не шибко элегантных и чистых — словно рыбка золотая в стаю пескарей впорхнула.

Лицо деда расплылось в широкой улыбке:

— Альберт Петрович, какими судьбами?

Старпом обронил короткое «здраст» и недовольно оглядел машинный народ. Недовольство его можно было понять. Который раз уже первая вахта срывала ему распорядок утренних работ. Как только заступал четвертый механик, так начинались проблемы: «воды дать не можем», «пара дать не можем», «питания нет». Старпом подозревал, что Сивцов умышленно создает ситуации, которые мешают ему, молодому старпому, нормально работать. Был у него повод так думать. В одной каюте, где пересекались их интересы, Сивцов во всеуслышание заявил, что главное на судне — машина и, что бы мостик про себя ни думал, в конечном счете от машины зависит, как будет работать судно.

После этого, нет-нет да и раздавался ехидный звонок из прачечной: «Альберт Петрович, кто же у нас хозяин на пароходе?» И когда сегодня в банный день с прачечной вообще сняли питание, он сам решил спуститься в машину и показать в конце концов, кто настоящий хозяин на пароходе. Но то, что на мостике представлялось ему естественным и нужным, здесь, в незнакомой обстановке, перед обезоруживающей улыбкой добряка деда, выглядело не совсем уместным. На какой-то момент он это почувствовал, но тут за его спиной послышался едкий голос Сивцова: «Между прочим, в шортах в машину спускаться не полагается. Это нарушение техники безопасности».

Старпом круто обернулся и увидел наивно расширенные глаза четвертого механика, ухмылки мотористов, которые нахально, в упор разглядывали его новехонькую форму.

Еле сдерживая негодование, он отчеканил:

— До какой поры будет бардак на первой вахте!

— Альберт Петрович, дорогой, кто вас обидел? — дружелюбно осведомился дед.

Ему самое время было бы уйти сейчас, перенести разговор в другое место, но он не мог уйти так вот, сразу, не погасив на лицах ехидные усмешки, не утвердив здесь своей власти, и он произнес как можно весомей:

— Почему прачечной не обеспечен фронт работ?

— «Фронт работ» — что это такое? — рассуждал Алик. — Это что-то с войной связано, а у нас мирная, спокойная жизнь.

Старпом скосил на него глаза:

— Вам бы молчать надлежало, когда старшие разговаривают.

— Спокойно, спокойно, Альберт Петрович. К чему этот тон? Вы скажите, что произошло? — допытывался дед.

— У кастелянши такая же работа, как у всех. Почему ей систематически мешают работать?

— Напрасно вы так расстраиваетесь, Альберт Петрович, — сказал дед.

— Я хочу знать, что происходит? Почему четвертый механик постоянно игнорирует мои распоряжения?

— Помилуйте, он здесь не при чем. Там что-то с изоляцией у электромеханика.

— Ах, вот в чем дело, — сказал старпом, словно открытие сделал. — Тогда, может, он мне объяснит? — обернулся старпом к Ярцеву.

Ярцев отложил вахтенный журнал.

— Слушай, Петрович, у тебя что, настроение плохое? Шел бы ты отдыхать после вахты. Потом поговорим.

— Позвольте мне самому своим временем распоряжаться! — повысил голос старпом.

— Да распоряжайся на здоровье. Что ты из-за мелочей петушишься? Изоляция упала у двигателя. Через час подымем.

И тут старпом сорвался.

— На судне нет мелочей, — гаркнул он и, понимая, что сказал глупость, добавил угрожающе: — И вам это придется уяснить.

Бросив пронзительный взгляд на Ярцева, он стремительным шагом покинул ЦПУ.

— Какая муха его укусила? — удивился дед.

— Тут не муха, тут целая жужелица, — уточнил Алик.

Ярцев пожал плечами.

— Я в обход, по заведованию, — сказал он деду.

Чтобы не идти мимо прачечной, Ярцев свернул к медблоку и нарвался на доктора.

— Олег Иванович, вы мне УВЧ посмотреть обещали. Опять не греет.

Палуба в кабинете доктора была свеже протерта. Кое-где еще поблескивала влага.

«Значит, она только что здесь прибирала», — подумал Ярцев и увидел у порога ее ведро и перчатки.

— Хорошо, я загляну после обеда, — ответил Ярцев. Встречаться сейчас с кастеляншей у него не было никакого желания.

— Подождите, еще свет тут у меня в прихожей погас. Вы скажите электрику.

— Обязательно, — на ходу ответил Ярцев, усмехнувшись штатской терминологии дока.

В тамбуре свет действительно не горел, и только он перешагнул комингс, дверь на палубу открылась, ослепив его ярким лучом, тень качнулась перед глазами и что-то упругое толкнуло его в грудь.

— Это еще кто тут? — услышал он высокий голос кастелянши и потом ее небрежное: — А, это вы?

Она остановилась. Почему-то руки ее оказались на пояснице Ярцева, а он стоял, перенеся ногу через комингс, и, чтобы сохранить равновесие, держался за ее плечи.

— Ну, и долго мы так балдеть будем? — произнесла она не отстраняясь.

— Простите, — сказал Ярцев, отступив назад.

— Вот еще, и не подумаю. Вы зачем мне питание сняли с прачечной?

«Зачем она так кричит? Мы же рядом стоим», — поморщился Олег.

Дверь сзади нее оставалась открытой и гуляла в петлях, то освещая тамбур, то погружая в полумрак.

«У нее какие-то рысьи глаза. Они светятся в темноте», — подумал он.

Не говоря ни слова, Ярцев хотел было выйти на палубу, но она снова загородила ему дорогу.

— Так надо, — сказал Ярцев. — Разрешите…

— Ах, так надо! — возмутилась она. — Вы видали! Он разговаривать со мной не хочет… И вообще, почему вы со мной не здороваетесь? Вы очень культурный? Да? Вы образованный, воспитанный? Что вы стоите как истукан? Дайте мне пройти!

Ярцев посторонился.

— Мне работать надо, и всякие там ваши изоляции мне до лампочки. Белье я выгружать не буду. Я уже порошок всыпала.

— Его электрик выгрузит.

— Это который же? Рыбаков? — с каким-то напускным весельем произнесла она. — Ну-ну, пусть попробует.

«А она поспокойней стала, — заметил себе Ярцев, — слова у нее поскромней».

— Нельзя же так рассуждать, ваши дела, наши… — миролюбиво сказал Олег. — Я понимаю, неприятно, конечно, но мы прежде всего о вас заботимся…

— Плевать я хотела на вашу заботу. У вас одна забота — руки распускать.

— Ну знаете! — только и смог сказать Олег.

— А то не знаю! Вы, что ли, другой?

— Послушайте, — сказал Олег, — почему вы все время грубите? И кричите зачем? На судне ведь нет глухих. Это вас совсем не красит.

Она долго, пристально на него глядела и, сощурив свои рысьи глаза, выдохнула, как бы с сожалением.

«Черт знает что! Вздорная баба. Дал ведь себе зарок с ней не разговаривать. Сам и виноват, за каким лешим остановился, — с раздражением подумал Ярцев. — А ладно, что мне с ней, детей крестить?»

Солнце, блеск воды ослепили его. Так ярко, радостно ослепили, что он закрыл глаза и стоял минуту, запрокинув голову, глубоко, до головокружения вдыхая в себя утреннюю чистоту. Ритмичный шум волн о корпус шел из-за бортов, широко и вольно поднимаясь в воздух и растворяясь в его вышине.

Солнце припекало совсем по-южному. Дома холодно, заморозки начинаются. Народ уже теплые вещи вытаскивает из кладовок и жалуется на холодный неуют квартир. А мы вот убежали от зимы, от снега, — подумал Ярцев, обходя заведование.

Хоть и десять дней уже были в пути, но как-то быстро они промелькнули, и весь дом еще где-то рядом был, совсем близко, словно зайдешь вон за надстройку, и снова пронизывающий ветер в лицо, и мокрый снег, и осенняя слякоть под ногами. Какая-то неестественность и зыбкость была в этом вновь обретенном тепле, будто случайно оно, вот-вот исчезнет и надо побольше его хлебнуть, задержать в себе.

Все, кто с утра работает, нашли себе дело на палубе.

Ярцев с сожалением подумал, что выйти позагорать ему сегодня не удастся не только после обеда, но и после рабочего дня.

Сварщика Ярцев нашел на корме, за надстройкой. Вместе с Аббасом Али, сирийцем, курсантом мореходки, они делали печку, мастерили ее из железной бочки. По новым правилам даже в открытом море промасленную ветошь нельзя выбрасывать за борт — охрана среды.

Аббас Али был скромный парень, молчаливый, работящий, улыбчивый и такой худущий, что Олег как-то поинтересовался у ребят, ест ли он вообще что-нибудь. Оказалось, что ест, и весьма охотно, русская кухня ему нравится. Видимо, и сам ощущая неполноту своей комплекции, он каждый день, в любую погоду на ботдеке с гантелями, часа по два гремело на палубе железо. Но мышцы его упорно не хотели расти.

Сварщик выслушал Ярцева молча, продолжая заниматься своим делом. Пламя над горелкой было неразличимо. Сопло просто двигалось по металлу, а за ним оставался золотой, остывающий след.

Закончив шов, сварщик отложил горелку и, стянув с себя грубую асбестовую куртку, обнажил мощную, слегка заплывшую жиром мускулатуру.

— Слюшай, дорогой, зачем с этими кронштейнами пристаешь? А? Я обещал делать — буду делать. Двадцать дней, понимаешь, до промысла. Столько времени? Да?

Он родился где-то на юге и часто с большим старанием подделывался под грузина, хотя внешности был чисто славянской. Часто, но не всегда, а когда чувствовал за собой грех. Будто этот акцент мог его как-то оградить.

— Три дня назад с ведения главного механика вам был дан заказ. До сих пор работа не сделана, — сказал Ярцев.

Это «вы» и официальный тон несколько озадачили сварщика.

— Надо срочно — делаю срочно. Есть время — подожди. У меня что, начальника нет? Как дед скажет — так и будет. Так, Али? — обратился он за поддержкой.

Али пожал плечами и застенчиво улыбнулся.

Заниматься болтовней у Ярцева не было времени. С мостика, где он заменил дефектный датчик, Ярцев позвонил деду:

— Василий Кириллович, вентилятор стоит. Кронштейны на шланги до сих пор не сделаны. Вы же обещали…

— Как — не сделаны? — удивился дед. — Чем же он вчера занимался?

— Этого я не знаю, — с расстановкой ответил Ярцев, хотя видел, как сварщик вчера целый день мастерил штампы для моделей парусников.

— Я разберусь, — сказал дед. — Сейчас они пусть печь доделывают, а после обеда я вам обещаю. Вас это устроит?

— Ладно, — без энтузиазма согласился Ярцев.

К концу рабочего дня он едва успел развязаться со всеми появившимися от влажности неполадками. Когда он возвращался из рефотделения, у надстройки он снова увидел кастеляншу. Она крутила запор на железной двери, ведущей в ее владения, дергала колесо, трясла — дверь, закисшая от редкого пользования, не поддавалась. Она беспомощно опустила руки и даже с улыбкой вроде бы ожидала подходящего Ярцева.

«Шутишь, милая, — подумал Ярцев, разом вспомнив весь давешний разговор. — Я теперь ученый».

Не доходя до нее, Ярцев стал подниматься по трапу.

— Эй, — позвала она. — Эй, вы, помогите!

Ярцев сделал вид, что не замечает ее.

Внизу к ней подошел сварщик:

— Полина, ты что кричишь? Насилуют тебя, что ли?

— Ох, ты Иванушка, — мягко так и ласково пропела она.

— Ты что, не знаешь, что я Гриша, — обиженно произнес сварщик.

— Дурачок ты, поэтому Иванушка, — засмеялась она.

Несколько последующих дней Олег усиленно работал над КЭТ, но продвигался вперед медленно.

Дед недаром называл установку «мозговым центром». Между мозгом и ею было много общего, и функции и принцип работы тот же. Но если механизм мозга природа создавала тысячелетиями, методом проб и ошибок проверяя, перепроверяя сделанное, то система, созданная фирмой «Фауст Верке», видимо, такой длительной практикой не обладала, да и задачи ее были несколько скромнее. Вместо четырнадцати миллиардов клеток ей хватило сотни тысяч, чтобы следить и корректировать все ответственные судовые параметры.

Надеясь на счастье, Ярцев заменил несколько подозрительных модулей, которые находились на пути следования основных сигналов. Убедившись, что счастье ему не улыбается, он попытался определить для себя какую-то приемлемую систему поиска, чтобы не гоняться за каждым сигналом через все блоки.

Ситуация была незавидной. Он находился в положении врача, вынужденного лечить пациента, у которого все болит. Он даже у дока поинтересовался, как тот в подобных случаях поступает. «А это не женщина?» — спросил док. Ярцев подумал и сказал: — Скорее всего — мужчина, хоть зовется КЭТ». — «Тогда повез бы в ближайший порт». — «А если женщина?» — «Выписал бы на работу», — ответил док.

Оба варианта для Олега были неприемлемы. Оставалось только позавидовать доку, который имеет два таких определенных выхода.

— Ну, а если серьезно, — сказал док, — давно ведь известно, все болезни от нервов, кроме одной… В твоей этой химии я не очень разбираюсь, но если можно сравнить КЭТ с мозгом, тут я скажу, это мы проходили… Ты представляешь, что такое система? Ну так вот, организм и среда — это система. Если взять наше судно — это тоже система, то есть система — это определенная целостность, которая может существовать. Что делает мозг? — Он организует поведение этой системы так, чтобы вредные влияния среды ее не разрушили. Среда влияет на организмы, организм — на среду. Все эти связи идут в мозг…

— Это что же получается, — перебил его Ярцев, — организм меняет среду, если она его раздражает?

— Именно так. Иначе система погибнет. Ведь среда это не только окружающее пространство, это и те изменения, которые в нем происходят. Если ты, скажем, за борт свалишься, ты любым способом будешь наверх карабкаться, чтобы среду, в которой оказался, изменить. Но среда тебе сейчас не нужна, у тебя организм болен. Значит, отдели среду. Павлов, когда с рефлексами работал, считал, что должна быть полная изоляция от среды. У нас в физиологии как это делают? — дают наркоз, или спинной мозг перерезают, или корешки спинномозговых нервов — любым способом надо исключить действие обратных связей.

«А что, в этом есть свой резон, — подумал Ярцев. — Освободить КЭТ от влияния обратных связей. Станет намного проще искать». Доку можно доверять. Судя по тем слухам, которые ходили на судне, только какая-то случайность помешала ему защитить диссертацию, из-за чего он и оказался на флоте.

Ярцев настроил осциллограф, включил испытательный прибор, в «оконцах» которого вспыхнули зеленые сходящиеся лучи, и закрепил на нем карту сигналов.

Медленно вживался он в систему, словно крот, копая, углубляясь в материал схем, инструкций, описаний, откидывая назад просеянный грунт импульсов, сигналов, индикаций, и чем глубже он погружался, тем становился очевидней весь громадный объем предстоящей работы.

До ужина он работал, не вылезая из-за щита, стараясь не реагировать на телефонные звонки, на которые там, за щитом, кто-то отвечал, не отвлекаться на вой предупредительной сирены и щелчки включаемых автоматов.

Дед заглянул к нему за щит перед самой сменой вахт.

— Ха, вы здесь? — удивленно и радостно произнес он. — Знаете, как-то ощущается… Я тут перед щитом хожу и что-то меня одолевает… Чувствую, будто взгляд на затылке. Не по себе как-то. У нас никогда такого не бывало?

Ярцев распрямился, потирая затекшую поясницу.

— Что-то чувствительные мы больно стали, Василий Кириллович. Вы не находите?

— Может быть, ваша КЭТ на меня так влияет?

— От нее всего можно ожидать.

Ярцев щелкнул тумблером питания.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал он, глядя, как угасает в оконцах неоновый свет. Он вдруг представил, что если положить этот массивный прибор набок, он будет точной копией дома без архитектурных излишеств, дома, в окнах которого вдруг одновременно пропадает свет.

— Какая штучка у вас интересная. Чегой-то она делает? — наклонившись над прибором, поинтересовался дед.

— Наблюдает, что внутри этих шкафов происходит.

— Ну, а как там жизнь? Надежда-то есть?

— Одной надеждой и живем.

— Скажите, а нельзя ее как-нибудь к гаражу приспособить? У меня сосед, стармех, столько у себя всего накрутил! Я бы его этой штукой сразу убил, наповал.

— Можно, если только с высоты на голову.

— Жаль, не получится, — огорчился дед. — Сосед у меня высокий, а двери у гаража низкие.

— А что, надо его?

— Да пора уже. Он столько пароходов обобрал, что я думаю, мне бы ничего за него не было.

Дед любил побалагурить. Всю вахту он проводил в ЦПУ, давая возможность механику работать по своему заведованию. Четыре часа вынужденного молчания были для него тяжким испытанием.

— Жестокий вы человек, — сказал Ярцев. — Вас что, безнаказанность прельщает?

— В первую очередь. Ответственности мне на судне хватает.

С дедом у Ярцева сложились ровные, добрые отношения. Дед был всегда корректен, вежлив, обходителен, всех называл на «вы» и по имени-отчеству. Прекрасно зная машину, он все технические вопросы замыкал на себя и разрешал их всегда быстро и оперативно. Механикам с ним работать было одно удовольствие, хотя они порой и сетовали на отсутствие самостоятельности. Что же касается дел административных, организации службы — тут ему явно не хватало характера. Ремонтная бригада, в которую входили токарь, сварщик, слесарь, пальцем не хотела пошевелить без указания деда, и часто самое плевое дело превращалось в проблему. Деда приходилось тревожить по каждой мелочи. Но он словно рад был, всегда с готовностью спускался в машину, неизменно приветливый, в светлой ношеной «бобочке», в бумажных брюках с пузырями на коленях. И, спустившись, уже не вылезал из ЦПУ до конца вахты. Может быть, поэтому обстановка в машине была действительно мирной. При деде стеснялись ругани, крепких слов, и те нервные вспышки и мелкие ссоры, которые возникали в машине, быстро угасали, не успев перейти в затяжные конфликты, без которых в условиях долгого плавания редко обходится хоть один рейс.

Не только на машину распространялось влияние деда. Зная о его миролюбивом нраве, к нему часто обращались за разрешением спорных ситуаций на общесудовом уровне.

Помимо техснабжения судно везло для промысла картошку. И вот пять тонн ее оказались подмороженными. Старпом обвинял в этом рефмеханика, рефмеханик — старпома, платить за нее никому не хотелось. Когда капитан попросил деда быть судьей в споре и выявить виновного, дед, поговорив с поваром, решил так: виновных нет, недостачу до промысла можно покрыть за счет стола, потребляя вместо картошки крупы. «Нашли проблему, — с горечью произнес дед. — В Ленинграде блокаду пережили, а тут…»

Так Ярцев впервые услышал от деда про блокадный Ленинград, и теплое чувство близости шевельнулось в нем: Ленинград той поры не был Ярцеву чужим, хотя он почти ничего о нем не помнил.

Дед иногда зазывал Ярцева к себе, «скоротать вечерок», но последнее время Ярцев у него не бывал.

Дед совсем не умел пить, но почему-то на каждую встречу выставлял бутылку. Они выпивали по рюмке, и дед, мрачнея лицом и остро возбуждаясь, рассказывал ему истории о блокадном детстве. Ярцев слушал его внимательно и молчал. А дед, словно сам себя заряжая, схватив рюмку, опрокидывал ее между фразами, голос его крепчал, глаза набухали влажной краснотой. Ярцев видел, что ему больше нельзя пить, пытался отодвинуть от него бутылку. Но дед говорил «ага, давай», быстро плескал себе и продолжал говорить, уже сбиваясь, перескакивая на другие темы, но все так же без передышки, не давая Ярцеву вставить ни слова. Конец вечера, который переходил за полночь, завершался почти всегда одинаково: дед читал стихи Симонова о Леньке: «Раненый, но живой, нашли в сугробе Леньку с простреленной головой». Не стыдясь, не вытирая слез, дед кричал, разрубая воздух рукой: «Огонь! Летели снаряды. Огонь! Поднимался дым. Казалось, теперь оттуда никто не уйдет живым».

«Это про нас, про меня», — на выдохе говорил дед, не сдерживая всхлипов. Потом падал потной головой на руки и долго не поднимался.

Наутро он болел и, стыдливо глядя в глаза, вымученно улыбался: «Бес попутал». Ярцев не мог видеть эту улыбку и, оберегая покой деда, под разными предлогами от этих вечеров отказывался.

Дождавшись, пока Ярцев наведет у шкафов порядок, дед вместе с ним вышел из-за щита.

— Я иногда смотрю и удивляюсь, как же мы раньше работали, когда не было всей этой вашей автоматики! А ведь неплохо работали. Вы ходили на промысловиках? Помните, как там жилось.

Да, это Ярцев помнил. Вроде бы совсем недавно (а уже десять лет прошло!) ходил Ярцев на тральщике РТ-211. Жизнь была — «из ящика в ящик». Из рыбного ящика, в котором он подавал на подхвате рыбу на рыбодел, в «ящик»-койку с высоким бортом. По четырнадцать, шестнадцать часов приходилось работать. От усталости прямо в ящике, бывало, падал в рыбу, и уснул бы в этой рыбе, если бы его не поднимали несколько луженых глоток.

— Вы меня понимаете, — сказал дед. — А Сивцов мне на днях заявил: «Разве это судно! Душа в каюте — и того нет!»

— Уголек бы ему покидать у топки, — поддержал деда Ярцев.

— Мне кажется, сейчас время сжалось. То, что раньше называлось «новое поколение», теперь приходит через десять лет. С вами у нас орбиты соседние, а с ними — через одну. Вы между мной и ими. Странно, вместе и днем и ночью, соединение, казалось бы, взаимопроникающее. Ан нет, только внешне, а суть белая, как пятно Антарктиды.

Открылась дверь ЦПУ, окатив их волной грохота и влажного насыщенного тепла. Вторая вахта была, как на подбор, молодые, рослые ребята. В ЦПУ стало шумно, людно, как всегда бывает перед концом вахты.

— Идемте, — сказал дед. — Так и без ужина остаться можно.

К себе в каюту Ярцев поднимался странно: через корму, мимо кают-компании и каюты, в которой жил обслуживающий персонал. Он и сам толком не знал, почему все последнее время он ходил этим, далеко не самым коротким путем.

Когда идет хороший фильм, места в салоне занимают «засветло», пока свет еще горит. Ярцев опоздал, и теперь выбирать не приходилось. Увидев свободное место за одним из столов, он, согнувшись, прошел под лучом и занял его. Впереди еще одно место было свободно, а рядом маячила чья-то лохматая голова. Он хотел было пересесть, но вовремя разобрал, что голова принадлежит кастелянше. Она смотрела на экран, позвякивая ключами от прачечной, но что-то не очень ее действие занимало, поглядывала вправо, влево, оглянулась назад. Ярцев услышал вздох и слова, которые ни к кому не относились: «Пришел наконец». Минуту она сидела спокойно, и Ярцев мог разобраться в действии фильма, но она снова оглянулась, блеснув в темноте острой полоской зубов, и, отвернувшись, села так, чтобы своей прической загородить весь экран. Смотреть на ее прическу у него не было никакой охоты. Он уже подумал было пересесть куда-нибудь, но места, кроме как рядом с ней, не было.

Вдруг чья-то фигура продвинулась перед его глазами, и на свободное место плюхнулся сварщик. По совместительству он занимал должность «кинщика». В кинобудке ему жарко было от нагретой аппаратуры, поэтому он без рубашки как был, так и вышел, распаренный, потный. Теперь Ярцев видел уже две головы, одна из которых склонилась к другой и что-то нашептывала на ухо. Кастелянша отстранилась, оттолкнув его локтем, но он цепко схватил ее за руку и потянул к себе. Звук пощечины прозвучал коротко и сухо.

— Кобель паршивый.

Она рывком поднялась, и Ярцеву показалось, что в глазах ее блеснули слезы. Он почувствовал, как стыд заливает ему лицо.

— Ты что же вытворяешь? — зло прошептал он.

— Зачем шуметь? — повел плечами сварщик.

— Здесь не положено сидеть голым. Выйди.

— А что я вам, мешаю? — пробубнил сварщик. Он встал и, отпечатавшись на экране, вразвалку зашагал в кинобудку.

Ярцев тоже поднялся и вышел. В конце коридора он увидел поспешно удалявшуюся фигуру Миши Рыбакова, который находился на вахте.

Ярцев остановил его и устроил ему такой разнос, что Миша заикаться стал, когда давал обещание, что этого больше не повторится.

2

— Слушай, Алик, а какой цвет — зеленый?

— Зеленый — он и есть зеленый, как трава, деревья.

— А ты уверен, что я его вижу так же, как ты?

— Ну, Серый, за тебя я никогда не могу быть уверенным.

— Нет, я серьезно. Я все цвета различаю. Но иногда мне кажется, что я зеленый цвет вижу красным.

— Ты комиссию-то проходил?

— Ну и что? Может ведь такое быть: она мне показывает зеленый — я и говорю — зеленый. А вижу-то я его как красный. Откуда ты знаешь, что мой зеленый цвет такой же, как твой?

— Бред какой-то. Все знают, что такое зеленый…

— Я вот читал, один художник рисовал картины, всех цветом удивлял, а к концу жизни узнал, что он дальтоник. Разные есть люди и по-разному видят. Чтобы мне видеть как ты, мне надо в твою тыкву залезть. Иного способа я не знаю. Но тогда это уже буду не я, а ты. На все придется глядеть твоим искривленным глазом.

Это разговаривают соседи Ярцева: четвертый механик Алик Сивцов и радист Сережа Сажин, Серый.

Перед нолем часов в каюте радиста работает молодежное кафе под названием «Фирма».

Стены «кафе» расцвечены рекламными проспектами с великолепной полиграфией. Изделия лучших фирм света украшают каюту: ракетки «Стига», спортивный инвентарь «Адидас», лыжи «Элан», радиоприемники «Ганибо», часы «Лонджинс», рыболовные снасти «Абуматик» — все глянцевое, контрастное, рельефное, в глазах рябит, как у них в магазинах. Не довольствуясь плакатами, Серый вырезает из проспектов буквы и наклеивает их на каютные предметы. И теперь у него часы «Ариган», вентилятор «Филлипс», динамик «Сони». Два года назад судно заходило в Японию, и как память об этом со стены улыбается Ямао Мамоуть, красивейшая девушка Японии, ее национальная гордость. Ничего в ней нет особенного. Японка как японка, таких на всех рекламах изображают. Говорят, поет она замечательно, но записей ее у Серого нет. У него разные другие модные ансамбли. Названия их Ярцев плохо запоминает, да и сами ансамбли с трудом отличает один от другого. Алик тоже их не очень жалует.

Алик любит машины. Не просто, по-дилетантски, а увлечен ими еще со школьных лет. Самая страстная его привязанность — это «формула I», гоночные машины с объемом цилиндра до 1500 кубиков. Он и Серого ими увлек.

«Ники Лауда — великий гонщик всех времен и народов». Ярцев листает чешский журнал «Мото», который выписывает Алик, и почти в каждом журнале встречает цветные фотографии этого гонщика. Странное у него лицо, словно маска, без бровей и ресниц, сожженных в последней аварии, и гладкая, натянутая кожа у глаз.

— Фантомас, — сказал Олег, а у Алика от возмущения раздулись ноздри.

— Ты знаешь, какой это человек! Такие люди рождаются раз в столетие.

Алик с жаром стал расписывать его спортивные подвиги.

— Надоел ты мне своим Лаудой. Андретти сделает его как миленького, — со знанием дела сказал Серый.

— Что? Андретти? Да он же старик. Если кто и сделает — только Рони Петерсон, в будущем, конечно.

— Ох, уморил, да твой Рони…

Они заспорили, азартно перебивая друг друга. Сыпались звучные имена, названия фирм, трассы.

— Мальчики, — пораженный их темпераментом, вклинился Ярцев, — вы вообще-то где живете?

Оба словно со всего маху на столб наскочили.

— Я — на «Полярных Зорях»… А Серый — в Москве теперь, — хихикнув, ответил Алик. — А что?

— При чем здесь Москва, — быстро отреагировал Серый. — Я где жил, там и буду.

О том, что Серый — «в Москве теперь», Ярцев слышал. Серый был юношей доверчивым, и поэтому весь пароход имел возможность наблюдать, как прямо в море, на таком же длинном переходе развивался его роман с девушкой, которая находилась в это время в радиоцентре города Москвы на Новой площади. Вначале было известно, что зовут ее Наташа, ей восемнадцать лет и что она с детства мечтает связать свою жизнь с морем. «За мечту надо бороться», — сказал Серый. В радиосеансах он рассказывал ей о тропическом море, о заходах в инпорты и о морской дружбе. Со временем их радиосвязь приобрела регулярный характер. Она знала уже половину команды и утвердилась в своем решении поступать в мореходку. Серый был этим очень доволен и консультировал ее по всем вопросам. Сам он находился в курсе повседневной жизни Москвы и постоянно приносил информацию о новых фильмах, выставках и столичных новостях. Заочно он познакомился с выпускниками десятого класса «А» сто тридцать пятой московской школы и со «школьным товарищем Витей», который звал ее путешествовать на плотах. Потом связь оборвалась, и Серый две недели ходил мрачнее тучи, ожидая, пока плот причалит к берегу. Когда же это произошло, Серый узнал, что от школьного товарища Вити Наташа получила предложение руки и сердца. Это случилось уже перед самым приходом, и в первый же день стоянки Серый улетел в Москву. Вернулся он сияющий, воодушевленный и со штампом в паспорте. Мечта Наташи сбылась, она связала свою жизнь с морем. И, судя по всему, была счастлива.

Но вот что-то последнее время грустноват бывал Серый. Как он признался за одним за чаепитий, в радиосеансах снова стали появляться сведения о школьном товарище Вите.

— У вас положение неравноправное, — как бы между прочим произнес Алик. — Она знает, где ты, а ты — даже не подозреваешь.

— А мне нечего подозревать. Я ей верю, — быстро сказал Серый и зашевелился в кресле.

— Ты молодец, — играя бровями, сказал Алик. — Я вообще страсть как не люблю ревнивых людей. Есть такие, ко всем ревнуют, даже к школьным товарищам.

— Отстань ты, — хмуро произнес Серый и выразительно посмотрел на часы. — Скоро сводка.

— Ты так сделай, — посоветовал Алик, — как только она тебе про школьного Витю, так ты ей — про новую кастеляншу.

— А что, она в порядке гирла, — оживился Серый.

— Стрёмная, — со знанием дела произнес Алик, что на его языке означало «вульгарная».

— Не скажи, у нее и юбка есть (имелась в виду фирменная джинсовая юбка).

— Еще бы, в море ходить да юбки не иметь.

— Так она недавно ходит. Она пришла в юбке.

— Ну и что, если в юбке, то центровая? Примитивно рассуждаешь.

— А вообще она не центром берет, а чем-то другим. Скажи, Иваныч, — обратился к Ярцеву Серый. — Как тебе кастелянша?

— Не знаю, ребята, вы уж сами разбирайтесь, — отмахнулся Олег и поднялся. — Ладно, ребята, мне пора.

— Ага, и мне тоже, — двинулся за ним Алик.

Когда они подошли к каюте Ярцева, Алик понизил голос и спросил не очень уверенно:

— Иваныч, у тебя кислота есть, травленая? Мне бы надо пять грамм.

— Решил заняться рукоделием? На парусник, что ли?

— Да нет, для дела мне, — замявшись, ответил Алик.

— У электриков есть. Скажешь, что я разрешил.

Войдя к себе, Ярцев зажег верхний свет, затемнил иллюминатор (каюта его находилась в лобовой надстройке, и свет мешал штурманам вести судно). Схемы КЭТ покрывали стол толстым слоем, свисая с краев.

Гладкие пластиковые покрытия стен отражали предметы, словно в запотевшем зеркале. На стенах у него почти не было украшений, цветных картинок, которые обычно развешиваются для уюта. Только карта земного шара, вся исчерченная маршрутами, и фотография из «Юности»: Шкловский, Каверин, Андроников на открытии клуба «Зеленая лампа». Он очень любил их всех, особенно Шкловского. «Пейте, друзья, пейте, великие и малые, горькую чашу любви! Здесь никому ничего не надо. Вход только по контрамаркам». Это он в двадцать с чем-то лет написал «Зоо или письма не о любви». Маяковский и Брик, Шкловский и Триоле, — удивительное переплетение судеб, чувств, отношений. История, современность? Все они живы или могли бы жить. И самый сильный из них, великий, ушел сам, глотнув из чаши. А Шкловский писал: «Вся человеческая культура создана по пути к любви».

В сетке над койкой лежал заложенный на середине «Моби Дик», которого он нашел в библиотеке.

С удивлением он обнаружил, что книга, которую он с таким упоением читал накануне, совсем его не занимает. Какие-то обрывки разговоров лезли в голову, цепи логических схем, словно ночные снимки столичных улиц, раздражающий голос в скрипе переборок, дразнящий смех. И что-то совсем другое, далекое, из юности: полумрак большой комнаты, в которой старинная люстра так высоко, что ее не видно, темная древняя мебель, как в кабинете Фауста, матовые отблески золотых тиснений в книжных шкафах и акварели старого Петербурга, приглушенные, мягкие от времени ли, от освещения… И волшебный трепет причастности, когда он немой и покоренный стоит у порога. Сухонькая седая женщина с агатовыми от времени глазами тихо ему говорит, как напутствует: «Какой ты счастливый, Олежек, тебе еще столько в жизни предстоит прочесть, столько сделать открытий».

Поворотный диск сцены мягко стронулся на оси. Замелькали, набирая скорость, фанерные домики, палисадники и скамейки. Растянутые в движении лица вылетали с круга и пропадали во тьме. Из черной бесконечной дали надвигался обмороженный каменный дом. Окна его были пусты. Подминая шелуху декораций, он занял собой всю сцену. Над арочным сводом подъезда, это он помнил точно, висел безрукий алебастровый мальчик.

Дядька мой был профессиональный военный. Перед самой войной послали его служить на Дальний Восток. Ну и видно, с куревом там плохо было, попросил он в письме прислать ему папиросы. Разные тогда папиросы были — «Бокс», «Шахтер», «Ракета». Мать ему самых лучших «Шахтер», накупила, коробку такую из-под ботинок, и коробка на столе лежала день или два — соблазняла меня очень. Вот пришел из школы, второй класс уже, здоровый парень — и решил восполнить пробел в своем воспитании. Открыл пачку, размял папиросу, как взрослые делают, засмолил. Ну, а потом, само собой, раскашлялся чуть не до рвоты, пачку эту со злости схватил и зашвырнул за шкаф.

Ну, а в сорок втором в феврале, когда мы уже все барахлишко спустили, сидим вечером без света, в комнате мороз, лопать нечего, сидим и головы ломаем — где бы чего достать. Я-то ничего, как взрослый уже шел, все понимаю, не клянчу, а брательнику — два года, он еще дурак дураком, вынь да положь ему хлеба. Сидит на койке, обои рвет полосками и жует, плюется и опять жует, а в перерывах — орет, заходится. Ну а где же чего достанешь? В комнате один шкаф остался да койка железная, остальное все пожгли. И вдруг меня осенило: как сейчас помню, я очень спокойный сделался, ничем радость не выдал, говорю матери уверенным тоном: «У нас есть целая пачка сигарет, папирос то есть, папирос «Шахтер».

Табак тогда — о! — это было — все! Любой продукт за него — пожалуйста. Дороже хлеба, дороже конины.

Мы с ней — сразу к шкафу, чтобы сдвинуть. Но где там, доходяги, нам бы за него подержаться, чтобы не упасть, а брательник-то понял, что там еда, и в одиночку этот шкаф давит. Шкаф большой, зеркальный, он ручонками прямо в зеркало уперся и давит. А из зеркала кто-то ему сопротивляется. Он кричит на того из зеркала и давит, не отходит.

Ну, потом снизу палкой — рейкой, не помню уже чем, мы эту пачку выцарапали и стали семейным советом думать, на что менять. Бабка предложила хлеб, мама — масло. И на меня смотрят, мне решать. А для меня вопроса не было. Масло, растительное!

Пошли с мамой вдвоем. Одной я ей не доверил, обманут, думаю, не заметит. Она уж совсем плоха была.

Тогда пробовать разрешали масло. Не каплей, нет, мазнуть пальцем по капле можно было, если папиросы покажешь. Я раз пять лизал, вот этот, указательный. Наконец столковались с мужиком, на пол-литра. Мы ему папиросы, он нам бутылку, полную, из зеленого стекла. Я ее за пазуху, к телу поближе, будто она уже греет. Пришли домой. У матери розеточки для варенья сохранились. Такие плоские, розовые, в пупырышках. Сели мы вокруг печки холодной, мать всем разлила, кушайте! Тут братишка как заорет и розетку об пол. Что такое? Мужик-то, оказывается, тот вместо масла олифы нам подсунул. Когда подменить успел? Все же на глазах! Я потом брату палец дал указательный, рассказал, что на нем масло было. Он так и заснул с моим пальцем во рту.

3

Неприметно, словно волны за бортом, проносились мимо дни, ничем внешне не отличаясь, они складывались в недельные циклы, которые объединялись тем, что по понедельникам надо заводить каютные часы, в среду и воскресенье вместо чая к завтраку подавался кофе и, традиционный сыр — свои вехи быстротекущих дней. Глянцевый календарик под стеклом лежит без употребления. Такие календарики есть почти в каждой каюте. Это Миша Сундер сует их в Санта-Крусе, когда в его магазине берут товары. «Русский магазин Миши Сундера» — такая у него вывеска. Вроде бы он — одессит, вроде бы выехал до революции. В магазине торгуют его родственники, но все они почему-то индусы, и, какая с Одессой связь, наверно, одному Мише ясно. Вкусы своих покупателей Миша изучил досконально, все, что пользуется спросом, у него есть: пластиковые пакеты, фирменные рубашки, жевательная резинка, сигареты, косынки, мохер, одеяла с тиграми, зажигалки и джинсы, джинсы, джинсы разных форм, фасонов, расцветок. Даже о настроении моряков Миша заботился. «Для настроения» у него продавалась уморительная игрушка — хохотунчик «Санька». Стоило нажать рычажок, и Санька начинал заразительно смеяться.

На заход еще надеялись, и когда вахтенный штурман объявил, что в двадцати милях на траверсе — Гранд Канарио, погас не один вожделенный взор.

Ярцев усиленно занимался КЭТ, но продвигался вперед медленно. Когда он работал с установкой, для него не существовало другого мира, кроме КЭТ, ее узлов, панелей, блоков. Луч осциллографа высвечивал их глубинную зависимость. В тридцати оконцах испытательного прибора сжимались, расходились, пульсировали два прямых, как столбики, луча, отражая участки жизни двух громадных, железных ящиков, в которых был помещен «мозг». Временами Ярцеву казалось, что он сам становится придатком системы, одним из ее узлов, будто она окрутила его, опутала, всосала в хитросплетения своего нутра, запустила неведомые щупальцы ему в подкорку и хозяйничает там, решая посредством его какие-то свои задачи, и противится, скрывая от него ошибку, направляя по ложным следам.

Раньше ему никогда не приходилось так тесно соприкасаться с системой, и он часто отгонял от себя нелепую мысль о том, что, может быть, опасаясь двухстороннего влияния, фирма и рекомендует находиться около установки не больше трех часов подряд. Голова начинала пухнуть от бесчисленных связей, обилия сигналов. Он снова заходил в тупик.

Тогда он выключал установку и шел наверх, весь еще в ее власти, заглушая в себе вспыхивающее желание вернуться и проверить новую цепь. И только когда он вываливался на палубу и слепо жмурился от нахлынувшего многоцветия моря, он с некоторым удивлением вдруг ощущал, что находится посреди океана на железном судне, которое идет за рыбой, что жизнь на судне движется по заведенному порядку, что матросы кончили шкрябать правый борт и подмазывают суриком очищенные места, от чего судно имеет нездоровый вид, будто ребенок, больной корью. КЭТ удалялась от него вниз по лабиринтам трапа, за главный щит, туда, где ей и положено быть, и ее важность для жизни судна приобретала ровно то значение, которое ей придают: «палуба» даже не знала о ее существовании.

Жизнь наверху была ясна, красива, привлекательна, но как ни приятно ему было здесь находиться, он не воспринимал эту жизнь как свою собственную. Спокойная, все еще непривычная щедрость южных широт, из-за которой он так и любил эти рейсы с их размеренной работой и полукурортным отдыхом среди зимы, теперь казалась ему излишне красочным оформлением будней. Он не вправе был воспользоваться ею. КЭТ засела у него в мозгу как заноза и не давала спокойно жить.

Занимаясь установкой, он несколько отошел от внутренней жизни судна и, может быть, совсем бы потерял с ней связь, если бы время от времени не информировала Наталья.

А между тем на судне возникали какие-то компании, что обычно бывает осенью, когда обновляется команда. Симпатии, антипатии приобретали свои конкретные выражения в поступках и наряду с результатами волейбольных матчей обсуждались в каютных кулуарах. С некоторым удивлением Олег узнал, что спокойный, уравновешенный док крупно поругался со старпомом. Док невзлюбил кастеляншу, которая недостаточно тщательно прибирала в медблоке. Старпом же собирался выдвинуть ее на поощрение ко Дню Нептуна и жалобу доктора проигнорировал. Чтобы не оставаться в долгу, док поставил камбузу за чистоту двойку и написал рапорт на шеф-повара, который развел тараканов. Тараканы, конечно, были, но какое же судно без тараканов. То ли в самом деле шеф-повар видел, то ли тоже решил досадить доку, но команде стало известно, что доктор регулярно подсыпает в компот успокоительное лекарство, чтобы по ночам не снились женщины. И кто-то подтвердил, что у дока, правда, есть такие инструкции. И хоть док отвергал эти «гнусные инсинуации» и в оправдание показывал пустые склянки из-под витамина «C», который он добавлял в компот, команда теперь пила газводу из сатуратора, а полные бачки с компотом выливались за борт.

Наталью все это остро задевало. Она даже попросила как-то Ярцева: «Олежек, поговорил бы с Турнепсом. Что он к доку-то вяжется?» Ярцев неохотно согласился, но когда попробовал разобраться в тех отношениях, которые клубком завязывались на камбузной основе — так ничего и не понял. Каждый из них сам по себе был прав. Он подумал, что и Наталья, наверное, права со своей точки зрения, да и Красильникова — тоже. Дело тут не в каждом отдельном поступке, а в тех взаимоотношениях, которые возникают при соприкосновении различных точек зрения.

«Ты не там ищешь, — сказал ему многознающий док. — Мы такой опыт делали: через пол клетки с двумя мышами пропускали слабый электроток. Мышей это нервировало. Они начинали носиться по клетке, визжать, друг на друга кидаться. Мыши — дуры. Не понимая, что их раздражает, они считали источником раздражения соседа и готовы были до смерти друг друга загрызть. Надо причину искать».

Не было у него ни времени, ни желания погружаться в эти камбузные дрязги. Так он и сказал Наталье.

Она часто к нему наведывалась по вечерам, откормив рядовой состав ужином. Чайку попить, вспомнить «Куинджи», на жизнь поплакаться. Она жила с кастеляншей в одной каюте. Давно зная Ярцева, она очень откровенно с ним разговаривала, и Олег был поражен, когда узнал, что чуть не треть команды бывает у них в каюте.

Старпом же, «Турнепс», как упорно называла его Наталья, сидит у них в каюте безвылазно. «Странное какое-то прозвище», — поинтересовался Олег, и Наталья поведала ему, откуда оно появилось.

Старпом тогда был уже третьим штурманом и ведал, помимо прочего, снабжением судов промысла. Когда предстоял заход на Канарские острова и суда сдавали заявки на продукты, несколько капитанов заказали ему турнепс. «Сколько?» — спросил удивленный штурман. «Сколько сможешь, побольше желательно», — ответили ему. «Ящиков по десять хватит?» — допытывался штурман. «Конечно, хватит. Только трудно ведь его достать», — усомнились промысловики. «Пусть это вас не заботит. Из-под земли вырою, а достану», — заверил энергичный штурман.

Во время захода он заказал шипшандлеру пятьдесят ящиков турнепса. Тот не поверял, переспросил, но ответ звучал все так же: именно турнепса и именно пятьдесят. Шипшандлер вернулся и огорченный поведал, что у них есть отличная репа, есть превосходная редиска и даже баклажаны можно найти специально для русских, но вот турнепса на их складе не оказалось. «Нет, — настаивал штурман, — только турнепс». — «Ну что ж, — сказал шипшандлер, — тогда снабжение завезут только вечером, так как сейчас фирма спешным порядком высылает на материк самолет за турнепсом».

И турнепс доставили. «Нет ничего невозможного, — так комментировал штурман свой успех. — Надо только очень захотеть».

Когда пришвартовался первый тральщик, штурман вышел к борту и вызвал капитана, чтобы лично доложить, что турнепс прибыл — что говорить, приятно людям делать маленькие радости. Но когда стали турнепс перегружать, он услышал в свой адрес такие эпитеты, что скрылся в каюте и больше на палубе не показывался.

Оказывается, «турнепсом» капитаны называли спиртное.

Наталья же сообщала ему и о Коле Ковалеве, давнем его приятеле, который теперь перевелся в тралфлот и сейчас ходит на «Зените». Три раза Ярцев попадал с ним на один пароход, и всегда они жили душа в душу, а на последнем, на «Куинджи», они так сошлись, что даже на берегу были вместе, вызывая этим ревнивую озабоченность жен. Когда Наталья вспоминала Колю, у нее лицо молодело и глаза становились лукавыми и озорными. Ладная у них тогда подобралась компания.

Наталья появилась, когда сигарета почти догорела.

— Привет, — небрежно бросила, поставила полное ведро и попросила закурить.

Лицо ее, несмотря на свежий легкий загар, выглядело утомленным. Облокотившись рядом на планшир, она жадно затянулась и, сильно выдохнув дым, спросила:

— Где идем-то? Канары уже прошли?

— Опомнилась! — удивился Ярцев. — Скоро тропики.

— Да ну, к лешему, с такой жизнью имя свое не вспомнишь. До трех часов сегодня в кинга играли, — будто упрекая кого-то, пожаловалась она.

— Азартную жизнь проводишь, — посочувствовал Олег.

— Если бы… Не каюта, а проходной двор. Турнепс вчера заявляет: «Вы почему на ключ закрываетесь? Не положено по уставу». Влез и просидел до трех. Еще Мишенька твой был.

— Так гоните вы их!

— Я шуганула старпома пару раз, так Полина обижается. Она за ним, как за каменной стеной.

— Сообразительная девочка.

— Она развлекается, а я, как дура, сиди. И спать — не заснешь, и уйти нельзя, чтобы не наследить. Мой чертушка мне уже сцены ревности закатывает.

— Это еще кто такой? — удивился Олег.

— А, ладно, будто не знаешь, — отмахнулась Наталья и вдруг схватила Олега за руку: — Смотри! Смот-три, кто это?

Метрах в ста от судна показалась черная блестящая спина огромной рыбы. Она вышла из глубины будто мина и, не двигаясь вперед, качалась на волне.

— Загорает, холера, — сказала Наталья и посмотрела на свое предплечье, — а тут и позагорать некогда. Ты тоже белый.

— На обратном пути, — ответил Олег, наблюдая, как рыба выставила вверх плавники и, лениво прихлопывая ими, стала медленно вращаться вокруг своей оси.

— Слушай, а почему ты к нам никогда не зайдешь? — спросила Наталья.

— Некогда, с работой зашиваюсь, — ответил Олег, хотя это ему и в голову не приходило.

— А Поля жаловалась, что ты неприветлив с ней, даже не здороваешься. Как же так, Олежек? Нехорошо.

— Нервы берегу. Обхамила меня на стоянке. Да и тут, на днях, бог знает куда послала.

Наталья прыснула, чуть дымом не поперхнулась.

— Это она умеет. Ты не сердись, на стоянке она занята была, судовая жизнь ее не интересовала.

— Чем занята-то?

— Ни чем, а кем. Парень у нее был, замуж собиралась.

— Освободилась, значит.

— Да ну, ее сам черт не разберет. У старпома — положение, у Али — доллары, у Мишеньки твоего — красота. Нонешние девочки ведь не как мы, они с оглядкой. У тебя вот — грубость. Столько поклонников. Она и развлекается.

— Я-то здесь при чем! — удивился Олег.

— Ой ли? Не скажи, я видела у тебя в каюте эбонит. Тоже парусники решил делать? — спросила она, усмехаясь.

— Ребята просили. А при чем здесь парусники?

— Ну как же! Будто не знаешь? Это она, Полька, выкамаривает. Сказала своим дуралеям, что мечтает о прощальном сувенире. Парусник — как раз подойдет. Ну и пообещала им что-то. Они и рады стараться.

— Она что, парусный флот решила собрать? Куда ей столько?

— Да ну, нужны они ей! Девочка так веселится.

— Веселая девочка.

— Она бросает море. Говорит, не женское это дело. Женское дело — цветочки приносить.

— Какие цветочки, — не понял Ярцев.

— Любимого встречать с цветочками, когда он возвращается из рейса… Она сказала, что если ты с ней не будешь здороваться, она тебя еще дальше пошлет.

— Куда уж дальше-то? — удивился Олег. — Дальше я не знаю.

— Ты еще много не знаешь, — многозначительно произнесла Наталья.

— Мне все равно, могу и здороваться, — сказал он безразличным тоном.

— Ох, Олежек, — хитро прищурилась Наталья, — кажется мне, что тебе не все равно.

— Креститься надо, если кажется, — хмуро сказал Олег.

Наталья бросила окурок за борт и, увидав, что сторона наветренная, пошла со своим ведром на корму, сказав ему с улыбкой:

— Приходи, у нас весело бывает.

Рыбина уже где-то за кормой медленно погрузилась раз, другой, как поплавок при хорошей поклевке. Потом нырнула и больше не показалась.

«Это луна-рыба, — догадался Олег. — Самая ленивая из рыб. Мясо у нее очень нежное».

С кастеляншей он не разговаривал, не здоровался и вообще делал вид, что не замечает ее. Но на судне она была едва ли не самым популярным человеком и ему все время о ней напоминали. То рефмеханик вдруг поведал, что она «школьница», ученица восьмого класса, и он, как внештатник заочной школы моряков, будет принимать у нее зачет по химии, то старпом пожаловался, что во время вахты застал электрика у нее в каюте, то Серый сообщил, что она, оказывается, «не глупо пляшет» и будет выступать в самодеятельности ко Дню Нептуна.

Когда он встречал ее в коридоре и, не поднимая глаз, проходил мимо, он чувствовал, что она на него смотрит. Иногда она специально загораживала ему дорогу, и он вынужден был прижиматься к самой переборке, чтоб не задеть ее.

«С жиру бесится, — думал Ярцев. — Поклонников ей не хватает».

Но все чаще и чаще он ловил себя на том, что не замечать ее с каждым днем становится труднее.

4

В «Холодфлоте» был весьма оригинальный начальник отдела техники безопасности. Стоило на «Серове» электрику попасть под ток электродрели, как вышел приказ о изъятии электродрелей на двести двадцать вольт, а заодно и паяльников: на «Добролюбове» моторист напоролся на нож — вышел приказ о запрещении пользоваться самодельными ножами; на «Джанкое» ночью штурман нырнул в бассейн без воды — появилось распоряжение о запрете бассейнов. Потом говорили, что на ремонте в Клайпеде кого-то придавило гребным винтом. Месяц команды судов дрожали в ожидании нового приказа. Приказы стали приходить за другой подписью — убрали начальника.

Убрать-то его убрали, но приказы его никто не аннулировал, поэтому старпом тянул с бассейном до последней возможности, придумывая разные отговорки. Но близился праздник Нептуна, крещение, дальше оттягивать было некуда, и он, громко сетуя на свою доброту, согласился.

Бассейн устроили между вторым и третьим трюмом, и центр внерабочего существования переместился с кормы на нос.

Дни по-прежнему стояли жаркие. Температура повышалась с каждым днем, подходя к своему экваториальному пределу, но охотников загорать не становилось меньше. Загар превратился в самое азартное соревнование из всех, что проводились на судне. Один Садык Аббас Али никогда не загорал, он даже летнюю кепочку с головы не стаскивал, и когда кто-нибудь из ребят, приставив свой локоть, говорил: «Смотри, я темнее. Эх ты, а еще из Сирии!» — Али очень охотно соглашался и, видимо, радовался, что кто-то темнее, чем он, такое счастливое у него было лицо. Матросы ходили черные, как негры, блестя белками глаз. Из «машины» — один Миша Рыбаков был им под стать, даже в полуденный зной он не уходил в тень. Тонкий, мускулистый, с копной великолепно вьющихся волос, которым он придавал темно-бронзовый отлив, Миша был красив, как юный паж. Все судовые женщины одолевали его своим вниманием и разными «электрическими» просьбами, но Миша, как истинный паж, обращал внимание только на свою королеву: Ярцеву уже не раз говорили, что его видели в прачечной в рабочее время.

Ярцев лежал на крышке трюма с открытым «Моби Диком» и обсыхал после купания. Жара, что ли, была тому виной, но несколько дней уже Ярцев чувствовал себя неважно. Болела голова, тяжестью наливалось тело, и когда поднимался из глубины машины наверх, сердце часто и сильно билось и ему не хватало воздуха.

Док на досуге занимался психологией. Порасспросив Олега, он дал ему заполнить какую-то анкету и пояснил: «Это обычно для моряка. Расслабился, у тебя колоссальное торможение… Можешь попробовать бег трусцой. Сосредоточивайся на дыхании, под какую-нибудь мелодию веселую. Главное — думай о чем-нибудь приятном, легком».

На судне бегала добрая треть команды, кто рано утром, кто вечером, когда спадает зной. Круг по главной палубе составлял двести пятьдесят метров. Ярцев выходил перед самым закатом. Основной поток в это время уже отбегался и ворочал железо под полубаком, штангу, гири, гантели. Только вот думать о приятном и легком — не получалось. Начиная бегать под веселую песенку Винни-Пуха, он ловил себя на том, что мелодия сама по себе, а в мыслях его — бесчисленные трассы КЭТ и пути возможных поисков.

Действуя по рекомендации дока, он упростил схему, убрал обратные связи и теперь шаг за шагом прокручивал программу каждого узла, проверял элементы, пытаясь найти дефектный модуль. Но странное дело, чем дальше он продвигался, тем определенней приходил к выводу, что все элементы работают нормально. Получалась странная ситуация: все элементы исправны, но сама система по-прежнему не работает. Как же такое возможно? Ответ напрашивался только один: методика его поиска неверна.

Изолировав систему от обратных связей, он ставил ее в искусственные условия. Он считал, что для нормальной работы КЭТ необходимо, чтобы каждая ее клетка была здоровой и нормальной. Но ведь этого недостаточно. Поведение всего организма проявляется в действиях, которые непохожи на действия отдельных звеньев. Каждое звено выполняет свою задачу, ко оно же еще создает условия для работы других звеньев, и только их совокупность, их взаимодействие ведет к тому, что возникает правильное поведение всей системы.

Ситуация напоминала ему камбузный конфликт: и док, и старпом, и Наталья оказались в нем правы, по отдельности правы, а вместе — склока, в которую он не пожелал влезать.

И тут он понял, в чем его ошибка.

Вот ведь, что ему надо сделать, надо взаимосвязь узлов прослеживать не по главным, командным сигналам, а по тем, которые уходят вдаль, в оборванные обратные связи и неясным образом влияют друг на друга, не давая системе скоординироваться.

Дед, смирившись, уже не раз ему советовал отложить поиски до лучших времен и в утешение говорил, что на заводе установку два месяца настраивала целая бригада. «А ведь у них запчастей не как у нас, они целые панели могли заменять». — «Да, если бы еще запчасти были, тогда, конечно…» — соглашался Ярцев, но работу продолжал. Не это ли и было тем торможением, про которое говорил док?

Потом появилась новая напасть. Как только он начинал бег, выходила кастелянша. Обычно она без эскорта не показывалась. Кроме часто меняющихся лиц с ней постоянно находились Миша Рыбаков, Аббас Али и, как ни странно, сварщик. А тут, отделавшись как-то ото всех, она одна появлялась на второй палубе и, когда Ярцев пробегал внизу под ней, бросала ему сверху реплики, какие-то дурацкие, школярские: «Поднажми», «Быстрее», «Ну прямо Озолин», «Ой, что-то сзади упало».

Ярцев сбивался с ритма, скользил по отпотевшей палубе и, забежав за надстройку, переходил на шаг. А ей будто этого и хотелось: как только, отдышавшись, он выходил с другой стороны, намереваясь с ней ругаться, ее уже и след простыл.

— Ты скажи ей, чтобы она прекратила свои комментарии и чтобы не вылезала вечером на палубу. Что ей, места не хватает? — попросил он Наталью.

— Ладно, — сказала она, пряча в глазах хитрый блеск. — А ты знаешь, что у тебя сандалии звенят?

— С чего это ты взяла? — удивился он.

— Да уж взяла, Олежек, когда ты проходишь мимо нашей каюты, мы всегда слышим.

…Вечернее солнце уже не жгло. Ослепительный диск его стал тускнеть, подернувшись голубоватой дымкой. Ломкой, станиолевой гладью отсвечивала вода, только вдалеке у горизонта темнела синяя полоска. Птицы, которые постоянно сопровождали судно, передавали его словно эстафету с самых северных широт, иногда касались крыльями воды, и росчерки крыльев надолго оставляли след, будто не бескрайний океан расстилался перед глазами, а озеро или тихая речка.

Казалось, солнце зависло недвижно, но тени на палубе на глазах увеличивались. И от того, наверное, что шар солнца был так велик и спокоен, от того, что так отвесно сокращалось расстояние между ним и кромкой земли и еще от того, что палуба под ногами вибрировала и слегка покачивалась, перекатывая воду в бассейне — от всего этого с какой-то пронзительной ясностью ощущалась истинность планетарных законов, не воспринимаемая в других обстоятельствах, истинность, согласно которой солнце стояло на месте, а земля поворачивалась и уходила в тень.

Олег нашел в книге понравившееся ему место и перечитал: «Прекрасное, золотое, радостное солнце — единственный правдивый светоч, все остальное — ложь. Однако и солнцу не спрятать тысячи миль и печалей под луной. Вот почему тот смертный, в ком больше веселья, чем скорби, смертный этот не может быть прав — он либо лицемер, либо простак».

Кажется, и островов не было рядом, но какой-то дивный аромат растекался в воздухе. Он наплывал с носа, приносимый ветром, еще не прошедшим по палубе и не успевшим впитать в себя запахи краски, коррозированного металла и топлива, пары которого поднимались из танков через воздушные гуськи. Аромат был тонкий, едва уловимый… Казалось, это дышал присмиревший океан, вынося из глубин частицу непознанной жизни, следов которой, как ни вглядывался Олег, на поверхности не появлялось.

И вдруг словно пулеметной очередью прошили волну — раз, другой — и еще не исчезли расходящиеся круги, как выпорхнуло несколько летающих рыбок. Едва расправив крылья, они спрятались в соседней волне, будто перебежав улицу, скрылись в подъезде. Потом поднялась целая стайка; выше, дальше, минуя пологие волны, они неспешно парили в воздухе, как бы наслаждаясь своим полетом. Вслед за первой поднимались новые стайки, резко меняя углы полета, по каким-то своим командам выдерживая параллельный строй, как делают это летчики, открывая воздушный парад. С их появлением ожил океан. Круги, всплески взбудоражили его гладкую поверхность, играющие рыбки выпрыгивали в воздух и, прочертив короткую дугу, врезались в воду, разбрызгивая серебряные капли. Медленно, словно арбуз взрезая, прошел острый, высокий плавник крупной рыбы, исчез, снова вынырнул и на огромной скорости понесся на запад, рассекая океан на две половины.

С подветренной стороны судно догоняло большое стадо дельфинов. Разделившись за кормой, они обхватили судно с обоих бортов и повели, словно в почетном эскорте, легко вынося в воздух свои торпедообразные тела и при падении прихлопывая горизонтальными, как у китов, хвостами. Они играли под самым бортом, и можно было различить их лукавые мордочки, круглые любопытные глаза, большие рты, изогнутые кверху, словно в улыбке. Вырвавшись из воды, они шумно пыхтели, и веселые фонтанчики вылетали из раскрытых дыхал и зависали в воздухе.

Казалось, судно вошло в какой-то перенаселенный город, где, подобно городам Японии, из-за тесноты жители вынуждены осваивать иную среду.

— Мы на них смотрим, а они на нас, — появившись рядом, произнес помполит. — Да? Вылезли посмотреть, что это за чудище им тень наводит на ясную воду.

Верно, какое-то заблудшее чудище движется непонятно как, не подавая признаков жизни. И невдомек им, что на нем цари природы. Шестьдесят пять царей идут к Южной Георгии, чтобы набросать в трюмы семь тысяч тонн груза.

— А я знаю, что это, — сказала Наталья. — Это у них любовная пора. А ночью море будет светиться от микроорганизмов. У них уж если любят, то все — от мала до велика.

— Ох уж эти женщины, — улыбнулся Василь Василич и задержал взгляд на Ярцеве. — Во всем-то они любовь видят.

— А что, смотрите в оба, заразят они пароход, — засмеялась Наташа.

— Кажется, уже заразили.

Помполит коснулся руки Ярцева, отвлекая от зрелища, и отвел в сторону.

— Олег Иванович, я человек здесь новый, вот скажите мне откровенно, вы ничего необычного не замечаете на пароходе?.. Мне кажется, какой-то у нас нравственный климат не тот. Как бы это сказать…

Олег догадался, о чем он хочет с ним поговорить. Накануне электрик Миша Рыбаков подрался со сварщиком. Хорошо, что их вовремя разняли. Когда Ярцев вызвал Мишу для объяснений, тот перепуганный пришел и, волнуясь, стал рассказывать:

— Я не сам, верите, я не первый начал, честное слово! Он свои трубы разложил около аккумуляторов и стал варить. Я ему спокойно сказал: «Что тебе, места мало! Отойди отсюда, тут не положено». Кислота и, вообще, техника безопасности не позволяет. А он мне: «Убери свои аккумуляторы». Куда же я их уберу? Вы же понимаете. Он это нарочно. И еще железки свои мне подкидывает под ноги. Я к нему: «Ну что же ты делаешь, зараза», — он мне ногу обжег. «Я, — говорит, — тебя предупреждал, видимо, ты слов не понимаешь». Схватил меня за ворот у робы, слева направо мне горло передавил, чтобы выключить меня через сонную артерию. А я ему сказал: «Ты не так ведь, Гриша, делаешь, надо справа налево». Ну и показал. Он поплыл, вырубился, стоит на коленях и качается. И я сразу его отпустил, даже не ударил, честное слово. А тут рефмеханик подскочил, оттолкнул меня, стал ругаться.

— Ничего, все правильно, — глядя на перепуганное лицо, успокоил его Ярцев и улыбнулся про себя: странно все-таки, такого бугая не испугался, а здесь вот стоит, трясется.

— Вот возьмите эту драку, — сказал помполит.

— Рыбаков действовал в пределах допустимой самообороны, — четко сформулировал Ярцев.

— Я и не виню его, ничего ему не будет. Дело даже не в самой драке, в готовности к ней. Смотрите, повода-то почти и не было. Общее состояние команды такое, что каждую минуту ждешь сюрпризов. Какие-то слухи неоправданные о заходах, об изменении рейсового задания, камбузные разговоры, шепоточки по углам, про того, про этого…

— Ложные сигналы, — сказал Ярцев, — специфика длинных переходов.

— Или вот тут на днях приходит ко мне сварщик, жалуется на вас, говорит, что вы его из кинозала прогнали, грубите, на «ты» называете.

— Ничего себе! — поразился Ярцев.

— Но все же надо помягче с людьми. Может, он и сам груб, но вы все-таки постарайтесь сдерживаться. А то, ну как это? Приходят, жалуются мне на командира. Не надо так с рабочим классом.

Ярцева покоробил его тон.

— Я, между прочим, тоже — рабочий класс.

— Тем более, надо жить в мире. Мы здесь одна семья, а вот видите, все как-то не получается.

— В том-то и дело, что семьи нет. Каждый сам по себе.

— Я понимаю, занять людей надо, объединить их чем-то. Но вы смотрите. — все делается: каждый день кино, волейбол, библиотека у нас хорошая, политзанятия проводим, лекторская группа работает.

Да, тех мероприятий, которые под началом помполита были проведены на судне, с лихвой хватило бы на целый рейс. И это еще не все. Главным событием рейса должен был стать праздник Нептуна, подготовкой которого давно и увлеченно занимался Василь Васильевич.

— Понимаете, мне кажется, что я никак не могу их зажечь. Бьюсь, бьюсь, и все впустую. Никакой отдачи не видно. У меня создается впечатление, что вся моя работа нужна только мне, а судно живет какой-то своей жизнью. А чем живет — мне совершенно непонятно. Какого-то стержня не ощущается.

— Не замкнута система, поэтому и не чувствуется отдачи. — сказал Ярцев.

— Почему? Почему? — с каким-то болезненным нетерпением допытывался помполит.

«Вот каждый и ищет — почему?» — подумал Ярцев и понял, что решить это для помполита так же важно, как для него настроить КЭТ.

Ярцев посмотрел на него с сочувствием и вспомнил, какой он был в начале рейса: пухлый, восторженный, деловитый. От былой пухлости не осталось и следа, лицо стало строже, энергичней, восторженности в глазах поубавилось, но удивление осталось, и очень симпатичная искренность в нем была, непосредственность, которой обычно первые помощники не отличаются.

— Кто его знает, Василь Василич, что еще. Но если бы всего этого было достаточно, мы бы давно уже жили в золотом веке. Что-то еще должно быть. Каких-то связей не хватает…

— Вот я и пытаюсь разобраться… Или женщин возьмите. Без них бы здоровей была обстановка. Зачем они в море? Может быть, и нет ничего, а кто-то что-то шепнул, и пошло, поехало.

— Вы имеете в виду что-нибудь конкретное? — спросил Олег.

— Да вот, Рыжова Наташа. Вы меня извините… визиты эти частые… говорят, что она у вас, что она и вы… — мучительно смущаясь, подыскивал он нужное слово.

— Ну нет, на этот счет вы можете не волноваться, — успокоил его Олег. — У меня одна привязанность, давняя и без взаимности — КЭТ.

— Это еще кто такая? — встревожился помполит.

— Да есть тут в машине одна системочка.

— А, ну ладно. Извините, ради бога, — помполит вытер платком выступивший пот.

— Да не расстраивайтесь вы так, Василь Васильевич, — успокоил его Олег. — Ничего страшного не происходит.

— Ну как же не страшно… Ну как же, — в голосе его слышалось отчаяние. — Неужели и вы не понимаете? Моряки ведь народ особый, они передовые, разведчики, можно сказать. По всему свету ходят, видят, как там живут, не маленькие, сравнивают. Пусть не все у нас еще есть, но мы ведь понимаем почему и не жалуемся. У нас есть другое, настоящее, чему не в деньгах выражение. А тут, смотрите, каждый сам по себе, в кают-компании ни одного человека — какие-то увлечения странные, гороскоп, буковки вырезают, слова наклеивают. Это ведь взрослые люди!.. Я в языках не силен, скажите, они там ничего неприличного не пишут?

— Нет, что вы, это названия фирм.

— Каких фирм? Для чего? — удивился помполит.

— Тлетворное влияние Запада.

— Нет, серьезно, объясните мне.

— Что тут объяснять? Фирма гарантирует и пришивает на изделии свою этикетку, как и у нас. Так в основе было. Ну, а теперь несколько иначе: появились престижные товары. Сама по себе себестоимость товара очень низка, но если на ней есть этикетка хорошей фирмы, то же изделие продается в два, три раза дороже.

— Так это же ерунда! Значит, оценивается не труд, а этикетка?

— Выходит, что так — «не вещь, а отношение».

— Нет, позвольте, это же невозможно! Нарушается сама сущность материальных отношений. Какой-то безликий символ стоит больше, чем сама вещь! Чем труд, затраченный на нее!

— Чему вы удивляетесь, Василь Василич, в обществе потребления нет ничего невозможного, — улыбнулся Олег.

На палубе появились первые бегуны, и Ярцев с помполитом вынуждены были посторониться, чтобы не мешать им. Они сдвинулись к тамбучине трюма, где стоймя был закреплен запасной винт, громадный, в три человеческих роста. Помполит потрогал его бронзовую, изящно выгнутую лопасть.

— Что же это происходит, — не то спросил, не то сказал он.

Он присел на лопасть и показал Ярцеву на место рядом.

— У меня странно вышло. Всю жизнь завидовал морякам, мечтал о море, а вот вырвался только к сорока годам. Мне казалось, что если вы, моряки, вынуждены жить в крайних условиях, в вас должны проявляться какие-то особые ценности. Нет земли под ногами, цветов, деревьев. В железной коробке заперты. Без семьи, без близких. Детей не видеть по нескольку месяцев, и даже не своих, просто детей, мне от этого труднее всего… А флот у нас громадный, суда ходят, рыба ловится. Значит, что? — все хорошо у нас. Люди преодолели ущерб, они стали сильнее, богаче. Я, собственно, затем и пошел в море, чтобы помочь…

Ярцев слушал его внимательно, вдруг что-то произошло, у помполита все так же шевелились губы, менялось выражение лица, но звук пропал, как бывает в фильме. Камера сместилась, приближая с дальнего плана дивную златокудрую фигуру, словно вынесенную на палубу из сверкающего, насыщенного жизнью моря. Выгибая ступню, она сделала шаг, невесомо, словно по воздуху, передвигая стройное тело, движением головы откинула назад волосы, поманила кого-то поднятой рукой.

Жар медленной сильной волной затопил тело. Где-то у горла Олег чувствовал гулкие, удушающие удары сердца и опустился на лопасть винта, стараясь овладеть собой.

— Что с вами, Олег Иванович? Вы весь в испарине, — встревоженно спросил помполит.

— Так, ничего, это сейчас пройдет, — ответил Ярцев, тяжело поднялся и, нетвердо ступая, побрел в каюту.

За тонкой переборкой копошился четвертый механик. Работая на палубе, он сильно, до волдырей обгорел и теперь вынужден был сидеть в каюте.

Ну что можно искать столько времени? — раздражался Ярцев, слушая, как Алик гремит ящиками стола, хлопает дверцей рундука. Шаркнул чемодан по палубе и клацнули замки — слышимость на этих судах поразительная. Наконец Алик угомонился, а Ярцев, не зная, зачем ему нужна была тишина, все так же сидел в кресле, бездумно глядя перед собой и прислушивался — теперь ему вроде бы звуков за переборкой не хватало.

Сколько бы он ни старался отогнать от себя мысли о том странном состоянии, в котором он пребывал в последнее время, он снова и снова к ним возвращался. По временам им овладевала странная забывчивость. Ом стал рассеянным, невнимательным даже у щита, и пару раз попал под триста восемьдесят, благо никто этого не заметил. То вдруг он забывал, что часы перевели на четыре часа, и начинал жить по московскому времени, удивляясь, что вместо обеда подают чай, или поднимался среди ночи, шел на палубу и простаивал там, пока небо не начинало синеть. Дед стал к нему принюхиваться, подозревая, что он втихаря закладывает, благо к спирту он имел свободный доступ, но деда он разуверил, сославшись на вымышленные семейные обстоятельства, и дед оставался к нему добр и как-то настороженно внимателен. Когда они вдвоем оставались в ЦПУ, дед часто рассказывал истории о своем блокадном детстве, видимо чувствуя тот острый интерес, который проявлял к нему Олег. Как-то он даже сказал Ярцеву: «Мне кажется, вы не просто так интересуетесь, что-то вас привязывает к тому Ленинграду?» Олег не сказал ему всего, что предполагал, ответил только, что там родился перед самой войной и потом уехал. Настоящей близости между ними все-таки не было. Может быть, разница в возрасте этому мешала, может быть, служебная зависимость, а может, и сам Олег создавал некоторый вакуум, не отвечая деду на его откровенность.

Иногда ему казалось, все дело в том, что он не может ни с кем поделиться свалившейся на него напастью. Стоило с кем-нибудь откровенно поговорить, выложить все, что с ним происходит — и его бы отпустило, но как об этом говорить, если самому себе он ни в чем не хотел признаваться.

Только в присутствии Натальи он чувствовал себя относительно спокойно. Боль притуплялась, таяла. Хоть он ничем себя не выдавал, ему казалось, что она понимает его состояние, сочувствует ему и старается помочь. Он ждал ее визитов с нетерпением. Но она, как на грех, стала приходить реже. «Ее чертушка» был отчаянный ревнивец, и хоть она ему открыто заявила, что «дружбы с Ярцевым не порвет», старалась на рожон не лезть, забегала ненадолго, с опаской оглядывая коридор, чтобы ее никто не заметил и не донес ему.

Ленинград тогда еще бомбили. Обстрел — это само собой, а тогда еще и бомбежки были и тревоги воздушные. Мать устроилась работать на завод, и нас с братом тоже к заводу прикрепили. Это значит — обедать мы могли в заводской столовой. Столовая — большой зал. Она мне храмом казалась, огромным храмом, наполненным запахом хлеба и еды. И вот обедаем, и вдруг воздушная тревога. Народ сыпанул из-за столиков — в убежище. А мать медлит, не сразу. Хвать, хвать со столов — «котлетки» эти штучки назывались — и в баночку, потом нас схватила и ходу. За ворота выскочили, а тут — взрыв. Недалеко, волной воздушной нас качнуло. Мать остановилась, стоит и плачет и под ноги себе смотрит. Вот ведь, правду говорят, бог — он все видит. Оказывается, осколок в банку угодил, и котлетки наши в грязи купаются. В сантиметрах, можно сказать, смерть прошла, а ей котлеток жалко. Да и мне тоже — котлетки, жизнь-то уж потом.

Мать скоро слегла. Десять лет — по тем временам — это уже взрослый мужчина. На мне тогда бабка была, брат двух лет и мать в больнице с дистрофией. Брата мне удалось в детский садик устроить. Сад — у Финляндского вокзала, а мы жили около Лесотехнической академии. И вот, помню, очень мне хотелось его навестить. Вся душа изболелась, как он там, брательник мой, без меня поживает. Да и поживает ли?

Зима сорок второго — это всем зимам зима. Морозы — под сорок, воды нет. Электричества нет. Еды нет. Трамваи не ходят. А трамвай там и в мирное время полчаса шел. Ну вот, я и собираюсь к нему в гости. За неделю скоплю кусочек хлеба, презент, такие смешные тогда делали подарки, надену на себя все, что возможно, и в путь-дорогу. Темно, холодно, коленки трясутся, конечно, но знаю, что дойти надо до середины пути — там, у Гисляровского переулка рабочие что-то на улице мастерили. Костры громадные у них горят и кипяток в ведре булькает. Доплетусь я до них — они меня разотрут, обогреют, кипятком напоят. Я из-за пазухи вытащу свой пакетик заветный, вначале вроде бы понюхать, потом полизать, потом отщипну разок, да так незаметно и весь прикончу. А вперед идти уже страшно. Если бы только в одну сторону, а мне ведь еще и возвращаться — понимаю, что сил не хватит.

Посижу, погорюю, братишку вспомяну и обратно домой, к бабке. Вот так вот одиннадцать раз за зиму пытался и ни разу не дошел, ни разу больше его не увидел.

Время после ужина он, как обычно, провел в ЦПУ, занимаясь с КЭТ, а когда поднялся оттуда, был уже первый час. У четвертого затевали каютный чай. Вся вахта у него собралась, штурман, Серый. Ярцев посидел с ними полчасика, прихлебывая чаек, слушая их веселое подтрунивание друг над другом, истории из свежей еще мореходской жизни, оценил новые изделия «фирмы»: каски «Дженерал моторс» и обклеенные поролоном ракетки «Спиде».

В кафе появилось новое увлечение — гороскоп. Серый достал его у кого-то из команды, размножил на телетайпе, и теперь мальчики с большим старанием разглядывают свое будущее, определяют свойства характеров друг друга и находят объяснения своим невольным поступкам, влечениям и привязанностям.

— Ты кто, Иваныч? Ты когда родился? — допытывался Алик. — Правда, у меня все совпадает. Я — Лев, как Рони Петерсон, характер властный, натура богатая, преодолеваю все препятствия, с огромным терпением и упорством. Жить буду счастливо, вот только умру под забором, погубит меня доброта… Серый у нас — Близнец, характер мечтательный, натура нежная. А вот кастелянша — Рак. Знак Воды, под покровительством Луны. Живет по собственным законам, чужда логике. Прочный союз с Весами. Ты кто у нас? Никак Весы найти не можем.

Около часу все стали расходиться, и Ярцев почувствовал печальную необходимость идти к себе, вновь ощутить изолированность каюты, ее холодный, стандартный комфорт, который предвещал ему бессонницу и мучительную разноголосицу объяснений с самим собой.

Опасливо покосившись на дверь каюты, словно там жил кто-то чужой и недружелюбный, он прикрыл ее поплотнее и белым, стерильным коридором вышел на корму.

Влажный, как в парной, теплый воздух мгновенно пропитал одежду. Даже на коже лица, еще прохладной от каюты, осела мелкая роса. И ему вдруг вспомнилось, что такое же ощущение душной тропической ночи было у него, когда он как-то прилетел на стоянке к жене в Сочи. Все реже и реже он вспоминал о ней, и воспоминания эти уже не вызывали в нем прежней боли. Сначала ее нечаянная неверность, потом — от случая к случаю и, наконец, осмысленная программа независимой совместной жизни. Нет лучшего врачевателя, чем время. Тогда ему казалось, что без семьи жизнь потеряла всякий смысл. За три года образ жены растворился, и если остались воспоминания о чем-то утраченном, то это, как ни странно, о чувственных, изнуряющих ночах.

Звезды на незнакомом небе были девственно чисты, но Южный Крест еще не появился. На корме было светло от луны, которая то выглядывала из-за трубы, когда судно кренилось на волне, то вновь исчезала. С кормы судно гляделось странно. Грубые, тяжелые формы поднимались вверх от палубы к палубе. Приземистая, широкая труба, словно башня средневекового замка, давила это нагромождение. Отсюда трудно было представить удлиненную стремительность носа, изящный обвод бортов, отороченных планширом, выпуклый, гладкий скос рулевой рубки. Вид с кормы так же отличался от вида с носа, как черный ход от парадного подъезда.

Тень судна скользила по воде. В темном силуэте светились окна незашторенных иллюминаторов. Каюта Натальи была третьей от кормы, и, перегнувшись через планшир, Ярцев увидел у нее в каюте свет. Этот же свет ложился на пенную гриву у борта, на окно. На всем пространстве от Полярного круга до тропиков прочертило след незашторенное окно. Кипящая, взбитая вода вспыхивала в его свете и уносилась в тень, а в четырехугольном отражении вновь появлялись шелестящие пенные квадраты, словно моментальным снимком фиксировался каждый метр расстояния.

Держась за скользкие поручни, он опустился на ют, ближе к воде. Шум волн стал густым, насыщенным. Винт лопатил воду, словно плуг на пашне, выворачивая из ее глубин мощные сгустки фосфоресцирующей массы. В размеренном движении винта ощущалась слепая неотвратимость, словно не было ни судна, ни главной машины, ни Южной Георгии и рейсового задания, а только это вот коловращение за кормой, в котором возникали и гасли свои светила, рождались и гибли мимолетные всплески неведомых жизней. Отдаляясь от судна, свет разряжался, дробился на отдельные вспышки. Магниевые искры в русле потревоженной воды долго еще тянулись за кормой, образуя свой млечный путь.

Его разбудил бодрый голос помполита: «Доброе утро, товарищи моряки! Прослушайте судовые известия».

Это собственное изобретение Василь Василича, по утрам рассказывать, где находятся флотские суда, какая обстановка на промыслах, вести из порта, уже принятые радистами на телетайп. Это нововведение, как и каждое поначалу, вызывало у команды недовольство. Еще бы, лишние четверть часа урывает у сна. Оптимисты утешали: «От безделья мужик мается, с непривычки. Привыкнет — пройдет». Но вот не прошло. А теперь вроде бы и просыпаться легче, когда знаешь, что где-то в сотне миль слева проходит «Зенит», что рыбы на промысле много и ждут там «Памяти Блюхера» не дождутся, а однотипный пароход «Памяти Якира» уже вышел оттуда с полными трюмами и, может быть, даже удастся встретиться, чтобы дать ему топливо. Свои ведь все пароходы, одна контора, и ребята на них свои ходят, с которыми когда-то вместе плавать доводилось, и в ремонтах стоять, и за столом сидеть, и из разных передряг выбираться. Встретиться, чтобы снова расстаться на года. Когда потом судьба сведет и где, в Тихом ли океане, на новом промысле у Кергелена или в кафе «Театральном»? Берег дорог друзьями, и когда разошлись друзья по всему свету, то каждый район, где находится знакомое судно, и на карте видится иначе — не просто голубой холодный цвет, а словно бы островок на схождении широт, от берега отпавший. И столько этих своих островков раскидано по карте, что кажется, нет уже отдаленных и тайных широт, а вся земля видится одним уютным и знакомым домом.

Ярцев слушал новости, не открывая глаз и вспоминая о своей последней встрече с Колей Ковалевым, как сидели они в кафе «Театральном», самом уютном и тихом кафе города, прочно освоенном морским людом, и Коля рассказывал, что на общефлотской конференции разошелся с начальником флота во взглядах на автоматику.

«Хвалит ее и хвалит, суда эти новые превозносит до небес, а я сижу и головой качаю».

Колю потом называли «первая жертва автоматики».

С тех пор как он перебрался в тралфлот, они не встречались, только изредка обменивались радиограммами на День рыбака да на День Военно-Морского Флота…

Помполит рассказал о результатах игр по волейболу, напомнил о подписке на газеты и журналы, фильм назвал, который вечером крутить будут, и вдруг словно выстрел среди тишины: «Сегодня банный день».

Сон с Ярцева как рукой сняло. И с отупляющим раздражением перед ним возникли тяготы предстоящего дня, изнуряющая, нелепая эта борьба с самим собой, погоня за взглядом и поиски исчезающего равновесия.

«Банный день»! Раскрытая дверь прачечной, мимо которой можно ходить беспрепятственно и видеть  е е. Весь день, до самого вечера, и не надо ловить, считать те минуты, когда она протирает палубу в своем коридоре, медблоке, и искать повод, чтобы вылезти из машины. Встретившись с ней взглядом, вновь почувствовать шок разряда и час, два находиться в состоянии покоя и острой работоспособности, не думать, не слышать о ней. А потом по каплям вновь начинает накапливаться это саднящее раздражение, вначале еще не осознанное, как желание пить, которое можно заглушить сигаретой, но потом навязчивое, неотвратимое, и нить поиска исчезает, как ручей в песке, сознание схватывает побочные, необязательные сигналы, и только напряжением, от которого начинает ломить виски, можно еще продержаться каких-то четверть часа, пока жажда не станет нестерпимой.

За полтора часа он значительно продвинулся вперед. Ложный сигнал обрел свой, вполне видимый источник и заблокировал систему.

Что-то было в этой ситуации знакомое. Но у него уже не хватало времени проследить связи до конца. Он осознал жажду и, бросив на коврик испытательный блок, чертыхаясь и проклиная весь белый свет, побрел по трапам наверх, прихватив для видимости отвертку и пассатижи.

Он опоздал. Тамбур прачечной был чист и застелен свежими картонками коробов. Сменную обувь он не переобул, и его шаги на картоне оставляли четкие следы. За комингсом тамбура картонки кончались, и чтобы не пачкать палубу, он несколько раз прокрутился на каблуках, потом на носках, пока убрал мазут с подошв, и прошел к открытым дверям прачечной.

Машины гремели, размешивая белье, как в бетономешалке, но  е е  не было видно. «Еще, может быть, в гладилке», — с надеждой подумал он, но уже чувствуя, что и там нет, все-таки заглянул в распахнутые двери. На крючке висел только линялый халатик. Валики гладильного катка медленно поворачивались, наматывая на себя простыни. Ярцев выключил машину. «Тебе бы раздолбать ее, что машину бросила без надзора, а не бегать в поисках взгляда. Тоже мне Ромео выискался», — обругал он себя, ко ноги сами уже несли его к кабинету доктора, откуда она обычно начинала приборку. Он поздоровался с доком, вошел, оглядываясь по сторонам, словно она могла спрятаться в каком-нибудь углу обширного кабинета. «Измерь давление», — попросил он. И пока док наматывал ему на руку черный жгут, он все косил взглядом на отворенную дверь, не пройдет ли мимо. Док накачал грушу раз, другой, пожал плечами, потом повернул к нему манометр: «Почувствуешь первый удар — скажи». И снова накачал.

Она не проходила, но ему казалось, что он слышит где-то на этажах ее крикливый голос.

— Что, была вчера поддача? — спросил док.

Ярцев прислушивался к доносившимся голосам. «Определенно женский голос, только, может быть, не ее, за таким фоном разве поймешь».

Он кивнул доктору и опустил рукав рубашки.

— Пока не бегай, — сказал док. — И не пей.

— Бог с тобой! — возмутился Ярцев. — Я в рот не брал уже две недели.

— Странно, — произнес док. — Очень странно. Что же с тобой? — Он потрогал полировку стола и потер пальцы, будто сшелушивая песчинку.

— А-а-а, понял, ты и есть чертушка! — обрадованно выкрикнул Олег. Такое же движение появилось у Натальи последнее время.

— Олег, не надо, Олег. Хочешь, я тебе освобождение выпишу? — испуганно отстраняясь, предложил док.

— Ты что, меня за дурака считаешь? — сказал Ярцев, быстро подымаясь.

— Счас, счас. Ты хоть таблетки возьми, — всполошился док. — Куда же ты?

Ярцев был уже у порога. Голос слышался сверху, со второй палубы. Ярцев взлетел по лестнице и на следующем пролете чуть не натолкнулся на Наталью. Она выясняла отношения со старпомом. Они прижались к переборке, пропуская его. Дороги назад уже не было. С независимым видом он прошел мимо них и дальше, вверх, на мостик — больше никуда не свернешь.

Зашел, остановился около авторулевого. Стрелки курсов бегали по шкале друг за другом, иногда замирая чуть левее ноля. Пассат дул на исходе, тропики кончались.

С крыла появился третий штурман с секстантом в руках.

— Солнце зашло, не могу точку взять, — пожаловался он.

Ярцев открыл регистратор маневров, надавил клавишу. Печатная машинка отстучала время, старое, трехнедельной давности — датчик опускали только на швартовках.

— Точка отсчета — это солнце, и никак не меньше, — сказал он.

Штурман, облокотившись на «прилавок», наблюдал воду в лобовое стекло.

— Жара спадает. Скоро конец загару.

— Да, скоро конец, — отозвался Ярцев.

Он попробовал представить ее в купальнике. Что-то бесплотное, белесое в веснушках промелькнуло на миг. Он вблизи в купальнике ее не видел, не хотел. Тело его совсем не интересовало. Оно будто чужое было, не ее, и вызывало у Ярцева ханжеское желание набросить на него одежды.

Нос судна поднимался, задираясь за горизонт и мягко оседая, но его колебания не доходили до мостика. Спокойная, недвижимая палуба, унылое однообразие воды и тишина.

— Сколько до горизонта? — спросил Ярцев.

— Семнадцать миль, — черкнув карандашом, ответил штурман. — А глубина — две тысячи. Смотри, где мы идем, на траверсе Тристан-да-Кунья.

— Некогда мне, — сказал Ярцев.

Он вышел на крыло мостика, прильнул к пеленгатору. Все та же рябая, обесцвеченная вода, плавно смыкающаяся с обесцвеченным небом. А под килем ее — два километра и только двадцать метров освещены.

Медленно, задерживая шаг на ступеньках, он побрел по наружным трапам вниз.

Надо дать ей время вернуться. Машина крутится, значит, она вышла ненадолго. Может быть, даже, когда он сидел у дока, она вошла с другого борта. Он же не заглянул к ней, а сразу помчался наверх.

Ярцев прибавил шаг, спустился на корму и по правому борту быстро дошел до двери надстройки, рывком распахнул ее.

Вот теперь уже точно, ее голос. А у прачечной стоит Алик, застенчиво улыбаясь, и Миша Рыбаков трясет кудрями и скалит белые зубы. Она внутри размешивает белье и, повернув к ним голову, заливается молодым, счастливым смехом. И прямо этим смеющимся взглядом она ударила по Ярцеву, словно пригвоздила его к месту и проводила еще, пока он, с трудом передвигая ноги, проходил мимо, не отрывая от нее глаз. Ох, как ожгло! Будто снова замкнул на себя триста восемьдесят.

Перед тем как спуститься в машину, он покурил в раздевалке, наслаждаясь внутренней тишиной, душевным покоем и возможностью снова трезво смотреть на вещи.

Что за наваждение! Что за вирус такой он подцепил! Самое странное, что ему ничего от нее не нужно, ни близости, ни общения, только видеть ее периодически. Как избавиться от этой гнетущей зависимости? Себя перебороть? Войти в приятельские отношения? Наверняка ведь все рассеется. Что в ней есть-то? Красивые волосы, глаза? Незаконченные восемь классов? Вон Наталья говорит — и корыстна она, и на доллары целится. Чем она привлекает?

У кого это рассказ есть? Руки у мертвеца под простыней шевелились. Мальчонка подошел и, превозмогая ужас, сдернул простыню. А под простыней — мышь.

Просто нужно внести ясность, увидеть, и все встанет на свои естественные места.

«Все, точка. Поговорю с ней при первой же возможности», — решил Ярцев и успокоенный стал спускаться в машину.

«А почему у нее восьми классов нет? У нас же всеобщее среднее образование, — подумал он на ходу. — Почему у нее судьба такая странная?»

Возможность поговорить с ней представилась в этот же день. В конце рабочего дня она терла палубу перед кабинетом доктора, и Ярцев подошел к ней почти под самую швабру.

— Вы дали мне одну наволочку вместо двух, — сказал он решительно.

Она удивленно вскинула на него глаза, маленькие, ненакрашенные, с чуть припухлыми веками. Куда-то исчезла из них рысья хищность, замешательство, растерянность в них отразились.

— Какую наволочку?

— Одну наволочку вы мне дали вместо двух. У меня две подушки, мне надо две наволочки, — обстоятельно пояснил Ярцев.

— Большую или маленькую? — спросила она.

Он не знал какую — что он их, мерил? — и ответил наугад:

— Большую.

— Хорошо, — сказала она.

Он стоял перед ней, смотрел на ее лицо, обсыпанное веснушками. Волосы ее были гладко заправлены под косынку, и от этого скуластое лицо казалось большим, грубоватым.

«Ну вот, — подумал Ярцев, — ничего в ней нет, и я теперь спокоен. И буду спокоен».

— Мне бы наволочку, — сказал он.

— Я вам принесу, — ответила она, с каким-то ожиданием на него глядя.

— Спасибо, — сказал он.

Она была такой естественной, без грима, без ужимок, и лицо у нее было такое простое, милое, что он подумал: в поле бы ей работать.

— Я вам принесу сегодня вечером, — тихо произнесла она.

Что-то надо было, сделать, наверное, или сказать. Она чего-то ждала. Ярцев не понимал. Он хотел спросить, чего она ждет. До нее было близко, рукой можно дотянуться, но у него никакого желания не было ее касаться.

«Хорошо, что я заговорил. Так все просто. И еще, вечером она придет, принесет наволочку, но это уже лишнее. Впрочем, пусть приходит, если это нужно по делу».

— Вы просто ошиблись, — сказал он.

— Да, — сказала она, — одну маленькую наволочку.

— Можно и большую, — сказал Ярцев. — У меня две подушки, мне надо две наволочки, а не одну.

— Я понимаю, — кивнула она, — для двух подушек надо две маленькие наволочки или одну большую, если кто любит высоко спать.

— Как же так? — в замешательстве произнес Ярцев. — Я думал, каждой подушке положена отдельная наволочка?

— Я вам дала одну большую, а вы хотите две маленькие, так и скажите, — в голосе ее послышалось нетерпение.

— Я так и говорю. Зачем мне одна большая-то? У меня ведь две подушки. Неужели не ясно.

— Что вы мне голову морочите? Надо вам наволочку — заберите, хоть сейчас.

От ее окрепшего голоса Ярцев поморщился.

«Куда же мне сейчас, — подумал Ярцев. — Я ведь в рефотделение иду. Мне там не нужна наволочка».

— Мне в каюту надо наволочку, для постели, — еще раз пояснил он.

— Надо же! Для постели! А я думала, в очередь за мукой!

«Да она, кажется, смеется надо мной?»

— Послушайте, почему вы опять кричите? Я ведь с вами спокойно разговариваю.

— Да о чем разговариваешь-то! Ты подумай! Что ты мне тут долдонишь.

— Как вы не можете понять, — чувствуя свою неспособность объяснить ей, сказал Ярцев. — Я не хочу спать на голой подушке!

— Нет, ты чокнутый, право слово. Я сейчас доктора позову!

— Я был у доктора сегодня утром, — произнес Олег. — Он мне давление измерял.

— О господи, — простонала она. — Пусти меня! Уйди с дороги! Я тебя сейчас огрею!

Бросив швабру на пол, она промчалась мимо, обдав Олега запахом пота и крепких духов.

«Все-таки она очень груба, даже странно, — подумал Олег, вдыхая исчезающий запах. — И бестолкова к тому же… Куда это она помчалась? Мы ведь так и не договорились».

5

Оставшиеся до промысла дни он почти не вылезал из ЦПУ, занимаясь установкой. Вся остальная работа шла сама по себе, почти без его участия. Электрики несли вахту, делали профилактические ремонты по графику и к нему обращались только когда что-то не ладилось. Дед стал неразговорчив и только временами обращал его внимание на тот или иной объект.

Иногда он заходил за щит и, глядя, как Ярцев работает с приборами, говорил, учтиво склонившись:

— Мне кажется, ваш роман с КЭТ затянулся. Не в ущерб ли он основной работе?

То ли он понимал состояние Ярцева, то ли пока не видел в этом необходимости, но приказать, устроить ему разнос он не мог.

Сознавая, что до промысла остались считанные дни, он приник к машине с какой-то страстной одержимостью, словно решение этой задачи могло помочь ему во всем другом.

После этой последней встречи с ним что-то произошло. Весь окружающий его вне работы мир будто подернулся туманом. Люди, предметы, море были отделены от него полупрозрачной перегородкой. Если к нему обращались с вопросом, он отвечал, но так, будто это мало его касалось. «Это не ко мне. Это вообще разговор в предбаннике». Жизнь на судне шла параллельно с ним, не пересекаясь, будто радио в каюте, к которому он привык, не замечал и реагировал только на вызовы по трансляции. Иногда в этой перегородке появлялись разрывы — то небо блеснет ослепительной синью, то чье-то лицо прояснится в обрамлении рыжих кудрей, и тогда он улыбался тихой, проснувшейся улыбкой.

— Вы что, решили бороду отрастить? — спрашивал его дед.

— Нет, что вы? Зачем она мне? — удивлялся Ярцев, шел в каюту и брился, глядя в зеркало. На него глядело скуластое, бледное лицо с темными подглазьями. Глаза смотрели отстраненно и пусто. У зеркала тоже появилось странное свойство: сколько его ни протирай, оно не давало четкого изображения. Словно та вода, плотная, осязаемая, прозрачная, которая сверкает, плещется за бортом и утоляет жажду, распалась на мириады частиц и превратилась в полуосязаемый туман. Не стало  В о д ы, только матово светила по ночам холодная Луна, совсем не таинственная, со своими кратерами и погибшими луноходами, да из черного неба доходил свет пяти звезд, которые показали ему штурмана — созвездие Рака — знак Воды под покровительством Луны. Ничего в них от рака не было…

От близкой Антарктиды веяло холодом. Ветер утихал к вечеру и, начиная с утра, вновь раскачивал водную гладь, словно Антарктида имела суточный ритм дыхания. Длинные плоские айсберги стали попадать в экран локатора, вводя поначалу в недоумение штурманов, которые в толк не могли взять, откуда здесь появились километровые острова, не обозначенные на карте. Солнце скрылось за низкой облачностью, словно от холода сжалось пространство, перенося жизнь внутрь судна, в его тепло, уют. Снова музыка в коридорах, хождение из каюты в каюту в поисках компании и стук костяшек из салона. Даже айсберги не могли выманить никого на палубу, да и потом Алик, признанный авторитет в фотоделе, сказал, что из каюты их лучше снимать, какая-то особая светотень появляется в их причудливых гранях.

Сейчас бы и проводить разные мероприятия, но помполит находился в «энергетическом кризисе». Неудача с праздником Нептуна, который не состоялся из-за того, что на судне оказался всего один некрещеный — он сам, сильно убавила его энергию.

Из иллюминатора в каюту втекал холодный, тяжелый воздух и, пройдя по палубе, просачивался в коридор. Воздушные слои не успевали смешаться. Ноги зябли, хотя на термометре стояло двадцать пять. «Условия работы для термопары, — подумал Ярцев. — Не бродят ли по мне дополнительные биотоки?»

Он плотно задраил иллюминатор, распахнул настежь дверь, чтобы не застаивался сигаретный дым.

«Нам не надо дополнительных, нам своих — с избытком», — сказал он себе.

Сизый пласт у подволока качнулся и потек, рисуя бледные узоры, неясные тени исчезающих связей, почти неуловимые очертания. Зыбкие, медленные струи, на миг соприкасаясь, рождали дивные фигуры, текучие, переходящие друг в друга… И вдруг из закутка около койки выползла и на миг застыла отчетливо различаемая рачья клешня.

— Рак — это болезнь, — сказал Олег.

Он снова сел в кресло и углубился в схемы, чтобы выявить на них те связи, которые должны существовать у его неверной КЭТ. Общую картину он себе уже представлял, и помог ему в этом Уильям Росс Эшби, книгу которого «Конструкция мозга» он нашел у дока.

С точки зрения биолога, говорит Эшби, мозг — это орган для выживания, созданный в ходе эволюции. Основным свойством его является способность к научению. Посредством научения организм приспосабливается к внешним условиям и изменяет свое поведение к лучшему. «К лучшему» — то есть больше способствует выживанию. Жизнь — это процесс, суть которого — научение, благодаря этому свойству мы существуем. То есть жизнь, в функциональном определении, — это учеба.

Механизм этой учебы, методика «школы» — постоянна. Она и была положена в основу самоуправляющихся систем. Если отбросить все сложности, суть ее такова:

Любой организм существует не изолированно, он окружен средой. Организм и среда образуют систему, способную существовать. Организм влияет на среду, среда с помощью обратных связей влияет на организм — так мы видим, слышим, констатируем наше существование в окружающем мире. Это внутренняя обратная связь, она пассивна, ею мы только отражаем среду.

В каюте снова стало жарко. Ярцев выключил обогрев и сбил задрайку с иллюминатора.

В дверях появилась длинная фигура Алика. Головой он почти касался датчика пожарной сигнализации. Бедный парень, он даже в койке не умещался и вынужден был перебраться на диван. Дед говорил, что при обсуждении проекта не один день спорили, как койки располагать, вдоль или поперек судна. Но никто не подумал об акселератах, о том, что новый плавсостав увеличился в росте и традиционные размеры койки для многих не подходят.

Алик выглядел очень мрачным.

— Только что поймал по радио, — глухо произнес он. — В Японии, на трассе Киото погиб в аварии Рони Петерсон.

Ярцев не сразу вспомнил, что это фаворит «Формулы I», портрет которого висит у Алика в каюте.

— Ну, видишь, а ты говорил, Петерсон — Лев, умрет под забором.

— Под забором и умер. Там забор-то знаешь какой? Ограждает.

— Все равно, — сказал Ярцев, — врет все твой гороскоп. Ничего у Рака с Весами не получается. У Весов от Рака — интоксикация.

— Ты так говоришь, Иваныч, будто это я гороскоп составлял. Может быть, где-то и ошибка. Вот, например, у Рака с Водолеем получилось, а не должно бы.

Алик чуть ли не всю команду проверял на совместимость по гороскопу.

— А кто у нас Водолей?

— Ну, ты даешь! — удивился Алик. — Старпом, конечно. Про это все знают, уже давно. Совсем ты со своей КЭТ зашился.

— Он что, тоже кораблик делал?

— Ему боцман смастерил. Четырехмачтовый фрегат, размерами с полстола.

«Спокойно, спокойно, — уговаривал себя Олег. — Это не должно тебя касаться. Ты же сказал: нет ее, не существует, растворилась в тумане, вытекла».

— Ты дай мне изоленты. Я хочу Рони в рамку взять.

— Какого Рони? Ты что, очумел?

— Ну и что, если американец? Мне его по-человечески жалко. Ты бы знал, как он вел себя в Сан-Пауло. Рамсей вылетел на обочину и загорелся, так Петерсон…

— Слушай, пошел ты от меня со своими Рамсеями и Сан-Пауло! Какого черта тебе надо! Забери свою изоленту и убирайся!

Ярцев швырнул моток в ошарашенного Алика:

— Ты чего? Ты чего? — забормотал Алик. — Злой, небритый…

Ярцев стиснул руками голову и тупо уставился в распластанные на столе схемы.

С мутного иллюминатора медленно стекали капли, оставляя прозрачные дорожки. На улице было холодно, и стекла в каюте снова стали отпотевать.

Накануне прихода на промысел Ярцев настроил КЭТ. Ложный сигнал давал канал эффективной обратной связи, элемент, который выдавал базовый параметр. Элемент сам по себе был так прост, что на него и подумать было грешно — сопротивления, диоды да один потенциометр. Заменив его и несколько раз проверив установку, Ярцев долго крутил в руках дефектный модуль, любовался его точечной пайкой, симметрично стройным расположением диодов и резисторов, словно специально для красоты окольцованных цветными эмалевыми ободочками, означающими их параметры.

Ярцев показал модуль деду, ребятам.

— Ну, поздравляю, — сказал дед. — Добились все-таки взаимности. Я, признаться, думал, что здесь дело дохлое.

Ярцев поднялся в мастерскую и по одному выпаял, проверил резисторы и диоды. Все они были нормальны. Оставался еще потенциометр. Причина оказалась именно в нем. Не диодно-транзисторная логика подвела, а старое, как мир, вернее — электротехника, сопротивление. Какой бы сложной ни была система, какие бы ни творила она чудеса и лицедейства — основы-то остаются одни и те же — без закона Ома не обойтись.

Ярцев положил потенциометр в карман и вышел на палубу. Небо было ясным и чистым, каким редко бывает в этих широтах. Палуба, свежевыкрашенная зеленью, блестела от воды, которую забрызгивал холодный свежий ветер, срывая верхушки волн. Темно-синее, почти черное море вскипало белыми бурунами. Они взбегали с кормы, подгоняя судно, и медленно, словно соревнуясь, уходили вперед.

Ярцев вынес за борт руку с потенциометром и разжал пальцы. Блеснувший на солнце кружок быстро исчез с глаз. Ярцев не заметил, как он коснулся воды.

«Как просто, — подумал Олег. — Выпаять его — и за борт, в воду. Найти бы внутри этот центр и прижечь».

…Бабка — сразу после матери, но бабка дома. Лежит она в комнате, уже заледенелая, на ресницах — иней и на пряди волос. А я ведь мужик — слышал уже, что обряжать, обмывать полагается. Пошел к соседям, говорю, надо бабку хоронить. Тогда порядки интересные были. Они мне отвечают: хорошо, сделаем. Давай ее карточки за три дня. А бабка хитрая была у меня, поесть любила, от нее карточек всего за один день осталось. Ладно, говорят, давай за один. Пришли вечером, меня из комнаты попросили. Я вышел на кухню. Они минут через двадцать меня зовут. Все, говорят, обмыли, обрядили. Взяли карточки и ушли. Бабка моя лежит на столе, в чем была — в том и есть, только сверху на нее какую-то кофту натянули и руки крестом на груди. А меня все вопрос мучает: «Как же они ее сумели помыть, когда воды нет?» Была бы вода, я и сам бы ее вымыл. Долго меня этот вопрос занимал — я же им верил.

Ну, обрядили — надо хоронить. Гроб нужен, обряд какой-то, она у меня богомольная была. Я — в милицию. «Бабка померла, — говорю, — хоронить надо». Они записали адрес. «Жди, — говорят, — приедем». Жду сутки — никого нет. Я опять к ним. Ответ все тот же: «Жди, приедем». Еще сутки — никого. А бабка лежит. Я опять к ним. «Обещали, говорю, а не едете». Они меня обложили по матушке, что, дескать, ходишь, надоедаешь, похоронят твою бабку. Сейчас зима, ничего с ней не сделается.

На четвертый день являются два молодца, без гроба, но с носилками. «Где? Кого?» Взяли мою бабку за руки, за ноги, на носилки и вниз. Я за ними. Смотрю, стоит у подъезда телега с лошадью. А на телеге, как бревна в поленнице лежат… Они с двух концов бабку с носилок подняли, раскачали ее… Она перекувырнулась в воздухе и на самом верху оказалась, лицом вниз. И повезли ее на Пискаревку.

Я дядьку заднего догнал, кричу ему: «Дяденька, вы там кусок железа наверх положите или камень большой. Я после войны найду ее».

Сани едут, а я все бегу, бегу за ними. Потом упал.

…А скоро и я сам поехал по ней, по дороге жизни. Последним эшелоном. Вода на льду уже скаты заливала. Темнота и мелкие огоньки на трассе. А мы, сорок гавриков, в автобусе, какой-то древней развалюхе.

Я вообще считаю, что высший героизм в войне проявил шофер, который два часа в воде лежал, чинил машину. А в ней — сорок жизней, полужизней.

На берег выехали, к станции, для посадки в вагоны. Я чувствую, что не могу с сиденья встать. Звать на помощь неудобно. Все вышли, я попытался подняться и упал, за сиденье завалился. В вагоны нас девушки с рук в руки передавали. По списку — сорок, а та говорит — тридцать девять. Побежали к автобусу, меня вытащили, довели до сходен в теплушку. «Ну все», — кричит наша девушка. А я со сходен — брык. И опять лежу. Та пересчитала: «Да нету одного!» — «Да как нету? Я вот тут его поставила!» Где поставила — там и лежит, голубчик. Занесли меня. Поехали.

Бог ты мой, куда поехали! Если бы знать? — В немецкий плен.

В кают-компании говорили о промысле. Уже виделось в воображении скопление десятков судов, движение ярких в ночи огней, трудные швартовки и вырастающие по утрам у борта знакомые и новые траулеры. Весь путь до промысла был печальной необходимостью, пунктирной линией, по которой вынуждено было пройти судно, чтобы приблизиться к своей цели, которая будто одна только и имела смысл. Дорога забылась, словно ее и не было.

Пока двигался «Памяти Блюхера», промысел сместился к самому югу. На карте это выглядело так: шло, шло судно и вот уперлось носом в белую стену. И все. Больше идти некуда. Конец моря, конец света. «У цели, на краю земли». А дальше — непознанный материковый лед да полярные станции, где по году без берега живут ребята, с которыми уже связались судовые радисты.

Впервые за много дней Олегу некуда было торопиться. Словно после долгого отсутствия он рассматривал сидящих за столом и с каким-то чувством стеснения глотал еду. Ему казалось, что все на него смотрят, особенно док внимательно зыркал, быстро расправляясь с куриной ножкой.

Розовощекий и веселый, какой-то пританцовывающей походкой в кают-компанию вошел старпом, приостановился и, преданно глядя на капитана, спросил разрешения занять свое место.

Почему кэп всем говорит «пожалуйста»? Если спрашивают, значит, не знают, что он им ответит и можно для разнообразия отказать?

Капитан говорил что-то деду и не заметил старпома. Старпом улыбнулся и походкой всеобщего баловня направился к своему месту.

— Пожалуйста, — сказал капитан.

Старпом отвесил ему легкий поклон и пожелал приятного аппетита.

Ярцеву показалось, что это не к старпому относится «пожалуйста», а к поднявшемуся со своего места начальнику радиостанции, который просил разрешения выйти. Развязность старпома его возмутила.

— Непростительное пренебрежение морским этикетом, — сказал он вслух.

Рефмеханик Бунгалин потянулся за хлебом и понимающе ему кивнул.

С тех пор как он заморозил в начале рейса картошку для промысла, они со старпомом не ладили. Ярцеву была неприятна его поддержка.

— Ты что ешь-то? — раздраженно спросил он.

— Как что? — второе, курицу.

— А гарнир-то — опять макароны. Где твоя картошка?

— Ты что, старина? — удивился Бунгалин.

— Сочувствия ищешь, — не унимался Ярцев. — Где же твоя принципиальность? Заморозил — так и скажи. Нечего виноватых искать.

— Я тебя не понимаю, старина. Что ты на людей кидаешься?

— У тебя сало на подбородке, — сказал Ярцев.

— Чудишь ты что-то.

— Олег Иванович сегодня агрессивно настроен, — сказал дед, пригубив компот.

— А, вы тоже? — повернулся к нему Олег. — Я думал, вы нейтралитет. Ну что же, я готов. Спасайте меня или топите!

Никто не обратил на него внимания. За дальним концом стола старпом тихо переговаривался с помполитом. Ярцев ожидал, что нападение будет именно оттуда. И вдруг ему послышалось, что старпом произнес слово «пьян». Вилка его в это время была направлена в сторону Ярцева.

— Зачем же клеветать? — возмутился он. — Или у тебя так принято — все чужими руками? Кораблик ему боцман сделал, картошку заморозил Бунгалин, а сам он чист и розовощек. А между прочим, тараканы на камбузе свили себе гнездо в тестомешалке.

— Тараканы не вьют гнезд, — строго сказал дед.

— А как же они? — удивился Ярцев.

— Они бегают, поэтому с ними трудно бороться.

Ярцев не согласился:

— Не, я видел, за обшивкой.

— Вы перепутали, это птицы вьют гнезда.

— Они же за нами летят — птицы-то. Они не вьют. Как они могут на воде вить гнезда? — недоумевал Ярцев.

— Эти не вьют. Другие вьют, — сказал дед.

— Какие другие-то? Они с самого порта за нами летят. Вы говорите прямо. Что вы все с намеками, с недосказками, — напирал Ярцев.

— Ну, я не знаю какие, — пожал плечами дед. — Разные там ласточки, стрижи.

— При чем здесь ласточки, стрижи? Какое мне до них дело! Разве мы об этом говорим?

Неужели трудно понять? Ему-то, почти брату. — Олег внимательно посмотрел ему на мочку уха и вспомнил: говорят, форма уха идеально передается по наследству.

— Уж от вас-то не ожидал. Уж вы-то могли бы понять! — в отчаянии прошептал он.

Он отодвинул от себя тарелку и поднялся.

— Мою курицу отдайте доктору, — сказал он подошедшей со вторым буфетчице.

— Правда? — обрадовался док. — Ну спасибо, Иваныч. А то я что-то сегодня проголодался.

Ярцев вышел из салона. Шум работающей машины стал слышнее. За глухой переборкой коридора, в утробной глубине шахты гремело и чавкало притертое железо, вверх-вниз ходили поршни, нагнетая в цилиндрах сверхвысокое давление, создающее взрыв топлива. Страшные силы противоборствовали в машине, двигая судно вперед. И только отзвуки процессов, создающих титанические нагрузки, доходили до жилых помещений. Доходили ритмичным гулом, мелкой вибрацией, которой только и хватало на то, чтобы дрожал плафон у светильника да где-то скрипела неплотно пригнанная облицовка.

«Куда меня несет-то? Внизу ведь только прачечная?»

С неудержимой силой его влекло вниз, к открытым дверям, к ее распахнутому солнечному взгляду, в котором можно утонуть, забыться или воскреснуть, погрузившись на миг в сладостный наркотический хмель.

Он остановился.

Самое страшное из всех состояний — это осознание своего бессилия. Пока можно управлять своими поступками, действиями, пока способен сам распоряжаться собой — до тех пор оно не наступило и не наступит. «Не наступит никогда» — так он решил после той последней встречи, перестав искать с ней общения.

«Я живой, — убеждал он себя. — Я могу влиять на среду, и жизнь мне подвластна. Вот она, эффективная связь, проба, которая ведет к равновесию».

Временами ему казалось, что он поборол свой недуг, он мог работать нормально и даже спать, но стоило чему-то напомнить о ней, и все начиналось сызнова. Он чувствовал себя так, будто постоянно носил в себе излишний потенциал, и если бы мог разрядиться, прикоснуться к земле… Никто, кроме него, не был властен над ситуацией, он прекрасно это понимал, но иногда думал, что если бы рядом был человек, которому можно было бы все рассказать, его бы отпустило. И тогда он вспоминал Колю Ковалева, который недалеко, где-то в этих водах ловил рыбу на «Зените». Так недалеко, что, может быть, уже видны его огни.

Он несколько дней уже не выходил на палубу, и теперь, когда дошел до тамбура и, преодолевая напор ветра, отворил двери, ему показалось, что он попал в какой-то далекий, чужой мир. Холод и темнота сковали его движения, ветер, насыщенный снегом и брызгами, валил с ног. Он подался вперед и нащупал скользкий, леденящий металл поручней. Луна, звезды, играющий блеск воды, где они, наполняющие ночь содержанием, смыслом, определенностью? Зияющая, как провал, темнота сковала землю. Только из трубы, словно из адского жерла, вырывались мелкие искры и тут же гасли.

Он стоял так минуту, вглядываясь в неразличимую чернь воды и неба, вслушиваясь в дикие всхлипы ветра, тщетно надеясь различить вдали огни.

Первобытный хаос царил в мире. Неразделенные стихии владели землей, и долог был путь до рассвета.

Ярцев рванул на себя задрайку двери и, подхлестнутый ветром, влетел в теплый, сверкающий белизной коридор.

«Среду́, среду́ надо менять», — шептал он, поднимаясь по трапам.

План действия у него созрел неожиданно. В согласии Николая он не сомневался. Труднее будет с дедом. Без убедительных оснований дед вряд ли пойдет ему навстречу. Ну что ж, основание можно придумать.

В радиорубке он застал Серого.

На своем рабочем месте Серый выглядел солидным, взрослым человеком. Узкая лента, испещренная точками, лежала перед ним на столе и шевелилась, словно клубок змей. Серый взял ее кончик, небрежным заученным движением вставил в прорезь дешифратора и нажал клавишу. Застучал телетайп, отпечатывая текст. Серый откинулся в кресле, положил свои длинные ноги на низкий столик и произнес распространенную на флоте фразу:

— Вот так, примерно, должен работать классный специалист.

— Серый, можешь меня с «Зенитом» соединить? Мне нужен старший электромеханик, — сказал Ярцев.

Серый вскочил с кресла и быстро заговорил:

— Иваныч, нам же нельзя самим. Только через капитана. Ты попроси, он даст добро. Скажи, по делу.

— Мне и надо по делу.

— Ну вот, видишь, — обрадовался Серый. — Мне не трудно, честно, но если командир узнает…

— У меня личное дело, Сережа.

— Может, подождешь? Осталось каких-то пару часов, — попросил Серый без всякой надежды.

— Мне на минуту, предупредить, чтобы он к нам перебрался. Он не знает, что я здесь. Мало ли что…

— Ну, если только на минуту, — вздохнув, произнес Серый и принялся настраивать установку.

— «Зенит», ответьте «Блюхеру», «Зенит», «Зенит», вас вызывает «Памяти Блюхера», — твердо и спокойно повторял Серый.

Олег прижался к калориферу, отогреваясь, и с недоверием подумал: «Неужели получится?»

Много раз выходил Олег на связь, даже с Ленинградом как-то разговаривал из Индийского океана, но всегда, когда он слышал в трубке знакомый голос, его не оставляло ощущение чуда. И сейчас, когда на «Зените» отозвались, Олег смотрел на Серого с почтительным уважением, будто он и впрямь был волшебник.

Еще жив в нем был холод и ощущение безжизненного хаоса, а над пустотой и холодом Антарктики, минуя темноту, непогоду и морские мили, спокойными голосами разговаривали два человека.

— Иди, это тебя, — позвал его Серый и передал в руки трубку.

Деда Ярцев нашел в ЦПУ и когда выложил ему свою программу, тот даже руками замахал:

— Идите, идите, отдыхайте. Через три часа швартовка.

— Через четыре, — сказал Ярцев, — но не в этом дело.

— А в чем дело? Вот вы мне скажите, Олег Иванович, в чем дело? Что с вами происходит? Я же вижу. И скажу откровенно, не только я. Мне в самом деле надоело чувствовать себя пацаном, когда я вру капитану, помполиту о ваших каких-то сложных семейных обстоятельствах, о вашей стахановской работе. Все, думаю, пройдет, попсихует человек и успокоится. А вы, вместо того чтобы одуматься, затеваете новую авантюру.

— Это не авантюра, Василий Кириллович.

— Тоже мне, помощничек! Вы посмотрите, на кого вы похожи! Бог знает, в чем душа держится, а туда же. И речи быть не может, идите, отдыхайте, я вам сказал, ночью поднимут на швартовку.

Дед отвернулся и зашагал по ЦПУ, показывая, что разговор окончен, но Ярцев видел, как подергиваются его худые плечи, словно он еще разговаривал сам с собой.

У мнемосхемы дед развернулся и когда шел навстречу, делал вид, что не замечает Ярцева. Глаза его смотрели в сторону отчужденно и неприветливо, Ярцев видел, что он расстроен.

Когда дед поравнялся с ним, Олег сказал:

— Я же не в круиз прошусь.

— Вот-вот, вы подумали, что вас ждет? «Зенит», — передовое судно. Капитан рвется к ордену. Вы представляете, как там работают, на рыбе, на подвахте. А потом еще прогнившие движки латать.

— Да, фабрика там… при такой эксплуатации…

— Вот именно, — обрадовался дед.

— Веселая будет жизнь, — вздохнул Олег.

— Пять месяцев так работать! Вы что, решили себя вконец угробить? — взволнованно проговорил дед.

Необычная горячность деда казалась Олегу странной.

И тут Ярцев понял: «Это он обо мне печется. Меня отпускать не хочет. Не электромеханика, а меня».

— Что-то с вами происходит…

Дед склонил голову и смотрел на него поверх очков, ожидая откровенности, но Ярцев только улыбнулся ему:

— Происходит, Василий Кириллович, вы правы.

— Не знаю, что и делать… Зарезали вы меня без ножа. Ну да ладно, раз вы так твердо, давайте пробивать вместе. Не думаю, что это будет просто.

— Спасибо, — сказал Ярцев, сдерживая желание обнять его сухие узкие плечи.

Дед поправил очки, потом снял их и, отведя от глаз, стал смотреть сквозь стекла.

«Может, спросить его про Ленинград? Хотя бы про дом, про арку с лепниной? Когда мы еще свидимся?»

Но тут замигала лампочка на мнемосхеме, загудел ревун.

Ярцев снял сигнал и сказал деду:

— Ничего страшного. Это перелив цистерны.

Дед кивнул, нацепил очки и снова пристально и напряженно посмотрел на Олега, будто ждал от него каких-то важных, последних слов.

Ярцев подошел близко и встал, касаясь его плеча. Дед не отстранился. Чтобы скрыть неловкость, Ярцев сказал:

— КЭТ теперь работает, — и нажал пробный пуск.

— Будет о вас память, — не оборачиваясь, произнес дед.

— «Память» тоже работает, — сказал Олег. — Все ячейки проверены.

Клавиши машинки ритмично и сухо отбивали параметры.

— С пожарного насоса я снял перемычки, — сказал Олег, — перед приходом не забудьте поставить.

— Хорошо, — ответил дед. — Все-таки хорошо, — повторил дед и улыбнулся тихо. — Хорошо, что встретились, хорошо, что расстаемся. Жаль, что мало поговорили. Я хотел бы, чтобы вы меня поняли и не поминали лихом. — Ярцев хотел возмутиться, но дед остановил его: — Подождите, я скажу, думаю, вы поймете меня. Я знаю, многие обвиняют меня в либерализме, а у меня ведь это очень глубоко. Наверное, грешно так говорить, но я рад, что жил тогда в Ленинграде и испытал то, что немногим дано. И теперь я знаю, что такое плохо. Сейчас многие утратили или вовсе не имеют той основы, которая должна быть в каждом движении, каждом поступке — жизнь прекрасна! И поэтому все, что происходит в мирное время — это небольшое отклонение от этой нормы. Озлобленность, ссоры, недовольства возникают оттого, что про это забыли. А я уж, коль живу, коль жить остался, хочу, чтобы об этом помнили, и стараюсь помочь тем, кто не понимает. Не для всех такой счет годится, но я знаю, что я иначе не могу.

— Может быть, и не для всех, — сказал Ярцев, и чувство утраты и недосказанности ожили в нем с новой силой.

— Жаль, что писем писать нельзя, — вслух подумал Ярцев.

— Радиограммы, — сказал дед, — краткость — сестра таланта.

— Был бы талант, — сказал Ярцев.

— Была бы сестра, — отозвался дед.

— Были бы радиограммы…

Ярцев пожал протянутую руку.

«Брат или нет? Какая, в сущности, разница! Разве в этом дело», — подумал он, сглатывая подступивший комок.

Ковалев переправлялся первой же клетью. Из иллюминатора Олег видел, как у себя на борту, еще в тралфлоте, Ковалев закинул в клеть толстые в ватных брюках ноги, поправил какой-то сверток за пазухой и, присев на корточки, раскинул руки по борту, ладонями обхватив края. Ярцев распахнул иллюминатор. От сильного ветра заложило уши.

БМРТ стоял с подветренной стороны, всю силу ветра транспорт брал на себя. Но все равно «Зенит» швыряло, словно пустую бочку. Корма его взлетала метра на три и когда падала вниз, из-под слипа раздавался мощный, чавкающий удар, и клочья воды словно от взрыва летели в темноту. Швартовы скрипели, тянулись и вибрировали, как струны. Выжатая вода окутывала их мелкими брызгами, словно туманом. Казалось, они раскалены от напряжения и парят.

Перекрывая свист ветра, временами раздавался резкий звук, — мокрая резина кранцев, сдавленная бортами, выскальзывала из железных тисков, и цепи лязгали по бортам. Визг лебедок, команды штурманов, мощное гудение трюмной гидравлики врывались в шум ветра, создавая странную музыку, которая тревожила, завораживала, опьяняла, которая знаменовала собой промысел.

Клеть, в которой сидел Ковалев, стронулась и рывком понеслась вверх. Взлетающая палуба слегка поддала ей снизу. Вожаковые с обоих бортов с силой натягивали страховочные концы, но клеть моталась, увлекая за собой матросов, и едва не зацепилась за оттяжку стрелы «Зенита». Над территорией транспорта клеть уже не так качало, но вдруг, перед самым приземлением, «Зениту» дало крен на противоположный борт, клеть дернуло и потащило назад. Лебедчик сильно стравил шкентель, и ее со всего маху понесло на тамбучину «Блюхера».

— Руки береги! — крикнул Олег, словно его крик мог что-то изменить.

Клеть с хрустом ударилась о тамбучину, накренившись, почти упала на палубу и замерла.

Ярцев покрылся испариной. Первым побуждением его было звонить доктору. Ребята загородили клеть, и нельзя было разглядеть, что с Ковалевым. Не отрываясь от иллюминатора, Олег схватился за телефон.

— Что с пассажиром? — спросил в мегафон штурман.

Ему не ответили. К стоящей клети подбегали матросы.

Ярцев набрал номер доктора. Никто не подходил. В этот момент парни расступились, и он увидел Ковалева, сидящего на дне клети. Ему показалось, что голова его поникла.

— Ухман[2], сообщите, что с пассажиром! — требовали с мостика.

Схватив телогрейку, Ярцев выбежал из каюты.

Снег ослепил его. Преодолевая давление ветра, он шел, наклонив голову, замедленно продвигаясь, словно в воде. Телогрейка, надетая в один рукав, парусила за спиной. Непокрытая голова немела от холода и страшной мысли.

Неожиданно он натолкнулся на чью-то фигуру. Чертыхнувшись, он поднял голову. Перед ним, живой и невредимый, улыбаясь во все лицо, стоял Коля Ковалев.

— Ну, ты… акробат… — выдохнул Олег и сдавил ему плечи.

— Однако и приемчик у вас, — прогудел ему в ухо Ковалев.

За те пару лет, что они не виделись, Николай сильно изменился. Смуглое лицо стало суше, крутые морщины резко выделяли желваки на скулах, отчего лицо казалось почти прямоугольным. В темных волосах явственно поблескивала седина.

— Эк, тебя укатало, — сказал Ярцев.

Николай стаскивал с себя пропахшую рыбой телогрейку и, заведя руку назад, скривился.

— Что, задело? — спросил Ярцев.

— Ерунда, чуть-чуть.

Николай поработал кистью, на которой средний и указательный пальцы вздулись и ногти налились чернотой.

— Посмотри, я тебе принес, — сказал он. — Ты всегда был охотник до этих дел.

Он кивнул на длинный сверток, который выложил на стол. Ярцев развернул и увидел прекрасно обработанную «пилу» — нос от пилы-рыбы.

— Отстаешь от жизни, дорогой. Это жена до разных диковинок была охотница. Ты что, не знаешь, теперь ее нет, — сказал Ярцев и, увидев испуганный взгляд Ковалева, пояснил: — Мы развелись. Ты разве не слышал?

— Что-то болтали ребята, да я не верил… Я ведь тебя предупреждал, не держи ты в доме этот хлам, — он отодвинул от себя «пилу», — не к добру это, примета верная, — сказал и заиграл желваками. Запавшие глаза его сузились, остро блеснули. Здоровой рукой он потер лоб и потянулся за сигаретами.

Ярцев достал свои запасы и принялся накрывать на стол.

— Я тут вот что надумал, — сказал Ярцев и прояснил ему вкратце свою ситуацию.

— Тогда что же мы сидим? Мне надо действовать, — поднялся Ковалев.

— Успеешь, — сказал Ярцев. — Начальство согласно. Осложнений, я думаю, не будет. Когда нам и посидеть-то, Коля. Столько времени не встречались.

— И когда теперь встретимся! Ты мне про пароход расскажи. Как у тебя дед?

— Родственник мой, почти брат.

— Ну, тогда что, тогда я спокоен.

Они опорожнили рюмки и раз, и два…

— Веришь, так спокойно я уже месяц не сидел. Промысловик — это тебе… да. Покоя нет, работы — это пожалуйста, подвахта — каждый день. А чтобы вот так посидеть — нет, на промысле этого не бывает. Готовься! А то окопался здесь на белых пароходах, в перчаточках работаешь, жизни морской не видишь. Аристократ. Хлебнешь, хлебнешь ты поначалу. Мне в первом рейсе небо с овчинку показалось. Отвык.

— Не шибко радуйся. У нас четырех матросов сократили. Подвахты я тебе и здесь гарантирую.

— Не смеши, ваши подвахты! Две недели ящики бросать в чистом трюме. На фабрику, на фабрику пойдешь. Да на живую рыбу. Ты ее живую-то только в аквариуме и видишь. Кэп у нас — маяк. Судно — передовое. Техники наворочено — весь модерн, глубоководные тралы, фиш-лупы японские. А у кэпа — голова, поэтому он маяк и светит, и идеи выдает. Значит, так: ловим мы в ЮЗА[3] анчоус. Рыбка маленькая, не сортовая, идет для зверюшек. Цена ей пять рублей за тонну, мало, а брать ее можно много, сколько хочешь. Но не берем. А что же делаем? Дед получает ЦУ сверху — изготовить сто штук крючков. Изготовили, из гвоздей. Капрон нашелся у боцмана. Теперь так: рыбу сдали базе, отходим, ложимся в дрейф и команда: «Все на палубу!», ловить тунцов — рыбка быстрая, в трал она не идет. И ловим! До пятнадцати тонн филе за сутки готовили. А цена ему уже пятьдесят рублей. Вот это современный улов! Уметь надо. А ты говоришь автоматика, электроника…

— Это какой же анчоус? — спросил Ярцев. — Селедка еще была анчоусного посола? С пряностями такая, вкусная.

— Ага, зверушки и сейчас его охотно едят. Идет прямо в зверосовхозы. От него мех, говорят, с отливом.

— Мех — это валюта, — сказал Ярцев. — Тем более если с отливом.

— Новые сорта песцов выращивают исключительно на анчоусе.

— Песцы анчоусного кормления. Жаль, что раньше не знал.

— А я так давно. Как только захожу в магазин, сразу спрашиваю: «Песец анчоусный?» Если нет, я и смотреть на него не стану.

— Ну это ты зря. Посмотреть-то можно.

— А я — нет, не стану. Такой человек!

— Вот видишь, а вы анчоус не ловите. Какого-то тунца гребете, по пятнадцать тонн.

— Это филе пятнадцать. Самого тунца — двадцать.

Так сидели они, переговаривались, пересмеивались в светлой каюте, у самой материковой Антарктиды. А на ее скалистых ледниковых берегах медленно сползали к воде ледяные горы и, подтачиваемые океанским прибоем, отрывались от суши, сотрясая пространство, распугивая дельфинов и морских львов. И когда волна докатывалась до судна, кофе в чашках начинал ползти к краю и Николай сказал: «Не наливай по полной».

Передавая дела, Ярцев нет-нет да и думал о том, что придется подписывать обходной у кастелянши, и когда дело дошло до формальностей, он попросил Николая:

— Знаешь что, ты сам сходи, перепиши все на себя. Я пока вещи уложу.

Николай ушел, а он открыл рундук и стал собирать свое барахло.

Укладывая вещи в чемодан, он подумал, что вряд ли она подпишет, пока он не придет сам. И хоть он мог идти теперь к ней, не нарушая данного себе слова, эта возможность совершенно не радовала его, наоборот, отпугивала и волновала.

Он защелкнул замки полупустого чемодана. Вот ведь, в общем-то, и все имущество. С каким-то странным чувством он подержал в руке легкий чемодан. Еще несколько книг на полке и фотография мэтров, которую он отлепил и вложил в «Новый мир».

Каюта стала не его, еще не прибранная, но уже готовая для нового жильца, который освободит ему свою каюту на «Зените», такую же или немножко меньше, в которой на стене останется свежий след снятой фотографии и поредевшая книжная полка. Разумный мир разумных вещей и неразумных чувств. И все-таки что-то в ней осталось, наверное, от этих, от неразумных чувств. Переборки с хорошей слышимостью, неудачная грелка, теплый воздух от которой поднимался вверх и не смешивался с воздухом из иллюминатора, скрипучая дверь, у которой сломан фиксатор, и даже труба, которая перекатывалась в шторм где-то за подволоком и не давала заснуть — все это было его, собственное и нужное, обжитое, и, покидая свою каюту, он оставлял здесь что-то от себя.

— Серый! Алик! — крикнул он громко.

Ребята с обеих переборок ему отозвались, заскрежетали ножки отодвигаемых кресел.

— Заходите на прощание, — позвал он.

Они влетели, оба длинные, поджарые, похожие друг на друга.

— Ты что, Иваныч?

— Ты зачем это надумал? Да такого и не бывает! — заголосили они. Их славные физиономии выглядели обиженными, расстроенными.

Пока Ярцев успокаивал их, отвечая на сбивчивые вопросы, вернулся мрачный Николай.

— Она что у вас, чокнутая, кастелянша? Обложила чуть не по матушке.

— Она у нас такая, она и по матушке может, — с гордостью произнес Серый.

— Велела, чтобы ты сам пришел. Без тебя не подписывает, — сказал Николай и пристально посмотрел на Олега.

«Вот ведь вредная баба», — подумал Ярцев и почувствовал, что краснеет.

— Придется идти, — сказал он, нехотя поднимаясь, и, взяв «бегунок», вышел.

Он только сейчас почувствовал, что захмелел. Голова налилась тупой, оглупляющей тяжестью. Неверность шагов, расслабленность движений делали тело чужим, неуправляемым, будто он в шторм попал. Пытаясь собраться, Ярцев шел не торопясь, крепко сжимая пластиковые поручни, но ступеньки под ногами слегка смещались, будто он продавливал их своей тяжестью.

И снова тамбур перед санблоком, и короткий коридор прачечной, и открытая дверь, из которой шел густой теплый воздух с запахом ароматного порошка «Барф» и шум работающих машин…

Ничего не изменилось. Ничего!

Глядя на палубу, он перешагнул комингс и увидел ее ноги в стоптанных тапочках. Ярцев протянул руку с зажатым листком. Влажное, теплое кольцо обхватило его запястье и сжало, потянуло вперед.

— Дурак, — еле слышно произнесла она. — Дай сюда!

Легкий треск разрываемой бумаги, белые лепестки плавно осели у ног.

— Ты никуда не поедешь. Слышишь ты, чурбан… Ты хоть можешь поднять на меня глаза? — услышал он ее громкий голос. Он посмотрел на нее. Такой красивой он никогда ее не видел. Мягкий свет истекал из ее глаз, завораживал, гипнотизировал Ярцева.

— Иди сюда, — сказала она и, закрыв дверь на ключ, потянулась к нему. — Неужели ты ничего не понял? — прошептала она…

Утро было ясным и спокойным. Роскошный голубой айсберг вырос справа по борту. Он поднимался террасами метров на сто, пирамидально сужаясь и образуя на вершине граненый пик со свежим сколом прозрачного льда.

Даже без бинокля было видно оживление на средней террасе. Пингвины, собравшись группами, переступали красными, словно от мороза, лапками и, казалось, о чем-то судачили, поглядывая на пароходы, которые готовились расстаться. Издали в своих фрачных парах они были похожи на дипломатов, прибывших проводить почетных гостей. С верхней террасы к ним прибывало пополнение: подойдя к краю, пингвины садились на свои оттопыренные хвостики и, балансируя крыльями, скатывались вниз.

— Вира якорь!

— За кормой чисто!

И совсем не парадный ответ:

— Якорь подняли, но он грязный.

— Оставьте его в воде, пусть помоется.

Бурно вспенилась вода, и пошел, пошел «Зенит», быстро набирая ход и отваливая в сторону.

Ярцев этого не видел. Он стоял в центральном посту незнакомого судна, привыкал к щиту, а когда раздались прощальные три гудка, пожелал про себя «Блюхеру» быстрого и удачного рейса; вспомнил про Полину, про Ковалева, про деда и еще подумал о том, как причудливо, непредсказуемо возникают чувства, которые сближают или разъединяют нас.

1979 г.

СУДОВАЯ РОЛЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Какой-то малыш отвалил от причала, гуднул на прощание и не спеша потопал в море. Наш транспорт ему не ответил. Это естественно, на каждый чих не наздравствуешься. Нам тоже не отвечали, когда я на СРТ ходил. Я помахал ему рукавичкой, подождал, когда он кормой развернется — не моя ли «Пикша»? Но тральщик скрылся за танкером, стоявшим на рейде, а когда снова выплыл, названия уже не разобрать было. Меня как к родному притягивало, и я наблюдал за ним, пока битый волной корпус не слился с рейдовыми судами и кранами. На смену ему большой иностранец вывернулся с синей маркой на трубе, а следом база двугорбая пошла.

Ходят, бродят по заливу железные коробки, мачтами утыканы, разной техникой нашпигованы. И чего шастают? Зачем это надо? Если видеть только то, что перед глазами, ни за что не догадаешься. Вон танкер железяку рогатую в море выкинул, но зачем-то привязался к ней цепью. Буксир иностранцу идти не дает, тянет его на веревке к берегу. Тот сопротивляется, нехотя так разворачивается, но подчиняется насилию. Рейдовый катер, как слаломист, мчится куда-то, огибая стоящие суда. А людей нигде не видно. На берегу, как раз против нашего борта, четыре марсианина застыли, вагоны с тепловозом под собой пропускают, и один из них клюв выпустил, подцепил с нашего борта какую-то чушку и поволок на причал.

— Эй, стой! Назад! — закричал я и засвистел крановщику.

Это, между прочим, не чушка, а мотор вентилятора, я его час назад снял. В перемотку мы сдаем не его, а погружной насос, который у первого трюма лежит.

Но крановщик в своей будке сидит, как мозг марсианский, только свое знает, на меня ноль внимания.

Здесь, на транспортном рефрижераторе, расстояния не как на СРТ, пока я до мостика докричался да штурману объяснил, мотор наш уже на берегу скрылся. Новая проблема! Я здесь всего неделю, но уже понял — рогали на палубе, матросы то есть, для того и существуют, чтобы проблемы создавать. Им все равно что стропить: мотор, насос или буфетчицу Ляльку, был бы гак.

Где я теперь его искать буду? Как на палубу майнать?

— А ты варежку не разевай, — подошел ко мне довольный Вася-ухман. — Мне сказали вывирать, я и подцепил. Ваши железки мне без разницы.

— У-у-у, Вася, — взвыл я, — отойди подальше, у меня свайка в руке!

— То наша свайка! — обрадовался Вася. — Я ее с утра шукаю. Давай сюды.

Я бросил свайку и побежал к своему шефу, старшему электромеханику. Он позвонил штурману и мне сказал:

— Все. Крановщик закончил работу. Прошляпил — теперь сам с ним разбирайся.

— Так же не бывает, — сказал я. — Он же меня пошлет.

— И правильно сделает, — ответил старший и полез в рундук.

Не, ребята, я так не договаривался. На СРТ давно бы уже шум подняли и этого марсианина придавили. А здесь никому дела нет, будто мотор не наш. Старший, как страус, засунул голову в рундук, что-то делает, не слышит, не видит, только зад сухой, обтянутый джинсами, торчит. Врезать бы по нему.

Старший повернул ко мне красное от натуги лицо, словно мысль мою прочитал, и распрямился.

— На вот, иди, — и протягивает мне маленькую. — Только пробку найди, разольешь.

Я понюхал — спирт.

— А-а-а, — догадался я.

— Ага, — кивнул он. — Сам не сможешь, пусть Охрименко договорится. Он умеет. Чтобы никто не увидел.

— Смогу, — успокоил я его и посмотрел в иллюминатор.

Высоко же сидит, зараза. Как он туда забирается?

Я побежал, пока он вниз не спустился, и мужика обрадовал. Похоже, он на то и рассчитывал, ханыга. Избаловались, черти, на берегу. Моряка доят, как корову. Не то чтобы жалко — обидно, что на равных не воспринимают, будто мы каким-то шаровым делом заняты, от которого карманы сами собой пухнут. Да для меня по тому же причалу пройти, прокопченному, и то в удовольствие. Я уж не говорю про грибы-ягоды и прочие пикники-рыбалки — этот праздник на берегу редко кому из нас доступен, хоть и мечтаешь о нем целый рейс. Мечтать не вредно. Бывало, чего только в рейсе не планируешь, чем себя не тешишь и все дела кажутся такими нужными — просто не жить без них. Береговая неделя на вес золота. А к концу стоянки оглянешься — просвистела мимо будто уток стайка. Что-то делаешь, с кем-то общаешься, куда-то ходишь — да все не то. Не успеешь воздуха глотнуть берегового, а день-то, оказывается, уже последний. Мой он остался, единственный, родной, не растраченный еще. Так на него рассчитываешь, так нагружаешь из последних возможностей, словно в нем вся жизнь спрессована за четыре прошлых месяца, да и за четыре, что впереди.

Такой день и остался у меня завтра, и я уже заранее прикинул, как я им распоряжусь, чтобы потом в рейсе локти не кусать. Каких людей навещу хороших, что купить надо по списочку, в мореходку контрольные сдать, письма, книги, а если повезет, с этими хорошими людьми и за город выберусь.

Только я насос с палубы отправил, смотрю — Охрименко мой топает по трапу. Серьезный и озабоченный, в костюме «тройка», в светлом плаще нараспашку — под солидняк человек работает, всякие джинсы, фирмы ему побоку. Идет, помахивает дорогим «дипломатом», зорко глядит перед собой. Государственный человек, старпом по меньшей мере. Мы с ним с утра должны были вместе работать, но Толя — артельный по совместительству и потому слинял. Эти артельные дела дают ему возможность всю стоянку придуриваться.

Увидел меня, подошел, молча руку протянул и спросил строго, как у подчиненного:

— Все сделал? — И, не дожидаясь ответа, поощрил: — Молодец!

— Толя, друг, — сказал я, — какие перестроечные проблемы наморщили твой узкий лоб?

Толя нахмурил брови и приблизил ко мне озабоченное лицо:

— У тебя как со временем? Мне уйти надо, надолго.

— Побойся бога! Ты же прийти не успел! — удивился я. — Что, опять лавочка?

— Обстоятельства, — произнес он значительно и для убедительности покрутил в воздухе рукой.

— Иди. У меня же суточная вахта, — ответил я, не очень радуясь.

— А завтра? — снова спрашивает он.

— Что — завтра? Завтра ты меня меняешь, — насторожился я.

— В общем так, горю я, понимаешь, синим пламенем. Если ты не поможешь — я пропал. Жену в больницу положили. Надо дочку отвезти к сестре в Мончегорск, а мне на вахту.

— Ну и дела! Неужели ничего нельзя сделать!

— Дочка у меня такая маленькая, синеглазая. Жалко ее до слез, — сказал Толя, и у самого глаза влажно заблестели.

— Так кто болеет? — не понял я.

— Жена, жена. И жену тоже жалко. Но дочка… У тебя своих нет, ты не знаешь…

— Что с ней? — спросил я.

— Да разве у них, у баб, узнаешь? Какой-то приступ животный, — не очень вразумительно пояснил он.

Эх, Толя, Толя, что же ты делаешь! Прямо в поддых… И вдруг меня осенило:

— Сашу Румянцева найди. Он не откажет. Понимаешь, дел накопилось…

— Разве я не знаю! Отход — святое дело. Если бы не крайность — не просил. Не успеваю, через час автобус. А Саша, конечно, не откажет, — быстро, волнуясь, произнес он.

Эх, ягоды, грибочки. Но что же делать?

— Езжай, если так. Только старшего предупреди. Как еще он согласится? — сказал я.

— Это будь спок, — повеселел Толя. — Со старшим у меня контакт.

Да, верно, у него со всем начальством контакт.

— А насчет лавочки ты интересовался — так я ее получил. Ничего особенного, но пара шапок есть, так что, если надо…

— Заткнись, лабазная душа, — разозлился я.

— Ну-ну, ладно, я так, безотносительно. Ты мужик добрый, я сразу усек, — сказал он миролюбиво и поинтересовался: — С заведованием разобрался? Вопросы есть?

— Вопросов нет, — сам себе весело ответил он. — Тогда я пошел. Мне еще дочку пеленать надо. Ой, а время-то, время! — спохватился он.

Мы вышли вместе, и Толя зашагал к трапу, оставив меня в недоумении. Дочка, семейные дела — не вязалось это с ним. Я попробовал себе представить, как он ее пеленать будет, дочку свою. И увидел голого пупса, мраморный стол под яркой лампой и женщину в белом халате. Толя рядом не стоял. Бред какой-то.

В каюте у меня прибрано, голо, чисто, ни одной цивильной вещи нигде не лежало — все казенное, пришпиленное, не свое. Когда день береговой впереди маячил, как-то этого не ощущалось. А вот теперь выбили его метким попаданием, и таким вдруг себя обиженным, опустошенным почувствовал, будто раздели насильно и одежду спрятали. Засадил меня Толя, как в камеру. У него, конечно, трудное положение, с моим не сравнить. Умом я понимал, что мои невыполненные дела касаются только меня и так ли уж важно их выполнить, когда разговор идет, пусть не о собственной, но серьезной жизненной ситуации? Меня в принципе это занимает: насколько вообще существенны наши личные желания и насколько их надо удовлетворять? Может быть странный вопрос, но и ответ у меня получился неожиданный. Если жизнь наша осмысленна — а кто в этом сомневается? — то важнее жить, наверное, с этим смыслом. Свои желания не обязательно с ним согласуются, а иногда и противодействуют. Посему, когда я причиняю себе неудобства, я нахожу утешение в том, что все-таки поступаю правильно. Неприятно, для себя лично не полезно, но все равно: раз справедливо — значит, приближаясь к смыслу.

Но одно дело — найти объяснения, а другое — чувства с ними согласовать; не всегда это получается.

Саша Румянцев, наш третий электрик, когда я ему свои мудрые мысли изложил, со мной не согласился. «Если б ты знал, в чем он, этот смысл, тогда, может, ты и прав, — сказал он. — Я же его не знаю и считаю, что наши желания — это и есть путь постижения смысла. Ты им противишься и тем самым отдаляешься от него. Не головой его надо искать, а жить живой жизнью. Желания твои — это подсказка природы на дороге поиска. А по твоей дорожке можно в скит попасть. Будь уж тогда последователен: постись, умерщвляй плоть, надень вериги и жди откровения. Не ново это, друг Миша, и нашей всеобщей ясности противоречит».

Умный у нас Саша, недаром институт закончил. В разговоре он часто меня в тупик ставит. Правда, я думаю, разговор — это еще не все.

На меня раз без всякого поста снизошло откровение. На Рыбачьем, на последнем лове. Сидели мы как-то с приятелем на озере, гольцов ловили. У меня клевало, а у него нет. И я, радостный, возбужденный удачей своей, громко хвастался и про каждую рыбину кричал: «Ого, Володя, еще один!» В азарте вытаскивал краснобрюхих гольцов, и они шлепали вокруг меня хвостами, не успевая замерзнуть. А Володя не радовался. Кисло улыбался, суетился у своей лунки, и непонятная обида выражалась у него на лице. Я не придавал этому значения, мимоходом только подумал: «Скучный мужик, не радует его рыбалка». А так здорово вытаскивать одного за другим! Они сильные, тяжелые, леску натягивают до звона, трепет их все тело пронизывает, и ничего уже кроме них не существует. Вдруг у меня, как отрезало. Я блесню по-разному, наживку меняю, мормышки — ничего. Тут Володя мне кричит: «Ого! Есть один!» А через минуту снова: «Миша, есть!» Я нервничать начал, обидно все же, а он опять: «Попался! Гляди, какой жирный!» Что же ты, думаю, эгоист эдакий, видишь, что не клюет у меня, а радуешься. А он знай орет: «Еще один! Ты смотри!» Я вдруг представил, что его точно такие же чувства одолевают, что меня недавно, они совсем близки мне были. И понял, что хоть у меня их нет, но они все равно существуют, вспомнить их мне было нетрудно. Я почувствовал, какой восторг его переполняет. Он ловит, а мне легко, и я кричу вместе с ним: «Ну, силен!» И радуюсь, и никакой зависти. Ведь, в сущности, нет разницы, у кого клюет, у меня ли, у него. Если кто-то, скажем, на сопке сидит и локатором наши эмоции ловит, он разницы на экране не различит — положительные всплески на нем одни и те же останутся, лишь бы клевало.

И так мне этот случай на душу лег, что я потом часто по разным поводам его вспоминал. Мало ли, что мне плохо, зато кому-то хорошо, общее добро от этого не уменьшается.

…Не уверен, что из всего этого следуют противоречия, про которые говорил Саша, но все же к его словам стоит прислушаться: поститься и умерщвлять плоть я не собирался, поэтому пора было и об обеде подумать. Народ здесь резвый, к концу приходить неинтересно.

«Запевалы», боцманская команда, были уже на месте. Они хорошо потралили в кастрюлях и теперь сопели над тарелками, кидая обглоданные мослы прямо на клеенку. «Запевалы в любом деле» — так их помполит похвалил. Вася-ухман тоже из «запевал». Баловни судьбы, любимцы капитана и трюмные маяки. Они-то самая его первооснова и есть, гегемон из гегемонов. Наглые, как танки. Если «запевалы» прут — их ничто не остановит. Я тоже гегемон, но здесь таковым не считаюсь, потому что у меня специальность есть. Настоящий гегемон — он ничего не имеет, сама простота. А проще радости, чем ящики в трюме бросать — работы не сыщешь. Они уже знали, какой рейс и куда заход и сколько валюты дадут. Я этого ничего не знал и приобщался. Потом они за меня принялись, стали спрашивать, как там, наверху, ветер воет и сколько получает верхолаз.

Мне это не понравилось, и я сказал:

— Вася, отдай свайку, не твоя.

Такого жмота, как Вася — еще поискать. Он даже консервные банки собирает и редко кому даст. Вася закашлялся от возмущения, побагровел, заголосил, будто его резали. Народ был доволен. «Запевалы» похохатывали, подзадоривали Васю.

Тут котельный вошел, Коля Заботин, и Васю оставили в покое. Я еще не во все судовые отношения влез, но понял, что Колю уважают и у парней к нему особый интерес. Коля не на вахте был, по своим каким-то судкомовским делам пришел и выглядел как именинник: одет с иголочки, побрит до блеска и пах дезодорантом.

Какие-то женские наклонности у здешних мореманов.

Коля пошуровал в кастрюле половником, и «запевалы» закричали в раздаточную:

— Ляля, смени кастрюлю, именинник пришел!

Правда, что ли, именинник?

— Ладно, зачем? — засмущался Коля и налил, что осталось.

— Ну давай, не томи! Рассказывай! — подступили к нему с разных сторон.

— Человек! — ответственно произнес Коля и поднял ложку.

— Ну и чего? По сколько приняли-то? Как все было? Говори!

— Вначале — хреново, — честно признался Коля и отложил хлеб. — С Нюрой — не контакт, поскольку я накануне малость того… Она детей покормила, меня не зовет, только гремит посудой. Я на диване припухаю, поправляюсь пивком и смотрю футбол. Вдруг звонок. Я не реагирую. Нюра кричит из кухни, чтобы дверь открыл, а я — нет. Ворчит, открывает — и бас, знакомый вроде, меня спрашивает. Слышу, Нюра его взашей гонит. У нас, говорит, свои еще не просохли, нам только бородатых недостает.

— Ах! Не может быть! Так и сказала! Самого! Мастера! Капитана! — обмирали от восторга парни. — А он?

— Надо Нюру мою знать. Он говорит: «Я капитан». А Нюра ему: «В ЛТП таких много». Он отвечает: «Нет, я настоящий». Нюра не верит: «Настоящий — Латыпов, он в отпуске». — «Я Латыпов. Уже вышел». Я на одной ноге прыгаю, в брючину попасть не могу. — «Чем докажешь?» — Нюра засомневалась. Он спрашивает: «Квартира коммунальная?» — «Нет, своя». — «Ну держись, хозяйка» — и как гаркнет: «По местам стоять! С якоря сниматься!» Тут уж я вылетел в прихожую. Неудобняк, штаны не застегнуты, рубашку не заправил, полоскается.

— Ну дела! А он? А ты? — торопили парни.

— Да бросьте вы, ребята, — оборвала восторги появившаяся Лялька. — Похмелиться надо мужику, вот он и пришел.

— Отнюдь, — сказал Коля. — Ляля, ты не права. У него с собой было.

— Во дает! Принес? Не может быть!

— Да. Виски из бонного магазина. Сразу на стол выставил.

— Ну мужик! Это наш! Это по-нашенски. А Нюра-то, Нюра? — наперебой отзывались ребята.

— Ну, а дальше все, как полагается, Нюра постаралась. Правда, долго не сидел. Ушел, как раз футбол кончился, перед программой «Время».

— Ну и нормально. А чего, других делов нету? Уважил, и ладно!

Коля стал вспоминать подробности застолья, но мне это все активно не нравилось, и я его перебил:

— Он что, святой, ваш капитан?

— Он-то? Ну скажешь! Грешный, скорее, чем святой. Нормальный человек. Увидишь еще, узнаешь.

— Ну а человек, так и входи по-человечески. Чего не предупредил-то? Чего себя как мессию подаешь? Явление — я пришел! Ох и ах — все на колени!

— Ты это брось! Не знаешь. Мужик что надо. Пришел, уважил. При чем тут… — стал оправдываться Коля. Глаза у него при этом расширились, и он как-то странно стал мне подмигивать.

— Ты-то старый, постыдился бы, — сказал я. — Задрожал, в ноги бросился, аж штаны не застегнул. Гордость-то в тебе есть человечья? Да еще при детях! Кого ты вырастишь с такой холуйской психологией? И Нюру не постыдился! У нее ведь на глазах.

— Ты кого стыдишь, кнут?! — попер на меня боцман. — Да за такие слова по рогам…

На дверь глаза вытаращил и рот не закрыл.

И парни из-за стола тоже за мою спину смотрели заинтересованно, а красавец грузин Шантурия встал по стойке «смирно». Я обернулся и увидел рослого, представительного мужика лет сорока пяти. Черная борода шла у него воланом по низу лица, будто приклеенная, лицо сильное было, в крутых морщинах, в прищуренных глазах таился недобрый свет.

Колина Нюра не права. Совсем он на алкаша не похож. Только глянешь и сразу скажешь — капитан.

Коля засуетился, отгреб кости в сторону и позвал:

— Рустам Иванович, милости просим к нашему шалашу.

Капитан кивнул, но недобрый свет в глазах не потух. Боцман перехватил инициативу и распорядился, как в парикмахерской:

— Ольга Петровна, прибор!

Капитан не спеша и твердо подошел к столу. Коля быстро поднялся, предлагая ему место.

— Кто таков? — спросил капитан, буравя меня взглядом.

— Электрик Обиходов, — ответил я, не отводя глаз.

— Можно бы подняться, электрик Обиходов, когда капитану представляешься, — вроде бы со смешком сказал капитан.

— Встан, встан, — подсказывал Шантурия.

— За едой даже в армии вставать не обязательно, — сказал я.

— А ты бы встал все же, электрик Обиходов, — усилив интонацию, повторил капитан.

Я смотрел на него и ждал, что он еще скажет. Но тут Лялька появилась, Ольга Петровна, с тарелкой и инвентарем.

— Рустам Иванович, кушать будете? Или вам в каюту?

Она остановилась рядом с ним, высокая, длинноногая, с большой грудью и узкой талией. Она себе цену знала и с открытой улыбкой смотрела на капитана.

В лице у него что-то сдвинулось, и он, словно сожалея, покачал массивной головой:

— Спасибо, Оля.

— Супчик вкусный, с баранинкой, — не отводила она смеющегося взгляда.

Он готов был уже улыбнуться в ответ, но, пересилив себя, произнес в пространство:

— Странные электрики объявились на флоте.

Парни за столом согласно закивали, и боцман прогудел:

— Чего там, неграмотный, его учить надо.

— Да нет, думаю, уже поздно, — сказал капитан, словно бы в раздумье, и повернулся к Ляльке: — А ты все цветешь. И куда мужики смотрят!

— Где вы их видите, Рустам Иванович? — отозвалась она. — Нету мужиков-то, одни едоки.

Он как-то невесело усмехнулся и пошел на выход.

— Что ты сделал, кнут! — накинулся на меня боцман. — Обидел человека.

— Теперь держись, отольется тебе, — поддержал его рулевой Гоша Гаврилов, по прозвищу Парижанин.

— Спишет, — уверенно сказал Вася. — Лучше сам уйди.

— Как спишет? Кого? — не понял я.

— Тебя, кого же еще, — подтвердил Гоша.

— Ну, это навряд ли, — усомнился Коля и спросил: — Я вот чего не пойму: зачем он приходил-то, если есть не стал? Пришел, постоял, ушел. Что-то тут не то. Не на Ляльку же полюбоваться?

— А что, не достойна? — приняла она позу.

— Не, Ляль, кто говорит, королева. Ну а все же?

— Неужели тебе не ясно? — удивился я. — Это продолжение спектакля. Там, у Коли, он выступил, а сюда пришел аплодисменты сорвать.

— Скажешь тоже, — не очень уверенно возразил Коля.

— А если и так! Он что, не заслужил? Для хорошего человека не жалко, — сказал Вася.

— Вот именно, — поддержал его боцман. — Это его дело. Хочется ему — ты дай. Зачем помешал-то? Тебя кто просил? Привык там, на своем СРТ, базарить. Тут тебе враз рога обломают. Глядишь, и впрямь спишет, он этого не любит. Резвый ты больно, Михаил. Хочешь на белом пароходе плавать — умей собой поступиться. За всякое удовольствие надо платить — это принцип нашей жизни.

— Ты что-то путаешь, боцман, — сказал я. — Это принцип публичного дома. Я тебе бесплатно добрый совет выдам: перестань пресмыкаться и не плюй на стол, не гигиенично.

— Нашелся чистюля, так тебя разэтак, — проворчал боцман, наливаясь краснотой.

— Ты не очень-то, понял? — Коля меня учить стал. — Тебе дело говорят, слушай и на ус мотай. Если останешься. А можешь еще и загреметь под фанфары.

— Подумаешь, напугал. Прижились тут на сдобных харчах. Думаете, другой жизни нет? — сказал я.

Красавец Шантурия подошел ко мне вплотную и, обжигая страстным взглядом, произнес:

— Ты мне нэ друг.

Парни поднимались, оттаскивали в раздаточную посуду, выходили. Со мной никто больше не заговаривал.

Ну и пароход! Ну и белый пароход! Столько я его добивался! Добился наконец.

— Ладно, может, все обойдется, — подошла ко мне Лялька, — ты не переживай.

— Вот еще, была охота. Я не сомневаюсь. Что здесь, частная лавочка? Я, между прочим, не у Латыпова работаю и даже не в Минрыбхозе.

— Но? — удивилась Лялька. — Где же, Миш?

— Там же, где и ты, в государстве.

— Надо же, как интересно! — подивилась она. — Ладно, иди, работай, а я буду отдыхать. Я сегодня на турбазу еду.

Два часа я работал в машине, не разгибаясь. Я почти у днища находился, метров пять ниже ватерлинии, и когда голову поднимал, вверху, где-то на уровне пятого этажа видел открытый кап, из которого водопадом стекал свет. Люминесцентные лампы подхватывали его, усиливали и рассеивали по белым переборкам и чисто отмытому оборудованию. Простор, свежий воздух, отблески фирменного металла — странно все было, непривычно, словно не на судне находишься, а в универсаме.

Я прикинул, что еще от капа до мостика наберется пара этажей. Но это солидное расстояние все равно меня не успокаивало. Я чувствовал все время, будто капитан парит где-то над моей головой: разглядывает сверху и решает сейчас мою судьбу.

Не за тем я сюда рвался, потерял ребят, родимую «Пикшу», на которой пять лет пахал, чтобы так по-глупому вылететь. Если бы я теми же темпами продолжал там учиться, к пенсии бы, наверное, мореходку закончил. Здесь можно побыстрее. Я себе программу четкую определил: идти год в год, все распланировал и по предметам и по времени, но вот опыта своего не учел.

Нельзя сказать, что у меня так уж гладко все в жизни шло. На основании житейских подъемов и спусков, у меня волей-неволей сложилось представление о некоем законе, который здесь, на белом пароходе, снова нашел себе подтверждение. Я бы назвал его законом сохранения добра. Потому что добро, как энергия, не пропадает бесследно, и если где-то, на сколько-то его стало больше, то в другом месте — на столько же убавилось. Мне бы надо сообразить, что если внешние условия жизни здесь лучше, то где-то в чем-то должно быть хуже.

На СРТ, бывало, пашешь как заведенный, а утром встретишь капитана: «Здоров, Пахомыч!» А он еще и не ложился. Проворчит: «Здоров, как стадо коров!» Покряхтит, поохает и пошаркает в валенках на мостик. А ты в свои прокопченные шхеры ныряешь или к рыбоделу. Минута выпадет свободная — зайдет к тебе или ты к нему, просто так, посидеть, перемолвиться. Нет разницы, матрос, капитан, механик — вместе работаем, вместе чай пьем и кино смотрим.

А здесь вон какие сложности! Чуть не в первый день, как я появился, приходит ко мне мужик и представляется: «Василь Василич Власенко, первый помощник». Я сдуру-то не понял, что это помполит, никогда с ними не ходил. «Ну и что дальше?» — спрашиваю. «Вот пришел познакомиться, поговорить о житье-бытье». — «Куда торопишься, — говорю, — рейс длинный, успеешь». А он этак с нажимом: «Мне надо знать, с кем я с рейс иду». Я ему пять протягиваю: «Михаил». А он смеется: «Это я знаю. И что с СРТ мне известно». — «Так чего же тебе еще, какого надо?» — спрашиваю. Он морду кривит, что-то вкручивает насчет общественного лица и личных склонностей — никак я не врублюсь. «Слышь, мужик, — говорю, — ты не юли. Может, похмелиться хочешь?» Он обиделся: «Ну и шутки у вас, Обиходов. Давайте, — говорит, — на «вы». У нас, знаете, своя специфика». И спрашивает, почему с женой развелся, думаю ли в партию вступать, какие имел поощрения? Я тогда удивился, то ли любопытный не в меру, то ли делать нечего, но все равно нехорошо. Я же у него не спрашиваю, есть ли у него судимости и живет ли с любовницей. В рейсе все друг про друга узнаем. На судне ничего скрыть нельзя, хоть на маленьком, хоть на большом.

Потом Димыч мне пояснил, что он так сближение коллектива осуществляет, создает здоровый климат и нравственную обстановку, а так-то он демократ, сам ко мне спустился — мог бы к себе наверх вызвать.

Вообще я заметил, демократы на этом судне особенно в цене, помполит — демократ, капитан — тоже. Я поглядел наверх и представил, как над капом фигура в воздухе распласталась, будто космонавт Леонов: руки, ноги в стороны, часы на запястье и меня разглядывает.

Было без двадцати четыре. В четыре вся администрация покидает борт судна, и беспокоиться мне уже не о чем. Разве что — судно останется во власти третьего штурмана, но это уже другой разговор. Я когда таких резвых встречаю, как он, всегда чувствую прилив сил, а иногда и специально ищу, потому что у меня возникает непреодолимое желание засесть за учебники, чтобы быстрее мореходку закончить. Тогда зависимость от них будет меньше сказываться.

Он позвонил без четверти четыре и известил, что мне надлежит немедленно пройти к капитану.

Я занес инструмент в мастерскую и поднялся в капитанскую каюту.

Разговор у нас быстро пошел, как игра в одни ворота. У меня, впрочем, и защищать их возможности не было. Капитан сказал, что со мной не плавал и поэтому претензий по работе не имеет. И вообще я кажусь человеком неглупым и порядочным, поэтому он идет навстречу, не будет портить анкету выдуманными предлогами, а предоставляет возможность самому уйти с судна. В рейс он меня не берет.

— Вы мне можете объяснить, в чем моя вина? — спросил я.

— Вы мне не подходите, — жестко произнес он и указал на дверь.

Здравствуйте, приехали! Покатались на белом пароходе! Отдельная каюта, оклад хороший, домашние тапочки! Убеждали, говорили мне люди, не лезь в калашный ряд — не послушался!

Пошел я к старшему, поделиться новостью, но его уже не было.

Димыч, вахтенный механик, только что вылез из машины и полоскался в раковине. Рассказал я ему про ситуацию, и он меня в зеркало похвалил:

— Молодец! Кэп третий день на судне, а тебя уже отметил. Способный ты, оказывается. Что случилось?

Со спины он совсем старым выглядел, обвислая широкая фигура, плешь здоровая, толстая шея в складках, а в зеркале — шевелюра буйно вздымалась, глаза смотрели заинтересованно, живой их блеск очень молодил лицо.

— Да так, у вас свои законы, оказывается, — не стал я объяснять. Но он меня понял.

— Нормально, — весело сказал он. — А где ты другие видел? На берегу других нет, а в море и подавно, — он подмигнул мне и засмеялся.

— Непонятно, чего ты веселишься, — хмуро заметил я.

— Чего ж, плакать, что ли? Я свое уже отплакал. Теперь решил смеяться. И веришь? — жизнь стала лучше, жизнь стала веселей. Глядишь — до пенсии снова во вторые переведут.

Сорок лет, конечно, не для четвертого возраст.

— За что тебя разжаловали? — спросил я.

— Серьезным очень был, вроде тебя.

— Ну, меня-то некуда разжаловать.

— В этом твое преимущество. На этом и стой. И не вздумай лезть наверх. Там тебе быстро пищик передавят, раз ты такой способный.

Ну, это как сказать.

— Сейчас-то мне что делать? — поинтересовался я.

— Стой вахту, завтра займешься.

— Завтра? Завтра у меня тоже вахта, — вспомнил я. — Охрименко подменяю.

— Силен мужик! Откуда ты такой взялся? — он не донес руки до полотенца и обернулся ко мне.

— Десять лет на СРТ, — произнес я не без удовлетворения. — Хотел на вашей лайбе прокатиться, да видишь…

Для них, на транспорте, СРТ звучит, как «штрафбат». По доброй воле ни один бы туда не пошел.

— Тогда понятно, — сказал Димыч и перестал веселиться. — Правильно он тебя списывает. Ты бы все равно не смог здесь.

— Ну, это бы я уж сам как-нибудь решил.

Больно много он на себя берет, этот Димыч.

— Слушай, может, хватит? — гнул свое Димыч. — Не находился еще? Сыт, наверное, по горло. С женой развелся, детей не имеешь, денег тоже — так? У тебя момент сейчас удобный: гонят тебя — ты иди, не сопротивляйся, переводись на берег. Сдалась тебе эта тюряга? Ты живой человек, ну и живи по-человечески. А у человека дом должен быть, семья, дети. Вот что главное!

Ну и шустрый здесь народ! Каждый походя норовит в душу залезть. Нет, друг, всему свое время.

— Стоп! — сказал я. — У тебя вон бумаг на столе много. Ты давай бумагами своими занимайся, а о душе моей не пекись. Выпиши мне аттестат или штурману скажи. Как тут у вас делается?

Димыч не обиделся — удивился:

— Ты что! Вчера родился? Пока нет подмены — никакого аттестата. Стой вахту.

— Кто же мне ее даст, подмену? — в свою очередь удивился я.

— Кадры.

— Так ведь кадры меня только что направили. Зачем им менять?

— Это уж ты сам придумай — зачем. Ты же способный. Умеешь друзей наживать.

Димыч мне объяснил. Формально капитан не имеет права меня списать, для этого нужен повод. А его нет. Поэтому он высказал свое желание, которое все равно что приказ. Дальше он предоставляет мне возможность самому каким-то способом отвязаться от судна. Значит, так: я должен идти в кадры и говорить, что у меня заболела жена или теща при смерти, или я сам. Сейчас осень, в резерве народу нет, и кадры меня отпускать не будут, но я все-таки должен их убедить, иначе нельзя, они найдут кого-нибудь, но меня занесут в черный список, потому что без справки — причина неуважительная. И тогда уже не жди хорошей жизни, упекут куда-нибудь на ремонт, а то и выговор влепят за отказ от работы.

— Тебе главное сейчас — убедить их, что идти не можешь, — подытожил Димыч.

Я глядел на него осоловевшими глазами.

— А если я не буду? Я же хочу в рейс идти. Мне надо, — пояснил я.

— Как же ты пойдешь, если капитан против? Его слово — закон.

— Это что же получается? Выходит, я сам с себя должен снять скальп, да еще благодарить кого-то, что мне позволили?

— Молодец, соображаешь, — засмеялся Димыч.

— Что же все-таки делать?

— Нового ничего не придумаешь. Лучше всего — возьми больничный.

— Кто же мне его даст?

— Узнаю родной СРТ. Баловала вас там жизнь — никакой приспособляемости.

— Но есть же какие-то базкомы, парткомы? — неуверенно осведомился я.

— Ага, конечно, — обрадовался он. — Вот выговор получишь — они тобой займутся. Передвинут в очереди, путевку не дадут, отпуск зимой, виза, и т. д. и т. п. А до тех пор — на кой ты им сдался? Что ты людей смешишь? Здоровый мужик, а рассуждаешь, как школьник. Не стыдно тебе?

Распек он меня. Мне и в самом деле стало стыдно.

Я вышел от него и никак представить не мог, что все это про меня. Будто прочитал занимательную историю, которая по мозгам хорошо шибанула, но то, что я в ней главный герой, до меня как-то не доходило. Я видел какого-то встрепанного субъекта, который стоит перед прилавком инспектора отдела кадров и униженно просит, чтобы его ударили. Инспектор сопротивляется, отпихивает его, а он настырно лезет мордой на кулак, набивает себе синяк и, ублаженный, кланяется.

Пароход опустел. Я шел мимо дверей, за которыми не было жильцов. Сияли лампы дневного света, блестел пластик переборок, отделанный под бересту, из кафельных гальюнов доносился запах дезодоранта и шипенье пенистых струй — разрежённое, разряженное пространство, в котором все каюты заперты, кроме собственной. Никуда не пойду и ничего предпринимать не стану, — решил я. Если капитан считает, что я не имею права остаться, пусть должным образом это обоснует, востребует мне замену и выпишет аттестат. Инициатива должна исходить от него. Зачем мне хитрить, унижаться, искать кулак?

Решение казалось мне настолько очевидным, что я удивился, как Димычу удалось, заморочить мне голову спецификой местной жизни.

Наутро старший — свежий, подтянутый, уверенный в себе, распахнул мою каюту. Береговое, еще домашнее благодушие, отрешенность от дел явственно проступали на его сухом лице. Седина благородно серебрила виски, приветливость во взгляде, в обращении — такой он добрый сейчас был, располагающий, отзывчивый — отрадно на него смотреть. Но я вздохнул и поведал о своих делах.

Сергеич сморщился, закряхтел и достал сигареты.

— Что же ты, сдержаться не мог? — с укором сказал он и задымил. Морщины так и остались на лице, будто швы какие-то разошлись. — Что сделаешь, его слово — закон, — произнес он безнадежно.

Я понял, что он с Димычем совершенно солидарен.

— Охрименко когда появится? — поинтересовался старший.

— Обещал завтра, с утра.

— Ох неладно, как нехорошо, — мотал он головой, будто у него зубы болели. — Что ж, иди в кадры, — заключил он. — Придется самому стоять.

Я представил, сколько проблем вдруг обрушилось на его седеющую голову.

— Не надо стоять, — обрадовал я его. — Ни в какие кадры я не пойду.

— Новое дело! Ты что, ушибся? — оторопел он.

— Говоришь: слово — закон. Вот пусть и делает по закону, а не берет на арапа. Выискался громовержец.

— Так ведь хуже будет, если по закону, Михаил, — испуганным голосом произнес он.

— Чего ты боишься? — не понял я. — Твоей вины здесь вообще нет.

— Не в том дело. Пойми ты, голова, раз сам не уходишь, значит, я должен на тебя что-то найти.

— Что же ты найдешь? Я чист, как голубь, — сказал я с верой в собственную непогрешимость.

— Наивный человек! Сколько угодно. Я тебе сейчас насчитаю!

— Ну-ну, давай, — заинтересовался я. — Мотор у тебя уплыл — раз!

— Так я же вернул его…

— Вот, и это тоже: какой ценой — два!

— Сам же наливал!

— Не важно. Потом, вторая вахта подряд, вместо Охрименко — три! Грубость с капитаном — четыре! Достаточно вполне. Это то, что я знаю. А если походить, поспрашивать…

Пришиб он меня совершенно. Я не мог слова выговорить.

— На все твои нарушения пишу рапорт капитану. Он на основании их тебя списывает и отправляет в кадры. А там уже с тобой особо будут разбираться. Но мало не дадут. Вот так, если по закону.

— Так же не… не бывает, — проговорил я.

— То же самое и со мной сделает, если ослушаюсь… ну потрудней, может быть. А ты говоришь…

Я уже ничего не говорил. Какая-то тупость меня одолела, сковала язык, мысли. Старший курил взахлеб, будто соску сосал. Прищуренные глаза его напряженно замерли, и острый нос на вдохе шевелился.

— Значит так, — сказал старший и сильно, до мусора, размял окурок. — Вчера ты в кадры не успел. Сегодня — толку не добился. Я узнал в конце дня и помочь тебе не смог. Завтра — отход, уже поздно. Только на глаза ему не попадайся и голос не повышай. Ты шепотом умеешь разговаривать? Вот и давай шепотом и ходи тенью, в мягких тапочках, не стучи. Может, и останешься. Сегодня, завтра пережить, а там уж море, авось за борт не выкинет. Хотя, конечно, с ним бороться…

В голове у меня стало медленно проясняться, и такая картина нарисовалась: солнце бьет с высоты, шипят волны под бортом, синее море, а на палубе, на крышке трюма, стоим мы с капитаном, как на борцовском помосте, крепко схватились, гнем, давим друг друга, ломаем хребты. Мужик он крепкий, накачанный, верный полутяж, мне не уступит. А парни стоят рядом и наблюдают, кто кого из нас за борт выкинет.

— Ладно, Сергеич, постараюсь, — сказал я.

ГЛАВА ВТОРАЯ

У Саши Румянцева семья была морская на сто процентов — и отец, и мать в прошлом моряки. Да, да, мать тоже моряк, первая на севере женщина — судовой механик. Сашу это нисколько не удивляло. Раз до войны брали женщин в мореходки, туда и шли все разумные женщины, ну а мужчины — само собой. Саша, кажется, с рождения знал, что он будет моряком, хотя родители этого не очень-то хотели. К великой радости мамы в мореходку он не попал из-за плоскостопия. Он поступил в гражданский вуз, но в вузе этом была морская специальность. В первые же каникулы, с трудом отбившись от колхоза, он вернулся домой и устроился матросом на лихтер — пора было набираться морского опыта. Три месяца он «пахал» как заведенный, вжился в морской, быт, освоил жаргон, на всю жизнь подружился с ребятами и понял, что ожидание счастья было не напрасным — лучшей жизни, чем в море, не бывает. Вернулся в Ленинград он просоленным, тертым мореманом, и его рассказам о штормах и большой рыбе не было конца. Ребята с завистью его выслушивали, столичные девочки посмеивались и иронизировали, а Марина смотрела на все это с тайной тревогой. На следующий год Саше удалось получить «корочки» электрика и добиться направления на приличную базу.

Все складывалось прекрасно. К концу учебы он почти выплавал ценз, защитил диплом, оформил себе вызов из дома. Но тут комиссия по распределению наотрез отказалась признать его моряком. Пришлось много хлопотать, в Москву мотаться, подключать общественные силы, но все же в родной флот он пробился.

Вся эта кутерьма с распределением теперь воспринималась не иначе как с улыбкой. Мама о ней даже не знала. Она хлопотала по дому, готовила Сашу в рейс, и в доме так вкусно пахло пирогами.

— Сынок, я тебя провожать пойду, — сказала мама.

Сашу аж в жар бросило.

— Да ты что, куда ты пойдешь? У нас и судно на рейде. Да и пропуск в порт нужен. Ты что думаешь, как в кино: от причала пошли и ты платочком машешь?

— Нет, я знаю. Но ведь у меня есть пропуск. Я и на рейд могу. А потом вернусь рейдовым катером.

Саша на минуту только представил, как его, тертого моряка, она идет провожать, как они поднимаются на судно, и это видят ребята, еще и не знакомые почти, как они перемигиваются, шуточки отпускают, а потом весь рейс про это поминают… А энергичная мама станет по-деловому их приветствовать: «Здравствуйте, товарищи!» — а потом начнет всем интересоваться, представляясь: «Я мама Саши Румянцева». А тут — отходные тревоги и нужно бегать, суетиться, да еще вахту нести. Да нет, да что ты, ни под каким видом. Стыда весь рейс не оберешься.

— Нельзя, мама. Это не принято, во-первых, а во-вторых, я там сразу с головой в работу. Куда я тебя дену? Ты мешать будешь.

— Да я тихо, правда, в каюте посижу, — жалобно просила она.

— А по трапу вверх ползти? Не, ма, не заберешься, у тебя нормы ГТО не сданы.

— Ну, пожалуйста, мне очень хочется, — уговаривала она.

— Вот встречать приходи. Я тебя на приход впишу, — пообещал Саша.

— Ну уж это мог бы не говорить, — твердо, как она умела, сказала мама. — Я все равно приду. Впишешь — не впишешь. Хочешь — не хочешь.

— Хочу, конечно, — обрадовался он. — Очень даже хочу, — повторил с облегчением.

«И чего расстраивается, — недоумевал Саша. — Раньше уходил. — никаких эмоций, а теперь, первый раз законно, по направлению, и горюет. Тоже мне, морячка. Сама ходила, а чтобы я — не хочет».

— Какое у вас водоизмещение? — спросила мама.

— Около пятнадцати тысяч, а дедвейт — десять, — зная, что поразит ее размерами, ответил Саша.

— Ну хоть судно большое, качать не будет. Меня, знаешь, как укачивало вначале, до кровавой рвоты.

— Знаю, знаю, — поморщился Саша. Он слышал про это тысячу раз. — А потом тебе кочегар какой-то соленых огурчиков принес, ты и поправилась.

— Не кочегар, а третий механик Саша Черемных. Он после войны еще долго ходил, а потом в аварию попал на «Якове Зевине» и ему руку оторвало. Ты смотри, сынок, осторожней.

— Да ладно, мама. Ты что думаешь, там паровая машина? Там электроника и логические схемы.

— Я знаю, конечно, техника теперь надежная, но все равно бывает. Вот Дима Копытов, с первого этажа — видел? У него щека мятая. Это его топливом обожгло.

Да что она заладила, Дима, Саша. Что ему до них? У него последний вечер перед отходом. Он идет на четыре месяца. Надо все обдумать, все сделать, сосредоточиться. А чего-то такого, главного, он никак не мог вспомнить, очень существенного, без чего потом — ну никак! Саша раздражался и мучился оттого, что это главное забыл, и снова перебирал в уме по пунктам разложенные дела, но мама все сбивала его, и он начинал сначала. Лески, крючки, шорты положил, с ребятами простился. Там с инструментом неважно, надо свой взять, батя простит. Шел, доставал из настенного ящика, укладывал в сумку и снова вспоминал. Бритвенный станок есть. Мишке лодку отдал. Маринке позвонил, документы, книги, кассеты… На глаза ему попался старый домашний будильник, здоровый, как чайник. Во, идея! Будильник возьму! Милое дело, тогда уж точно на вахту не проспишь.

— Ма, я возьму будильник?

— Зачем? — удивилась она.

— Ну так, вообще, на вахту.

— Возьми, конечно, если надо. Только знаешь, — она будто извинялась, — раньше не принято как-то было, с будильником на вахту.

— Да я не на вахту с будильником! — в отчаянии выкрикнул Саша. — А на вахту — не проспать. Мы вечером собираемся, пьем кофе, музыку слушаем, понимаешь, а потом сон крепкий, вдруг проспишь.

— Ну конечно, Сашенька. А я так совсем после кофе спать не могу. Даже если в семь часов выпью. Старая, наверное, стала.

— Мама, ну при чем здесь ты! Там каюту чью-нибудь делаем как кафе, украшаем ее, музыку приносим, журналы разные и вечером у нас большой сбор.

Что-то нужное, про что он забыл, где-то рядышком промелькнуло, и он уже готов был вспомнить, но мама снова отвлекла его вопросом:

— А эта каюта, которая кафе, она может твоей оказаться? — спросила она осторожно.

— Конечно, может. Скорее всего так и будет, — скрывая досаду, ответил он.

— Но тогда послушай, Саша, — только не сердись, пожалуйста, не сердись, — торопливо предупредила она. — Если большой сбор и весь рейс кофе, то ведь это очень накладно?

— Да что ты, мама! Это же море! Там на это не смотрят. Я, он — какая разница. Мы все там живем как одна семья, — объяснил Саша. — И потом, у меня подъемные. Для чего они мне? Я ведь домой приехал!

— Ну хорошо, хорошо, — успокоила она. — Я же сказала, не сердись.

И тут он вспомнил: кофе! Он же сказал ребятам, что кофе возьмет на весь рейс.

— Я побежал. Мне в магазин надо.

Он натянул на ноги нерасшнурованные кроссовки и выскочил из квартиры. Он шел пританцовывая, фиксируя ногой каждую ступеньку, и все в нем ликовало от близкого, такого доступного уже счастья. Море, скорей бы! Сегодня вечер как-нибудь дожить, заснуть быстрее, а завтра — в море. И потом, еще целых четыре месяца! И ничего больше не надо. Как прекрасно, что оно есть, и это его судьба. Какие люди бедные, несчастные! Как они живут за дверями? Дожить бы до завтра!

Ступеньки кончились, впереди светилась распахнутая дверь — из полумрака подъезда, как живая, яркая картина. Он увидел любимый дворик, в котором копошилась мелюзга, синенький детский заборчик, казавшийся когда-то таким высоким, и куст рябины с желтыми листьями, с тяжелыми гроздьями оранжевых ягод.

Саша переступил порог и сам слился с этой картиной, стройный, высокий, легкий. А из окна смотрела мама. Стекло отсвечивало голубым небом, и Саша не мог видеть, что в глазах у нее застыли слезы.

Вахту я отстоял без приключений, а когда утром сменил меня Саша Румянцев, увольнения уже не было — судно на отходе. Я остался на борту.

Отход вообще — дело непростое, это даже не завод пустить — целый город с места стронуть. Поэтому сетовать на разные комиссии, проверки и тревоги не приходится. Я метался по судну, как шарик от пинг-понга, стараясь наверх не очень выскакивать, чтобы перед мастером не засветиться, но потом понял, что опасаться мне уже нечего: раз в судовую роль вписан, никуда ему от меня не деться. Ну, а мне, естественно, от него.

Вместе со мной еще шестьдесят человек на месте не стояли, и разрозненные, не всегда понятные изнутри движения привели к тому, что часам к восемнадцати, все-таки, измочаленные и выжатые, мы сдали судно портовым властям.

Проверяющие, подзадержавшись наверху, стали спускаться на катер. Слегка покрасневшие и благодушные, они неторопливо переговаривались и уже не были похожи на строгих, неумолимых вершителей нашей судьбы.

Буксирчики зааукали у борта, подцепили нас и поволокли по заливу. Мы вышли на Северный рейд, поближе к выходу, и бросили якорь. Корму стало медленно водить по течению. В иллюминаторе появился берег с пологими, каменистыми сопками, потом залив проплыл и несколько наших собратьев, взнузданных якорями, и снова город надвинулся серыми каменными стенами, оголенный без зелени, словно неживой. Мы сейчас отойдем, а он медленно, медленно будет отдаляться, таять, задвигаться сопками.

Беленький береговой катер подрулил к нашему борту, и какие-то цивильные мужики на нем стали ловить трап. Мужики были солидные, деловые, их вышел встречать старпом. А по трансляции объявили: «Всем собираться на загранинструктаж».

Что это такое, я не знал и пришел в салон в числе первых. Мужик, который этот инструктаж проводил, знакомым оказался еще по кадрам. Он был похож на отставного борца-тяжеловеса, и лицо добродушное, совсем нетипичное для кадровика. Когда я на его вопросы отвечал, выяснилось, что мы вместе в Польше стояли, в одно время: он капитаном на базе, ремонтировался, а я новое судно получал. Что в одном городе жизнь прожили — не влияет, а вот что в Польше вместе стояли — это сразу нас сблизило, и мы с ним хорошо потолковали.

Он меня тоже узнал, кивнул и указал на место в первом ряду. Я сел сзади, с нетерпением стал ждать, когда народ соберется, и действительно много интересного услышал. Там, оказывается, небезопасно, в этом распрекрасном Пальмасе.

Одних организаций, тех, что за нами охотятся, я чуть не десяток насчитал. Пальмас на перепутье стоит, суда наши часто заходят, и они это учли. Всякие разные НТСы, Посевы, религиозные общины, диссиденты выехавшие — кто-там только не почкуется. Какой-то Саша Бочилов с магнитофоном ходит и представляется русским журналистом, берет интервью, искажает его и где-то там публикует. Нам его портрет дали, он не самый страшный. Опасней женщина Катя Молодцова, интересная блондинка, держится вольно и заводит знакомства. А парни, проявляя русское радушие, идут навстречу и часто говорят лишнее. И вот как интересно у них работа учитывается: если мы заинтересуемся, будем спрашивать, отвечать, поддерживать разговор — все это на магнитофон фиксируется и им в зачет идет, как свидетельство хорошей работы. А если сразу оборвать, послать их подальше («по-нашему, по-морскому», — здоровяк сказал), тогда все, им хана, сразу прокол. «Так что вы в разговор не вступайте и пару крепких выражений себе заготовьте», — улыбнулся он. (Ну, готовить, я думаю, не надо, когда это мы разучиться успели?) «Покупайте в «Совиспане», там все, что вам надо, есть».

Стал он перечислять магазины, куда ходить не рекомендуется, и я пожалел, что карандаш не взял, так их много оказалось. Чудно́, у них, оказывается, есть магазины «Жуков», и «Волга», и «Одесса». А особенно, говорит, «Супер Перрис» опасайтесь, бывшую «Аврору», она на дотации от их спецслужб. Цены там, может, и пониже, но считайте, что это скидка для привлечения, так что, и сами вы, покупая, как бы из той же дотации черпаете и становитесь соучастниками.

Ну и дела! Я смотрел на ребят новыми глазами и невольное уважение к ним испытывал. Шутка ли, каждый рейс такую осаду выдерживать, и никто не подзалетел. Хотелось мне поговорить с ними, выяснить подробности, но парни заморенные сидели, вялые и, еле дождавшись конца, разошлись. Только у Саши в голубых глазах я увидел жадный блеск. Мы с ним состыковались и пошли к нему кофе пить и обменяться впечатлениями. Но только сварили, отхлебнули по глоточку — объявили список досмотровых групп, и моя фамилия в нем тоже значилась. Саша мне помочь не мог, и я побежал к помполиту узнать, что же мне в связи с этим делать.

У Василь Василича толпился народ, все что-то выясняют, лезут через головы, шумят. Он отругивался, потный, красный, как из парной, сунул мне какой-то список. «Ваши объекты, — говорит, — распишитесь». Я тоже выяснять стал, что с ними делать. «Как что, контрабанду ищите». — «Я тут — с какого боку? Я же электрик?» — удивился я. Но он руками замахал: «Потом, потом. Быстрее. Задерживаем отход».

Кто? Я задерживаю?

На мне повисли десять кают, кладовка и два гальюна. Я зашел в первую, к Толе Охрименко, а что делать, не знаю.

— Покажь контрабанду, — говорю. — Что это такое? С чем ее едят?

Толе тоже нелегко было. Он только утром вернулся, сказал «плохо» и в подробности не стал вдаваться. Сидел сейчас за столом, подперев щеку рукой, и старался держать глаза открытыми.

— Что искать-то, покажи? — отвлек я его.

— Бронзу, ртуть и деньги, — отозвался он с неохотой.

— Как искать? Где? — допытывался я.

— Везде искать надо. Было дело, в динамике сто рублей нашли, и досмотровый сгорел, визы лишился и парохода.

— Мне гореть нельзя, — сказал я.

— Ну вот и ищи, а меня не кантуй.

— Так что, и динамики вскрывать и часы настенные? — наседал я.

— Конечно. И рундуки, и вещи, и карманы.

— А в гальюнах бачки? А ящики в кладовке?

— Все, все надо досматривать. Ты за все отвечаешь.

— Так это же на два дня работы! — изумился я.

— Можно и быстрее, если базарить прекратишь.

— Слушай, а для чего же тогда таможня? — не понял я.

— Миша, пошел бы ты, — сказал Толя устало. — Веришь, нет, я ночью ни часу не спал.

Открыл я рундук, посмотрел на Толины шмотки, но перетряхивать их у меня рука не поднялась. Пошел в кладовку рыться. У нас там пять стеллажей, доверху забитых ящиками. И тяжеленные есть, одному не выволочь. Поработал и понял, что безнадежное это дело. Видно, не так что-то делаю. Поднялся опять к помполиту.

— Василь Василич, — говорю ему, — это выше человеческих сил, и физических, и моральных — ребят обыскивать.

— Что! Что такое? — простонал он. — Опять у вас, Обиходов, проблемы?

Объяснил ему: я двадцать ящиков перебрал, ничего не нашел. Осталось еще пятьдесят, не меньше. Каюты не успеваю и в гальюнах бачки вскрыть — там все проржавело. Вода, поясняю, морская, а болты железные. Тогда бы хоть латунные ставили, что ли.

— Какие бачки? При чем тут ящики? Все досмотрели? Таможня выехала!

— Так я же за все отвечаю! — втолковываю ему.

— Ну и прекрасно. Никто с вас ответственности не снимает.

Что было делать? Стал я дальше досматривать. Но ведь и дергают еще — то взять декларацию, то сдать декларацию, то паспорта вернуть.

Старший меня увидел, посочувствовал:

— Понимаю, неразумно. Ты первый раз, опыта нет. Но постарайся, потом переиграем, уберем из досмотра.

Я его спросил, зачем же потом убирать, если опыт у меня уже будет?

Он почесал в затылке и ушел недовольный.

А кто довольный-то? Довольных я не видел, правда, и не смотрел, не до того было. Мокрый, запыхавшийся, да еще локоть разбил, кровь течет под рубашкой — совсем я остервенел, швыряю ящики, только доски трещат. Уже не роюсь, только сверху гляну, и хорошо. До самого верха добрался — старший опять вывернулся, стоит в дверях, тень наводит.

— Ты что делаешь? — спрашивает, будто не видит.

— Купаюсь, — говорю, — в дерьме.

— Прости, но у меня нет слов. Нормальные люди так не поступают.

— Кто? Я дурак! — грохнул ящик ему под ноги так, что стекла брызнули. — Садисты, изуверы! Сколько можно над человеком издеваться!

— Извини, извини, — забормотал он. — Все натурально, положено. Только ты уж больно рьяно. Так на совесть обычно не смотрят.

— А я смотрю на совесть, — взвился я. — И сейчас к тебе в каюту приду, переборки вскрою, рундук выпотрошу. Готовь шмотки! Раз положено — хлебайте!

— Тише, тише, ты что? Народ кругом, — испугался он.

Народу и впрямь интересно, рты поразевали.

Больше слов у меня не было. Швырнул ящик на стеллаж и отправился к себе.

— Что? Куда? Как ты смеешь! — закричал он мне вдогонку.

Ничего, смею, своим движением я еще могу управлять.

Каютная прохлада меня остудила. Я высунулся в иллюминатор, дышал, не мог надышаться. За спиной слышал какие-то команды, топот ног по коридору, хлопанье дверей — все это меня не волновало. Передо мной расстилался залив. Ближняя сопка тлела опавшей листвой. Верх ее, опушенный кустарником, мягко спадал в седловину, и оттуда широким, плавным развалом поднималась новая волна. Сопки тянулись по кромке залива и смыкали на выходе берега. Вдали они окутывались дымкой, синели, и вплотную подобравшись к набухшему тяжелому небу, обрезали горизонт покатыми, как океанская зыбь, волнами.

Залив медленно нес воды в море, проводя чаек вдоль борта. Отлив тянул нас с собой из прибрежной лужи, на волю, на простор без берегов. Луна определяла наше движение, и положение звезд нам благоприятствовало. А мы не торопились, завязли якорем в нефтяном иле, в захламленном, загаженном родном дне, где на каждый квадратный метр десять пустых бутылок. Знакомый водолаз мне рассказывал — все дно залива выстлано стеклянной тарой.

Ветер хлынул в лицо, затрепетала шторка, и чей-то голос сзади строго спросил:

— Вы что там делаете?

До чего же любопытный народ, поздороваться не успеют, а уже вопросы задают.

Два мужика вошли в форме таможенников, и тот, который помоложе, отстранил меня, высунулся в иллюминатор и борт внизу осмотрел. Старший стал вопросы задавать, какие-то странные. Есть ли у меня изобретения? Сколько денег с собой? Где лежат лотерейные билеты?

Я сказал, что я досмотровый и работу им облегчил, в кладовке чисто, за гальюны я ручаюсь, бачки с постройки никто не вскрывал.

— Шутки здесь неуместны, — сказал старший и попросил показать личные вещи, которые молодой уже тряс.

— Если вы досмотровым не доверяете, зачем же я искал? — поинтересовался я.

— То, что вы досмотровый, — это ваше судовое дело.

— Значит, можно было не искать?

— Это вам первый помощник должен был объяснить, что и зачем. Странно, если он этого не сделал, — сказал старший и как-то значительно взглянул на молодого.

— Да у нас отход был суматошный, — стал оправдываться я.

— Значит, не сделал, — повторил старший, и молодой кивнул.

— Да нет, сделал, — сказал я, — говорю же, отход был, я запамятовал.

— Вы что, первый рейс идете? — он посмотрел на меня, будто ощупал взглядом.

— Отчего же, — ответил я небрежно. — В Польше был.

— Понятно, — сказал он. — Пойдем. — И вышел.

Молодой подзадержался и с нахальцей спросил у меня пару батареек, которые приметил в столе.

— Магазин «Электротовары» находится на улице Самойловой, — проинформировал я.

Он усмехнулся недобро и пошел начальника догонять.

Вслед за таможенниками погранцы пришли, краснощекие, сильные ребята. Их целый взвод на судно поднялся, и трое ко мне заглянули. Постояли, покурили, хлебнули кофейку остывшего, поглядывая на дверь, посетовали, что работы много, и отвалили, топая сапогами.

Потом я всех еще раз встретил, в машине. Обе команды в комбинезонах, со щупами и фонарями вскрывали дизеля, горловины танков, лазали под пайолами. Один шустрый пограничник, из тех, кто ко мне заглядывал, подошел бочком и по-свойски поинтересовался, где то место, куда можно контрабанду спрятать?

Я тоже, по-свойски, спросил:

— Тебе сколько служить осталось?

— Год еще, — вздохнув, ответил он.

— Ищи, время есть, до конца службы как раз хватит.

Он взглянул на меня с укором, будто я лишил его премиального отпуска, и погреб к своим.

Вообще-то они молодцы, на совесть работали, как в трюме на подхвате. Ничего не нашли. Я уж думал, они нас подзадержат, чтобы не в понедельник отойти. Но они в двадцать три свои дела закончили. Через полчаса мы якорь вывирали и дали ход. Капитан у нас — тоже молодец, современный, ни в дых, ни в чох не верит, ни в морскую традицию: полчаса подождать не мог. Зачем ему нужна такая самодеятельность?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Только вышли из залива, и капитан исчез. Уже несколько дней не видать его, не слыхать, правда, обонять можно было: с дедом заперлись наверху в своем отсеке и гудели, не переставая, только дух бражный через филенку просачивался. Лялька таскала наверх подносы, накрытые крахмальной салфеткой, и рассказывала, как они резвились там под гитару — дед играет, а мастер поет. Хорошо, говорит, получается. Пробовали Ляльку под свой аккомпанемент приспособить, но не обломилось, Лялька — девка с норовом.

Обстановка для меня не то чтобы новая — своеобразная. Мы, бывало, раньше тоже весело отходили, после Тювы в дрейф ложились, приходили в чувства. Но меру знали. Во-первых, больше дня себе не позволяли, а во-вторых, верхнего этажа там нет, одна шатия-братия, и гуляем, и работаем — все вместе. Эти же солисты так глотают, будто последний раз перед разлукой. И никто не ропщет. Парни ходят трезвые, стоят вахты и даже вроде бы гордятся, что мастер у них такой лихой, круто мажет и ничего ему не делается. Наверх поглядывают и перемигиваются: «Наш-то, во дает! Силен!» Любят его, что бы ни вытворял — все равно лучше его нет. За хороший рейс готовы ему все грехи отпустить, холопские души!

Я все ждал, когда он появится, чтобы прояснились наши с ним взаимоотношения, но он не торопился. Я у Толи Охрименко поинтересовался, на сколько обычно берегового запаса хватает, и Толя меня утешил:

— Ты не бойся, он не запойный. Сам себе срок назначит, и — шабаш, как обрезал. А запас есть, мы не бедные, хорошо живем.

Фактически судном управлял Василь Василич, помполит, но поскольку он строитель по специальности, меня вопрос интересовал, куда же мы с таким управлением придем, но, кажется, никого, кроме меня, это не заботило. Шли себе и шли. Будто по инерции, раз от берега оттолкнулись и скользим через моря. Уже и Баренцево миновали, и в Норвежское зашли.

Когда я утром выглянул в иллюминатор, меня ослепило. Солнце отражалось от мелких ребристых волн, и я не сразу разглядел скалистую гряду Норвегии. В каюте просторно, никто не толкает, не ворчит, что мешаю спать или одеваться, стой, любуйся, сколько хочешь, и я не мог оторваться, будто впервые увидел. Остроугольные розовые глыбы тянулись вдоль левого борта. Их ледяные вершины казались прозрачными, и лед был тоже розовым, искрящимся и граненым, будто хрусталь. Смотреть на них, насыщаться, впитывать — кажется, лучше ничего не видел.

Вроде бы недавно совсем по судну рыскал как угорелый, чувствовал, что в этом железе, над головой, с бортов, под ногами вся жизнь сосредоточена. Какие там горы! — не было их вовсе. А теперь вот подарок, краше их нет, и тянешься к ним взглядом, перепрыгнуть хочется через морскую зыбь и оказаться на крутых, обледенелых склонах, таких же, как на Рыбачьем, когда, надсадно дыша, одолеваешь Муста-Тунтури. Не столько озеро на той стороне влечет, сколько высота к себе манит. И вот уже одолел последний ледничок, остановился на вершине и не можешь насмотреться, насытиться высотой своего нового роста — так горизонт раздвинулся и открыл необъятную красоту. Тогда кажется, что знаешь, где живешь. Отдышался, насмотрелся, видишь — по морю движется крохотная точка, пароходик с дымным шлейфом, и уже не можешь его отпустить, приближаешь, словно в окуляре меняя масштаб, и различаешь палубы, надстройки, отсеки. Уже и иллюминатор видишь со сдвинутой шторкой, и человеческое лицо. А за спиной уже струится прогретый воздух, ощущается дрожь машины в переборках, видны железные пролеты трапов, убегающих в глубину… И жизнь товарищей рядом, и ты — среди них. Жизнь эта накрывает, словно панцирем, и нельзя выбраться за очерченный ею свод. Так вот и плывешь по миру своим домом. Изнутри он кажется большим, серьезным, значительным. Но вот вдруг приоткроется иллюминатор, глянут в него далекие горы, и тогда только ахнешь: насколько же он мал, почти невидим! Несогласен, недовольство внутри пузырится — «я не то, я — это!» А крыть-то нечем. Словно две разные жизни идут параллельно, а где, как они соприкасаются — никому не ведомо. Натянешь робу и с головой в дела, чтобы не думать. И все на свои места вроде становится, какой-то смысл появляется. Понятно, что надо делать, чего — нет; не всегда, правда.

Не знаю, успел ли капитан распорядиться, как со мной быть, но Василь Василич особого расположения мне не выказывал. И Димыч, и старший мне говорили, что он интересовался моими производственными успехами и, как им показалось, ответами не был удовлетворен. Он посоветовал быть внимательней ко мне и намекнул, что я не так прост, как кажусь, и у него уже из-за меня неприятности были. Димыч со старшим ему не поверили, но слух разнесся. Наверное, из-за этого обстановка в салоне создалась неуютная. Стоит мне войти, как разговоры примолкают, парни косятся, отсесть норовят.

Я человек необидчивый, но не люблю праздного шевеления. Я им сказал:

— Дорогие пахари моря! Чтобы вам не дергаться с мисками и не расплескивать ценные калории, кратко информирую: всегда буду сидеть на этом самом месте. Кому не нравится соседство, прошу устраиваться подальше.

— Ты не командуй, — насупился боцман. — Я хозяин салона. И столы тут маркированные, правый борт — машина, левый — палуба. Твое счастье, что сел, где надо, а то бы я тебя пересадил.

Я, признаться, такого деления не замечал, а когда узнал, мне это не понравилось.

— Это ты так придумал? — спрашиваю.

— Такой порядок на флоте испокон веку. И не тебе, ешкин кот, его менять. Ты тут вообще по ошибке.

— «Ошибки можно совершать, но незначительные, и сразу же их исправлять», — сказал я запомнившуюся фразу.

Боцман был озадачен:

— Ну и чего?

— Того, исправлять надо. Зачем нам искусственно обособляться, когда мы можем естественно сблизиться, — предложил я мировую. — Надо поддерживать начинания других флотов — на СРТ такого порядка нет.

— Ты нас со своим тюлькиным флотом не равняй. Как было, так и будет, — сказал он определенно.

— Добро, вижу, ты еще не созрел. Подумаешь — согласишься. Обособление — свойство мелкобуржуазной натуры, собственнический инстинкт, который надо давить в зародыше. А тут его пестуют.

— Я знаю, кого надо давить, — усмехнулся боцман и, довольный, оглядел ребят.

Парни действительно чувствовали, что он хозяин, не перебивали, поддерживали молчаливым согласием. Даже Толя Охрименко на меня не смотрел.

— Нет, братья, так нельзя, — сказал я. — Мы плывем по морю, и куда мы так приплывем — одному богу известно.

— Ага, и тебе, ты один у нас умный, все знаешь, — с ухмылкой произнес Гоша Гаврилов и стал в зубах ковырять — как-то это не к лицу Парижанину.

— Один — не один, зачем считаться, Гоша? Ты посмотри: такой большой, такой красивый белый пароход плывет по морю. И на нем шестьдесят человек, сплоченные посулами и местным порядком. Но до чего же счастливые на нем люди! Они даже думать не хотят, что судно идет без капитана. Управляет им бывший строитель, а знаменитый капитан, которому вверили они свои души, третий день мажет по-черному и горланит под гитару срамные песни. Кто бы усомнился, можно ему жизни-то доверять?

— Ах ты пес троекуровский!

— Докажи!

— Привлечь его за клевету!

— Оставили как человека, а он оскорбляет!

— Наглая рожа, по сопатке его! — Ожил салон, разогрелся.

Вообще-то их сплоченность мне чем-то даже нравилась.

— А ты видел, кнут? — кипел боцман.

Нет, я не видел. И никто этого видеть не мог, потому что в тамбуре у каюты капитана безвылазно находится красавец Шантурия и никого, кроме Ляльки, к нему не пускает. Друзья его на палубе, врачуют железо, а он сидит на комингсе, покуривает. «Что тут делаешь, Шантурия?» — спросил я, когда его увидел. «Служу. Не стой. Проходи», — с достоинством ответил он.

— Вот, сплетни разносит, — торжествующе произнес боцман. — Обсудить его на судкоме и влупить выговор, чтоб неповадно было. Николай, Заботин, ты что молчишь?

— Ну уж сразу… Ты остынь, не гони. Мало ли что по запарке вырвется. Случайно сказал человек. Он и не подтверждает. — Коля обратился ко мне вежливо и проникновенно: — Миша сказал не подумавши, да? В пылу спора, так сказать…

— Давай еще, Коля. Скажи еще что-нибудь? — попросил я.

— Ну, Миша, ну что мы, дети? Ну кончай ты! Чего в бутылку лезешь? Видишь же, обстановка… — уговаривал он.

Лялька сновала от столиков к буфету и вроде бы внимания не обращала на салонный разговор, а тут, когда базар начался, большую тарелку со вторым передо мной водрузила:

— Ешь, Михаил, и никого не слушай. Понятно? Дайте поесть человеку, замолкните, — скомандовала она, не хуже чем боцман.

Народ и правда утихомирился. Толя Охрименко даже голос подал в мою защиту:

— Чего, парни, он же новый: еще не обжился. Порядков наших не знает.

Но боцману это не понравилось:

— Если не обжился, да такой резвый, что же потом будет? Ладно, мы тут с Колей сами все решим.

— Ага, давай, решай, — подбодрила его Лялька. — Если свидетель нужен — пожалуйста. Подтверждаю, он правду сказал. Все? Кому добавки?

Никто добавки не захотел.

— На пару, значит, работаете, понятно, — запыхтел обозленный боцман и поднялся из-за стола.

— Да, да, на пару, иди себе, за нас не беспокойся, — со смешком сказала Лялька.

Боцман вышел. За ним потянулась его команда.

— Степану трудно, у него должность такая, — сказал Толя, стараясь поймать Лялькин взгляд. — Если боцман будет сознательным — пароход развалится.

Лялька, не взглянув на него, понесла в раздаточную посуду, и Толина фраза повисла в воздухе. Он сам, наверное, не очень понимал, что хотел сказать. У него так бывает.

Я ждал, чтобы с ним вместе выйти, был у меня к нему вопрос. Но Лялька вернулась, и Толя опять воодушевился:

— Мы везем на корпусе тонны старой краски. Вникните! Какой огромаднейший слой! — призывал Толя. — Мы как в броню одеты — если не счищать, мы бы давно потонули. А кто нас освобождает? Боцман и его команда. Это санитары, можно сказать…

Я понял, Толя не то чтобы боцмана выгораживает, он импровизирует на вольную тему, стараясь привлечь к себе внимание.

— Санитары леса — вороны, — сказала Лялька.

— И не только это, — обрадовался ее вниманию Толя. — Если вдуматься — сотни судов бороздят просторы и на каждом десятки тонн шелудивой краски. Она бы накапливалась годами. Краска снаружи, краска внутри, емкости заняты, рыбу везти не в чем. В итоге — продовольственная программа трещит по швам, дети недополучают ценный фосфор, мозги истощаются без подкормки. — Толя уже не в силах был уняться. — И потому боцман не одинок. Лучшие наши специалисты создали свою облегченную краску, которая состоит из воздушной взвеси и эфирных масел, проникающих в самые поры металла и не требующих повторной обработки…

Парни один за другим покидали салон, не прельщаясь Толиным красноречием. Лялька устало опустилась за крайний столик. А Толя вдохновенно продолжал:

— Судостроительные верфи всего мира закупили у нас патент за валютные рубли и используют ее в своих корыстных целях, а мы еще не можем добиться массового производства и покрываем свои социалистические борта хрен знает чем. У нас же не краска, а глина, которая сходит от первого шторма, — неожиданно заключил он и, довольный собой, ждал поощрения от Ляльки.

— Тебя бы кто покрыл, балабол, — вздохнув, сказала она. — Давай, уматывай. Вон еще посуды сколько.

— Что, не веришь, Лялек? — занервничал Толя. — Я тебе журнал принесу. Когда зайти?

— Надоело все. Отстань, — нехотя поднялась Лялька.

Толя набрал со столов пирамиду тарелок и понес.

— Миша, ты будь вечером в каюте. Поговорить надо, — быстро сказала Лялька и пошла в буфетную. Оттуда слышался Толин громкий, убеждающий голос и ее вялые ответы.

Наконец он появился, сытый, довольный, словно там, в буфетной, только что от стола отвалил.

— Порядок, — выдохнул он.

— Слушай, Толя, — задал я свой вопрос, — правда, что меня не за того принимают?

— А, ты вон про что? — сказал он благодушно. — Был такой звон, вначале.

— Что же ты молчал? — разозлился я.

— А чего говорить-то. Сам во всем виноват. Сам же дал повод. Зачем суетился на отходе? Унитазы снимал, людей нервировал?

— Не снимал я их!

— Все равно, собирался. Рвение проявлял. Как тебя еще воспринимать? Прийти не успел, а уже шороху навел на весь пароход.

— Да разве я похож? — возмутился я.

— Видишь ли, если бы вначале фото твое прислали, а потом ты пришел — я бы точно сказал, похож ты или нет. А так, кто его знает, свои все уже приелись, может, свеженького подкинули. Дело житейское. Чего ты нервничаешь?

— Ну и обстановка у вас, — удивился я.

— У нас — не то, что у вас: серьезный флот, в загранку ходим, — довольный собой, прогудел Толя.

— Слышал я про ваши загранки. Барахольщики вы и хапуги.

— Ну не скажи, — обиделся Толя, — мы себя блюдем. Да и что теперь брать-то — себе дороже. Этой фанеры, если надо, дома можно наколупать без всякого риска.

Толя проводил меня в каюту и пошел по своим делам, что-то напевая себе под нос.

Вечером Лялька ко мне завернула, нервная, злая. Плюхнулась в кресло, закурила и, будто клапан у нее сорвало, принялась поливать всех направо, налево. И сволочи все, и кобели, и поговорить не с кем, и посидеть, и выпить. Каждый шаг секут, стучат друг на друга и за свою шкуру трясутся. Стала она мне выкладывать, кто с кем связан, через кого и почему.

— Ладно, — говорю, — Лялька, оставь, меня это не колышет, их дела.

— Дурак ты! — возмутилась она. — Я что, из общества «Знание»? Если бы под тебя не копали, стала бы я тут тебя просвещать!

Я ей сказал: что мне надо знать, я знаю, а вникать во все эти хитрости не желаю, потому что уважаю себя.

Лялька покивала головой и произнесла удовлетворенно:

— Во, я не ошиблась. — И, отодвинув чашку с кофе, поинтересовалась: — У тебя покрепче ничего нет?

У меня вообще-то было, на всякий пожарный, но случай вроде не тот.

— Если нету, я принесу, — уловив мое колебание, привстала она.

— Есть, — усадил я ее — и достал.

— Тоска зеленая, — пожаловалась она, — сил нет в этом гадюшнике жить.

Лялька хлопнула полстакана, быстро повеселела и стала жизнь свою вспоминать. Я слушал, слушал и говорю:

— Ляль, ты до утра сидеть собралась? Мне еще отдохнуть надо перед вахтой.

Она еще глотнула и засмеялась:

— Не спеши. Отдыхать мы будем вместе. Ты не против?

Для меня это полной неожиданностью прозвучало. Я ее как-то иначе воспринимал. Казалось, что и она меня тоже.

— О чем речь, Ляль, — сказал я, — моя постель — это твоя постель.

— Отвернись.

Она зашуршала своими шелками, и койка под ней тяжело заскрипела.

— Иди скорей, холодно! — позвала она.

Не заставлять же себя упрашивать! Я быстро скинул спортивный костюм, погасил свет и, как с парашютом, прыгнул.

До вахты мы, конечно, глаз не сомкнули. Я поднялся совершенно опустошенный и нравственно, и физически. Радости во мне не было.

— Мы, наверное, раньше братом и сестрой были, — засмеялась Лялька, — чувствуешь?

— Правда, чувствую, — сказал я, не погрешив.

— Ну и хорошо. Что было — то было, и больше не надо. Согласен?

Сейчас-то я был согласен. А как дальше?

— Посмотрим, — ответил я.

— И смотреть нечего, — Лялька стала сердиться. — Я никогда не делаю, чего не хочу. Плохо, что ли, — брат и сестра?

Я вспомнил все и вздохнул:

— Хороша сестренка.

Я так и остался на вахте Димыча. Со мной вместе стоит курсант Василий Крюков и первым классом моторист Федя Кучевой, мой ровесник, толковый, основательный мужик. Да еще в котельном заседает Коля Заботин. У него там работка спокойная, безвылазная. Он к нам редко спускается, чаще мы к нему. Он кофеек, чаек запарит, «стол» накроет и зовет нас по телефону, когда работа позволяет. Тогда мы и общаемся с ним, на «кофе-таймах», как в передовых странах. Димыч меня, серого, просветил: у них там через каждые два часа полагается кофе пить. Ну и мы, значит, уже доросли, переняли ценный опыт.

— Не морщись, — Димыч мне внушал, — нормальные человеческие условия. Это только тебя, кондового, от них косит. Василий Крюков вообще считает, что «кофе-тайм» по уставу положен. Скажи, студент?

Курсант Василий Крюков человек серьезный и цену себе знает. Димыч как-то велел ему смазки принести и удивился, когда ее не увидел: «У тебя что, ноги деревянные? За полчаса не мог в румпельное сходить!» Курсант Василий ему внятно изложил: «Ноги у меня, между прочим, сильные, спортивные. А за смазкой я не ходил, потому что у меня был «кофе-тайм». Димыч тогда ему объяснил, что к чему. А Василий по сторонам зыркает, в глаза не смотрит и говорит с дрожью в голосе: «Если вы позволите себе еще раз на меня кричать, я доложу капитану». Димыч не нашелся даже, что ответить. Федя за него сказал: «Ты, салага, сопли подотри, потом права качать будешь».

Но вообще-то он на салагу не похож, армию прошел, четыре курса мореходки, и, уверен, что знаний у него больше, чем у любого механика, вот только опыта чуть поднабраться… Но перед Федей он пасует, потому что Федя как раз этим опытом его и насыщает. Скрепя сердце он признает Федин авторитет, но если представляется случай Федю куснуть, он своего не упустит. Федя, уважая традиции флота, еще по выходу решил разыграть строптивого курсача. Показал ему гусек на палубе, видишь, говорит, волной загнуло. Надо выпрямить. Только спустился в центральный пост да Димычу поведал, как он студента купил, посмеяться не успели — старпом с мостика кричит: «Уймите хулигана!» Крюков недаром учился, сообразил, что к чему. Нашел трубу здоровенную, поднатужился — а руки у него тоже спортивные, — один гусек своротил, ко второму подступился. Пришлось Феде после вахты снова их на место ставить, дотемна провозился, да еще нотацию от старпома выслушал за неуместные шутки. А Крюков сказал Феде наставительно: «Со старыми привычками пора завязывать!» Он и сам весь какой-то новый, не встречал таких. Шустрый, смышленый, обособленный. Ходит независимо, легко на спортивных ногах, голова всегда вздернута, вправо-влево ею вертит, словно только и ждет: чего? куда? — я мигом. Работу делает быстро и толково, но с какой-то нарочитостью, будто не его она. Мол, раз надо — я сделаю не хуже, чем ты, но сделаю, и отброшу, и дальше пойду, а ты тут в грязи продолжай ковыряться. В общем, деловой парень. Только вот в глаза никогда не смотрит — косая челка у него будто нарочно глаза закрывает.

Изредка Феде все же удается тыкнуть его носом, и тогда он говорит, удовлетворенный:

— Учись, студент!

Крюкова от такого обращения аж передергивает:

— Я не студент, я моторист. Попрошу называть по имени.

— Хе, голуба, мотористом тебе еще предстоит стать, — внушает Федя.

— Было бы кем, — не унимался Василий. — Ты как тот сантехник, слышал? Сантехник нырнул в колодец, только зад торчит. Высовывается, с него течет, а он командует ученику: «Ключ на двадцать! Давай газовый! Набивку протяни!» Работу сделал, вылез, обтерся и ученика по плечу похлопывает: «Учись, студент. А то так всю жизнь и будешь ключи подавать».

Федя, довольный, заулыбался:

— Эх ты, салага! Чему вас только учат! Пора бы знать, что ключа на двадцать не бывает.

В общем, не скучная у нас вахта и в работе не хуже, чем другие. Это уже хорошо. Правда, заведование мое могло бы иным быть: освещение, палуба — как раз те объекты, где возможность столкнуться с запевалами самая непосредственная. Они пока активно не проказят, но насторожены и, кажется, только команды ждут. Авторитет красавца Шантурии растет день ото дня. В те редкие минуты, когда он появляется в салоне, его встречают будто почетного гостя. Шеф-повар накладывает в тарелку отборные куски мяса, боцман садится рядом, придвигает перец, горчицу и оберегает от назойливых вопросов. Шантурия не спеша жует мясо крупными белыми зубами, щурит свои тигриные глаза, и молчит, как сфинкс. Но боцману, видимо, перепадает какая-то информация, потому что после ухода Шантурии на лице у него просвечивает серьезное и большое знание.

Однако хоть боцман и был облечен доверием, благая весть пришла не от него. Она пронеслась по судну, словно ветром прошелестела, веселя и вдохновляя команду. Радовались ей так, будто встречали родного, близкого человека, подвергавшегося смертельному риску. Подробностей не сообщалось, но каждое общение начиналось веселым возгласом: «Слыхал? Мастер-то очнулся!» Или «оклемался», «вернулся», «закрыл тему», «завязал», после чего следовали взаимные ободряющие улыбки, похлопывания, подмигивания, что должно было свидетельствовать о том, что жизнь теперь выходит на какой-то новый, заманчивый и привлекательный уровень. Иногда, правда, выход его каким-то странным способом связывался с именем Ляльки. Но в чем было дело, никто толком не знал.

Я встретился с ним на следующее утро, когда поднялся на мостик проверить пожарную сигнализацию. И сразу же заметил, что говорить о том, будто он окончательно пришел в себя, еще рано. Штурман и рулевой Гоша Гаврилов стояли у лобовых стекол по стойке «смирно», наблюдали море, а на вертящемся кресле, зафиксированном веревкой, вытянув длинные ноги в домашних тапочках и сложив на животе руки с набухшими венами, полулежал капитан. То ли дремал, то ли думу думал — очи смежены, багровое лицо налилось тяжестью и голова поникла на грудь.

Когда я к станции подошел, вся высокая служба оказалась у меня за спиной, и я почувствовал, как спина у меня громадной становится, шире станции, и уязвимая, будто без кожи. В отражении стекла вижу, что никто не шелохнется, но тишина тяжелая, предгрозовая нависает, будто все друг на друга реагируют, заряд копят и вот-вот разряд произойдет.

Перещелкнул шлейфы, напряжение проверил — ничего, никакого разряда. Обернулся — те же люди, в тех же позах. Что же мне, взять так просто и уйти? Столько времени свидания ждал. Прошелся по мостику, посмотрел схождение курсов на авторулевом, спросил напряженную спину штурмана:

— Когда на второй насос перешли?

Он, не повернув головы, ответил сдавленным шепотом:

— А тебе не все равно?

— Нет, конечно, — громко отозвался я. — У нас второй греется, лучше на первом работать.

— Потом, потом, — произнес он быстро и кистями рук заработал, будто греб.

— Ничего страшного, подшипник, — принялся я объяснять. — Мы сегодня его перебрать собирались.

Штурман обернулся ко мне, и я увидел его сморщенное от раздражения, испуганное лицо.

— Кто таков? Почему мне лицо твое неприятно? — послышался хрипловатый басок.

Я повернулся на голос и встретил размытый, не очень осмысленный взгляд капитана. Сам он где-то еще внутри себя пребывал, я только краешек его сознания задел и если бы сейчас ушел, он, наверное бы, снова погрузился в свою дрему.

Я подошел поближе, чтобы ему легче было меня разглядеть, и ответил на вопросы в порядке их поступления:

— Электрик Обиходов. Вы в рейс меня брать не хотели.

В глазах его обозначилась тяжелая работа, будто глыбы он перекатывал под шишковатым лбом. Взгляд медленно прояснился, и лицо подобралось. Вспомнил.

— Почему? Ты? Здесь? — удивляясь на каждом слове, пробасил он.

— Работа такая, — вздохнул я.

— Почему? — произнес он, искренне недоумевая.

— Я на вахте. Пришел сигнализацию проверить.

Он замотал головой, поясняя, что я не то говорю, и повысил голос:

— Почему ты здесь?

У, нас получалось, как в том анекдоте про попугая, когда попугай уже говорит: «Я почтальон. Вам телеграмма». А сморенный почтальон отвечает из-за двери: «Кто там?»

Конечно, я понимал, что он добивается, но мне надо было, чтобы он сам сформулировал.

Но он не стал.

— Больше на мосту не появляться, — сказал он.

— Не могу. Согласно устава электрик должен…

— Значит, будешь пассажиром, — перебил он. — Я предупреждал.

— За что? У вас нет оснований, — запротестовал я.

На лице его появилось подобие улыбки.

— Нет, так будут. Свободен. Иди.

— Вы объясните? — не унимался я.

Но он уже все сказал. Глаза его медленно заволокло туманом, и голова поникла на грудь.

Я вышел разозленный. Дурацкое состояние, когда тебя гонят взашей и даже сопротивляться нет возможности. Не потому, что сил мало или струсил — я-то в нем соперника чувствую, да он, вместо того чтобы поднять перчатку, схватил хлыст и стегнул по мне, не соперник я ему. И ни тени сомнения, все, что делает, только так и должно происходить, будто не человек сидит в кресле на мостике, а какой-то иной разум обозревает жизнь сверху и распоряжается мной… Да что с него взять в таком состоянии.

Шантурия в тамбуре уже не торчал, и можно было кратчайшим путем, беспрепятственно пройти в аккумуляторную. Ковровая дорожка девственной чистоты покрывала палубу до самого комингса, и у дверей я обернулся — не оставил ли следов? Следы были, но не грязные, просто ворс примят, словно до меня по ней никто не ходил.

«Что же он, по воздуху летает? — удивился я. — Уже и до этого дошло?»

Разговор на мостике никак не шел из головы. В конце концов я не квартирант, а он не хозяин. Судно — это мой дом, такой же, как его, и право жить здесь у нас равное. На каком основании он меня гонит? Должен быть какой-то смысл в его поведении, не только похмельный кураж. В нем чувствуется сила, даже сейчас, когда он лежит полувменяемый с набрякшим, нездоровым лицом. Парни верят ему, встречают, как родного, поют здравицы. Откуда в нем сила? Неужели только от власти? Ее именем он требует безоговорочной веры, а всякое сомнение трактует как враждебный выпад. Нет веры — долой, за борт. Да я от рождения атеист, слепая вера мне противопоказана. Я жить хочу как человек. Проще простого так срывать аплодисменты — кто не хлопает, того не брать. А чему хлопать-то? Неужели они слепые… Или так уж их блага валютные прельщают?

Я не сразу смог ключом попасть в замочную скважину. Нужны они, эти секретные замки! Батарею вдвоем не утащишь! Снял замок и со злости швырнул его за борт. В аккумуляторную сто лет никто не входил, на клеммах сталактиты росли, неудивительно, что напряжение садится. Банки обсохли. Я взял грушу с насадкой и засосал дистиллат. Тонкая струйка разбрызгивалась, расплескивалась по банкам, не попадая в узкую горловину.

Вот дьявольщина, надо себя в руках держать, терпение теперь очень пригодится.

Старший понурый сидел в своей каюте, какой-то сжавшийся, придавленный. Маленькие глаза обиженно блестели. Совсем пропал его командирский лоск. У меня сразу язык не повернулся поделиться новостью. Но он облегчил мне задачу.

— Что же ты? Ведь обещал! — выговорил он с укоризной. — Ты что там, на мосту, права качал?

Оказывается, капитан ему уже звонил.

— Отвечал на вопросы, и все, — сказал я.

— Отчего же тогда? — засомневался он. — Размазал по переборке, слова не дал вставить. Не помню уж, когда меня так…

— Зашел на мостик — он спит. Я у штурмана спросил… — стал я рассказывать.

— Ну и ушел бы быстренько, — живо посоветовал он.

— Куда? Дальше судна не уйдешь.

— Это верно, — согласился он и горестно покачал головой. — Как пацана меня отчихвостил. Да еще в выражениях этих самых… Без всякого стеснения. Там хоть на мосту кто был?

— Да он и сам-то еще наполовину присутствовал…

— В глаза бы, я думаю, не посмел, а по телефону… — не слушая меня, сокрушался старший, — В чем моя-то вина? Помнишь же, на отходе какая была запарка. Что я мог?

«Нет, захотел бы, так смог, конечно», — подумал я, чувствуя себя виноватым, что втравил его в историю.

— Слушай, ты сам-то как считаешь, я что, не прав? — спросил я.

— Что ты со своей правотой носишься, как с писаной торбой! Прав ты, не прав? Кому до этого дело! — раздраженно сказал он. — Нужно думать, как огонь загасить.

— Нет, извини, — сказал я. — Если в его действиях есть смысл, я готов с ним считаться. Я хочу открытого разговора. Пусть он объяснит…

— Да что ты все «я» да «я»! Кто ты такой-то, чтобы с ним спорить? Ты судовую роль видел? У тебя какой номер?

— Тридцать пятый, а что?

— Вот и пляши отсюда. Все расписано, и никакой самодеятельности. Твое дело тридцать пятое. А капитан там первый!

— Но ведь капитан же — не господь бог!

— Здесь до берега не докричишься. Остается только капитан. Вот все и верят в него безоговорочно. И он в себя верит. И потому он прав. А ты, видишь, как себя поставил — заставляешь усомниться.

— Я никого не заставляю. Говорю, что думаю, — возразил я.

— Этим и заставляешь. И команду, и главное — его самого. Ты его удивил. Ты его оружия лишаешь. Вера в себя — это его оружие, основа всех его поступков. Он ведь себе все позволяет, потому что у него абсолютная уверенность в собственной правоте. Это от силы, понимаешь?

— Сильный всегда прав? Так, что ли? И в чем его сила? Во власти?

— Не знаю и знать не хочу. Ты не о том думаешь. Как тебе остаться? — вот что главное. Он ведь зачем звонил — велел найти на тебя материал, чтобы перевести в пассажиры. И срок дал, до Лас-Пальмаса. Тебе один выход: идти к нему в ноги пасть.

— Перебьюсь, для меня это не главное. Я понять его хочу.

— Нечего и понимать, тут ясней ясного. У нас есть рейсовое задание, и он знает, что его выполнит. Менять для этого ничего не надо, как жили, так и будем жить. План привезем, команда будет довольна, можешь не сомневаться. А вот если каждый, кому не лень, будет совать палки в колеса, подрывать его авторитет, свое мнение высказывать, которое ничем не подтверждено — тогда разброд и анархия, мы вообще плыть не сможем. Поэтому сиди спокойно и не мешай. А если зуд у тебя нестерпимый, пойди вон к Саше Румянцеву, дверь закрой и выскажи ему. Он тебя поймет и посочувствует.

— Нет, не поймет и сочувствовать не будет, я пробовал. Скорее, уж Димыч.

— Ну вот, к Димычу бы и шел…

— Значит, нужно разрешение получить? Подтвердить чем-то свое право? А где оно выдается, чем обеспечивается, не подскажешь?

— Отчего же, подскажу, — согласился он. — Закончи штурманское отделение, выплавай диплом капитана дальнего, убеди управу, что можешь — и вперед, качай права.

— А иначе нельзя?

— Иначе ты пытался.

— И еще не закончил. Я ведь не к власти рвусь, Сергеич, к жизни. А в жизни я, он, ты — просто человек — он же един, одинаков. Ты что думаешь, у меня болит иначе, чем у тебя?

— Пустой это разговор, — отмахнулся старший. — Куда лезешь, чего дергаешься? Лбом стену не прошибешь. Себе жизнь усложняешь, другим. Ты что, порядка не знаешь? В море ты на работе — вот и работай. На берегу будет у тебя неделя — тогда живи. Еще в отпуске живи. А сейчас, чего тебе еще надо! Рвался сюда, осел, в море вышел — сиди тихо. Отстоял вахту — занимайся, грызи гранит. Ты же этого хотел? Ничего не изменишь. Что тебя, жизнь не учила?

— Не могу я одним рейсом жить. Я ведь к вам не просто так, интересно было, все кричат: белый пароход, порядок, завтрашний день. Вот пересел свеженький, смотрю и вижу. А вы притерпелись, не замечаете, что по уши в болоте. Что же дальше будет, ты подумал? Какой смысл в вашем белом пароходе?

— Отдзынь со своим смыслом! Заколебал! — закричал вдруг старший и зажал руками уши. — Нет его, понял? Нет никакого смысла! Случайно пришли, случайно уйдем, спрашивать не у кого. Осталось каких-то десять лет. Дожить спокойно, чтобы не кантовали, не дергали, не унижали на старости лет! Что, и этого не заработал? А тут ты, со своим дурацким смыслом!

Старший вскочил с кресла и принялся мерять каюту быстрыми шагами.

— Ладно, Сергеич, извини, — сказал я. — Ты поступай как знаешь, на меня не смотри. Я сам, хорошо?

Он остановился напротив меня, пожилой, расстроенный, поникший, и произнес, извиняясь:

— Конечно, ты молодой, свободный, силы много… Тебе можно.

Я ушел от него, но вопрос, который перед приходом меня занимал, так и остался без ответа: «Кому верить? Себе или капитану?»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда я первый раз «Высшую математику» открыл, мне захотелось поскорее ее закрыть и никогда больше не притрагиваться. Азбука инопланетян мне казалась предпочтительней, поскольку осваивая ее, можно было утешиться, что никто до тебя ее не знал и ты что-то новое делаешь и полезное. Высшую же математику человек пятнадцать на судне уже изучили, затратили год-другой и, наделенные этим могучим знанием, живут рядом, как простые люди, ничем не проявляя своей умственной насыщенности. Я спросил у старшего, что такое интеграл? Он бодро взял карандаш и поставил закорючку. «Это вот как обозначается». Больше он ничего сказать не мог. «А тебе когда-нибудь приходилось с ними…?» — «Нет, — честно глядя мне в глаза, признался он. — За все двадцать лет ни разу их не рисовал. Но ты учи, — тут же спохватился. — Там из него много чего вылезает. Без высшей математики труба!» — «Спасибо», — сказал я. «С этими самыми загогулинами ты давай к Саше. Он у нас умный, все переходные процессы знает. Изнасиловал меня, мочи нет». — «Слушай, а как же ты учился? Ведь сдавал когда-то?» — «Миша, дорогой, то когда было! Ты бы еще спросил, когда я невинности лишился! Со всеми это происходит и всем поначалу кажется несбыточным. Ерунда, справишься. Только приступать страшно».

А Саша обрадовался, когда я пришел: «Мы с тобой быстро все пройдем, здесь большой сложности нет». И стал заниматься со мной как репетитор. Мало-помалу я пошел вперед, вначале со скрипом, а потом ничего, во вкус вошел и стал решать с удовольствием. Минута выпадает свободная — я сразу за стол, задачник открываю и в дорогу. Меня уже тянуть стало к интегралам, как к хорошей книге. С каким-нибудь движком вожусь, кручу болты и чувствую приятное что-то впереди. Остановишься: «Что же это такое?» — и вспомнишь: интеграл ждет нерешенный! Или поговоришь неприятно, настроение испорчено, никого видеть, слышать не хочется — быстрей в каюту, за стол сел — интеграл! От всех забот отдохновение.

Вечером сидел я вот так в каюте, красивый интеграл расписывал и все никак постоянные не мог отшелушить. Вдруг дверь хлестко распахнулась, ударившись о койку, и Толя влетел ко мне, как мяч с пенальти. Оглядел каюту шальными глазами и заорал:

— Где она?

Я снова над тетрадкой склонился, давая ему остыть, а Толя метался по каюте, выкрикивая ругательства, видимо принимая мое молчание за соучастие в каком-то сговоре.

— Молчишь! Тебя спрашивают, была она здесь?

Я смекнул, что молчание его только распаляет, и пояснил, что он давно школу кончил и, наверное, забыл, что местоимение употребляется вместо существительного, и если неизвестно, о ком речь, употреблять его бессмысленно.

— Видал я таких умников! — выкрикнул Толя, но уже тоном пониже, вроде сам не уверен, видал или нет.

— Сядь, успокойся и поведай, — предложил я.

Толя отхлебнул остывшего чая, упал в кресло и сказал, что сегодня, как договорились, занял на Ляльку хорошие места в кино — она божилась, что придет — а сама куда-то исчезла, и бедный Толя даже по вахте рыскает по всему судну и все не может ее отыскать.

— Всего делов-то, — удивился я.

Толя покряхтел, поохал, сказал пару нелестных эпитетов и продолжал.

Оказывается, связь у них длится уже два года. У него намерения самые серьезные и чувства тоже, чего нельзя, видимо, сказать про нее. Время от времени она от него отходит и тогда прибегает к таким вот неэтичным исчезновениям. Причины исчезновения ему известны, и Толя обычно предвидит направление. Но в этот раз, как ни старался, не может определить, кто же виноват, и, грешным делом, уже и меня подозревает, хотя шестое чувство говорит ему, что я не тот.

— Почему же ты к такому выводу пришел? — поинтересовался я.

— А потому, — говорит, — что я тебя раскусил, в тебе чувство товарищества глубоко сидит, и ты другу своему подлянку сделать не сможешь.

Тут мы немножко поспорили, как чувство товарищества понимать, потому что я предположил, что чувства могут существовать и помимо товарищества. Толя в поддержку себе привел слова известной песни: «третий должен уйти». Я же оказал, что с песней согласен, но вот кто третий в этой ситуации, стоит задуматься, мне кажется. Третьим как раз он может оказаться. Толя стал накаляться, но я, что-то сглотнув, объяснил, что пока ни на что не претендую.

— Я ведь, что ты думаешь, — гнул свою линию Толя, — я ведь всей душой к ней и сердцем, замуж предлагал сколько раз и сейчас настаиваю, хоть и вижу ее легкомыслие и все такое. А она ни да, ни нет. То испытательный срок назначит. То молод, говорит, — у нас год разницы — вот и жди год, когда сравняемся, она-то ведь не стареет. А то вообще пошлет подальше, покуролесит, а потом сама же и возвращается. Прости, говорит, совершила ошибку. У меня от ее ошибок последние волосы скоро вылезут.

Сколько раз давал себе слово, все, завязал, вырвал ее из души и сердца. Но ведь, шельма, так подъедет, всю душу разбередит, вывернет наизнанку. Меня же еще и каяться заставит, будто это я виноват, не удовлетворяю ее высоким запросам. Объясни ты мне, откуда такие бабы ядовитые берутся! Это же форменное отравление души и тела. Так жить невозможно. Сколько я из-за нее ехидных насмешек перенес, сколько клеток невосполнимых истратил — никто не сосчитает. Все же на людях, все глядят на нас и все видят. Я уж просил ее потише свои отходы совершать. А она что! Вначале все тихо, не углядишь, а потом будто угорелая, на все плевать, люди не люди, она гуляет, у нее чувства, остальное трын-трава.

Толя оглядел каюту шальным взглядом и перевел дыхание.

С Лялькой мы больше не общались. «Где это пропадает сестрица?» — подумал я. Я не испытывал перед Толей угрызений совести, скорее, понимание и сочувствие он вызывал. Пришлось, ох пришлось мне помытариться, пока до развода дело дошло. Ситуация Толина очень мою напомнила. Но что-то в Толином рассказе меня настораживало, не вязались где-то концы с концами. Знал я, что он баламут порядочный и любит сам себя доводить до такого накала, что уже и сам забывает, где у него правда, а где воображение. Возможно, и сейчас он накрутил лишнего для занимательности. И потому, хоть и вызывал он у меня сочувствие, какое-то недоверие к нему оставалось.

— Может, тебе с судна уйти, пароход поменять, — посоветовал я.

— Нет, что ты, — сразу ощетинился Толя. — Я без нее не могу. В ней вся моя жизнь.

— А как же… — И тут я вспомнил отход, свою затянувшуюся береговую вахту, и у меня аж голос перехватило от возмущения: — Ты что же, сволота, мне кудри вьешь! У тебя ведь жена и дочь.

Он глаза на меня вылупил и ко лбу приложился. Ты, говорит, Миша, перезанимался, сходи проветрись. Я, говорит, честный человек, и у меня не то что жены и дочери, даже незаконнорожденного сына нигде нет. А когда я ему напомнил, он стал клясться и божиться, что не за того меня принял, мало знал и настоящему другу никогда бы такую подлянку не сделал. А день тот ему был нужен, чтобы ехать с Лялькой на турбазу, потому что она тогда уже начинала финтить и отпускать ее одну было небезопасно. Теперь-то я знаю его ситуацию и могу его понять и простить, потому что с ними, с бабами, потеряешь последние остатки благородства и порой совершаешь поступки, за которые потом горько раскаиваешься и искренне себя казнишь.

Совсем он, холера, мне мозги запорошил. Я уже не знал, что думать, что сказать.

— Я, — говорю, — Толя, устал. У меня, — говорю, — Толя, интеграл не берется.

Он удивленно посмотрел на меня, покачал головой и произнес непонятно к чему: «Нехорошо».

Толя ушел. У Саши еще слышалась музыка, там раньше двух не расходились. Голова была тяжелая, чумная, ничего не соображал. Оставил интеграл, разделся и завалился в люлю. И только заснул — жена ко мне заявилась с каким-то отставным актером. Красивая была, голодная, изводила меня просьбами жить втроем, и я никак не мог их выставить. Потом телефон зазвонил, и я проснулся, нащупал впотьмах трубку и услышал голос вахтенного штурмана. Он меня извещал, что в каютах по правому борту не горит свет, и велел немедленно его сделать.

— Есть вахтенная служба. Звони в центральный пост, — пробурчал я и снова полез в койку, но добраться не успел, звонок вернул меня, и штурман раздраженно сказал, что такая, видно, у нас служба, при которой вахтенного электрика не найти, а коль это мое заведение — мне надо идти и исправлять.

Я зажег свет и посмотрел на часы. Сменившаяся вахта пила в каютах ночной чай, всовывая в банки самодельные кипятильники. Начал одеваться и вдруг усомнился, набрал телефон электромастерской и услышал бодрый голос Саши Румянцева: «Вахтенный электрик слушает!» Я передал ему просьбу, и он удивился: «Чего это ты не спишь?» — «Собираюсь», — сказал я.

Сон не шел. Тишина стояла почти береговая. Просторно, воздух свежий, никто не сопит рядом, не вскрикивает. На «Пикше» о таких условиях не мечталось. И засыпал там быстро, глубоко, без сновидений, будто не на койку бросал тяжелое тело, а сразу в сон. А рядом живые души дышали, жизнь плотной была, спрессованной. Нас там четверо в кубрике местилось на пяти квадратных метрах. Когда бодрствуешь, сосед тебе каждую минуту виден, если не лицо, то рука чья-нибудь с койки свешивается, грудь вздымается, горбится спина. Полгода с ним бок о бок трешься и в каюте, и у рыбодела, и настолько притираешься, что сосед уже как бы частью тебя самого становится. Знаешь, что нельзя ему делать того, что тебе самому бы не понравилось, потому что он такой же, как ты, и в тебе самом нет никакой исключительности — как бы одно тело о четырех головах. И в каждом кубрике обитает такое существо.

Желания человека легко различимы. В них он одинаков. Каждому хочется уважения к себе, добрых чувств, внимания, хоть на «Пикше», хоть на транспорте. Но там нельзя этого добиться должностью или силой. Даже если кто-то очень сильный, гордый и себя любит так, что других не видит, все равно у него нет возможности насильно возвыситься. Драка у нас — хуже воровства, а кричать, что ты хороший — бесполезно, не услышат, не поймут. Есть только один способ получить всеобщее признание — отдавать себя без остатка. Да и то не как Василий Крюков — с добром надо отдавать, без надрыва и корысти, как в том свидетельстве, когда правая рука не знает, что делает левая. Тогда и получается — никто насильно не гонит, а по шестнадцать часов работаешь. Вот если на таком уровне сможешь существовать, тогда будешь удовлетворен, а иначе на СРТ не плавать. Все наоборот выходит: чем больше человек хочет себе добра и сам для себя его делает, тем меньше получает. Только если себя совсем забудешь — ты для всех, каждый для всех — тогда и получаешь его полной мерой от каждого, вся команда для тебя старается. При таком абсолюте собственная исключительность уже бессмысленной становится, а смысл приобретает общая жизнь, которой подчинено все.

Растревоженный воспоминаниями, я проворочался до утра и только начал засыпать, как объявили подъем.

Гегемон с утра занят своим безнадежным делом. Шкрябать, красить, концы мотать можно до бесконечности. Тупая эта работа в северных широтах мало кого воодушевляет. Только и слышно их урчание да поминание родственников до седьмого колена. Боцман на разводе их заряжает, и они потом, с теми же песнями, на палубу вываливают. Физиономии мятые, глаза рыскают нелюдимо — пока еще они проснутся да разомнутся. Попадись тут кто-нибудь из машины, враз обласкают, шланг сомнут, кабель дернут, самого толкнут, будто невзначай — дай дорогу! — люди на холод идут, на ветер, на дурную работу, а здесь бездельники в тепле окопались. Обидно, а деньги те же.

Я их спрашиваю:

— Что вы, братья, такие смурные? Почему не радуют вас трудовые будни?

Они меня увидели, обрадовались, есть на ком разрядиться.

— Твоих братьев, — говорят, — волной всех за борт смыло. Один ты еще по ошибке лампочки вкручиваешь.

Я к боцману обратился:

— Степан, ты зачем людей антагонизмом заряжаешь? Ты куда их послал с утра пораньше? Они же из другого миропорядка.

У Степы ус задергался, и он прогудел, довольный:

— Вот мастер очнулся. Будет тебе теперь порядок.

Нет, здесь по утрам с людьми шутить нельзя. Я поправил на плече сумку и пошел обход делать. Помещений здесь столько, что связка с ключами в карман не влезает, и всюду щиты, приборы, двигатели, исключительно высокая насыщенность. Но мне только результаты проверить и исправность, а то, что всем этим управляет, «логика» эта самая, скрыта в железных шкафах, там уже старшего ведомство. Я поначалу не согласился, подумаешь, решил, большое дело, что я, электроники не видел? Была бы схема. Открыл шкаф и присмирел: разноцветные ящички с цифрами набраны в кассеты — ни диодов, ни триодов, ничего похожего. На схему глянул, а на ней какая-то геометрия, треугольники, квадраты, полукруги. Понял, что мне пока в его заведование хода нет. Да мне вообще-то и своего хватает, вся тягловая сила на мне, шпили, брашпили, лебедки.

Когда я на палубе появился, матросы уже рассосались по ее неохватной территории. Неподвижные спины склонились у фальшборта и трюма, будто кто-то за ночь разбросал по палубе валуны. Шумел ветер, шаркали шкрябки, откуда-то доносились гортанные, похожие на чаячьи, крики боцмана.

Я забрался на тумбочку к лебедкам и стал болты откручивать у окон двигателя. На тамбучине ветер сильнее дул. Чайка висела низко, над самой головой, будто привязанная. Недвижимые крылья опираются на встречный поток, головой вертит туда-сюда, наблюдает, что на судне происходит.

Сверху и правда обзор интересней. Боцман не просто раскидал людей по палубе, а выстроил их шеренгой и повел в наступление на врага. Там, где склонялись фигуры, из-под шаровой краски появлялись ржавые пятна, будто йодом мазали больное тело. Морская вода — это вообще не вода, а насыщенный химический раствор, от которого трудно уберечься. На что уж двигатель надежно упакован, обжат резиной, сверху чехлом укрыт, а и туда она проникла. Я когда его открыл, даже удивился: на таком белом пароходе и такой позеленевший коллектор.

Чайка взмахнула крылом и круто, наискось пошла вверх. Описала круг, как бумеранг, и снова зависла. Черный глаз на меня выставила и моргает. Вот глупая, ничего ведь не понимает, а оторваться не хочет. Что ей двигатели и лебедки, и мы, и весь этот белый, спешащий пароход?

Я чистил коллектор, обжимал концы, притирал смененные щетки, а в это время с противоположной стороны тамбучины уже взбирался наверх Вася-ухман со шлангом наперевес. Я стал выдувать мехами угольную пыль, а Вася, крепко упершись ногами и направив шланг, крикнул вниз: «Давай!» Мощная струя забортной воды напружинила шланг, и Вася, сосредоточенный, устремленный, пошел вперед. Струя шипела, отскакивала от палубы веером, и брызги застучали по телогрейке. Я закрыл окно грудью, как амбразуру.

— Вася, шакал! — заорал я, повернув к нему голову.

— Ого, привет! — радостно оскалился он и отвел шланг в сторону. — Замыкай свою хреновину. Я здесь работать буду.

У меня к нему возникло сразу много слов, но все они уместились в коротком выражении:

— Ты что?…!

— А чего! Мне боцман приказал, — не унывая, ответил Вася и стал помахивать шлангом.

Я знал, что Вася костьми ляжет, а выполнит приказ. Наскоро завинтив крышку, я побежал вниз искать на них управу. Но на полпути понял, что обратиться не к кому. Старший на крючке. Дед проигнорирует. Штурман, старпом, капитан?

Я пристопорил ход и поглядел на мостик. Чья-то физиономия белела у лобового стекла.

Ясно, что на палубе мне сегодня работать не дадут. Но без работы как-то неуютно было, и я полез по трюмам проверять освещение. Потом спустился в центральный пост к Димычу, поведал ему о палубных настроениях. Если кто-то против, у него всегда можно найти поддержку.

— Все нормально, — весело засмеялся Димыч. — Не то еще будет. Говорил тебе, здесь не приживешься. Не послушал, теперь хлебай.

— Думаешь, все это специально? — спросил я.

— А тут и думать нечего. Инородное тело в чужой среде либо на дно идет, либо выталкивается, либо растворяется. Раствориться ты не можешь, ты же привык жить в республике, даже в общине, а здесь монархия, — о себе забудь. Твое счастье, что ты гегемон, и, может, в этом твое спасение, на судьбу не повлияет. Но с судна вылетишь, как стрела из лука, — чем больше сопротивление, тем дальше усвистишь. Однако взрыва не будет, не как у меня. Тебе еще тридцать, а мне сорок три, и я все еще в четвертых хожу, как пацан. Десять лет лбом в стену стучался, а про года не думал, свои собственные не считал — все за нее, за общую жизнь. Ну вот и достучался. А теперь и думаю: своя собственная-то на что ушла? Ничего нет. Ни сейчас, ни впереди, и на берегу пусто, и в море. Спохватился, дал отбой, послушным сделался, а уже не исправишь. Прокатилась гусеницами, не заметила и пошла дальше отмахивать. Она ведь назад не вернется, по новой не даст пробовать. Не скажет, что в ней природа есть, любовь, красота. Разменял ее на рейсы, заходы, судовые дрязги, решал, кто прав, кто виноват. Все делом оправдываемся, есть дело, оно прежде всего, а жизнь мимо. Вот о него все и расшибается. Но делом-то мы не заправляем, мы ему служим, поэтому не претендуй и дуди в общую дуду. А нет — уходи на берег. Ничего изменить нельзя, и голос твой никому не нужен — пока это поймешь — уже плешь на макушке. Детей надо воспитывать, жен любить, смотреть, как земля просыпается, а не маяться сытым бездельем. Мы уже ненормальные, только сами-то этого не чувствуем. И поделом, что нас, уродов, бросают.

Димыч начал, как всегда, с усмешечкой, но потом разогрелся, подзавел сам себя. Глаза его остро блестели, а в глубине их угадывалось раскаяние. Забытая улыбка на губах придавала лицу растерянное, жалкое выражение.

— Вот я и говорю тебе — не ломись. Спишут, уйдешь на берег. Жалей себя, береги. У тебя еще не кончилось.

— Спасибо, утешил, — усмехнулся я.

— А чего? Человеческой жизнью заживешь, женишься. Жена-то прежняя ушла?

— Ушла, — признался я, будто виноватый.

— Ну вот, видишь! Все нормально! — обрадовался он. — У меня тоже. Пришел — дома стены голые и милостивая записка к обоям пришпилена: «Спасибо за все!»

— Нет, у меня иначе, — сказал я.

Я по третьему году служил и тогда получил письмо. Дурак, зачем он писал? Сам же, с ним же она и закрутила. Ее начальник. Подробно все описал, как она к нему в кабинет пришла после работы, про диван кожаный и вообще, всякие подробности. Я узнал потом, что его по общественной линии прижали — жена его шум подняла — и он якобы осознал и вот, в грехах своих, значит, так кается. Странное, одним словом, письмо, но чувствуется, что правдивое.

Прошла неделя, и вдруг она ко мне приезжает. С работы, говорит, рассчиталась, жилье бросила, не могу без тебя, и точка. Здесь же, в городе, сняла гостиницу и живет.

Я в увольнение отпросился и пришел. Как ты, спрашиваю, рассчиталась и зачем? И вот тут ситуация: я-то все знаю, и с подробностями, даже какое вино когда пили, а она мне свое гнет: «Хочу быть ближе к тебе, соскучилась». Но поняла. Ни слова сказано не было, а почувствовала. Нервничает сильно, но позиций не сдает. И я не говорю. Она накаляется и, вижу, собой уже не владеет. Подошла к перилам и уже качнулась через них. Я успел ее в воздухе схватить, отнес в комнату. «Ладно, — говорю, — жизнь — есть жизнь. Что было — не было». Тут и моя вина есть, на флоте три года служат. Это ведь срок!

Поклялась она мне, и я поверил. После службы стал в море ходить, надо было хозяйством обзаводиться. Но и тут недолго мы с ней ладом жили. И народ говорит про нее, и сама она совсем без совести. К примеру так: беру я билеты в кино. Она идти не хочет. Я уже догадываюсь — почему, и настаиваю. Мы идем пешком мимо магазина «Глобус», так она захотела, а около магазина стоит тот ее, инженер, про которого я слышал. Она извиняется передо мной и как бы по служебному делу к нему, предупредить, что свидание переносится.

«Ну так, — сказал я ей, — ты подумай и решай сама: или мы будем жить по-людски, или мы расходимся, и я тебя больше не вижу. Жизнь — есть жизнь, но должна же и она какой-то предел терпения иметь. Не торопись, — говорю, — подумай, но решай окончательно». Она в плач, дурно с ней сделалось. «Без тебя, — говорит, — нет мне жизни. Если ты уйдешь, я погибну. Поверь мне в последний раз».

Искренне она это сказала, и я ей простил и не поминал.

Я уже в мореходку поступил на заочное, когда после Польши пришли мы раньше времени домой. До сих пор не пойму, зачем чемодан сдал в камеру хранения. За границу я первый раз тогда попал и все старался подарки ей всякие… Себе даже пиво не брал, хотел порадовать. И весь чемодан для нее. Сел в такси и домой.

Открываю дверь своим ключом и вижу картину — я так оценил — трехдневной пьянки. Жена с подругой и два парня спят мертвым сном. Дверь за мной сильно хлопнула, и жена проснулась. Затрясло ее, лицо белее простыни, только губы черные, накусанные.

Я, так спокойно, прошел к столу, поднял всех и объясняю: «Пока я еще здесь хозяин квартиры и прошу меня слушаться». Жене говорю: «Выйди!» Мужчина с подругой сами выскользнули. Остались мы с парнем вдвоем. Закрыл я дверь на ключ и говорю ему: «А теперь рассказывай!» Он тоже моряк. Познакомился с ней в троллейбусе. Она ему сказала, что с мужем не живет. Встречаются они уже полгода. Так, полгода. А я три месяца как в рейс ушел.

Зову ее, велю одеться. Она безропотно одевается. Колотит ее всю, как в сететряске, никак пуговицы не застегнет. Глаза круглые сделались, невидящие, как у сумасшедшей, трудно в них смотреть. «Выходи», говорю. У нее ужас в глазах: «Нет, — кричит, — нет, не надо!» Но идет. Вывожу ее на улицу и, не глядя, быстро шагаю. Она не поспевает за мной, бежит вприпрыжку и только одно твердит как заведенная: «Миленький, не надо. Миленький, не надо». За руку меня уцепить норовит.

Так я ни слова до самого вокзала и не сказал. Завел ее вниз к подвальным помещениям, оставил одну. «Стой здесь». Она прислонилась к стенке, головой мотает и губы пересохшие у нее шевелятся. Сходил я в камеру хранения, взял чемодан, перед ней поставил. Она вдруг как закричит: «Родной мой, не надо, Мишенька!» — и рукой загородилась, будто я ее ударить хочу. Я ключ положил на чемодан, повернулся и ушел.

Потом два года тянулся развод. Не соглашалась, хоть ты что! Предлоги всякие придумывала, то беременность, то размен квартиры, то прописка. Я в море уйду, а она наговорит в суде всякого, они слушают и не разводят. Она оптимистичная женщина оказалась. Я иногда по делам с ней встречался. «Зачем ты, — спрашиваю, — так нечестно поступаешь?» А она уверена: «Мы все равно будем вместе». И все просит, чтобы я к ней зашел, хоть на минутку. Но я, как чувствовал, не заходил.

Вдруг на отходе списывают меня с судна. Жалко было пароход терять, а главное, с чего? Пошел я в кадры ругаться. А мне там строго вручают повестку в суд, да еще и удивляются, что я такое натворил. «Не ожидали, — говорят, — тихим прикидывался». Я, конечно, усмехаюсь: «В тюрьму, ребята, забирают. Прощайте, родные, прощайте, друзья!»

Следователь мне не верит. «Напрасно, — говорит, — вы веселитесь. Дело серьезнее, чем вам кажется, поскольку по обвинению, предъявленному вам, вы можете сесть от двух до пяти лет». — «Ладно, — отвечаю, — сами разберетесь». Встал я, чтобы уйти, а он зычно так: «Сидеть! Скажите спасибо вашей жене, что вы еще на свободе. Отвечайте на вопросы!» Где был такого-то? Что делал? Видел ли в тот день жену? Я не сразу сообразил, что это за день такой был, а потом вспомнил, что провел его с ребятами, и в душе порадовался, потому что, если и в самом деле что-то затевается, будут у меня на худой конец свидетели.

Дело же, как выяснилось, состояло в следующем. Жена написала заявление, в котором сообщила, что такого-то числа я ворвался к ней в квартиру и, угрожая ножом, пытался изнасиловать. Ее подруга, появившись на пороге, помешала мне совершить преступление. Показания подруги точь-в-точь совпадают с обвинением жены.

Начало дело раскручиваться, очные ставки, вызовы свидетелей, допросы. И чем дальше оно продвигалось, тем яснее становилось, что я попал в западню, из которой выбраться мне без срока не представляется возможным.

Ее версия была строго продумана. Коль к себе привести меня ей не удалось, она решила сделать иначе. Увидела меня в тот день в окно ресторана, запомнила время и на этом построила обвинение.

Оказывается, у меня нет алиби. Мои свидетели — не свидетели вовсе. Потому что, как следователь пояснил, не могли же они со мной в туалет ходить или держать в поле зрения каждую минуту. Он по секундомеру проверил, что двадцати минут мне хватило бы, чтобы выскочить из ресторана, на такси добраться до ее дома, сделать, что хотел, и вернуться как ни в чем не бывало. У нее же свидетельница железная. И вместе и врозь их спрашивали — слово в слово у них все совпадает. Даже жест, каким я нож занес и как повернул ее голову, они в натуре показали, и настолько убедительно, что я и сам бы поверил, не знай я правды. Вижу, что и следователь им верит, а мне нет. Неприветливо со мной разговаривает и давить начинает.

Кинулся я к друзьям: «Помогите. Что делать?» Они мне и посоветовали: «Ты, — говорят, — напиши, что следователь тебя не устраивает, откажись от него. Это по закону разрешается».

Написал я, как они мне сказали. Дело на новый круг вышло, но чувствую, лучше мне от этого не стало, только оттяжка времени.

Прокурор меня вызвал к себе и сказал прямо: «Я вам верю. Вы честный человек. Но спасти вас может только чудо». Совсем я загрустил. «Как же так? Ведь я не виновен. Разве можно невинного в тюрьму сажать?» Он посочувствовал мне, пожал плечами. «Погоди, я попробую сам ими заняться».

Назначает день. Меня вызвал, их. Перед кабинетом встретились. Жена такая счастливая, улыбчивая. «Все, — говорит, — Мишенька, отбегался ты. Один у тебя выход — обратно ко мне, и я это дело закрою». «Не, — отвечаю, — я уж лучше в тюрьму». Она мне не поверила: «Никуда ты не денешься, миленький!»

Прокурор обстановку создал строгую. Взял с них подписки об ответственности за ложные показания. Рассадил по комнатам и начал допрос.

Я уже тысячи раз эти речи слышал и понял, что ничего нового он не добьется. Тут он жену спрашивает про дверь: осталась ли дверь открытой после того, как я вошел?

«Не до дверей ему было, — отвечает жена. — Ворвался и сразу ко мне». — «И даже пальто не снял?» — «Он был в костюме». — «Какого цвета?» — «Коричневого, в котором сейчас». — «А двери остались открытыми?» — «Точно». — «Щель большая?» — «Вот такая», — она пальцы развела. «Хорошо, пройдите в комнату. В другую, не в ту, где подруга».

Она спокойная очень, в себе уверенная, красивая, в комнату прошла. Я обалдел немного от ее уверенности и тогда понял, что в ней великая актриса погибла.

Вошла подруга, волнуется, но нахальства и ей не занимать: «Товарищ прокурор, сколько можно воду в ступе толочь? Почему такое нам, женщинам, недоверие?» — «Садитесь!» И опять по кругу — когда, почему, как? Чувствую, что и у меня голова кругом идти начинает.

«Как вы вошли в квартиру? Расскажите», — попросил ее прокурор.

«Как вошла? — обыкновенно! Позвонила, никто не открывает. Я дверь дернула и вошла».

«А дверь?»

«Что дверь? — насторожилась подруга. — Что вы такое спрашиваете, я не пойму».

«Дверь была заперта, когда вы к ней подошли?»

«Не заперта, а закрыта. Как бы, интересно, я вошла, если бы она была заперта. Смешно мне даже!» — фыркнула подруга.

Эта тоже способная, лихо так отвечает. Но уровень все же не тот. Нервничает, если приглядеться, пальцы все время в движении.

«А вы не торопитесь, подумайте, как следует».

«Мне и думать нечего, закрыта была дверь. Я ее дернула, вошла, а он стоит над ней, голову запрокинул и нож у самого горла держит».

И она показать хотела, как это в натуре было.

«Спасибо, достаточно, — остановил ее прокурор. — Подпишите протокол допроса».

Ни голосом, ни взглядом он ничего ей понять не дал, и я уж подумал, не пропустил ли он самое главное расхождение.

Она подписала. Тогда он шумно выдохнул и попросил войти жену.

Ну, а дальше все ясно было. Мне то есть ясно и прокурору. Объяснили и им. Подруга в плач, во всем призналась. А жена твердит свое, и точка: «Вы, — говорит, — ее запугали. Вы пользовались недозволенными приемами. Я за честь свою оскорбленную буду стоять до конца и не остановлюсь на районном прокуроре».

«Дело считаю законченным, — не слушая ее, говорит прокурор. — Осталось только привлечь вас обеих к суду, если бывший подследственный того желает. Я бы на его месте непременно привлек».

С подругой дурно, ноги ее не держат. Я поднялся, рукой махнул:

«Пусть их бог судит или черти, а я пошел. Мне в море надо».

«Рано веселишься, миленький!» — жена мне вслед сказала.

Но ничего. Вот уже два года прошло — пока она меня не беспокоит. Иногда только радиограммы шлет без подписи.

И кто бы мог подумать? — мне этого в жизни не понять — радиограмм этих я жду больше всего на свете.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Да, не зря парни улыбались и перемигивались, ожидая перемен — жизнь действительно вышла на новый уровень. Я понимал, какие это принесет осложнения тем, кто со мной в контакте, и заранее всех предупредил. Но это не помогло. Прихватить на судне всегда можно, а тем более если еще и нужно.

Кипятильники теперь бурлили в каждой каюте. Свет вырубался, меня дергали и днем и ночью.

— Когда это прекратится! — возмущался старпом. — Есть на судне электрослужба?

— Есть! — ответил я.

Пошел по каютам и набрал кипятильников полную охапку. Матросы старпому пожаловались, и он к старшему с претензией:

— Что это Обиходов своевольничает? Гегемонов оставил без каютного чая.

И тут старший — вот уж не ожидал от него — старпому разъяснил:

— Пользоваться кипятильниками запрещено по технике безопасности.

Вечером Сергеича вызвал капитан и потребовал на меня рапорт. Старший сказал, что не видит оснований, и хотел объясниться, но говорить ему не дали. Утром дед приказал наладить систему «Ноксов», которая не работала из-за отсутствия запасных деталей. И старший каждый день теперь, облачившись в робу, пропадал в тоннеле труб, где стояли датчики. Садился в тележку на дне тоннеля и, оттолкнувшись, исчезал с глаз долой до самого обеда — пытался что-то смастерить из сгнивших остатков. Тоннель — не лучшее место для работы: сквозняк, холодина, теснота, солярка по днищу гуляет, работать приходится лежа. А главное — бесполезно, все точки все равно не наладишь. Старший простудился, по телу пошли нарывы. Лицо осунулось, стало резким, злым — больно на него смотреть было.

Я предложил ему помочь, но он грубо обрезал:

— Не лезь!

И, закусив удила, продолжал свои поездки.

На Димыча тоже давили, призывая фиксировать мои упущения по вахте, но он только посмеивался. Дед стал с ним строго официален, прихватил за грязный трап, за «кофе-тайм», за шлюпочную лебедку. И все-таки вывел его из терпения. Димыч выбрал момент, когда они вдвоем остались в центральном посту, и вразумительно ему растолковал, что жаловаться, писать про пьянку он не будет, но если придирки не прекратятся, он поговорит с дедом, как мужчина с мужчиной, ему, мол, не привыкать. Дед поверил ему, засопел, налился краснотой и так хряснул железной дверью, что сработал датчик пожарной сигнализации.

Меня срочно вызвали на мостик, и я, оставив на мачте недоделанную люстру, спустился с верхотуры и пошел.

— Пока вас дождешься, — судно сгорит, — встретил меня третий штурман.

Высокий, упитанный, в фирменной рубашке и джинсах, туго обтягивающих плотный зад, он по-хозяйски вышагивал у стекла.

Раньше у нас с ним была стихийная неприязнь. Теперь он получил на нее официальное право и не упускал возможности этим воспользоваться, — видел же, шельма, что я на мачте сижу.

— Сработал пятый луч. Быстро выяснить и доложить, — интонационно подражая капитану, распорядился он.

— Пятый луч — это ЦПУ. Позвони, там скажут. Ложное срабатывание, — ответил я.

— Не позвони, а позвоните, — отчеканил он и твердо посмотрел на меня: — Вам что, не понятно распоряжение? Идите и выполняйте!

Без капитана на мосту он королем себя чувствует. Уселся в кресло-вертушку, развалился, взял с подоконника недопитую чашку.

— И что за моряк нынче пошел? — обратился он к Гоше Парижанину. — Никакой субординации!

Гоша животом навалился на колонку авторулевого, рукой щеку подпер, мотивчик какой-то мурлычет. Не очень-то он реагирует на слова начальника.

Я открыл дверь, набрал побольше воздуха и как гаркну через плечо:

— Капитан идет!

Штурман подскочил с кресла, будто встрепанный кот. Брызги кофе до самого стекла долетели, и чашка по палубе покатилась.

Я пошел вниз, в машину, не очень торопясь. Гоша сверху меня догнал с чашками в руках, веселый.

— Ты осторожней шути, заикой сделаешь человека, — засмеялся он на ходу и побежал на свою палубу.

Трепета перед начальником он не испытывает, это так, но посуду все же за ним моет, хоть и Парижанин.

Лучше бы его просто Французом назвать, потому что в Париже он не был, но во Франции точно, работал. На базе, на «Рыбном заливе». Толя мне сказал, а потом я уже сам услышал в подробностях. Что ни говори, а возможности у этого флота обширные. Шутка ли, полгода прожить во Франции. Гоша любит рассказывать про ту красивую жизнь. Так, примерно:

«Мы в Булоне стояли, на берегу Биская. Хорошо! Числишься в море, а стоишь на берегу. Где еще так повезет. Их суда гребут селедку в прибрежье и нас снабжают. Ну, а мы стараемся, месим ее почем зря. Рыбы навалом, берем по потребности, пресервы гоним по пятнадцать тысяч. Часть в уплату, остальное себе. Вечером кино смотрим. Спокойно, не качает, тепло, пай лохматим — будь здоров! Живем, как в сказке. Так бы и дальше было, если бы не французы. Ушлые они, не любят, когда у нас все спокойно. Вначале что? — у нас иллюминаторы как раз супротив причала, ну просто вровень. Они по нему гуляют и — вот же любопытные! — стали через них с нами общаться. А на базе не как здесь — рыбаков половина, сознательности ни на грош. Стали чейнч крутить, кто сигаретами обменяется, кто значками, сувенирами. Сказано — нельзя, не понимают. Ну тут еще ничего, наши быстро нашли выход — на иллюминаторы решетки наварили, узкие, чтобы рука не пролезла. Вроде бы опять все нормально. А тем неймется, скучная жизнь, видать, заняться нечем. Мы для них, как развлечение, не понимают, что мы работать пришли. Ходят по причалу, на нашу базу глазеют. Смотри, не жалко. Но они ведь что? — написали в своей газете статью. Работа, мол, сотрудничество — все это отразили, а в конце ехидный вопрос: «Почему их, нас то есть, на берег не выпускают?» Кто их просил? Будто за язык тянут. Какое ихнее собачье дело? Им невдомек, что нас орава двести с лишним, попробуй, выпусти! Все может получиться. Но они настырные оказались, до консула нашего дошли, дескать, хотим контакту. Ну, и нам уже ничего делать не оставалось, как их принять. Устроили экскурсию. Да еще какую! — тридцать девочек из медучилища. Ну праздник, никакого кино не надо! Такие все симпатичные, глазастые, бойкие, мы их прямо съели всех глазами, когда они по трапу поднимались. Первый помощник встретил их с улыбкой, радушно, как полагается, провел по пароходу, все показал. Он нас заранее предупредил, чтобы ближе трех метров к ним не подходили, мало ли что? Ну, и мы их сопровождаем взглядами, облизываемся. Экскурсией они очень довольны остались, а после собрались на вертолетке и попросили разрешения перекусить, наверное, сразу после занятий пришли, дома не успели.

Они хозяйственные, эти француженки. Быстренько стол накрыли на щите от пинг-понга. Все у них с собой оказалось: и скатерка бумажная, и закуски, и бутылки, даже стаканчики, брезговали, что ли, из наших пить. Красиво все разместили, они это умеют, их в школе учат, и стали нас зазывать. А мы стоим в кружок, обступили и не подходим. Смешной они народ, не понимают, что им же хуже будет! Мы уже четыре месяца в море, если по каютам пойдет веселье — не соберешь. Да и не ясно еще, мужиков, правда, с ними не было, но и без них можно конфликт спровоцировать, они это умеют. Потом доказывай, что сами хотели. Может, они специально таких хорошеньких подобрали? Стали сами закусывать, из стаканчиков пить и все нас жестами приглашают, заманивают. Они не знают, конечно, что у нас сухой закон на судне и до конца работы еще два месяца. Кому охота раньше времени домой ехать от такого пая. Помполит нам твердо обещал, что если кто-то подойдет, соблазнится, то на судне останется максимум двадцать четыре часа, а потом уже дома будет закусывать. В общем, проявили мы сознательность, марку выдержали, ни один не сорвался.

Они какие-то чокнутые оказались, минут пятнадцать посидели у стола и ушли, все оставили. А на другой день пришел на судно консул, принес газету и показал, как они об экскурсии отзываются! За наш теплый прием они нас оскорбили в самое сердце: там в конце высказано предположение, что на судне работают или заключенные, или импотенты. Правда, может, мы и сами в какой-то степени дали этому повод: у нас, как обычно в длинном рейсе, полкоманды постриглось наголо. Консул про это знать не хотел, за нас обиделся и велел продолжать контакт. Мы-то понимали, что пользы от этого не будет, но против начальства не попрешь, тем более за границей.

Наши решили нас в кино сводить, организованно, двумя группами. Французы пошли навстречу и предложили автобусы. Но ведь тут проколоться можно запросто. У них кино всякие есть, и с порнографией, и с пропагандой. Наши правильно рассудили, чтобы впросак не попасть, дождались, когда пошел советский фильм «Освобождение», у нас его к тому же на судне не было, и повезли. Первая группа нормально сходила, без происшествий. Ну, а вторая уже опытная пошла, все ходы, выхода знала. Два наших рыбобоя сориентировались и, пока сеанс шел, умудрились выскочить втихаря, по рюмке приняли, да, наверное, не по одной. И сразу три нарушения. Во-первых, от группы отлучились, во-вторых, чейнч крутанули, хоть они и говорят, что их угостили, и, в-третьих, сухой закон нарушили. Так что плачевно наши контакты завершились. Их, конечно, в двадцать четыре часа выслали. А нас-то за что? Оттащили на рейд, и оставшийся месяц мы уже там кантовались».

Димыч встретил меня с улыбкой, про стычку с дедом рассказал и напутствовал:

— Иди, трудись спокойно.

Но спокойно не получалось. Стоило на палубе работу начать, как сразу же начинались осложнения.

Только я двигатель шпиля открыл — им сразу же питание на шпиль потребовалось, концы мотать.

— Не могу дать, — говорю, — изоляция упала.

Штурман моментально подключился:

— Поднять немедленно!

— Но, граждане дорогие, — внушаю им, — нельзя немедленно, это же не свайка. Видишь же, — говорю боцману, — твои молодцы идут с брандспойтами как в атаке. Залили двигатель. Урезонь их!

А он ворчит:

— Тебя бы кто урезонил. — Старпому по инстанции: — Не могу работать.

Тот высвистел из тоннеля старшего, а Сергеич уже не знает, как и быть.

— Ладно, — говорит мне, — в другой раз.

— Какой другой? Подпалим ведь двигатель!

— Авось обойдется.

Полчаса я все-таки выждал, а на меня уже рапорт. Рапортов этих на меня штук пять скопилось. Но это все так, вагончики, а нужен еще и паровоз.

Я уж вниз, на самое дно спустился, светильники в трюме перебираю. Здесь-то, думаю, не достанут. Ошибся. Второй штурман затеял перекладку тары.

Какая тара! Помилуй бог! До промысла еще две недели!

— Не ваша забота. Обеспечьте фронт работ! — подавай им свет.

Я в отчаянии на мачту забрался, нашел, кажется, спокойное место. Нет, и тут отыскали. Ну что ты скажешь! Такое внимание электрогруппе, будто она одна и существует на судне. По трансляции только и слышно, как вахтенного электрика вызывают.

Толя Охрименко, не привычный к такой заботе, грустный ходит, ворчит, косится. Ящик чая у него подмок в провизионке, труба пресная там сочилась. Нормальный чай, брали бы за милую душу, индийский, второй сорт. Нет, запретили торговать и весь ящик на Толю повесили. Может, и случайность, но он меня обвиняет.

Из нашей службы только Сашу Румянцева долго не могли взять на крючок, потому что нет, наверное, на судне такого человека, который бы ему не симпатизировал. Для Саши все свои, что машина, что палуба. И он всем свой. У него подпольная кличка Отрок. Саша светленький, голубоглазый и краснеет при женщинах, будто их никогда не видел. Как уж там, в своем институте, они его к делу не пристегнули? Он такой чистый, словно всегда умытый, и улыбка у него нежная, как у девушки. Я, признаться, таких ребят на флоте не встречал. Себя он совершенно не ощущает, словно дух святой. Будто у него ни тела нет, ни своих потребностей — все для других.

Народ, как раскусил, что он такой — повалил к нему валом. За пару дней выпотрошили весь запас съестного, что он на рейс принес, только кофе не смогли. Кто-то из нас еще на стоянке обмолвился, что неплохо бы кофе запастись. Саша заявил, чтобы не беспокоились, кофе он на всех возьмет. И приволок четыре килограмма. В ведро высыпали — полное. Народ прет к нему, чуть не в очередь, а он кипятит да радуется. Уют у себя создал, изречения разные по стенкам развесил, разрисовал. Журналы, книги на столике, магнитофон — прямо тебе культурный центр. И разговоры вначале все под культуру подверстывал. Но шибко-то эту тему не поддерживали, быстро сворачивали на травлю. А он не противится, смеется вместе со всеми. Помполит на него общественные дела навесил: ребята-заочники из ЗШМ с заданиями своими детскими лезут, я, грешным делом, тоже; со вторым механиком они какую-то рацуху изобретают. Когда парень спит — непонятно. Не осилит, боюсь, сорвется — столько на себя нагрузил.

Я ему говорю:

— Саша, ты что делаешь? Остынь.

А он отвечает:

— Я живу.

Была у него одна странность с прогулками. Народ — кто как гуляет, кто бегает, кто железо ворочает, помполит пешком ходит, кругами, и глубоко дышит, женщины по одному борту взад-вперед. А Саша позднее всех на палубе задерживается. Перед самой темнотой обход делаешь, а он сидит один на юте, на сизалевой бухте примостился, как йог, поджав ноги, и смотрит на море, лицом к закату. Где-то прочитал про зеленый луч и вот выходит каждый вечер его ловить. Пока к нему не подойдешь да не окликнешь, он тебя и не заметит. И пасмурно когда — сидит. Море серое, однообразное, чайки в воздухе, как подвешенные, а он радуется:

— Гляди, — говорит, — как они нас полюбили, не отпускают с самого порта. Вон у той, я заметил, черное пятнышко на груди, она ниже всех опускается. Интересно, как они нас видят? Что мы для них?

Холодно, скалы у Норвегии в снегу, а ему ничего, грудь распахнута, ветер в лицо, волосы полощутся. Скажешь ему:

— Саш, хорош балдеть, простудишься!

Он будто не слышит. Уставится на горизонт, глаза сощурит, слезу смаргивает, не отвернется. Вдруг за руку схватит:

— Кто это, Миша! Смотри, смотри, с нами параллельно идет! Необычный кто-то!

Я ничего не вижу. Что ему померещилось?

А он сердится:

— Да вон же, вон! Ну как ты не видишь? Похоже — парусник!

Разглядишь — какая-то букашка вдалеке чешет, скажешь:

— Может быть.

Он разволнуется, вскочит, к борту подбежит:

— Точно, парусник! Ну точно же. Эх, черт, жалко, что не сблизимся. Ты подумай, настоящий парусник. И ход какой — нам не уступит.

Так бывало до самой темноты и просидит.

Кто бы мог подумать, что из-за этой невинной странности Саша тоже обретет могущественного недруга.

Как-то насиделся Саша на юте, намерзся и шел в каюту. Чувствует, тепло банное, сухое гонит по коридору. Зашел в баню — пусто. Парилку открыл — никого, жаром так и пышет. Забрался он на полок, шапку натянул на уши и дрожит, согреться никак не может.

В это время проходил мимо старпом. Видит, дверь открыта — не порядок. Заглянул в парную — Саша сидит на верхотуре, в сапогах, в ватнике, смотрит на старпома круглыми глазами и зубами клацает. Старпом развернулся и бегом к доктору.

А Саша сообразил, что выглядит он в парной не совсем естественно, и быстренько в каюту убежал. Разделся, сапоги в рундук, за стол сел — книжку читает. Через пару минут старпом с доктором вваливаются.

Старпом спрашивает:

— Ты где был?

Саша смотрит на него голубыми глазами:

— Нигде. Я Трифонова читаю.

Доктор интересуется:

— Давно?

— Часа полтора, — отвечает Саша.

Доктор на обложку взглянул и пожал плечами:

— Что же вы, Геннадий Андреевич?

У старпома челюсть отвисла, молчит, не может в ситуацию врубиться. Доктор осторожно взял его за руку и повел. И тот пошел безропотно.

А через четверть часа врывается и кричит:

— Ты что меня позоришь! Признавайся, мамин сын, ты сидел?

Саша поднял на него свои ясные очи и говорит:

— Не кричите, Геннадий Андреевич, а то я опять доктора позову.

Старпом вылетел из каюты, как наскипидаренный.

А по судну уже слух пошел: старпом того… картины видит.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Переход из холода в тепло всегда непогодой сопровождается. Это естественно, встречаются две разные жизни — северная и южная, и на грани, на самой кромке они должны как-то взаимодействовать. Не захват, не вражда — никто на чужую территорию не претендует — просто вынужденное существование на границе двух сред. Все равно ведь север — севером остается, а юг — югом, никто никому претензий не предъявляет.

Пока мы эту границу преодолели, нас изрядно покачало. Но мы без натуги проткнули ее своим острым носом, словно стежок сделали, и теперь вышли в спокойные воды и тянули за собой след, затягивали нитку. Ровное водное пространство, вокруг никого. Вверху, внизу тоже пусто — одни катим по океану. Но какие мы катим-то, что на борту делается? — завыть хочется. Братцы, совесть-то у нас есть? Никто ведь не мешает, все в наших собственных руках — райскую жизнь можно наладить! Так что же мы, не умеем мирно жить, не хотим? Сами с собой? Сами для себя? В крови у нас, что ли, это неумение. Или все проще — не будь меня, плыли бы себе спокойно и забот не знали? Но я есть, куда же мне деваться, за борт прыгнуть?

Обстановка на судне настолько накалилась, что забеспокоился и Василь Василич. Он вызвал меня к себе и говорил со мной мягко, сострадательно, будто я прихворнул малость, а он своим добрым словом пытается меня вылечить. Интересовался, что мешает моей работе, почему с командой не лажу, какие претензии к администрации.

Из его слов следовало, что стоит мне покаяться в своих грехах и попросить у капитана прощения, и меня оставят в покое.

Я попытался рассказать ему о жизни на тральщике, но от самого слова «тральщик» он сморщился, будто в каюте дурно запахло, и сказал, вспомнив о своем строительном прошлом:

— Ну что вы! Тральщик — это же нулевой цикл. А мы все-таки на этажах живем и дом наш, знаете, не из последних. Вам надо приспосабливаться к новому положению.

Он благожелательно мне пояснил, что если я буду упорствовать, то ему придется согласиться с капитаном и в интересах коллектива позаботиться о том, чтобы меня скорейшим образом нейтрализовать. Лас-Пальмас не за горами, но время подумать еще есть. Он будет ждать от меня окончательного ответа до прихода.

— Когда приход? — спросил я.

— Завтра будет собрание, значит, послезавтра приход, — сказал он так, будто от собрания зависело, придем мы или нет.

Когда объявили собраться, я вошел в салон и словно в цветник попал. Воздух благоухал ароматами. Опаленные свежим загаром, краснели лица. Мощные бицепсы, мускулистые шеи растягивали мягкий трикотаж иностранных футболок. От ярких букв, рисунков, расцветок рябило в глазах. Ниже столиков, по проходу, благородной металлической синью отсвечивала джинсовая ткань. Таким нарядным и красочным я салон не видел. Но все же это был еще не сам праздник, а как бы генеральная репетиция перед ним.

Я опустился на банку и заинтересовался историей мирового самолетостроения, которая была изображена на широкой спине передо мной. Хорошие самолетики строили, из жердочек, планок, перекрытий, уютные такие этажерки. Они на Рыбачьем на любом озере могли бы сесть, даже на Палве, в горах.

Шум примолк. Помполит стоял у киноэкрана и поджидал последних опаздывающих. Они пробегали наклонившись, словно кино уже шло, и быстро падали на свободные места.

Поначалу ничего нового я не услышал. За время нашего перехода обстановка там к лучшему не изменилась — те же люди ходят с магнитофонами, так же «Супер Перрис» заманивает, бывшая «Аврора». Но он напомнил об этом и дальше пошел. А дальше был другой вопрос, о коллективной ответственности. Толя тогда, на отходе, мне не все до конца рассказал. Те двое досмотровых, которые не обнаружили в динамике деньги и были уволены с флота, парни те инициативными оказались и подали на администрацию в суд. И суд их оправдал, потому что законных оснований для увольнения не нашел — они нанимались рыбу грузить, а не вскрывать переборки. А вот теперь, чтобы исключить такую инициативу, мы должны сами, добровольно подписаться под письмом, которое и будет законным основанием для наказания.

Я когда суть ухватил, у меня даже лоб зачесался. Ситуация очень напомнила мне предотходную, будто я снова стою перед неведомым инспектором, ловлю его мощный кулак, набиваю себе шишку.

— Кто же за это проголосует? — удивился я.

— Все проголосуют. Все сознательные члены команды, — уверенно проговорил помполит. — Мы не чужие друг другу люди, мы тут одна семья, — развивал он мысль. — Поэтому должны не только о себе заботиться, а и друг о друге. Будете ходить, присматриваться, кто что покупает, у кого сколько денег осталось и не появились ли лишние. Теперь мы все друг за друга отвечаем. Ну, а по приходу для проверки с чеками — прошу в дежурку.

— Значит, я несознательный, — признался я. — Я против.

— Так и запишем, значит, один — против.

Коля Заботин, не спеша, внес это в протокол.

— А как же «друг, товарищ и брат»? Уже отменяется? — спросил я.

— Нисколько, — любезно улыбнулся Василь Василич. — Вот и будем по-дружески, по-товарищески. Надо проще смотреть на вещи, Обиходов. В одном доме живем, из одного котла хлебаем, все по-семейному, так сказать. Поменьше демагогии.

— Чего там, ясно! — закричали парни. — Давай кино!

— Кино! Кино! «Полосатый рейс»! — загалдел народ.

Курсант Василий только и ждал команды. Свет потух, и пошли титры.

Чертыхаясь, я вышел из салона и наткнулся на помполита, он словно поджидал меня.

— Все-то, Обиходов, вам у нас не нравится, — сказал он с сочувствием. — Сдается мне, что вы не в тот поезд сели.

И он горестно вздохнул.

— Это не разговор, Василь Василич, — ответил я. — Вы что же, хотите, чтобы я из поезда выпрыгнул, если в купе грязно? Я лучше подмету.

— Смотри ты, какой чистюля, — искренне изумился он.

Когда мы пришли в этот самый Лас-Пальмас, капитан лихо пришвартовался и, словно вожжи бросив, сказал своим подчиненным:

— Вы тут командуйте. Я через пару дней буду. Загрузил подъехавшую легковушку какими-то ящиками и исчез.

Всем увольнением помполит ведал, и ему, видно, не сладко приходилось — то одного, то другого вызывал к себе по трансляции, и голос у него был такой взвинченный, что, казалось, вот-вот сорвется. В коридорах сутолока, нафранченные парни рыскают по каютам, группы свои ищут, деньги получают, пропуска — суета, от которой нигде не спрячешься, кроме своей каюты. Я закрылся, на стук не отвечаю, трансляцию вырубил. Попробовал было интегралы решать, но душа к ним что-то не лежала. В дверь толкались все реже, и я уж думал, меня оставили в покое. Но тут телефон зазвонил — помполит срочно требовал к себе, и едва я войти успел, как он на меня напустился:

— Вечно с вами проблемы!.. До каких пор… Вы последний остались! — Он хотел знать, почему я не получаю пропуск и задерживаю группу.

Я ему ответил, что при сложившихся условиях идти в увольнение не могу.

— Я ожидал, — сказал он тихо, закрыл глаза и пару раз шумно вздохнул. И сразу спокойным стал, рассудительным, начал меня уговаривать не делать этого.

— Вам-то что? — сказал я. — Не хочу и не иду. Не вахта — дело добровольное.

— Так только кажется. Все идут, а вы нет — это демонстрация.

— Да поймите вы, — принялся я объяснять, — я не могу идти, потому что не принял на себя эту вашу ответственность. Надо же быть последовательным.

— Никакой тут связи нет, — настаивал он. — Твой отказ выглядит как пренебрежение. Это вообще ЧП, такого никто не делал. Что я в рейсовом донесении укажу? Сходи, без всякой ответственности. И вообще, ты все воспринимаешь слишком в лоб. Ответственность эта чисто формальная. Проголосовали, и все. Кто теперь про нее помнит!

— Я помню.

— Вот ты один и помнишь, а остальные давно забыть успели. Твой жест все равно что голодовка. Кто же от блага своего запросто так отказывается? Ты этим протест выражаешь — вот ведь какая картина.

Я, признаться, про это не подумал и озадачился. А тут он старшего вызвал, и тот охотно подключился: сходи да сходи, ну что ты нарываешься, отношения и так на грани фола, зачем давать новый повод…

— Ладно, — говорю, — раз ты считаешь.

Но как-то тягостно у меня было на душе.

Ребята из моей группы уже на причале стояли, у разукрашенного лобастого рафика и дружно меня материли. В рафик народу набилось чуть не полкоманды, все скрюченные, сдавленные, ругаются.

— Куда едем? — спросил я, лежа на чьих-то коленях.

— В «Супер Перрис», — ответили мне. — В бывшую «Аврору».

— Что! — вскрикнул я.

— Не боись, забесплатно.

Я стал вырываться. Но тут открылась передняя дверка, и на сиденье рядом с водителем-испанцем плюхнулся помполит и скомандовал:

— Поехали!

Привезли нас к алюминиевым рифленым воротам, маленькую дверь открыли, и мы вошли. Будто склад какой-то, тюки лежат с товарами, местные тетки в халатах ходят. Прошли чуток и оказались в магазине.

У них самообслуживание. Прилавки по всему залу расставлены. Товары грудами лежат. А между рядами ходят наши, русские парни, прицениваются, щупают, выбирают. Я обрадовался, к ним подскочил:

— Кто? С какого парохода? Откуда?

Но они шибко озабочены были, мне не ответили и вроде бы отстранились, обиделись, что с неуместными вопросами лезу. Свои все рассосались по магазину. Я прошелся по рядам, посмотрел товары и сел на стульчик, ближе к выходу, группу свою ждать.

Несколько раз ко мне подходили молодые продавцы, заговаривали, спрашивали по-русски, чего хочу, сколько денег. Но я, помня наставления, мужественно молчал, и они удивлялись и, наконец, оставили меня в покое. Я сидел, томился, слушал рекламный ролик, специально для русских сделанный. Они там весело магазин свой расхваливали, не стесняясь в выражениях, а в конце восклицали: «Почему у нас так все дешево?» И сами отвечали: «А хрен его знает!» Только они не «хрен» говорили. Изредка мне на глаза попадались свои, сосредоточенные, с блестящими от пота лицами, с горящими глазами и снова пропадали в горах наваленного товара за витринами и стеллажами. Мне одиноко было, грустно, пусто как-то. Похабный ролик нервировал. Я подумал, возможно, и в самом деле я не совсем нормальный, потому что не может так быть, что все не правы и на судне и здесь, а один прав. Так уж, видно, меня изуродовали на СРТ, что от настоящей жизни я отстал, не могу к ней приспособиться и делать мне на белых пароходах нечего. На них нельзя жить единой жизнью, а нужно как бы раздваиваться, и то, что считаешь правильным — держать при себе или высказывать другу в каюте, а для общественной жизни надо вырабатывать какие-то условные нормы поведения, чтобы не мешать тому, что заведено неизвестно кем, что катится независимо от жизни и имеет свой внешний, формальный и непонятный мне смысл.

Через два часа наша группа собралась — Вася-ухман, курсант Василий и доктор старшим — и мы пошли. Парни, не остыв еще от покупного азарта, громко горланили, перебивая друг друга, рассказывали, как они успешно торговались, сколько сэкономили и что купили, а я, как отщепенец, шел рядом и молчал. В просвете домов мелькнул пляж и белые гребни прибоя, но я понял уже, что туда нам дороги нет, потому что на руках еще оставалась валюта и надо зайти на рынок и в «Совиспан». Скопища газующих машин на светофорах перегораживали нам дорогу, и от бензинового чада становилось трудно дышать. Бесконечной чередой тянулись мимо пестрые, блестящие витрины, нерусские надписи назойливо лезли в глаза. От тщетной попытки их прочесть и понять голова становилась тяжелой, тупой и бессмысленной.

Обратно мы очень торопились, чтобы не опоздать, и к порту вышли на полчаса раньше. Невдалеке уже виден был наш красивый белый пароход, а перед портом стояла древняя полуобвалившаяся стена с бойницами, ручеек ясный журчал, в тени деревьев стояли скамейки.

— Стоп! Привал! — скомандовал доктор.

Но все и так уже шли к скамейкам, доставали фотоаппараты, рассаживались. Я понял, что останавливаться здесь что-то вроде традиции.

Парни зашуровали в карманах, выгребая остатки мелочи, моя неразмененная бумажка очень их воодушевила. Больше всех обрадовался курсант Василий, зажал в кулаке деньги и побежал на спортивных ногах в ближний киоск. Вернулся он с красочной бутылкой и белыми пластиковыми стаканчиками.

— Наш пострел везде успел, — довольный, хохотнул доктор.

— А как же, на том стоим, — Василий нахально вскинул глаза и сразу же их отвел. Но самоуверенная улыбка с губ не сошла. Не нравился он мне сегодня. Что-то нечистое было в его суетной, напоказ, активности.

Густая, почти черная струя тяжело упала в стакан и стала медленно его наполнять. Горлышко бутылки слегка дрожало. Василий заметил это, рука его, закрывавшая этикетку, напряглась так, что побелели суставы.

Вася приподнял свой стакан:

— Ну, поихалы! Шоб дома не журились!

И вылил в себя, не глотая.

Доктор пил медленно, причмокивая, смакуя, перемежая глотки с затяжками сигареты. А я смотрел на курсанта и никак не мог поймать его взгляд.

— Что же ты, давай! — тянулся ко мне Василий и кивал головой. Немодная косая челка падала ему на лоб и почти закрывала глаза.

— Хочешь, чтобы я выпил? — обратился я к нему.

— Миша, не пей, если не хочешь, — обеспокоился Вася-ухман. — Отдай мне.

— Отдать, да? — спросил я, будто сомневался.

— Мне-то что, не пей, — курсант словно через силу поднял глаза. В них нахальство сочеталось с растерянностью. — Я думал так, по-товарищески…

— Ну, ну, товарищ, — сказал я. — Друг, товарищ и брат. Твое здоровье!

Вино было кисло-сладкое, вкусное. Курсант Василий выпил вслед за мной и расслабленно откинулся на спинку скамейки.

Все молчали. Вася собрал стаканчики, навинтил на бутылку пробку и сунул к себе в сумку.

— Чего замолкли-то? Студент, фотографируй, да двигать пора.

— Пошли не торопясь, — поднялся доктор.

Так в молчании мы подошли к своему борту и стали подниматься наверх.

Помполит был уже на борту. Он стоял на шкафуте, при входе в надстройку и проверял покупки. Либеральничал Василь Василич. Сумки перед ним открывали, докладывали, что купили, а он улыбался доверительно, не смотрел, только головой кивал и пропускал народ.

Курсант-Василий первый из наших проскочил, развел в стороны ручки пакета, и Василь Василич ему тоже кивнул и обласкал взглядом.

Я ничего не покупал и уже занес ногу над комингсом, но помполит меня приостановил.

— Минуточку, отойдемте сюда, — придвинулся он к переборке. У него шевельнулись ноздри, и он прерывисто вдохнул.

— Пили?

— В каком смысле? — спросил я.

— Не прикидывайтесь, Обиходов, в самом прямом: алкогольные напитки потребляли?

— А, это? — сказал я и вспомнил, как у Василия дрожали руки. Значит, все подтверждается.

— Вот именно — э т о.  Э т о  на флоте категорически запрещено. Вы что, не знаете?

— Да ладно, что вы как маленький!

Не хватало еще, чтобы он мне мораль читал.

— Нет уж, постойте, — придержал он меня за руку. — Когда других касается, вы наивны, за букву закона держитесь, а если самого… Где же ваша принципиальность?

— Что вы хотите? — спросил я.

— Признаешь?

— Признаю.

— Очень хорошо! — лицо его и в самом деле излучало радость. — Вынужден писать рапорт о нарушении правил поведения советского моряка за границей.

— Валяйте, пишите, — сказал я и про себя подумал: вот и паровоз подоспел.

Он, видимо, не рассчитывал на такой быстрый успех и ждал какого-нибудь подвоха.

— Ты отдаешь себе отчет, что…

— Полностью, — прервал я его.

— Ну, смотри!

— Да я все вижу, — сказал я и, стряхнув его руку, пошел к себе.

Кто-то дернулся в каюту и раз, и два, кому-то я понадобился. Мне — никто сейчас не был нужен. Я лежал на диване и слушал, как блаженно гудят намятые с непривычки ноги. Искусственная прохлада обнимала тело, дышалось легко и чисто. Ощущение было такое, словно после дальнего перехода добрался наконец до избушки и сбросил опостылевший рюкзак. Думать не хотелось ни о том, что произошло, ни о том, что ждет завтра. Где-то в отдаленной видимости забрезжил Рыбачий, приближенный сегодняшним днем, и мысль о нем была отрадна, как утешение за утомительные повороты дороги. Я вспоминал крутые, изрезанные скалы Муста-Тунтури, заснеженные озера, свой лыжный след, который словно нитью связывал мой путь по любимым местам и снова замыкался у избушки геологов, и прошлую зиму, когда выпал ранний большой снег. Такой ранний, что утки не успели улететь с полуострова. Вся вода покрылась корочкой льда, а сверху снегом, не оставив для них места. Они неуклюже передвигались по тундре, помогая себе расставленными крыльями. А когда в лыжню попадали, им легче становилось, и они по моей лыжне так и бегали, заметая ее, как лиса хвостом, и оставляли по краям симметричные треугольные следы. Я от лунки голову поднял, а утки, оказывается, уже на льду. Обсели меня кругом и смотрят, не убегают, словно помощи ждут. Головенки на длинных худых шеях качаются, изможденные сами, обессилевшие. Но в руки не давались. Подпустят близко — коснуться можно, — начинают вскрикивать, крыльями махать из последних сил. Я до сих пор помню их глаза. В них было смирение, покорность, безнадежность какая-то, словно они понимали, что ничего изменить нельзя, и закон, который распоряжается их жизнями, справедлив и для чего-то нужен.

Можно отступать с надеждой, если позади защищенный тыл. А у меня даже дома не было, один Рыбачий маячил в отдалении. След от него выгнулся крутой дугой и пошел за перевал, уже и город миновал, и залив, и в море вышел, в открытый океан, до тропиков, до другой страны довел, прочертив полземли — и скоро снова повернет назад и замкнется у теплой, рубленой избушки.

А пока за окном — другое небо, и я расслабился на жестком диване и удивлялся, как странно устроен человек, который жалеет о чужой стране и знать не хочет о своих делах, который вдыхает тропический воздух и представляет себя в тундре, который не отзывается на стук, но телефонную трубку всегда снимет.

Трубка была прохладной и скользкой.

Звонил старший:

— Открой, поговорить надо!

Жаль, не ограждают двери, хоть и дюралевые, и с той стороны, извне нетерпеливо теребят ручку, не дождавшись, пока я поднимусь, и едва я открываю, решительно входит старший и, не садясь, начинает говорить о чем-то непонятном и лишенном смысла.

— Ты что наделал! Сдержаться не мог? При твоем-то положении!

Что же я сделал? Что же я, изверг, натворил? Из-за чего такие возбужденные глаза и такой трагический голос? Ах да, мы гуляли по Испании. Ей принадлежат Канарские острова, и на них есть такой праздничный туристский город. Ну, ну, а что дальше? В порту стоит наш «Трубецкой», мы вернулись из увольнения и теперь находимся в каюте. А перед портом есть древняя стена, ручеек журчит, на скамейке мы, и курсант Василий наливает трясущейся рукой, а на борту нас поджидает помполит.

— Остынь, успокойся. Чай поставить? — спросил я.

— Понимаю, алкаш был бы! — не слушая меня, возмущался старший. — Но ты же непьющий! Как специально провоцируешь.

Выглядел он очень неважно. Бледный, виски запали, на шее, прикрывая волдырь, пришлепнут пластырь.

— А если и в самом деле специально? — предположил я.

— То есть как? — он сделал круглые глаза.

Я заметил, что ему хорошо удается собой владеть и радости в нем почти не видно.

— Людей пожалел. Зачем, думаю, им мучиться, причины искусственные изобретать, третировать электрогруппу. Пусть у них будет реальный повод, а я посмотрю.

— Ты понимаешь, что говоришь? Я из-за тебя столько дней в тоннеле! Фурункулами оброс, как грибами. Зря, что ли?

— Все, больше не лазай, не потребуется.

— Как ты мог! — выкрикнул он, но уже не с прежним жаром.

— Не лукавь, Сергеич, — сказал я. — Ты же все знаешь. Сам просил меня пойти в город? Ты просил, курсант Василий наливал, помполит нюхал. И все хотели, все ждали, когда я сорвусь. Ну не противно тебе это? Мне уж невтерпеж стало. Хватит подлость сеять. Ведь она прорастает, плоды дает. Смотри, тебя уже втянули. Я не сержусь, нет, я просто решил, что так для всех будет лучше. Я теперь освободился, вас освободил. Отдохнем. Мы же друг против друга какие-то стены злобные возводили, чья выше, тот и прав. Сейчас уже не надо. Наверное, раньше следовало остановиться, не упираться рогом. Надо иначе. Не знаю как, но обострять отношения нельзя. Обострение вызывает злобу, а в злобе все средства хороши. Я теперь понял, где сила — она не во власти, нет, она — в уменьшении зла.

— Да ты же отступник! — продолжал сопротивляться старший словно бы по инерции. — Мы хотели с Димычем объединиться, комсомол привлечь, Сашу Румянцева, Заботина и навалиться всем хором.

— Сам-то веришь в то, что говоришь? — спросил я, зная, что никто из названных  н а в а л и т ь с я  не собирается. Поговорить — это можно, в каюте, как он советовал.

— Про курсанта я не знал, — тихо проговорил он, и на лбу у него выступили капельки пота. — Меня просто просили на тебя воздействовать.

— Значит, втемную использовали? Это что, лучше?

— Думаю, ты не прав, никакого сговора не было. Все чистая случайность, — оправдывался он.

Но я видел, что он так не думает. Хоть гадко у него сейчас на душе, он все же удовлетворен, что истязаниям пришел конец и можно снова начинать привычную и спокойную жизнь.

— Понимаю, ты устал. И так долго терпел, — сказал я.

— Да нет, не в том дело, — отмахнулся он. — Просто… Не знаю даже, как сказать.

— Ну и ладно, не говори ничего, все понятно.

— Ни черта тебе непонятно, ни черта! — вдруг рассердился он. — Только о себе думаешь. А на мне целая электрогруппа. Нам работать надо, до промысла добраться и обратно. Никто не выдержит такой скачки.

«Хорошо бы, конечно, — подумал я, — рейс сделал, в рынду ударил, и народ посыпал с судна, как горох. Кто на пенсию, кто в избушку или на СРТ, а само судно — на буксир и в переплавку. Тогда бы еще можно делом прикрываться, тем его кусочком, что обрублен между приходом и отходом». Я хотел его спросить о смысле такого усечения, но решил, что это только подольет масла в огонь. Совестливый все же мужик, никто за язык его не тянет, а он оправдывается.

— Не расстраивайся, — сказал я, — теперь все хорошо будет. Как считаешь, долго мне в пассажирах маяться? Куда меня пересадят?

— Подожди ты со своим пассажирством, — раздраженно отозвался он. — Не гони. Еще не вечер.

А был как раз вечер, и пластиковые переборки порозовели от света. Я поднялся и подошел к стеклу. В иллюминатор рассеченное стрелами смотрело небо другой страны — такая тонкая невидимая граница. Вверху оно было темно-синим, и на нем проступили звезды. Солнце уже зашло. Закат полыхал багровым светом, высвечивая черные, пологие сопки мелкими, как светлячки, огоньками. Я даже сопок-то этих днем не видел, не обращал внимания.

— Для чего живем-то, Сергеич? Для чего ходим, если на небо не смотреть, — сказал я, оборачиваясь.

— Вот-вот, тебе бы только на небо, — успокаиваясь, проворчал старший.

Второй день начался в праздности и суете.

Стойкий запах кофе, заморского табака, чуингама[4] растекался по судну сладким облаком, манил окунуться в роскошную чужеземную жизнь. Парни сбивались в группы и уходили догуливать, дотрачивать свои капиталы.

Я в увольнение не пошел, и никто на этом уже не настаивал. Нес вахту и за себя, и за ребят, что ушли. Да и какая сейчас вахта — стоим, работы нет, топливо приняли еще вчера, продуктами тоже загрузились. По приходу капитана предстояла торжественная раздача презента — того, чем лично от себя, неофициально, капитан одаривал команду. Третий штурман сказал своим людям, и команда уже знала, сколько чего приходится на судовую душу, и жила в ожидании вечера, когда на нас, как из рога изобилия, посыплются ананасы, растворимый кофе, кокосы и жевательная резинка. Количество было таким внушительным, что как-то неловко, казалось, это неофициальное брать, какой-то душок от него шел нечистый. Да и, по совести, мне, наверное, из презента ничего не причитается, не заслужил.

Старший, воодушевленный разговорами, подошел ко мне:

— Какой бы он ни был, а видишь, как о команде печется. Валюты дал под завязку и еще это.

В интонации его пробивался упрек, мол, такой он хороший, а ты выступаешь.

— Да нет, я не против, хороший капитан, заботливый.

Старший посмотрел на меня осуждающе и вроде бы отодвинулся. Выглядел он посвежевшим, удовлетворенным, и я понял, что дорожки наши окончательно разбежались. Он стал перечислять презент с такой тщательностью, словно бы уже закладывал эти дары в каютный холодильник. И мне представилось, как в рейсе он будет открывать его и время от времени любоваться на яркие банки и тропические плоды, возмещая этим свою недавнюю работу в тоннеле труб и былое унижение; и как в сохранности довезет все до берега, а дома у него дочка с сыном и жена станут лакомиться заморскими яствами, не зная, какой ценой за это плачено, и будут распространять вокруг себя специфический, стойкий запах дефицита.

— Ладно, не вешай носа, — ободряюще улыбнулся мне старший.

Я видел, какой груз свалился с его плеч, и тоже ему улыбнулся.

— Да нет, я правда, доволен. Мне теперь лучше.

Я не лукавил, раньше я словно под колпаком был, все боялся голову поднять, чтобы шишек не насадить. И вот лопнул он посередине, раскололся, как орех, и открыл простор и независимость. Ничто меня не угнетало, не настораживало. Можно было не бояться мелких пакостей и нечаянных проколов. Конечно, неприятный осадок остался, но я старался не думать. Меня больше конкретные дела сейчас интересовали: кто идет нам навстречу и когда состоится пересадка. На это никто мне не мог ответить.

С самого утра я чувствовал, что отношение ко мне переменилось и появление мое на людных перекрестках уже не вызывало прежней напряженности. Ребята сами со мной заговаривали, делились впечатлениями о городе, о пляже — кто-то все-таки прорвался на пляж — о покупках рассказывали. Какое-то сочувствие в них прорезалось, нормальная свойская интонация, будто без купола, напрямую со мной общались, и я стал им ближе.

Лялька в салоне ходила от раздаточной к столикам, разносила вторые и щедро разбрасывала улыбки. Она цвела под взглядами парней, внимание ее вдохновляло, она громко, заливисто смеялась шуткам. Видно было, что она понимает устремленные на нее взгляды и это ей нравится, веселит ее, а может, и смешит.

Мой приход отвлек от нее всеобщее внимание. Я успел перехватить пару взглядов, еще ей адресованных, и тоже готов был рассмеяться — до чего же у нас, мужиков, все на морде написано.

Боцман кивнул мне на соседний стул, приглашая приземлиться, но я сел, как положено, за свой «механический», и принялся за трапезу.

Разговор крутился вокруг Лас-Пальмаса. Я молчал, не принимая в нем участия, но парней это вроде бы не устраивало, возражений моих не хватало, и слово за слово, они сами меньше начинали хвалить этот благодатный Пальмас, вспоминали, кого на сколько надули, где залежалый товар подсунули, грязь и тесноту на улицах, срамоту и алчность самих себя.

Коля Заботин подсел ко мне рядышком и, похрустывая свежим огурцом, сказал:

— Правильно сделал, что не пошел. Не хрен там делать, ихним смрадом дышать. В гробу я этот ширпотреб видел. В том рейсе купил двухкассетник, а сейчас уже не работает.

Он ждал, что я что-нибудь скажу, и я сказал, чтобы его не разочаровывать:

— И ты, старый, туда же — двухкассетник. Взял бы из дома балалайку. Тебе в самый раз.

— Да я не себе, — стал оправдываться Коля. — Сын у меня просил.

— Сын здоровый, пусть сам заработает, — прогудел боцман. — Неча их баловать.

— Ага, балуй их, балуй, — сказал пожилой матрос Семен Авдеич. — Ты ему двухкассетник, а он тебе из милиции повестку.

— Верно говоришь, — поддакнул Гоша Гаврилов. — Только не он, а она, и не из милиции, а из суда, на развод. А ты давай, копи валюту, вези ей ковры, дубленку.

— Не, что вы ребята, Нюра у меня не такая. Да и стал бы я у них брать, если бы дома было.

— Надо же! Не такая, — изумился боцман. — Ты прямо как Ваня Пенкин. Застал еще Ваню-то?

— Не знаю такого, — отозвался Коля.

— Ваня два рейса у нас делал, до него, значит, — обращаясь ко мне, сказал боцман и стал рассказывать:

«Два рейса ходил с нами моторист такой Ваня Пенкин. Тихий такой корешок. Привычка у него была, кто бы чего ни сказал, он послушает, улыбнется так снисходительно — и молчок. Вроде много вы понимаете, недотепы. Мы, бывало, травим истории разные, про жизнь гутарим, то да се, а Ваня все улыбается. Затеяли мы однажды про жен толковать. Ну там все как полагается говорили и договорились до того, что верить ни одной нельзя. Так и порешили. А Ваня все улыбается.

— А что, Ваня, — спрашивает его Жора Шляхтеченко, — ты вроде с нами не согласен, по глазам вижу.

— Не согласен, — говорит Ваня.

— А в чем же ты, Ваня, с нами не согласен?

— Ваши, может, и изменяют, а моя нет, — отвечает Ваня и ласково так на всех смотрит. Тут уж мы завелись не на шутку.

— Это почему же ты так считаешь? — спрашиваем.

— Она у меня не такая, — говорит.

У всех, значит, такие, а у него не такая!

— А вот, Ваня, хоть ты и уверен, — говорит Жора Шляхтеченко, — а проверить тебе слабо.

— Мне проверять нечего, — говорит Ваня, но уже не улыбается. — Я и так знаю.

— Я же говорил, слабо, — не унимается Жора.

— А пожалуйста, — говорит вдруг Ваня.

И договорились мы, как возвращаемся из рейса, приходит Ваня домой, бьет кулаком по столу и говорит такие слова: «Все про тебя знаю! Выкладывай начистоту!» И смотрит, что получится.

Ну, пришли мы. Выпил Ваня для храбрости и ушел. А на пароход обратно не вернулся. Потому что, когда он стукнул кулаком по столу и сказал жене: «Все про тебя знаю!» она вдруг бух ему в ноги и давай голосить: «Ох, Ванечка, прости!»

А Ваня пошел в отдел кадров и списался на берег от греха подальше. Или уж лучше сказать — поближе».

Парни засмеялись. Одна Лялька вдруг серьезной стала и какой-то злой, нервной. Она швырнула ложки на стол и сказала громко:

— Прямо ангелы небесные. Трепачи! Видали — бабы во всем виноваты. На себя посмотрите! Кто из вас ко мне не подкатывал? Может, ты, боцман? Сколько у тебя валюты, я забыла?

Ребята молчали, склонились над тарелками.

— Сколько ни есть — вся моя, — пробубнил боцман себе под нос.

— И Ваня этот такой же, знаю его. Барахольщики! Смотрите на бабу, как на вещь. Потому вас, дураков, и бросают.

— Прошу без оскорблений! — поднял голову боцман.

Лялька резанула его взглядом и не удостоила ответом.

— Размякли тут, растеклись по столам, добренькие. Миша то, Миша се. Юлите, как кобели побитые, смотреть противно. Довели человека, схарчили. Ни одна баба такого не сделает. Да я бы на его месте за один стол с вами не села после всего.

Ну и Лялька! Какая муха ее укусила!

— Тебе и на своем неплохо, — ехидно усмехнулся боцман.

— А хоть бы и так! — Лялька с вызовом всех оглядела.

— Тебя пригрели — радуйся. А пыл свой попусту не трать. Не на век ушел, вечером будет, — проговорил боцман с кривой усмешкой.

— Пригрели! А тебе завидно? Иди, скажи ему. Или хочешь — я сама скажу, — и резко шагнула к нему: — Сказать? Посмотрим, что от тебя останется.

Она стояла у всех на виду напряженная, подобранная, будто лесная кошка перед прыжком.

— Да ладно, Ляль, — вступился Коля Заботин. — Что ты на людей кидаешься!

— Он-то человек? Дубина стоеросовая, телега. Только жрать и работать может. Поел — иди, драй свою палубу! Для другого у тебя мозги не приспособлены.

— Ого! Она уже и командует! Настоящая капитанша! — с деланным восторгом произнес боцман.

Лялька резво подскочила к нему и со всего маху влепила звонкую пощечину. Боцман оттолкнул ее. Она упала на стол, снесла супницу, тарелки.

Ребята повскакивали с мест, встали между ними.

— А чего она! Шальная дура! Я ее трогал? Пошутить нельзя, — оправдывался боцман, обивая схватившие его руки.

— Ша, ребята, ничего не было. Тишина, — призывал к порядку Коля. — Ляль, ты как, не ушиблась?

Лялька стояла как ни в чем не бывало, потирала ушибленную руку.

— Идиоты, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Что бы вы знали? Он, может, несчастней всех вас.

— А мы-то что, — удивился я. — Мы разве говорили про это?

— Извини, Ляль. Извини, — подошел к ней Коля.

— А ну вас! — отмахнулась Лялька и, гордо вскинув голову, пошла в буфетную.

Ох, неладно, все неладно получилось. Хорошо еще, Толя на берегу. Бухнуться бы сейчас в койку, заснуть и проснуться дома.

Капитан прикатил под вечер. Народ уже весь на борту был. Парни сгрудились у релингов, праздно разглядывали длинный причал, низкую стену пакгауза, расписанную автографами наших судов, и одинокую фигуру, притулившуюся у серого бетона. Этот друг два дня уже здесь маячит, с самого нашего прихода. Стоит группе сойти на причал — он отлепится от стены, идет рядом, чуть приотстав, и будто сам себе бубнит: «Чейнч, чейнч». На виду у парохода парни с ним общаться опасались, а он никак этого понять не хотел, сопровождал до носовых швартовых, зона его там кончалась, что ли? Не проходит здесь чейнч, друг, пора бы уяснить. Почему-то жалко его было.

Он раньше нас среагировал. Спиной оттолкнулся от стены и сделал пару шагов к борту. На тусклом лице появился проблеск надежды. Маленькая, кургузая машина, замедляя ход, катила к борту. Брюхо у нее отвисло, как у беременного насекомого, почти асфальт скребло. Точно у трапа остановилась, и дверки, словно крылышки, распахнулись. Капитан резво выпрыгнул и, обойдя машину, помог выйти нарядной женщине лет тридцати. С переднего сиденья вылез какой-то благородный чинарь и молодая блондинка.

Вахтенный поспешно дал два звонка по судну, и капитан поднял вверх сцепленные руки и поприветствовал трибуну будто спортсмен-олимпиец. Он и правда на спортсмена походил, высокий, широкоплечий, поджарый. Кремовая форма с каким-то космическим отливом сидела на нем, как влитая, сверкало золото на плечах и якорях пуговиц, сияющая улыбка — ему бы на первой ступеньке пьедестала как раз место. Видно было, что таким он себя и чувствовал.

На судне он не часто в форму облачался, хотя единственный из капитанов флота запретил нашим отцам-командирам без формы появляться в кают-компании. Димыч рассказывал, сам в тренировках линялых придет, вытянет ноги в шлепанцах, а командиры при галунах и в черных ботинках парятся. Димыч как-то подивился такому несоответствию. А Рустам Иванович ему объяснил: «Я в этой епархии поп, а поп может и на паперти пердеть».

Женщины внизу щебетали, как пташки, возбужденные, красивые, сверкали их глаза, драгоценности — русские были женщины и чинарь русский, из представительства.

Испанец обошел их с одной стороны, с другой, постоял около, но понял, видно, что ему не светит — не того пошиба люди, чтобы его грошовым чейнчем интересоваться — снова пошел подпирать стенку и слился с ней, серый на сером. А эти четверо не спешили расстаться. Перекладывали пакеты в фирменную сумку, разговаривали, громко смеялись, пританцовывали, потом прощаться стали. Они так крутились под взглядами всего парохода, что я подумал, не иначе как тоже себя на паперти ощущают.

Капитан наверх один пошел. Старпом, помполит, дед ждали его, расплывшись в улыбках. Бодрый, пропахший заграницей, отзывчивый, он хлопал их по плечам, жал руки, кивал ребятам, приветствовал, будто сто лет не видел. Потом как тараном прорезал толпу и пошел наверх, в водовороте уводя с собой свиту.

Все каюты наши по размерам почти одинаковы, и оборудование в них одно и то же, но каждая все-таки выдает характер своего хозяина. У Саши Румянцева она такая, каким по идее должен быть судовой культурный центр. Не комната с обязательными бессмысленными лицами и лохматой подшивкой газет, которые рвут на части за неимением бумаги, а вот такая уютная, обжитая обитель. У него и музыку можно послушать, и хорошие журналы полистать, и поговорить за чашечкой кофе. Свободный угол он разрисовал большими яркими цветами. Они не то чтобы как настоящие, совсем наоборот — такие в природе не растут, но они одушевленные какие-то, живые. Диковинным букетом в углу уединились и ведут свое существование, что-то их связывает вместе, что-то знают, свои заботы, своя жизнь. Пока не привык, я все заходил на эти цветы полюбоваться и на камин. Он широкую изоленту нарезал прямоугольниками и расклеил, будто кирпичи. А в середине у него не огонь, а окошко или дверь и что-то неясное изображено — вроде бы голубой свет и перевернутые красные деревья отражаются. Непонятно, а глаз не оторвать, так и тянет в эту глубину окунуться. Освежает очень. Старпом, когда увидел все это художество на стенах — прямо остервенел, велел к вечеру все ликвидировать. Но Саша не покорился и пошел к помполиту. До капитана дело дошло, и сам Рустам к Саше спустился, когда вышел из штопора, и Сашу похвалил. Из-за того, что ли, Саша так капитана уважает. Я просто объяснить себе не могу, за что Саша его так любит, прямо как отца родного.

Поэтому я был так удивлен, когда Саша сказал мне, как пригрозил:

— Если он тебя спишет — я тоже уйду в пассажиры. Так и знай!

Мы втроем собрались: Толя, Саша, я, вся электрогруппа, не считая старшего. Толя мрачный сидел, сосредоточенный в углу над цветами и молчал. И цветы будто бы благоухали французским ароматом.

— Можно мериться характерами, я понимаю, но будь справедлив, цени, уважай противника. Должно быть благородство к поверженному. Теперь, когда ты сбит, он обязан тебя простить, — напористо излагал Саша и смотрел на меня голубыми, страдающими глазами.

Я сижу, горячий кофе прихлебываю, с ним не спорю. Так и не смог его убедить, что вины на мне нет. Не чувствую ее. У него одно возражение:

— Понимаешь, кто угодно, но только не капитан. С капитаном нельзя. Это и в уставе записано: «Действия капитана не обсуждаются».

— Это придумано, Саша. Я весь устав перешерстил, там ничего подобного нет.

— И не надо, — быстро подхватил Саша. — Само собой разумеется, и каждый про это знает. Как ты, старый мореман, мог на капитана руку поднять, на авторитет, на престиж!

— Почему ты меня понять не хочешь? Не на капитана я поднял, а на грубую тупую силу, которая мной распоряжается. Я никогда не соглашусь…

— Нельзя, не прав ты, — горячась, перебил Саша. — Он знает, а ты не знаешь. Пойми, нельзя жить без авторитета. Пусть он с ошибками, пусть зарваться может, кутить, как купчик, Ляльку у Тольки увел — пусть. Он мой, понимаешь, мой капитан, я ему все равно верю и ни на кого не променяю. Мало ли кто кому не нравится. Он мне судьбой предписан. Может, у кого-то мать плохая или отец — так что же? — менять их, ниспровергать, искать новых? Нет, не обсуждать, плохих слов не говорить — принимать. Страдай молча и терпи. Он знает.

— Да что он такого знает-то! — взорвался я. — Как судно вести? Как с берегом связаться? Презент хороший хапануть?

— Нет, в нем идея, а значит, смысл и главная задача. А без него мы бессмысленны.

— Для меня смысл и справедливость — одно и то же, а он несправедлив.

— Нет, смысл выше справедливости! — убежденно сказал Саша. — Сначала смысл.

— Ну как знаешь. Я этого не понимаю.

— А не понимаешь, так слушай — молчи, смирись, проси прощения.

— Этого от меня не дождешься.

— Зря. Тебе надо остаться на судне любым способом. Ты здесь нужен, — убеждал Саша.

— А ты разве нет? — тоже за мной в пассажиры собрался.

— Так получается. Единства нет, понимаешь? Это моя слабость, — сокрушаясь, произнес Саша, и чистый юношеский лоб прорезали две морщины.

Толя заворочался в своем углу и сказал каким-то замогильным голосом:

— И моя слабость тоже.

Я понял, почему пахло французским одеколоном — Толя был на сильном взводе.

— Дай мне, у тебя есть, я знаю, — хмуро потребовал он, обращаясь ко мне.

— Кончай, — сказал я, — не ищи приключений.

— Дай, мне надо, — настаивал он с хмельным упорством.

Взгляд у него был тяжелый, мрачный, агрессивный. Я таким Толю не видел.

— Понимаешь, я ее знаю, она блажная, не знает, что делает. Но он об меня ноги вытер! Он должен ответить. Я знаю, как его наказать. Дай, мне дозреть надо, самую малость.

— Не надо, Толя, — принялся увещевать Саша. — Ты же на вахте. Возьми себя в руки, иди в центральный пост, хоть журнал заполни. Миша тебя скоро сменит, тогда как хочешь. А сейчас не надо. Напряженная обстановка. Успокойся, не растравляй себе душу.

— Ты-то что понимаешь! — вдруг озлился Толя. — О душе печешься! Может, она у меня вся сгорела! Одни клочья рваные по ветру летят. Что ты про это знаешь, отрок! Не попадал еще в передряги, чистеньким сидишь, умытым. Думаешь, и жизнь такая. А она вот какая! Да, и это любовь. И так она выглядит. И не тебе, щенку, меня осуждать!

— Да ты что, с болта сорвался! — вступился я. — Кто тебя осуждает? Он дело говорит, сдашь вахту — приходи.

— Нет, я в дерьме по самые уши, и он ответит. Думаешь, я не знаю, он силой ее взял! А мы все бессильны, сидим тут и хлебаем. Сколько можно смиряться! Действовать надо, на силу силой отвечать. Думаете, Охрименко деляга, приспособленец, подхалим! Я выступлю, взорву этот собачий дом. А на вас еще посмотреть, какие вы красивые. Праведники, на словах философствовать! Помнить станете Охрименко. Оцените, да поздно будет. Пожалеть такой малости! Я вас часто просил? Нет, только давал… А вы, для друга… Эх народ! — произнес он с горьким упреком. Поднялся с дивана и, оглядев нас с вызовом, решительно покинул каюту.

Саша сидел смущенный и подавленный.

— Разве я виноват, что мне такого пережить не довелось? — растерянно сказал он.

— Не обращай внимания, не в себе мужик.

— Я понимаю, но все-таки обидно, — расстраивался он.

— Вот видишь, и все же считаешь, что капитан хорош?

— Я не сказал «хорош», я сказал — «мой капитан», — вновь воодушевился Саша. — В общем и целом корабль он ведет правильно. Значит, он на месте и нельзя его трогать. Иначе не жизнь будет, а собачий дом, Толя прав. Тебе он не нравится — не подражай ему. Будь сам хорош, а на рожон не лезь, никого не исправляй насильно. Насилием не исправишь, только сломаешь или сам сломаешься. Примером можно исправить — для этого ты нужен, этим и живи. Надо жить, а не бороться.

— Я и живу.

— А ты шашкой машешь и никого, кроме себя, знать не хочешь. Остаться здесь — не только твое дело. Это для судна прежде всего необходимо, и для того же капитана. Может быть, для него даже больше всего. Не пострадает твое самолюбие, повинись перед ним, он только и ждет. Нужно серьезные шаги делать, а не кичиться собственной правотой.

Был в его словах смысл, и я готов был с ним согласиться, но не во всем.

— Не привык я, Саша, не проси. Мне через себя не перешагнуть, — сказал я. — Если я и нужен, как ты говоришь, то такой, какой есть, без приспособления.

— Все «я» да «я». Ты можешь немножко не о себе думать?

— Здравствуйте, приехали! Да мне для себя ничего не нужно.

— Плохо, если так. Но думаю, что не так. Сейчас он тебя позовет. Иди и помни, что ты не один.

— Откуда ты знаешь, что сейчас? — удивился я.

— Перед отходом, — сказал Саша, как само собой разумеющееся. — Через час, примерно, отойдем.

«Ну и что из этого?» — хотел спросить я. Но Саша потянулся к магнитофону, нажал клавишу, и голос, негромкий, искренний, запел:

Но выпито вино и бокал пустой,

Он снова перепутал и ушел с другой,

И она ждала другого, а отправилась с ним,

Быть может потому, что темно или дым…

— Тебе это нравится? — спросил я.

— Пусть поет, — сказал Саша, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

— Извиниться — значит соврать. Я же не чувствую себя виноватым, — попытался я продолжить разговор. Но Саша молчал, слегка покачивая головой.

Песня заполняла каюту и вытесняла из нее насущные дела. Я еще цеплялся за них сознанием, но другая жизнь врезалась клином, и трудно было ей противостоять. Промелькнула крышка трюма, и две сцепившиеся фигуры на ней, волны заплясали под бортом и унеслись догонять зарю, солнышко закрылось моросящим небом, и город, серый, родной, ущербный без нас, распластался, как в блюдце, в свале сопок — далекая и прекрасная жизнь, в которой поровну мужчин и женщин. Мы идем, торопимся к нему навстречу, гребем через тропики, экватор и Антарктиду и наконец вступаем счастливые, душа нараспашку: «У меня много! Я даю, дарю — возьмите! Я только и жду себя отдать!» И крик этот бьется в высокие стены и замирает над городом.

Дверка в Сашином камине светилась голубым, прозрачным светом, звала куда-то. Красные деревья отражались в воде изломанными стволами, будто небо опиралось на костыли.

Дверь каюты приоткрылась, и просунулась голова Коли Заботина:

— Вот вы где, а я вас ищу!

Саша очнулся и приглушил музыку.

— Иди, тебя вызывают, — кивнул мне Коля.

— Кто вызывает? — спросил я, хотя и понял.

— Сам. Мастер, — подтвердил он.

Ну вот и все. Кончилась песенка, спета. Покатался на белом пароходе, спокойной жизнью пожил, посмотрел заморские страны. Одна радость — интегралы брать научился да алгоритм находить. «Алгоритм, — сказал Саша, — путь решения задачи». Проще не скажешь. Умный все же Саша.

— Я с тобой! — быстро поднялся он.

— Непременно. Сейчас народ соберем и двинем демонстрацию. В защиту прав Обиходова! — озлился я.

— Ничего, мне можно, я от комсомола.

— Вот-вот, привыкли, чтоб за ручку водили. Сам-то человек чего-нибудь стоит? Или ему нужно всю жизнь за спины прятаться?

— Миша, пожалуйста, только не выступай. Молчи и соглашайся. Обещаешь? — не отпускал меня Саша.

— С чем соглашаться-то, чудак человек?

— Со всем. Пусть его говорит. А ты кивай, да, мол, осознал, исправлюсь, сделаю.

— Ладно, разберусь как-нибудь, — сказал я и вышел.

Советчик выискался, трам-тарарам. Что мы тут, в поддавки играем? Пойду я дальше или нет, дела не меняет, без меня ребята пойдут.

При подходе к апартаментам Лялька мне путь загородила:

— Подожди, поговорить надо.

Но я был зол на нее из-за Толи и не остановился.

О чем тогда он говорил в каюте? Капитану грозил, нам.

Когда я вошел к капитану, он сидел за письменным столом, размерами напоминавшим бильярд, и разглядывал листок, лежащий на зеркальной полировке. Больше на столе ничего не было.

— Пришел — садись, — кивнул он мне по-свойски и сделал вид, что снова углубился в чтение.

Видно было, что хорошо человек отдохнул. Свежий загар молодил лицо, промытая бородка топорщилась воланом по низу лица, и кое-где в ней блестели крупинки соли.

«Есть у нас и что-то общее, — подумал я. — Я тоже не люблю после моря пресный душ принимать».

— Что молчишь, Обиходов? Тебе сказать нечего? — он поднял свои черные, глубокие глаза, а я увидел в них легкое недоумение, будто он ждал, что я прямо с порога ему в ноги кинусь, и вот не оправдал.

— А что говорить-то? Рапорт помполита у вас на столе, — пожал я плечами.

— Догадливый, — усмехнулся он и сказал серьезно: — Я привык отходить, чтобы за кормой было чисто. А посему пора подвести черту.

— Это Румянцев догадливый, — вспомнил я. — Он вашу привычку вычислил.

Капитан как-то странно посмотрел на меня и вдруг спросил:

— Тебе город понравился?

— Нет, не понравился.

— Я так и думал. А мне понравился.

— Я тоже так думал.

— Странно, мы, оказывается, и в отсутствии друг о друге думаем, — произнес он, улыбкой приглашая меня в сообщники.

— Действительно, странно, — сказал я. — А город-то один.

— Да нет, их много, разных городов — кто откуда смотрит. И прав тот, у кого обзор шире. Вникаешь, какая разница?

Обзор, конечно, у него шире. Но что из этого следует?

— Широта ведь не единственное измерение, — возразил я. — Есть еще глубина, высота, а есть еще и дорога.

— Экой ты строптивый! Хоть сейчас-то не спорь! — раздраженно поморщился он и сказал, скорее утверждая, чем спрашивая: — Ведь доказал тебе, что с капитаном спорить нельзя.

Его взгляд давил на меня, как пресс. Все же это был вопрос — не дождавшись ответа, он повторил:

— Ты убедился?

Положительный ответ он сам мне подсказывал. Ему он нужен, Саша точно рассчитал. А мне нужно остаться, сказал Саша. И это тоже верно, я это понимал. Тем более сейчас, когда обстановка смягчилась. Какой смысл терять обжитой пароход, репутацию себе портить, оставлять ребят? Я ведь не один, он прав, можно чем-то и поступиться. Парни ко мне повернулись, я вспомнил, как в салоне они ко мне подъезжали, развлечь старались, поддержать. Боцман-то, меня повеселить, байку рассказал. И Лялька вон как вступилась, и остальные. О них прежде всего надо думать, конечно о них. И все-таки…

— Это вы себе доказали, — сказал я.

— А тебе, значит, нет! — Он вскинул руки и с силой опустил их на стол. — Ну хорош! — разглядывал он меня, будто впервые. — Запомни, герой, раз и навсегда: мне не нужно свою правоту доказывать. Она мне сверху дана и подтверждена уставом. Никто здесь — не только какой-то электрик — никто не вправе в ней сомневаться. Ты решил, что перехитрил меня на отходе, а я тебя просто пожалел и дальше наблюдал за тобой, видел, как ты лез на амбразуру, выкладывался, петухом прыгал. Герой, да и только — грудь вперед, глаза навыкат, даже интересно было, на сколько же тебя хватит? И увидел, что не на много. Чуть прижали, и ты сдался. Думаешь, не понял, что не случайно ты с этим вином подзалетел? Я, признаться, рассчитывал на большее с таким началом. Слабоват ты еще.

Он открыл ящик стола, вытащил глянцевую пачку табака, дорогую трубку и принялся, не торопясь, ее набивать. Я наблюдал, как он старательно трамбует табак, и подумал, как же он будет прикуривать — зажигалку-то забыл достать.

Он постучал трубкой по полировке, будто привлекая внимание к тому, что он сейчас скажет, и произнес небрежно, скучающе:

— Живи, Обиходов, бог с тобой. Оставайся, работай. Ты мне не страшен.

— Я не сдался, а отступил, — сказал я.

Но он словно бы меня не слышал.

— Одного не пойму, чем я тебе так уж не по нраву? — не скрывая иронии, спросил он.

Да, такой сильный и красивый, широкой души человек. Все его любят, даже Лялька.

— Вы серьезно? — я не мог скрыть удивления.

Он помолчал, что-то взвешивая в уме, и заговорил твердо, отметая любое сомнение:

— В тебе есть достоинство, Обиходов. Но ты мал и многого не знаешь. Поэтому судить тебе меня не дано. Тебе до меня не подняться — я до тебя опускаться не стану. В рейсе я хозяин и себе и тем, кто на борту. Так было и так будет! На судне нет вольницы. Уже тем одним, что ты в рейс пошел, ты лишил себя всякой свободы. В таком состоянии и пребываешь. Забудь свои желания и подчиняйся. Иначе плавать нельзя. Насильно в рейс не тащу, но пошел — будет по-моему, любой ценой. На мне груз, ответственность и рейсовое задание. И люди на мне! — обмануть их я не имею права. Грешу? — да, но обсуждать себя не позволю, менять привычки не стану, оправдываться — не намерен. Я знаю, что делаю и ради чего: и команда, и флот будут сыты. Щепетильность здесь неуместна, не я задаю условия, я их использую. И знаю, что прав.

Все же он снизошел до меня. Голос его звучал, как на швартовке. Он вбивал фразы, будто гвозди — крепко, надежно, бесповоротно. Может, даже слишком крепко. Глаза его напряженно сверкали и смотрели куда-то за мою спину, будто там еще скрывался невидимый оппонент, которого надо убедить.

— Рустам Иванович, — произнес я, как можно спокойней, — вы все мимо говорите. Я в поддавки не умею. Я вчера только родился, дел ваших не знаю, а то, что есть — принять не могу. Извините, конечно, но все это без меня.

— Как — без тебя? — передернулся он. — Ты-то тогда зачем?

— А затем, что я есть и никуда от меня не деться, хоть и спишите.

— Ты что, пугаешь меня, Обиходов? — угрожающе приподнялся он.

— Не бойтесь, я не ходок, любыми путями не действую.

— Спасибо, успокоил, — натужно хохотнул он.

— Серьезно, я был, есть и всегда буду. Просто мы не встретились до поры до времени.

— Обиходов, ты тут сумасшедшего передо мной не разыгрывай. Хватит, старпома моего на смех подняли. Тоже без тебя не обошлось?

— Мои сообщники, — сказал я.

— Врешь, Румянцев тебе не сообщник.

— И Румянцев, и Димыч, и Охрименко. А там, глядишь, и боцман переметнется. Всех ведь не удастся списать.

Капитан усмехнулся моей наивности:

— До конца рейса, до берега, если так. Потом всех как ветром сдует. Мне команда нужна, а не дискуссионный клуб.

Он вспомнил про свою трубку, пососал ее и обежал стол взглядом — зажигалки нигде не было.

— Обиходов, чего ты добиваешься? — произнес он устало.

— Немногого, Рустам Иванович — команду для СРТ хочу набрать.

— Наивный человек! Понятно, почему от тебя шарахаются, — сказал он так, будто для него и в самом деле многое прояснилось. И словно точку ставил на нашем разговоре, негромко добавил: — К старому возврата нет.

Рука его скользнула в стол, нащупала зажигалку. Мелькнуло длинное пламя, и медовый аромат «Данхилла» растекся по каюте. Капитан пыхтел трубкой и молчал. Крупные морщины разгладились, и лицо его, потеряв волевое усилие, как-то ослабло, смазалось, распалось. Провисла кожа на щеках, набрякли подглазья, помягчели и стали вялыми губы и тяжелые скулы. Казалось, части лица перекочевали к нему от другого человека, недоброго, усталого, стареющего. Только какой-то своей, далекой и непонятной жизнью тихо и тускло светились глаза.

Кресло скрипнуло подо мной, и он очнулся.

— Иди, Обиходов, — раздраженно проговорил он, вновь обретая грозный вид. — Иди, работай, — повторил он, не скрывая неприязни. — И чтобы больше я о тебе не слышал. Разделаю, как креветку. Иди, свободен.

Он сожалел уже о своем решении, которое, видимо, не так просто ему, далось, и я понял, что мирной жизни у нас все равно не получится. Сколько бы мы ни спорили, ни объяснялись, все равно каждый будет считать себя правым. Причем правота наша — взаимоисключающая. Он, наверное, раньше меня это почувствовал, потому и не хотел брать с самого начала. Но все-таки я остался и теперь шел, вытолкнутый его напутствием: «Иди, свободен!» — и правда, себя свободным ощущал, спускаясь по широким трапам обиходной шахты, и с удивлением смотрел по сторонам: высокие подволоки, яркий дневной свет, бликами играющий на переборках, ковровая дорожка под ногами, кондишн — они-то чем провинились, что так раздражали меня прежде? И бог с ним, с дезодорантом, пусть уж лучше им пахнет. Современный дом не виноват, что где-то есть избушка. И совсем неплохо идти в таком доме на юг; не ощущая качки, пересекать экватор, встречать южные айсберги и наблюдать, как выпрыгивают киты, соприкасаясь в воздухе телами — там, куда мы идем, они играют свадьбы. Много чего можно увидеть, пересекая всю землю с севера на юг. Я рад был, что здесь остался.

Я не спеша миновал пролеты, наслаждался упавшей на меня раскрепощенностью, душевным ладом, покоем, таким желанным и недосягаемым в последние дни. Состояние соперничества, обороны, питавшее меня, неожиданно исчезло и перестало искажать зрение, дав мне возможность убедиться, что жить, оказывается, можно не только в борцовской стойке, и это совсем не означает, что выбросил полотенце.

Медленно, смакуя каждый шаг, я сокращал расстояние до машины. Дрожь палубы усиливалась, насыщенный гул поднимался снизу и заглушал бытовое движение на этажах, будто там, внизу, перегоняли с места на место бесчисленный табун лошадей, прежде чем высвободить и забрать их силы.

Штурвал в центре железной двери торчал, словно разросшийся пуп. Никуда не деться — я крутанул его, дверь охнула, с протяжным стоном отошла и открыла мне доступ внутрь.

Шум, треск, грохот, густой и плотный воздух упругой волной окатили меня. Заложило уши. Железные трапы убегали вниз, срезанные настилами решетчатых палуб. Металл в трубах, механизмах, приборах, резонирующий, разогретый — ни одной деревянной вещи на всю машину. Климатика грохотала, сотрясая пайолы, выдыхала горячий воздух — завод по производству холода не мог себя остудить. Я проезжал на поручнях один пролет за другим, и мимо мелькали заводы, работала электростанция: насосы, компрессора, испарители, двигатели, облагороженные чистой эмалью, перемалывали лошадиные силы. Внешне это выглядело так, что англичанин, попросивший показать машину, не уставал удивляться и все повторял: «Клиэ, клиэ эс рум!» — чистота его поразила, как в квартире. Такой порядок! Силы идут в дело, а отработанные газы и шлаки проходят по трубам, зашитым оцинкованной жестью, и труб не видно — один белый, глянцевый цвет. А трубы виляют, гнут за обшивкой свои коленья, изъеденные ядовитой химией, в язвах, наростах, кавернах и только в фальштрубе вылезают черные, обгорелые, высовываются к окуляру неба, дуют, коптят, посыпают искрами и смоляным крошевом небесный свод, и даже на Рыбачьем по весне вода на льду в радужных разводах.

Идет, дымит маленький кораблик, а я гляжу на него с высокого берега, любуюсь, как красиво он вписывается в пейзаж. И даже дым не мешает. Промелькнул на мгновение помост, по которому метался одинокий соперник, не зная, куда выплеснуть готовую к натиску силу. А я где-то скрылся, иду невидимый, подчиняюсь закону сохранения добра, который на время повернулся ко мне веселым лицом, и стоило бы остановиться, прикинуть, за чей счет мне так привалило, да вот недосуг, пора принимать вахту, и без того припозднился.

Димыч, мотористы обратили ко мне взоры, и я весело им телеграфировал:

— Порядок. Остаюсь. Подробности в пути.

Надо бы сообщить и Толику. Заглянул за щит, в электромастерскую, позвонил в каюту.

Журнал лежал рядом с КЭТ, дублируя ее сложную жизнь. Листы шевелились воздушным потоком, приманивали, звали. Но Толя так и не появлялся. Строчки приема вахты криво сбегали вниз, буквы раскачивались, как на качелях, проявляя Толину душевную смуту.

— Где этот баламут? Куда вы его девали?

— Он при нас не появлялся, — услужливо отозвался курсант Василий.

Он склоняет голову набок и ждет, что я скажу.

— Я его перед вахтой видел. Смурной был, нафранцузился сильно, — сказал Василий, вызывая меня на разговор, но мне не хотелось с ним откровенничать.

— Они специально поллитровками выпускают, чтобы наших спаивать. Шустрые эти французы, секут момент, — хохотнул Федя.

Я вспомнил отчаянное лицо Толи, неясные угрозы и почувствовал себя неуютно.

— У него друзей много, не пропадет. Что было-то? Как перемолвились? — интересовался Димыч.

— Нормально, — не хотелось мне вдаваться в подробности.

Димыч поднял на меня свои маленькие, зоркие глаза и пристально посмотрел, будто в чем-то подозревал.

— Как считаешь, море стареет? — решил я выяснить вопрос.

— Море? Конечно! — живо откликнулся он. — Ему жить-то осталось всего ничего, десяток лет — и мертвая пустыня. Мы же так его холим, нежим, при наших-то мощностях. Прикинь сам: трал — утюг в полторы тонны идет по грунту. А там же икра, водоросли, молодь — живность разная. Всему конец. Когда я ходил на поисковике…

— Да нет, Димыч, я не про то, — перебил я, но его было не остановить.

— А я про это… Ты послушай: мойву ловили тралом и лодочку опустили, посмотреть — есть у них такая маленькая, подводная. Думаешь, почему мойва исчезла? Ведь только одну десятую ее на борт поднимают. А остальные девять из трала выдавливаются — за ним облако идет мутное, жирное, на дно оседает, гниет, заражает — конец всякой жизни. Бандитизм! Иначе не скажешь. Уже не свое берем — детей грабим. В долги залезли, не спросясь, и знаем, что никогда не отдадим. За это в тюрьму сажать надо, в долговую яму, а мы успехами кичимся. И главное — все знают, а не остановить. Когда мы новый район открывали…

— Ладно, Димыч, остынь.

Дал же я ему тему! Слышал эти речи много раз. Не о том у меня сейчас голова болела.

— Понимаешь, не в себе мужик был, грозился. К кому бы он мог зарулить?

— Толя может грозиться. Дальше этого не двинется, — успокоился Димыч.

— Так он в провизионке. Я видел, как он помчался, — сказал Федя Кучевой. — Сидит, наверное, на бочке и арбузы трескает.

Верно, как же я не сообразил. Он туда часто наведывается. Любит нищий свое хламовище. Для него это — что интегралы для меня.

— Ему, наверное, на мосту сказали, что впереди погоды нет. Он и пошел харч крепить, — сказал Федя.

— Какой харч? — не понял я.

— Зачем бы ему с веревкой шастать? Пошел заморский харч крепить, не иначе.

Я почувствовал, что у меня взмокла спина.

— С веревкой?

— Ну да, с капроновой. У вас же целая бухта в мастерской. Ты что, не знал? За ящиками, на стеллаже.

— Когда? Где ты его видал? Чего молчал-то.

Ребята уставились на меня, не понимая моей горячности.

— Полчаса назад. Он из машины выходил, — сказал Федя.

— Не может быть! Да ты что, Миша, это на него не похоже, — понял Димыч.

— Похоже, сегодня похоже. Ты бы его видел. Его искать надо. — Я побежал!

Курсант Василий вытанцовывал рядом на спортивных ногах:

— Миша, я с тобой, можно? Димыч, можно?

— Сиди, ты свое сделал, — оборвал его Димыч.

— Ну это вряд ли. Вы что! Такого у нас не было, — засомневался Федя. — Всего делов-то — баба ушла.

Я выскочил из ЦПУ, рывком одолел пару пролетов. Что же он, дурья башка, надумал! Заводы, трапы, поручни стальные — вверх-то не очень разгонишься. У меня язык на сторону вывалился, когда я догреб до тамбура. Как загнанный пробежал по коридору и опять вниз, через камбуз, в сырой ход провизионок.

Массивные двери были настежь распахнуты. Из них шумно вываливал народ, груженный ящиками, пакетами, мешками.

Ох ты, господи! Здесь он. Харч этот самый выдает.

Меня оттеснили к холодной стенке, и я не сопротивлялся. Оперся о холодную батарею и остужал разгоряченное тело.

Ну и Толя, ну экземпляр! Поднял волну, а сам преспокойно народ отоваривает. Не мог предупредить!

Толпа плотно запрудила тамбур. Сильные плечи продавливались вперед, крепкие затылки на длинных шеях тянулись к прилавку. Привстав на носки, тела увеличивались в росте и снова опадали, словно под ногами была бестолковая, как в заветрии, зыбь. Нетерпеливые, восхищенные возгласы подбивали баланс:

— По десять растворимого! Не может быть! Три блока жвачки! Восемь банок ананасов! Ну капитан! Сила! Такого мир еще не видел!

И вдруг тонкий, разочарованный всхлип:

— А где кокосы?

По мне скользили шалые, невидящие глаза. Восторженные улыбки блуждали на потных лицах. Чей-то командирский голос капризно призывал из кладовой:

— Не толпитесь, мешаете! Я же сказал — все получат!

Стоп! Не его голос-то, не Толин!

Не церемонясь, я продрался к прилавку. Третий штурман по списку выдавал презент. Ему помогали два матроса.

— Где Охрименко? — спросил я, отстраняя банки.

— Ты здесь не командуй, — держась за банки, рассердился штурман. — Нет его, я выдаю. А ты бы лампочку ввернул, плохо видно.

— Он вроде того… отдыхает, — конспиративно сказал мне сзади боцман. — Тебе и так дадут без очереди — ты же на вахте.

Я еле сдержался, чтобы его не обложить. Выгреб из толпы и оглядел другие кладовки. Засовы были задвинуты, амбарные замки на месте.

Низкий подволок давил мне на череп. В размытом свете решетчатых плафонов продолжалось странное действо. Нет, его здесь и быть не может — низкое место. Надо высокое искать, темное и безлюдное. И тут меня осенило: лучшего места, чем фальштруба, для этого дела не придумаешь — в стороне, темно, одиноко. Через палубу туда ближе всего, через корму, без загибов и колеи.

Я рванулся как со старта. Никто на меня не среагировал, при деле народ. А у борта парни стоят, с городом прощаются. Я выскочил, будто заяц на опушку, и привлек внимание. Бежать нельзя, за мной кинутся. Объяснять? Звать на помощь? Прошел мимо быстрым деловым шагом и снова вверх по трапам до самого моста — на одной палубе с ним фальштруба, как укор. Выбрал же Толя место!

Народ до этих высот не поднимался, и я без опаски стал сбивать запоры. Они легко поддавались — отсюда, с палубы он заходил. Я внутрь проник и затворил двери.

После палубного света темнота здесь кромешная. Ветер замогильно гудит. По стенке рукой пошарил, ощущая бархатную копоть, нашел выключатель, повернул. Желтый свет чернотой поглощается, еле видно. Трубы пучком вверх уходят, трап, лестница винтовая их перебинтовывает. В обе стороны лезть можно, и вверх и вниз. Где его искать? След блеснул на ступеньке. Я вбежал на один оборот — площадка небольшая, совсем затемненная. Вдруг что-то по лицу меня задело, как летучая мышь. Я отшатнулся и чуть вниз не загремел: мама родная! — петля качается, белая, пустая. А где он сам-то? Зову его:

— Толя, Толя, откликнись?

На площадке угольники свалены, железный пруток и следы далеко уходят, к самой переборке. Слышу, там, в темноте, какие-то звуки хлопающие, шевеление и запах французского одеколона донесло, близкий, родной.

Здесь он, голуба!

— Толя, отзовись, — прошу его. — Не доберешься к тебе, ноги поломаю.

И пополз к нему на четвереньках. Он сидит у самой стенки на пожарном ящике, голову в колени уткнул и плачет навзрыд, как маленький.

— Ну, ну, будет. Вот надумал, голова садовая! Да не стоит она тебя. Плюнь ты, не расстраивайся.

Он обрадовался мне, руками обхватил, прижался.

— Не хочу, Миша, жить так не хочу! — сквозь всхлипы выдавил он.

Я успокаиваю его, поглаживаю по спине, похлопываю, а он никак в себя не придет, повторяет что-то невразумительное:

— Я хотел, веришь, чуть-чуть, самую малость не хватило. Я говорил… Я бы их всех наказал… Ты прости, не смог.

— Ну и хорошо, что не смог. Толя, Толян ты дорогой, прекрасно, что не смог. Чего же лучше? Давай, гребем отсюда. Ну ее, к дьяволу, эту дыру.

— Ты хороший, Миша, ты можешь. А мне-то что делать? Я не могу жить. Не выйду я отсюда. Петля — это страшно, я не знал. Лучше за борт — бесповоротно. Но я боялся, Миша, — подумают, что сбежал, остался в городе.

— Я понимаю, Толя. Ничего, все нормально будет. Мы-то живем — Саша, я.

У него теплая, чуть влажная спина была, тонким жирком заплыла, и мягкая, будто не мужская… Никогда у меня брата не было…

— Вы можете, ты сильный, Саша блажной… Вам хорошо. А я нормальный… Нормальному — никак. Ты этого не знаешь. Я много чего понял, — бормотал он унимая всхлипы.

Я не торопил его, давал успокоиться, и он постепенно затих, уже не вздрагивал, только вздыхал временами глубоко и надсадно.

— Ну пошли, полезли, Толь, а?

— Как лезть-то, Миша, стыдно, не получилось. Что они скажут? — прижимаясь ко мне, говорил он.

— Нашел о чем думать. Ерунда, никто не знает. Сдал вахту и пошел. Никакого шума не было.

Стали мы выбираться. Он руку мою держит, не выпускает. И мне пускать его не хочется. Так, держась за руки, мы и вышли.

Город ночной, сияющий по глазам нас ударил, словно пелену снял. Красиво.

Стояли мы с ним, смотрели, налюбоваться не могли пока голос капитана не разнесся по громкой связи:

— Старшие специалисты — в машину! Боцману — на бак! Отходим!

Я потянул его идти, а он не хочет:

— Подожди, давай еще постоим, подышим. Нас не зовут.

Ну давай еще постоим. Хотя идти, конечно, надо.

1986 г.

ВДОЛЬ БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

Говорят, на флоте традиции забываются. Народ пошел молодой, новый, подолгу на одном месте не задерживаются. Молодым что надо? Им деньгу сорвать, за три договорных года скопить капиталец, для будущей жизни задел — и айда, в вольную береговую жизнь.

Это ветераны так брюзжат, те, кто вроде него, Михаила Петровича Потрясова, не один десяток лет в море проходили. Но Михаил Петрович по своему собственному опыту так бы не сказал: провожали его как положено. По объявлению штурмана, молодого еще салаги, весь народ высыпал на палубу, и, когда шел он к трапу с портфельчиком через строй улыбок и протянутых рук, сильно у него горло сжималось, в глазах рябило от добрых знакомых лиц. И долгой показалась ему эта дорога.

Вот уж загадки памяти! Вся жизнь его морская, все тридцать лет, словно вновь пройденные, промелькнули перед его мысленным взором. Тревожно, больно стало ему от этой памяти, но он достойно улыбался. И только уже на трапе, когда в нарушение портовых инструкций басисто завыл тифон, две случайные слезы выкатились у него из глаз. Но этого уже никто не видел.

Этот срок он себе давно наметил: пятьдесят пять — и ни года больше. А тут еще все ему на руку — и новое постановление подоспело о прибавке к пенсии, ему два месяца доработать, и подходит он по всем статьям. Первый на флоте ее, родимую, оформил — сто шестьдесят рэ, как одна копеечка, все равно что персональная, республиканского масштаба. Банкет он закатил в «Полярных зорях». Он со своей стороны — что полагается, а ему тоже от лица общественности и частных разных лиц — цветы, адреса, подарки. К двум его правительственным еще медальку добавили, и если все награды надеть, с разными значками «Победителя», то, что ж, для «Огонька», может, и маловато, а для рыбацкой газеты очень даже смотреться будет. Никогда он их, награды эти, не надевал, а тут посоветовали, попросили: первый он уходил с флота с такой повышенной, — и корреспондент, сказали, обязательно будет. Так и получилось.

Банкет прошел замечательно, и весело было и торжественно, но вот об одном Потрясов сильно сожалел. Жалел он о том именно, что не было рядом жены его Марии, не видела она всего торжества, ему предназначенного, не слышала всех тех добрых и уважительных слов, которые ему адресовались: и специалист-то он, и общественник, и человек на все сто пятьдесят процентов. Если бы трезвый человек послушал, то пришел бы к выводу, что флот теперь придется ликвидировать, потому что держался он исключительно на нем, на Михаиле Петровиче Потрясове.

Правда, раза два прозвучало в выступлениях сочувствие к нему, даже жалость, что он на склоне лет, дескать, свое отработал, отжил. Он такие речи решительно отверг и с улыбкой, но все же твердо дал понять, что жалеть его не надо. Для него пенсия — это отход на заранее подготовленные позиции, с которых начинается новый жизненный этап.

А позиции эти он готовил, можно сказать, в течение всей своей морской жизни.

В средней полосе, в деревеньке, он добротный домик приобрел, на берегу реки Великой, — она входит в систему рек, по которой можно полстраны объехать, — поставил там катер хороший и машину, и вот все ждал заветного часа, чтобы свою давнюю страсть удовлетворить, — больше всего на свете любил он по стране путешествовать, да из-за моря все как-то не удавалось. Мария уже два года, как в этот домик переехала насовсем, обживала его — садик, огородик и прочее, в общем, мотор прогревала перед стартом новой дистанции.

Морю он за многое был благодарен. И прежде всего за то, что сейчас он не чувствовал растерянности перед открывшейся дорогой, была у него прочная убежденность в правоте и правильности прожитой жизни, которая позволяла уходить с поднятой головой. Пятьдесят пять — не возраст. Он никогда не курил, ею, родимой, не шибко баловался. Здоровый морской климат и режимная жизнь сохранили его тело сильным и крепким. Даже радикулита он не нажил. Зато приобрел много хороших друзей, повидал разные страны и имеет о жизни свое, вполне оптимистическое представление. Правда же, почему люди на старости лет (вернее, в зрелом возрасте — так он определял свои годы) утрачивают к жизни вкус? Каждый ведь может так, как он. Если не подличал, не приспосабливался, честно трудился, иногда и сутками из рубки не вылезал, если людей уважал и они тебя тоже, если сына вырастил и отправил в море по своей дороге, если государством — а что? — да, государством отмечен за хорошую работу, если все это есть, значит, заслужил. А заслужил — получай. Где еще, в каких странах-континентах трудовой человек может на старости лет о хлебе насущном не думать? Побродил он по свету, повидал стариков. В Японии, так там на пенсию увольняют с шестидесяти пяти, а платят ее с семидесяти. «Это как же так? Чем эти-то пять лет жить? На какой материальной базе?» — тщетно допытывался он у переводчика. Вроде бы там специально старикам срок этот дают, чтобы их поменьше осталось.

Вообще-то об этой, о материальной базе говорят, в основном, молодые. Мореману со стажем вроде бы неприлично. Потрясов и не говорил. Просто знал, что она у него настолько прочная, что и дальше он сможет жить, ни в чем себя не урезая, не меняя своих морских привычек, ну, может, самую малость.

И это тоже придавало ему уверенности в себе. Жить надо, чувствуя, что ты прав, а иначе какой в жизни смысл?

Он-то это чувствовал, но вот объяснить свою правоту Марии, внушить, что его дело — ходить в море, оказалось не так-то просто. В этом месте правота его была, пожалуй, потоньше, послабее, чем вообще. Последнее время особенно стал он замечать, что жалеет Марию. Любил он ее по-прежнему и не видел других женщин, а вот чувство вины перед ней за ее одинокую, без него прошедшую жизнь все сильнее тревожило его и волновало.

Он ведь радистом был, всю жизнь работал на связи берега и моря. Для судна он человек на рабочем месте. Ему отдавали радиограммы, не стесняясь, как в окошечко на почте. Но на самом-то деле он с ними, друзьями своими, рядом жил. Товарищи его, приятели, доверяли ему самые тайные, сокровенные свои мысли и желания, такие, о которых и близкому-то другу не всегда поведают.

Знал он, что в крепких морских семьях есть свой особый жизненный уклад. Известие доброе, даже маленькое, тебе поскорее в море сообщат да еще и распишут его на тридцать слов. Если же нелады какие-то, даже серьезные, промолчат до прихода. И это вот умалчивание нести приходится одной жене, у которой в радиограмме всегда все хорошо и поцелуй в конце. Словом, так: внутри хоть криком кричи, а улыбку на лице вырази. Если жена разумная, она это понять и принять должна.

Конечно, легче, когда бедой с родным человеком поделиться можно, но ведь дело еще и в том, что даже маленькое больное зернышко в рейсе так взойдет и разрастется, что станет уже деревом большим и ветвистым, в тени которого блекнет и вянет вся остальная жизнь.

Ни об одной болезни сына, да и о ее собственной, за все эти годы он от Марии так и не узнал.

Он себя мужчиной считал, добытчиком, который дом — полную чашу создает, не жалея сил, работает, чтобы жена ни в чем не нуждалась. Он всегда ее выше, лучше себя считал и, даже когда Мария согласилась за него выйти, долго не верил в свое счастье. А уж потом-то ну прямо обязан был предоставить ей жизнь красивую. И как ни звала она его на берег, он не верил в ее искренность, считая, что она его жалеючи от красивой жизни отказывается. Да и что он на берегу мог? Больше ста тридцати вряд ли где-нибудь получал бы. Только с рождением Володьки она малость успокоилась, поняв, что его не переубедишь, но часто перед расставанием, вздохнув горестно, сетовала: «Жили бы, как все люди. И куда ты опять?» Он видел в ее словах доказательство любви и с легким сердцем уходил.

Но все то уже позади было, и не надо оглядываться, что за кормой, надо вперед смотреть, в новую жизнь, которая вся уже, словно высветлена локатором, и курс проложен.

Он торопился и в городе дня не потерял. Скорей туда, в зеленый теплый край, где домик его ухоженный стоял, весь в цветах. Во дворе гараж хороший, кирпичный, внутри него сверкал никелем и заграничным перламутром «Жигуль» ноль третьей модели, на спидометре которого и двадцати тысяч не было. А в километре, на берегу реки Великой, другое строение, деревянное, но добротное, с ручной лебедочкой и железными путями до самой воды. И стоит там «чудо двадцатого века» — катер на подводных крыльях, современный, мощный, легкий, кажется, одной рукой его поднять можно. Когда спускал его Петрович на воду без хлопот, ручной лебедочкой, пацаны со всей округи сбегались посмотреть на это диво.

Во время отпусков он как штатный сельский житель трудился на земле с восхода до заката, облагораживая свой участок и дом, приводя в соответствие с замыслом: участок для красоты, а не для урожая. А дом — чтобы удобно жить и принимать друзей. Он и комнату себе отдельную оборудовал, ну, кабинет, что ли: палатка, лодка, спальники, спиннинги, разные приспособления для туристского комфорта — много чего в ней хранилось.

Ребята на судне посмеивались над ним, спрашивали про рыбацкие успехи. Он отшучивался, а про себя-то знал, что его рыбацкая удача еще впереди, все его суперснасти — для главной рыбалки, которая состоится в будущем. Пока же он ловил рыбу, как и все складной бамбуковой удочкой, а шведские «абуматики» и японские «олимпии» были аккуратно разложены на стеллажах, рядом с которыми у него большой лист поролона висел, куда в каждый приезд он новые блесны и мормышки прицеплял, любуясь их ювелирным изготовлением и драгоценными переливами света.

В двухместном купе фирменного поезда он чувствовал себя прекрасно. Но если бы можно было исполнить фантастическое желание, он бы попросил: «Только бы побыстрей».

Поезд тронулся сначала медленно, словно с трудом протискиваясь через плотный, близкий еще слой прежней жизни, раздвигая ее по краям дороги, откидывая назад, в отвал, в прошлое.

Остался позади и город и залив с застывшими судами, участился стук колес и стал равномерным, как удары маятника. Быстрая, веселая речка перебежала с одной стороны путей на другую и отстала, затерявшись в сопках.

«Все, на прежнем точка!» — подумал Петрович и оборотился к соседу, в котором еще при посадке что-то знакомое промелькнуло. Сосед был озабоченный солидный мужчина с круглым лбом и маленьким носиком. В полысевшей прическе его просвечивало темечко. Не стесняясь Петровича, он обстоятельно переодевался.

Лицо у него было крепкое и сильное, а тело размякшее, пухлое, подрагивающее жирком. Петрович поймал на себе его тяжелый взгляд и узнал Хвиюзова, большого своего начальника из главка. В море он часто принимал от него радиограммы с грифом КНЗП. Раз буква «з» присутствует, то уже вроде бы адмирал, хоть и рыбацкого флота.

Присутствие такого уважаемого соседа не доставило Петровичу особой радости, само собой получалось, что точка на прежней жизни вроде бы в запятую превращается.

Есть люди, которые не любят всяких начальников вообще. Потому что начальник тебя делает несвободным, он в жизнь твою вторгается и властен во многом ее изменить — чего же тут хорошего. Но Петрович привык за долгие годы начальство уважать, слушаться и особых хлопот от него не имел. Хотя и симпатии большой не испытывал. Как-то повода не было. Конечно, кто говорит, они такие же люди, как и все, но если честно, то и в чем-то другие. Дано им много, ответственности больше, спрос велик — этого не отнимешь. Государство о них лучше заботится, как бы повыше их ставит, приподымает над житейскими буднями, освобождая время для больших государственных дел, — так Петрович полагал, хотя лично с ними близко, скажем, за столиком, не общался. Если у капитана бывали такие гости, его почему-то не звали и, даже когда они в радиорубке на советах работали, не знакомили. Это он, Потрясов, их должен был знать, а не они его.

Правда, в одном рейсе на новом «немце» был у него партнер по шахматам, фигура выше, наверное, чем этот сосед, — из Москвы, из министерства. Весь рейс с ним играли. Тот ничего был мужик, простой, силен в эндшпиле.

Не то чтобы Петрович робел перед начальниками, но получалось так, что их он внимательней слушал, чем самого себя, словно они лучи какие-то невидимые испускали, сковывали его. И даже сейчас, умом понимая, что перед ним просто попутчик, поскольку он сам пассажир, да к тому же теперь и пенсионер, все-таки от прежнего почтения отделаться не мог.

Сосед еще и потому столько внимания привлек, что Петрович очень торопился ехать, торопился в свой новый дом. Но ведь в поезде можно торопиться и сидя и лежа, надо только время скоротать. В море он шахматами время сокращал, а если не было достойного партнера, читал книги. В дорогу, конечно, он подготовился заранее. Но сейчас застеснялся. Он поставил портфель рядышком и несколько раз ворошил содержимое, не решаясь достать. А потом вдруг стукнулись случайно две бутылки в портфеле, и звук этот вызвал на лице Хвиюзова поощрительный интерес. Он крякнул и потянул носом, хотя никакого запаха, конечно, быть не могло. Но Петрович понял, что тот не против, и выставил коньяк на стол.

— Вы позволите, только по одной, так сказать со знакомством! — кашлянув, предложил Петрович.

Тот охотно позволил.

Чокнулись, выпили, познакомились. Петрович не стал признаваться, кто он, сказал на всякий случай, что заготовитель. Какой, не стал придумывать, сказал — и ладно, для одного дня хватит. А сосед представился: «Начальник автобазы», — но фамилии не назвал.

«Когда же вас сняли?» — чуть было не выкрикнул удивленный Петрович, но вовремя понял, что снять Хвиюзова не могли, потому что в последнем рейсе самолично принимал от него радиограммы все с тем же грифом.

Так они и разговаривали первое время, спотыкаясь, когда разговор касался работы, а потом все уверенней стали выгребать на морские темы. Петрович осведомленность свою оправдал тем, что у него сын в «Тралфлоте» плавает, а сосед сказал, что сам раньше ходил помполитом и бросил это неблагодарное занятие, потому что такой неразберихи, как в рыбном флоте, навряд ли где еще найдешь. Так и сказал, отсекая Петровичу возможность посетовать на флотские порядки. Правда, во время разговора Петрович пробовал прорываться через выставленный заслон и начинал вопрос словами: «А вот, к примеру, сын у меня интересуется…» На что сосед неизменно отвечал: «Когда я был помполитом…»

Поезд к югу шел, и природа за окном все гуще наполнялась зеленью. Петровича тянуло туда, на улицу, по свежей травке пройтись, листочек размять в руках, понюхать, пожевать его горьковатую народившуюся свежесть, но он, когда подъезжали к станции, не решался выйти на платформу. Начальственный тенорок соседа рокотал в купе, и перебить его было невозможно: такая властная, закрепощающая сила звучала в его словах.

Когда проехали область, все основные производственные вопросы были уже решены, и в разговоре наметились пауза, антракт, как перед сменой отделения. Остановки пока не предвиделось, и Петрович попытался рассказать, что к жене едет в свой домик, что он новую жизнь там начнет, в которой все мечты его сбудутся, но сосед, не слушая, перебил и стал вспоминать, как он в море ходил и как по душе ему была та жизнь, и насколько там лучше по сравнению с берегом. Получалось так, что нынешнюю жизнь-то его и жизнью назвать нельзя: с начальством не ладит, жена болеет, сын от рук отбился, куда ни кинь — всюду клин.

А Петрович слышал, что сын у него на том же флоте служит, хороший, говорят, парнишка и штурман дельный. «Как же так?» — подивился он.

Оказывается, чуть ли не в первом же рейсе он связался с судовой буфетчицей и ушел из дома.

— Буфетчица-то которая? Из какого салона? — поинтересовался Петрович.

— Да вроде старшая, — припоминая, сказал сосед.

— Сколько же ей лет?

— Двадцать три, кажется. А в чем, собственно, дело? — посерьезнев, спросил Хвиюзов. Он не любил, когда ему вопросы задавали.

— Надо же, такая молодая, а уже старшая, — сказал Петрович дежурную на флоте шутку.

— Это как? — не понял Хвиюзов.

— Способная, значит.

— Да уж, способная, — нехорошо усмехнулся сосед. — Ты в море ходил, да? Я ходил, Мы что, их не видели?

Петрович не переносил, когда судовых женщин обижали словом ли, делом, и всегда за них вступался:

— А чего видеть-то? Всякое бывает и в море и на берегу. Еще неизвестно, где…

— Ну, бывает, бывает, — перебил его Хвиюзов. — Не о том речь. Ладно, пошла она в море, чтобы жизнь устроить, — кто камень кинет. Не о том разговор. Так вот: устроила, нашла, захомутала парня. Так теперь что? Казалось бы, живи да радуйся, бросай море, рожай детей, веди хозяйство — будь ты бабой, тем, кем тебе народу написано. Проявляй свои способности, пожалуйста. На кой тебе море? Так нет, она и сейчас ходит. Расписались дурни — их вместе не посылают. Она на одном судне, он на другом. Это что, семейная жизнь?

— Это, конечно, не жизнь, — посочувствовал Петрович.

— Добро бы, квартиры не было. Я разве против? Звал — не идут.

— Ничего, ребенок будет — осядут.

— Будет, будет, — уставясь в столик, проговорил Хвиюзов и вдруг вскинулся: — От кого он будет? От кого? Я что, для того столько лет тут ишачил, чтобы чужого внука нянчить? Мне вон советуют уходить. А куда себя деть?

«Верно, ведь он мне ровесник, — сообразил Петрович. — Там, наверху, очень-то не задерживают».

— Еду вот начальником, а кем вернусь — неизвестно, — вздохнул сосед.

В купе жарко было. Хвиюзов распарился, раскраснелся. Капельки пота блестели на больших залысинах, а дальше к темечку, под легким венчиком волос просвечивала красноватая, раздраженная кожа. Маленькие глазки обиженно блестели. Он покачивал зажатой в руке сигаретой и угрюмо молчал.

Петрович смотрел на него, не узнавая, словно тот со своей высоты спустился, растеряв по дороге всю начальственную стать.

«Рассказать бы парням на пароходе, вот рты-то поразевают», — подумал Петрович.

И тут вдруг впервые его пронзило: «А ведь уже не расскажешь. Я ведь не в отпуск еду, не на отгулы! На всю оставшуюся жизнь!»

Настолько значительной показалась ему эта мысль, что его в испарину бросило. Как же так? На всю оставшуюся жизнь? Страшно себе представить, что там, за этой короткой дорогой, и дальше без изменений, без рейсов, без стоянок, все прямо и прямо — до самого конца… Словно поезд, набирая скорость, вынес его на последнюю прямую и уже остановится теперь только у тупика в конце, перед свежим холмиком между рельсами.

— Эй, попутчик! — расслышал он голос Хвиюзова. Размягченно, по-свойски улыбаясь, тот придвинулся к нему. — Брось, не тужи! Рано еще, рано мы себя хороним. Есть у нас и силенка и власть кой-какая.

«А ведь его несет тот же поезд, и там же остановка», — подумал Петрович.

Они допили чай, и сосед, отсосав лимон, хитровато подмигнул:

— Узнал я тебя… заготовитель. Ты радист с «Новокамска». Ох, темнило!

— Ну и что? Я тебя тоже узнал, — весь еще в своих мыслях, ответил Петрович. — Разве в этом дело! Главное, ты верно сказал: мы попутчики. — И, увидев построжевший взгляд Хвиюзова, пояснил: — Все мы едем в одну сторону.

— Что?! — Грозно полезли на лоб мохнатые брови.

— Скоро станция. Пойду проветрюсь, — легко ответил Петрович и, провожаемый тяжелым взглядом, вышел.

Наутро расстались они сухо. Хвиюзов мрачный был, молчаливый, не глядел на Петровича. Видно, простить не мог, что не удержался, раскрылся перед ним, рассказал о своем наболевшем.

На перроне он небрежно кивнул Петровичу снизу вверх, будто откинул его подальше от себя, и повернулся к молодому дядьке в кожаном реглане, который почтительно его ожидал.

«А что такого-то? — недоумевал Петрович, чувствуя за собой невольную вину. — Ну, высказался вчера откровенно, с кем не бывает?»

Петровича никто не встречал. Пожелай он — многие бы осевшие в Ленинграде друзья-приятели пришли с ним повидаться и посидеть в дорогих ленинградских ресторанах. Но он не хотел. Главное, что его ждали там, в маленькой деревеньке, которая очень просто называлась — Серогопкино, и чем ближе он подъезжал, тем сильнее чувствовал ее тепло, милую сердцу близость, даже родственность, а деревянное крыльцо, на котором ждет не дождется его Мария, заслонило ему весь белый свет.

И та, давешняя вагонная тревога, от которой его на миг кинуло в испарину, которая и взялась-то неизвестно откуда и никогда раньше его не посещала, эта слышанная где-то фраза про всю оставшуюся жизнь — не его она была, чужая, далекая — сейчас забылась почти, так и вспоминалась, как заемная из чужих забот. Чего, дурья башка, напугался-то, будто впервые узнал, что жизнь не вечна. Есть у нее конец, есть. А нам-то что! До старости еще далеко! Мы еще поживем, покоптим эту землицу, погоняем по ней и вдоль и поперек, и на машине, и на катере, и пешком походим, проникнем в самые тихие ее, потаенные уголки!

Словно пушечный снаряд, пронеслось его такси по утренним ленинградским улицам и дальше, за город, аж до самой Луги, там он пересел в «экспресс», и тот плавно и надежно понес его в ту страну, которая отныне и навсегда должна стать для него единственной и неделимой жизнью.

Автобус остановился, распахнув двери, и он вышел. Вышел… и оказался среди весны. Со всех сторон она его обступила, оглушив птичьим гомоном, солнечной зеленью, хмельным запахом цветущей жизни. Он уже забыть успел, какая она, настоящая-то весна. Там, откуда он приехал, еще гололед был на улицах, косо сек мокрый снег, мир без солнца выглядел плоским и одноцветным.

От станции до Серогопкина было полчаса ходу. Сердце билось часто и сильно, будто шел он на первое свидание. Так и не стало оно спокойней, когда до встречи оставались минуты.

Воздух звенел от растворенных в нем голосов. Даже привычное ухо радиста не успевало выделить отдельные звуки, словно одна насыщенная мелодия заполнила эфир.

«Сколько живности на свете! — удивленно подумал Петрович. — Ведь живут же они для чего-то?»

Кузнечики грелись на теплой пыли у ног, тяжелые шмели облетали его бреющими кругами; сцепившись телами, стрекозы набирали высоту, белые бабочки, словно лепестки с яблонь, никак не могли приземлиться. А высоко в небе, над его головой, летало множество птиц. Из них только ласточки и стрижи были ему знакомы, а остальных он успел позабыть. Морских-то птиц, может, и побольше существует, но всех, кто у борта снует, он знал, даже редкостных топориков мог сразу определить, а этих вот, родных, земельных, никак не признает, будто ребенок, впервые мир узнавший.

На миг ему показалось, что росчерки птичьих крыльев оставляют за собой след, рисуя замысловатый, весь в перехлест график, каким на карте обычно отмечают маршрут рейса. Будто там, вверху, своя, обособленная жизнь, понятная лишь посвященному.

За низкими елками пруд блеснул. А после пруда чуть в горку, через малинник — и внизу деревенька в шесть дворов, его Серогопкино. А в ней уж и домик виден, тесовый, чистенький, и белый куст жасмина у стенки в два окна. И вся другая весна куда-то на задний план отдалилась. Он с этим домиком сразу связь установил. Шел дальше, умеряя сердечную прыть, а домик этот светил ему тесово-жасминовой стенкой и уже ни на миг от себя не отпускал. И легкое немое оцепенение стало сводить затылок, как бывало в далеком детстве.

Мария встречала его у калитки. Стояла, как девушка, смущенная, бледная, не очень похожая на себя. Обняла его с тихим стоном, спрятав лицо на груди, прижалась крепко и долго не отпускала… не поднимала головы. А когда оторвалась от него, в дом его повела к накрытому столу, в глазах у нее стояли слезы.

А он, пень старый, тогда ничего еще не понял. Что ж, думал, долгожданная встреча, почти год не виделись. Он сам был к слезам близок.

А потом она упала. На ровном месте. Шла от летней кухоньки, хотела к столу свежей зелени добавить — и словно переломилась пополам, рухнула. Редиска красная раскатилась по полу, подпрыгивая.

Он бросился к Марии, стал помогать, а она подняться совсем не может. Не бог весть какой он силы, но тут смог, поднял ее на руки, донес до койки, уложил… И страшно ему стало. Как перед каменной стеной, которую не одолеть, не сломать, за которую не проникнуть. Словно замуровали его в склепе: спрашивает, задает вопросы, а она молчит, глаза закрыв, то ли не в силах говорить, то ли говорить боится.

Выбежал он во двор, кликнул соседку Андреевну, которая рядом, на своем участке в земле копалась. Андреевна простая душа, быстрая, радостная, к нему катышком подкатилась и давай обнимать да причитать, обдавая винным духом.

— Погоди, Андреевна, не тараторь, — отстранился он от ее доброты. — Скажи, что с Машей? Лежит она. Упала и лежит.

Лицо Андреевны сморщилось, как печеное яблоко, и вмиг глаза заполнились слезами.

— Мило-ой, — заголосила она, — и что за напасть на нашу головушку? Совсем, как ты уехамши, здорова была, а враз на Миколу Кочанного малость зашиблась, впала в хворь да с той поры не разгинется. И така скаженна та хворина, не знамши, не гадамши, враз голубушку примяла. Лежит, милой, часто лежит. Третьего дня только поднямши, как от тебя цидулку получила.

С трудом продираясь через ее «знамши» и «поднямши», он уяснил себе, что произошло: еще прошлым летом, собирая яблоки, упала Мария со стремянки. Немножко полежала, потом поднялась, отошла, но всю зиму ее мучили боли в ушибленном боку. Андреевна ей помогала, как могла, но по просьбе Марии ему ничего не сообщила. Врачи лечили ее, и в город она ездила, и в больницу клали. А потом выпустили и дали лекарства, которые не помогают. А она, бедная, на глазах тает, и боли у нее такие, что временами криком кричит.

— Бросай все, будь при ней безвыходно, потом сочтемся. Мне отлучиться надо, — сказал Петрович соседке и, не слушая ее долгого согласия, той же дорогой, что пришел сюда, бегом на станцию, в районную больницу.

Нашел лечащего врача, усталую, пожилую женщину с венозными руками, и от нее узнал название той страшной болезни, от которой еще не придумано лекарства.

Это здесь не придумано, а там, в Москве, или за границей?

— Не ездите. Не мучьте ни ее, ни себя, — сказала женщина. — Надежды нет.

Это она так сказала, чужой человек. А он-то знал, что врачи ошибаются, и не мог поверить, что смертельный приговор произнесен устами сельского, утомленного жизнью врача. Земля-то она, ох, какая большая.

— Я и в Новой Зеландии был и на Филиппинах! Там лечат!

Женщина дотронулась до его руки и покачала головой:

— Я разделяю ваше горе. Но, правда, поверьте мне — нигде не лечат.

Петрович дернулся, словно она его током поразила.

«Что вы понимаете? Для вас и вены на руках неизлечимы». — Внутри себя он прокричал это, но не произнес.

— Документы, — попросил он, — документы ее мне приготовьте. Я зайду.

Ему надо было торопиться.

Переговорный пункт находился в пяти минутах от больницы. Он бегом до него добежал и срочный из самых срочных заказов сделал, растормошив свою записную книжку.

А пока бежал, вспомнил и фамилию и отчество того человека, который один сейчас, казалось, в силах был ему помочь. Он был уверен. А как же. В Москве, в министерстве работает, с самим министром знаком — тот партнер Петровича по шахматам, сильный в эндшпиле, перед которым сам капитан трепетал и по всему судну искал веник, когда тому в баню захотелось. А капитан просто так бегать не будет.

Не сразу он смог на него выйти, но наконец, и телеграфистку замучив, и сам вымокнув до нитки, отловил где-то на даче. Тот далекий Иван Романыч долго не мог вспомнить, кто это его беспокоит в такой ласковый отпускной день. Но потом признал, удивился, сердечно поздоровался.

А Петрович, пока до него дозванивался, весь рейс их совместный в памяти перебрал, редкие разговоры, совместные бани, длинные партии. По всему выходило, что чуткий и серьезный человек. Телефоны свои дал, звони, говорит, если что. Очень близким человеком Иван Романыч для него сделался.

— Беда, Иван Романыч, — поведал Петрович и принялся издалека объяснять про пенсию, про домик, про жену… Надо было так сказать, чтобы Романыч понял его, проникся его чувствами. А слова шли трудно.

— Сочувствую, да, да, бывает. Ох, наша жизнь… — легко отзывался Иван Романыч, и Петрович понимал, что не то говорит, не так.

— Тридцать лет обещал ей… Всю жизнь. Не жила она еще, — внушал Петрович и снова про машину говорил, про путешествия, про будущую жизнь, стараясь пробиться через отпускное благодушие Ивана Романыча.

— Тяжело, я понимаю. Но, извини, я-то при чем? — недоумевал тот.

— Как же! Москва! Институты умные, большие люди! На тебя вся надежда. Помоги! — взывал Петрович и, не чувствуя ответного отклика, выкрикнул, продираясь сквозь собственный стыд: — Я ведь плавал долго, Романыч! Все, что есть, машину, дом — все отдам.

— А вот этого не надо, — сухо и строго сказал Иван Романыч и замолчал надолго.

Петрович мучительно напрягся, чувствуя, что им овладевает немота. И тут откуда-то из глубины, с самого душевного донышка к нему пришли слова:

— Романыч, мы же русские люди. Христом богом тебя молю. Спаси, добрый человек… Нет мне прощения. Если чего — руки на себя наложу.

Слезы текли по его лицу, он не замечал их. В трубке шуршали, щелкали помехи, как в большом эфире, который он прослушивал все тридцать лет и к которому теперь взывал, бросив первый и последний в своей жизни сигнал о помощи.

Сколько таких сигналов носилось в пространстве, перехлестывая, забивая друг друга и стихнув, так и не найдя ответного отклика!

Шорохи, скрипы, щелчки превращались в знакомые сочетания точек и тире, и казалось, он различает понятный каждому радисту язык, которым говорят в беде: «Чарли», «Джульетта», «Оскар»: «У меня пожар», «Не могу управляться», «Снимите людей». И над всем этим шумно дышало пространство, меняя тональность, — длинный выдох, короткий вдох, выдох-вдох: тире-точка, тире-точка, — перевел он, что по международному своду сигналов означало «Новембер» — НЕТ.

Вдруг через весь этот звуковой хаос до него донесся строгий, деловой и серьезный голос:

— Ладно, приезжай. На месте разберемся. Запиши координаты.

Потом была Москва. Раскаленная, многолюдная, всесильная. Была надежда.

Иван Романыч поселил их в своей пустующей квартире, помог навести связи и вернулся на дачу, удивленный напором и жизненной силой, которую трудно было предположить в скромном и тихом судовом радисте.

А Петрович продолжал действовать. Откуда только у него энергия бралась, как у прожженного столичного маклера, уговаривать, дарить, совать, упрашивать, угощать, подносить, доставать. Даже привыкший ко всему медицинский персонал пасовал перед его напором. Но все это мелочью было в сравнении с тем главным, что заставляло его действовать, он мог бы и в космос пробиться и на Филиппины, если бы знал, что ее там вылечат, — только Мария была сейчас во всем мире, ее жизнь, рядом с которой стояла смерть.

В лучшей клинике страны ее оперировал европейски известный хирург. Операция прошла успешно, но с тех пор Мария больше не вставала.

Он добился ей отдельной палаты и ночами не отходил от ее койки, а днем мотался по Москве, добывая драгоценные лекарства, организовывал консультации, добивался консилиумов. Все самые редкие и современные способы лечения были испробованы, чтобы поднять ее на ноги.

Но вот и Москва осталась позади.

Серым сентябрьским днем по расхлябанному уже проселку медленно двигалась «скорая помощь». Остывшее после лета Серогопкино встречало их желтизной листвы и ярко налитыми плодами садов.

Машина плавно объезжала ямы, колдобины, кузов пружинил на гидравлических опорах, снабженных успокоителем качки, не беспокоя, не тревожа пассажиров. Последнее, что смог сделать для него добрый Иван Романыч, — достать вот эту спецмашину с кондиционером.

Мария была еще жива. Изрезанная, измученная, она неподвижно лежала на мягкой лежанке, перехлестнутая поверх одеяла ремнями.

Он держал руку на ее влажном похолодевшем лбу, чувствуя слабый ток крови под восковой кожей.

Машина остановилась перед крыльцом тесового домика, двор которого за лето обильно зарос травой. С жасмина, сирени уже облетели листья, и голые ветки блестели от дождевых капель.

Исколотая наркотиками, Мария несколько дней уже не приходила в себя, и он при малейшей возможности касался ее руки, лба, полысевшей от облучения головы — боялся, что если в своем темном забытье не будет она чувствовать его присутствия, то может уйти совсем.

Прибежала Андреевна, принялась громко причитать, жалеть голубушку. Вылез тучный, молодой, холеный шофер. Втроем они перенесли Марию в комнату, уложили.

Шофер прошелся деловито по дому, оглядел все комнаты и потом в кухоньке, где присели они за принесенной Андреевной снедью, закусывая, осведомился:

— Продавать будешь домик-то?

Петрович молча вынул бумажник и протянул, чтобы тот взял, сколько договорились. Сколько — он забыл. А там, в Москве, считал, боялся, что не хватит. Хватило.

Он пошел к Марии.

— Чудак человек, — сказал шофер ему в спину. — Живым-то жить.

Мария лежала на спине, поворотив голову к окну. Рот ее был слегка приоткрыт. Дышала она ровно и спокойно, будто спала. Над ней вилась, жужжала большая муха.

«А теперь ведь налетят, садиться будут, — подумал он. — Как же от них избавиться?»

И принялся ее перепеленывать.

Ничего, еще поживем немножко, говорил он себе. Она ведь жила уже долго, пятьдесят лет, и сейчас живет. Поживет, может, еще месяц, врачи сказали. А там уж вместе.

Без нее он жизни не видел, не представлял и знал, что, как только она отойдет, он здесь тоже не останется. Эта мысль приносила ему утешение.

Потянулись горькие осенние дни. Боясь оставить ее одну, он редко выходил из дома. Андреевна охотно и легко ему помогала. Ходила на станцию за продуктами, бегала в аптеку, стирала. К себе убегала ненадолго передохнуть, подоить корову. Голосистая, энергичная, ей будто в радость были эти новые, свалившиеся на нее хлопоты. Свой сад и огород она забросила и не поминала о них, открыв ворота осеннему ветру.

Только к Марии он ее не допускал. Все сам делал — лекарства давал, ставил капельницу, смазывал раны и пролежни, другие разные процедуры выполнял, хотя иногда это трудно удавалось, силы его были на исходе. Зато Мария лежала чистенькая, сухая, опрятная, всегда в свежем белье, в проветренной комнате. Он и цветы на столик у кровати ставил — ее любимые, редкие в эту пору незабудки на случай, если она вдруг очнется. Он ждал, хотел, но знал, что не может ей этого позволить, и держал наготове наполненный шприц — маленький, ненавистный насос, которым накачивал в растерзанное тело новые порции наркотиков, еще живую ее делая неживой. Врачи сказали: ей нельзя просыпаться, иначе от боли она может лишиться последних сил. И мучился одним и тем же вопросом: может ли, имеет ли он на это право? Кто он — господь бог, чтобы распоряжаться ее жизнью? Сама-то она хочет ли, простит ли, что он крадет у жизни ее оставшиеся дни и часы? Он, обрекший ее на мучения, ради своей корысти отнявший у нее последнее лето?

Может быть, во сне она уже поправляться стала и не надо ей этого усыпляющего яда?

Андреевна приносила свежие новости. Где-то под Новоржевом объявился старец, святой человек, который лечит настоем трав и кореньев. Петрович вызывал санитарку из больницы, ехал за ним, привозил. Потом старушка отыскалась с черными страшными глазами. Она исцеляла заговором. Старушка шептала над Марией две ночи при свечах и, посетовав, что «дохтура сохнули болесть», ушла, не взяв предложенных денег. Та же Андреевна журнал достала. Автор убедительно писал о плотнике, который лечил толченым мелом. Петрович отправил автору письмо. Но тут второй номер принесли. Оказалось, что этот странный человек лишился своего дара, а писатель ответил, что другого такого не знает.

Больше Петрович никому не верил и никого не привозил. Сидел у изголовья, держал руку Марии, караулил. Она ведь совсем беззащитной стала, даже муха могла ей повредить.

Подходило время укола. Он так сжился с ней за эти дни, что чувствовал перемены в ее состоянии по своему собственному, ни врачей, ни приборов не надо было. Иногда по утрам у него заболевала грудь, или бок начинало колоть, или сводить горло, и он знал, что это не его собственная боль. Когда он укол делал, он словно себя колол, доподлинно ощущая холодок высыхающего спирта на немощной руке, и теплое прикосновение своих пальцев, и острую мимолетную боль, которую он ждал уже, и напрягался, и внутренне вздрагивал, когда игла прокалывала кожу.

Он наполнил шприц и посмотрел на часы, оттягивая время. Секундная стрелка пошла на новый оборот. Он вглядывался в лицо Марии, по неясным движениям стараясь разгадать, найти знак, который был бы ответом на мучивший его вопрос: есть ли у него право? Неживая желтизна лица, ввалившийся рот, морщинистые виски — немощная, изнуренная плоть, в которой еще теплилась, обитала ее душа. Никогда в жизни Мария не была для него ближе и родней.

Он увидел, как дрожит в руке наполненный шприц. Забытое волнение отозвалось в нем жарким током крови. На миг предстали перед ним запыленная солнечная дорога, яркая зелень на обочине, жизнерадостная земля, по которой, отработав свой срок, легко шагал счастливый человек, торопился на свидание с любимой.

Он позволил себе это свидание. Положив шприц иглой вверх в стакан, наклонился к Марии и легко поцеловал сухой прохладный лоб.

Не зная, что его ожидает, он ждал ее прихода, тревожась и торопя возможную встречу.

На острых скулах появился розовый отсвет и медленно оживил лицо, убирая желтизну. Дыхание ее стало прерывистей, громче. Веки начали мелко вздрагивать, будто оттуда, изнутри, кто-то торопился их открыть, опережая ее собственные физические возможности.

Он боялся дышать, всей волей, силой помогая ей, направляя свою энергию в две узкие, еще белые прорези приоткрывшихся глаз.

Дыхание смешалось со стоном и хрипом, который тревожил пораженные легкие. Он понимал, что к ней пришла боль. Пальцы ее конвульсивно сжались, руки дернулись и потянулись к плечам. Лицо исказилось страданием.

— Еще немножко потерпи, родная, — молил он, проникая в узкие оконца глаз.

И вдруг с напряжением, от которого на лбу у нее вздулись вены, она рванулась в новую, открывшуюся жизнь, на свидание с ним.

— Миша, Мишенька! — потряс его ее крик. — Что они со мной сделали? Не могу! Спаси-и-и!

Высокий неумолкающий зов разрезал пространство.

Не в силах этого вынести, он схватил шприц.

Наутро она умерла, не приходя больше в чувство, так и не дав ему прощения.

А он остался жить.

Сын приехать не смог. Где-то у Южной Георгии он добывал стране рыбу. Невестка нянчилась с внучкой и все еще не могла оправиться после недавней хвори. Немногие друзья, которых он известил, ответили телеграммами.

Похоронами распоряжалась Андреевна.

— В церкву, в церкву ее надо. Покойница-то верующей была.

— Зачем? — удивлялся партийный Петрович. — Неправда.

— Истинно говорю. Сказывала мне, точно знам. Наперед, как ты приехамши, были в церкви-то, она и просила. Тогда уж, родная, чуяла.

И на этот раз и потом Андреевна многое делала ее именем. Петрович соглашался. Он стал мягкий, покладистый. Ни до чего ему дела не было.

Словно во сне, шагал он по раскисшей дороге за скрипучей телегой, в которой увозили ее на деревенское кладбище — простой, из струганых досок гроб и желтое, незнакомое лицо в обрамлении мишурных бумажных цветов. Голова перекатывалась на колдобинах и, придерживая ее, он почувствовал, как что-то холодное, тяжелое, чужое оказалось под рукой.

На кладбище голосила Андреевна, плакали соседки, нелепый, словно из другого времени, священник махал кадилом — Петрович как бы не принимал в этом участия. И только стук земли о крышку заставил его вздрогнуть, будто кто-то к нему постучался.

В доме был накрыт стол. Женщины в черных платках рассаживались, вокруг, выпрямив спины, вздыхали горестно, украдкой дивились заграничной посуде.

Андреевна поднялась со стопкой в руке:

— Век бы нам так не собираться, да уж, видно, воля божья. Добрый человек ушел, хороший человек. Помянем рабу божию Марию.

— Помянем, помянем, — донеслось с разных концов стола, и опустевшие стопки застучали по столу, словно комья земли недавно.

Отпели, похоронили, помянули. Ну, а дальше-то что? Как жить? Чем заполнить дни, без числа маячившие впереди?

«Умерла она. Умерла», — звучали в нем слова, в которых он не находил сути. Сознание отказывалось воспринимать их смысл. Что это значит? Разве так бывает?

Ночью она ему снилась. Проснувшись, он выходил из дому, бродил по участку, заглядывал на веранду, в отдаленные уголки облетевшего сада и всюду воспринимал ее присутствие, словно легкое, спокойное дыхание осталось на опустевшей земле. Здесь, в природе, он его ощущал — в комнате трудно было находиться. Там все мертвым казалось, древесным, угловатым. И запах лекарств и сумеречный, отяжелевший запах отжившей плоти…

Большая старая яблоня у дома, та, с которой она упала, стояла черная, корявая, кое-где на ней висели румяные яблоки. Он не чувствовал против нее давешнего озлобления. Сейчас она для него ближе, значительней иных деревьев стала. Он сел под ней на поставленную еще раньше лавочку, долго сидел, вникая в размашистый мерный скрип дерева.

Сад перед ним чернел изгибами голых деревьев. Казалось, это был уже мертвый сад, с остывшими, готовыми к зиме стволами, и яблоки, сорвавшиеся с веток, уже лишены живительных соков. Так зачем же они такие румяные, веселые? Почему нет в природе страха умирания, а есть смирение и покой?

До кладбища час ходьбы. Он выходил за садовую ограду и шел по скользкой, унылой дороге мимо скошенного жнивья, мимо березовой облетевшей рощицы с белыми легкими стволами и грустных изб соседней деревеньки. И все казалось ему — вся эта сиротская осенняя грусть оттого, что ее не стало.

Жить не хотелось. Он ложился на холодную рыхлую могилу, чтобы быть к Марии ближе, и просил, умолял ее взять к себе его бесполезную, лишнюю без нее жизнь. Он не слышал ответа, но знал, что уже не умрет.

Андреевна, как всегда шумливая, деловая, в черном старушечьем платке, к вечеру приходила на кладбище, чтобы увести его.

Она ставила перед ним бутылку, не торопясь выпивала и, замерев на минуту, становилась строгой, сосредоточенной и чужой. Потом набирала в себя воздух, лицо ее морщилось, как от боли, и высокий долгий крик разрушал кладбищенскую тишину:

— О-о-ой, голубушка ты ясная, кровинушка единая, чистая! За какие моря-земли улетела? Где искать тебя сизу голубю, безутешному…

Андреевна причитала, устроившись на зыбкой лавочке из бревешек. Она раскачивалась, низко клонясь вперед, и с каждым новым поклоном все ближе сгибалась к земле, ближе к той, которая там лежит, и вот уже, сползая на колени, касаясь лбом свежей земли, голос становился глуше, примолкал после удара лицом о землю, и, когда она молча выпрямлялась, слабый дрожащий звук, словно оборванная струна, появлялся из земной глубины.

Из глаз ее обильно текли слезы, смешиваясь с землей, застывший взгляд отражал дальнюю вечернюю зарю. Казалось, ничего она не видит, не понимает.

Ему хотелось прогнать Андреевну. Вся его прежняя жизнь возмущалась ее поведением. И вместе с тем он неравнодушно наблюдал, вслушивался в смысл чужих, откуда-то из прошлого слов и не смог отогнать от себя ревнивое чувство, что Андреевне ближе, доступней Мария, что она нашла к ней свою дорогу, на которую право есть только у него.

Замерев у земли, Андреевна поднималась, вытирала платком лицо и оглядывала Петровича ясными, словно промытыми глазами.

— Петрович! — укоряла она. — Че глядишь, как на ведьмачку? Слухай мине, вторь. Полегчает.

Она заставляла его выпить граненую стопку и, передохнув, снова начинала причитать, поворотив к закату строгое лицо.

Зрение его становилось острее. Мир вокруг начинал приобретать объем, ясность, остроту. Петрович словно врастал в него глубже, проникновенней с ним смыкался.

Он становился на колени, вжимал ладони в рыхлую землю — туда, к Марии его тянуло, — лицом склонялся к могиле, слушая, осязая ее глубину, и внутренняя боль, словно нащупав выход, стала выливаться изнутри тонким протяжным звуком. Он начинал подтягивать Андреевне, выводить голосом, вторить ей, и в этих темных, глухих, словно инородных словах вдруг угадывался тайный смысл, словно он тропинку к Марии нащупал, саму ее находил, немеркнущую, легкую, бестелесную.

Все небо уже было темным, только на западе тихо истаивала заря.

Дождавшись, когда угаснет последний свет, Петрович и Андреевна возвращались домой.

А утро снова было лишним, тяжелым, больным. Сгорбившись по-стариковски, он бродил по саду, сидел под яблоней, вспоминал прошедшую жизнь, удивляясь ее малости, и все понять пытался, где же теперь Мария, зачем была, если ее не стало, какой во всем этом смысл?

Яблоки на деревьях светились розовыми боками, словно веселые плутовские рожицы глядели сверху. Оттуда, с высоты, они видят конец жизни, смерть своего сада. И откуда бы им знать, раз они сами живут один сезон, что деревья возродятся вновь. Они и не знают — обрываются, падают, умирают.

«Мы дольше живем, — думал Петрович, — для нас понятна их жизнь: из семечка вырастет новое дерево, сохраняя вкус и цвет своего сорта. Может быть, с другой высоты видно, что и наша жизнь не кончается? Надо только суметь на эту высоту взобраться, и тогда станет ясно, что смерть человека — не смерть вовсе, а просто упавшее яблоко…»

Но разве нужна ему будет жизнь, если он не найдет в ней Марии?

Он ее встретил, из миллиона нашел одну. А мог мимо пройти. Неужели мог? Или эта встреча была для них предначертана и весь смысл их жизни к тому и сводился, чтобы им встретиться? А что потом произошло? Потом… потом сомкнулись их жизни и стали единой, неделимой. Потом сын родился. А дальше? А дальше ничего уже не было. Они вырастили сына и пустили его в дальнее плавание. А где их родители, его и Машины? Умерли. У него отец еще в войну, а мать недавно. Он в море был, даже на похороны не успел. Бедная она, бедная. Но вот сейчас-то он может признаться, что, как только появились Маша и сын, мать отодвинулась от него, стала не главным. Близким, конечно, дорогим, но во вторую очередь. Как это так? Почему? Вот и сын, Володька, тоже не приехал. В море он, это так, далеко. Но ведь и без моря он отдельно живет и даже не очень переживает, что они не ладят с невесткой. Наверное, закон есть такой всеобщий: детям все силы, все соки, на ноги их поставить, выпустить в дальнее плавание, а дальше жизненная задача выполнена, и в утешение — живите муж с женой, как сможете, для мира, для всеобщей жизни вы уже ничего не значите. Можете жить, а можете — как получится. Жизнь уже лишняя. Моя — лишняя, Марии — лишняя?

Все в нем противилось этой мысли. Если так, то почему, прожив столько лет, он никогда не чувствовал себя лишним? Как же раньше-то? Почему было спокойствие? Да потому, что не думал, некогда было. Жил и жил, как живется. А жилось разве плохо? С Марией, с друзьями, с морем. Весь мир объездил, по Японии, по Мадагаскару бродил. А Маша ждала и встречала. Жить бы да жить. Нет ее, и все кончилось, и жить не для чего. Где его друзья-приятели, в каких морях-океанах бороздят просторы? Разлетелись, разошлись по всему свету. Где его пароход? Правда, где пароход-то? Думал, жить без него не сможет, плакал, когда уходил. Всю жизнь он работал для Маши, для семьи и так, вообще, для лучшего будущего, для тех, кто после него придет, чтобы они уже с нового старта могли вперед шагать. Был ведь какой-то смысл. А знал он его? Нет, не знал. Но, наверное, без знания чувствовал. Теперь вот и пароход уплыл.

…А Маши нет и никогда не будет.

В этот день он тщетно ждал Андреевну. На кладбище она так и не пришла. Могилка оседала от времени и дождей. Земля стала плотная, неузнаваемая. Опустившись на колени, он приник к ней всем телом, прижался щекой. Холод могильной тишины обжег ему лицо.

Андреевна впала в жестокий запой. Его деньги, которыми она вольно пользовалась, предоставили ей такую возможность.

Сад ее осыпался. Стойкий запах гнилых фруктов доносил оттуда ветерок. По огороду бродили куры, расклевывая коричневые огурцы. Скулил некормленый Чук, гремя цепью, кидался на кур. Корова второй день оглашала деревню надрывным воем от нестерпимой боли, распиравшей ее вымя.

Деревенские женщины при встрече с ним горестно качали головами, из глаз их сочилась жалость. Петрович уж и не знал, кого они жалеют, его ли, Андреевну или корову.

Наверное, все же корову, которая постоянно своим ревом напоминала о себе.

Петрович уже различал соседок, вступал с ними в разговор.

— Пьюша беспутная! Сад не прибран, корова не доена. Видано ли дело! — пеняла соседку рыжая, крупная, как гренадер, Анна-милиционерша.

Она поделилась с Петровичем деревенскими новостями, по-свойски, почти родственно включая его в узкий круг своих, принимая его соседство как родство. Петрович и про урожай узнал, и про рыночные цены, и про мануфактуру, которую завезли в сельпо, — для соседки все это важные вопросы были.

— Теперь-то что! Хорошо живем, грех бога гневить. И хлеб есть и крупа, а остальное-то — была бы куделька, а пряслица сделаем.

Анна замолкала, прислушиваясь, и, когда донеслось до них горестное коровье мычание, покачала головой:

— Что ж это деется на белом свете! Тако ревит, тако стонет сердешная. Сгорит молоко-то.

— Может, вам самой корову выдоить? — посоветовал Петрович.

— Оно бы и очень можно, да никак нельзя, — ответила Анна.

— Почему нельзя? — удивился Петрович.

— Да как же! — в свою очередь, удивилась Анна. — Корова-то чужая. Чужое добро страхом огорожено.

— Вы же не резать ее будете — спасать. Пропадет ведь скотина!

— И, точно пропадет. А така ладна была боденушка! И не стара еще, о трех телятах.

— Так что же вы?

— О чем говоришь, мил человек? — отстранилась от него Анна. — Не сговорено, не договорено, а мы в чужой хлев — нате вам! Так у нас не делается. Ежели бы упредила, попросила кого — нам не в труд. А так — ее воля. Хоть и дурная она, а сама себе хозяйка, и нам ее воле перечить не пристало. Ты с добротой своей, Пятрович, не лезь! Доброта, она, как соль: переложишь — рот дерет.

— Не то ты, Анна, говоришь, — обиделся Петрович.

— Ладно, не серчай, — сказала она миролюбиво. — А вот чего, слушай-ка, что скажу. — Она поманила Петровича поближе, словно их мог кто-то подслушать: — Ежели мой придет, будет в долг просить — откажь. Говорю, как на духу: не отдаст. А я не ответчица.

— Муж твой? — уточнил Петрович.

— Ага, мой, Егорка, — подтвердила Анна, неожиданно осветив улыбкой лицо.

Муж ее не заставил себя долго ждать, пришел в тот же вечер — маленький шустрый мужичонка в рубахе навыпуск. Принес корзину антоновки и представился не без достоинства.

— Муж милиционерши, Егорий.

— Милиционер, стало быть? — осведомился Петрович.

— Не-а, муж. Она милиционерша, потому как командир.

Петрович и его хотел спросить, как корове помочь, но разговор у них получился какой-то странный.

Мужик водрузил на стол корзину и, лукаво поглядывая на Петровича, произнес:

— Во, принес. А ты мне дай голубой леседи. Мне для улья.

— Что за леседь? — удивился Петрович. — Нету у меня никакой леседи, ни розовой, ни голубой.

— А чо, и розова быват? Давай розову. Пчела, она, вишь, цвет различат. Така, холера, ушлая.

— Нету никакой. Я и не знаю, что это такое, какая леседь?

Егор понял, что Петрович темнит, и спросил, хитро прищурившись:

— Ежели б, к примеру, ты не знал, то как бы ты держал удебку?

— Да я и не держал ее никогда, удебку эту, — отмахнулся Петрович.

Егор понимающе улыбнулся, поглядел на корзину и, что-то сообразив, сказал:

— Дерболайки дам. Хорошая уродилась, сладкая.

— Слива, что ли? — спросил Петрович.

— Дерболайка сливой не быват. Дерболайка — груша, которая у меня за гумном роснет, — наставительно произнес Егор.

— Не надо мне, зачем? — отказался Петрович.

— Так понятно, — протянул Егор, будто и не ожидал легкой победы. — А ведь ты мне ее все одно — дашь!

Не торопясь, он вытащил из кармана зеленую бутылку, заткнутую бумажной пробкой.

— Этого — видал! — И выдержал паузу, наслаждаясь впечатлением. — Спробуй! Такого ты и в заграницах своих не пил. Давай посуду!

— Спасибо, не буду, — отказался Петрович.

— То есть как?! Ты чего жмакаешь-то? Я ить угощаю! — изумился Егор.

— Нет, — сказал Петрович.

— Ты чего, може, больной? — засомневался мужик. — Иль запойный?

— Здоровый.

— Значит, не русский.

Петрович пожал плечами, промолчал.

— Здря, — убежденно сказал Егор. — Я к тебе по-людски, а ты обижаешь. Здря.

Он засунул бутылку в карман, подхватил свою корзину и, не попрощавшись, вышел.

Петрович так и не успел с ним про корову-то поговорить.

Рев ее теперь звучал надсаженно, хрипло, словно рашпилем скреб. «Хоть бы отдохнула, помолчала чуток», — подумал Петрович. Но она, словно запрограммированная радиостанция, подавала сигналы через определенные промежутки времени. Ей уже не хватало силы на одной высоте вынести весь звук, голос падал толчками, будто по ступенькам спускался.

«Пропадет, ох, пропадет! — думал Петрович. — Что же делать?»

К соседкам он заходить постеснялся, пошел к родничку, из которого вся деревня брала воду, — там решил дождаться женщин. Сел на камешек, подперевшись, сидел, слушал, как журчит, льется звонкая струя.

Родничок совсем слабый был, откуда-то рядом из топкой болотники появлялся и, уложенный в трубу, вытекал гладким клинышком. Бывало, чуть сдвинется труба — и не найти его: весь в землю уходит. Едва ли не каждую неделю приходилось его подновлять. Но вода в нем была на редкость вкусная, случалось, и из других деревень к родничку приходили.

Ниже родничка каким-то чудом уцелели до осени незабудки…

Женщины подходили, узнавали его, заговаривали, но о корове и слышать не хотели: «Рази можно? Корова-то чужая».

Их тупое, спокойное упрямство выводило Петровича из себя.

— Помирает ведь скотина. Как вы можете! — возмущался он.

— Авось не помрет, — отвечала Клава-надомница и, удивляясь, видимо, его настырности, повысила голос: — Чо ты, Пятрович, как не русский! Коль нельзя — так и нельзя. Тут и весь сказ.

— Сами вы не русские. Жалости в вас ни на грош! — в сердцах выговорил Петрович.

— Почто не русские? — удивилась Клава. — Мы самые русские и есть. До нас даже Мамай не дошел.

— Что-что? — изумился Петрович.

— А ня знаю, — оправдалась Клавдия. — Старые люди говорили.

— Да где вы живете? При чем здесь Мамай? Это когда было-то?

— Когда было, когда было, — передразнила она. — А когда бы не было.

Петрович понял тщету своих усилий.

— Так что? Мне самому доить, что ли? — спросил Петрович больше себя, чем их.

— А чего не сходить? Сходи, коль охота есть, — оживились женщины.

— Значит, мне можно? — не очень понял он.

— Отчего ж нельзя? Спробуй, — не очень уверенно отвечали они. У него, мол, с Андреевной свои отношения, им неведомые. И раз он считает, что может, пусть идет. Да и не местный он, вроде бы не подпадает под их жизненный порядок — так Петрович расценил их разрешение.

— Вы хоть научите, как приступить, секреты какие.

— А чего не научить? — отзывались они. — Дело нехитрое, подойди сбоку и дой.

— Да как? Хоть с какого боку?

— Хоть с левого, хоть с правого, а только все одно не дастся, — сказала Клава-надомница.

— То есть как? — опешил Петрович. — Почему не дастся-то?

— Чужому — не дастся, — подтвердили и другие женщины.

Петрович выругался и пошел домой.

Дома его посетитель ждал, пушистый рыжий котенок. Раньше, при Марии, Петрович его не замечал, даже не ведал о его существовании. Теперь котенок целые дни у Петровича в доме проводил. Он не был похож на обычного котенка: не резвился, не играл, а мирно садился в уголок, переводя взгляд с одного предмета на другой, и тихая внимательность была в его взгляде, какая-то вопрошающая серьезность, которая в детстве появлялась у сына Петровича, когда он, еще не умеющий читать, рассматривал книжки: мол, не шутка, не забава все это и не здесь, на странице или в комнате, все кончается, а что-то дальше есть за этими письменами, какой-то дальний смысл заложен в видимых предметах, что-то они выражают и для чего-то нужны.

Петровичу даже неловко становилось от взыскательного взгляда котенка.

— Что ты, милый? Что смотришь? — спрашивал он.

Глазки у котенка слезились. Может быть, он больной был и поэтому такой серьезный. Петрович промывал их борной, и тот очень терпеливо переносил неприятную процедуру — не царапался, голоса не подавал, а потом спрыгивал с колен и уходил в уголок, чтобы под ногами не мешаться. Но все-таки хотел, чтобы его замечали: если Петрович его не видел, котенок подходил близко, мяукал, не напрашиваясь на ласку, и снова отходил в сторонку. Сидел, смотрел и по временам жмурился, скатывая слезинку.

— Рыжик, — позвал Петрович, — молока хочешь?

И налил ему в блюдце.

Котенок подошел не спеша, сделал несколько глотков, словно для того только, чтобы не обидеть хозяина, поднял на него мордочку с белыми усами и посмотрел так внимательно, будто спросить о чем-то хотел.

— Что же делать, милый? — вздохнул Петрович, ощущая упрек в его взгляде. — Разве я виноват?.. Разве виноват я, что не ушел вместе с ней? А теперь, что же — надо как-то жить.

Ночь выдалась ветреная, ясная не по-осеннему. Петрович лежал без сна, стараясь вспомнить, оживить в памяти свою прежнюю жизнь, встречи с Марией, друзей, пароходы.

Тени в комнате наплывали на лунный свет. За окном раскачивались, скрипели стволы, скребли ветки по стене дома, обрывались и падали последние плоды, гулко ударяясь о землю. С соседнего участка по временам доносилось обессиленное, надсадное мычание Пеструхи.

Звуки проникали в его сознание и заглушали память. Казалось, весь дом его гудит, резонируя отзвуки осенней смутной ночи.

«Зачем она кричит? На что надеется? От кого ждет помощи?» — думал Петрович, когда затихал протяжный коровий стон.

Больно ей — вот и кричит. Ну, больно, а кричать-то зачем? От этого ведь легче не становится. Ребенок кричит — понятно, он мать зовет, чтобы помогла. Корова одна, и нет у нее близких. Должна она это понимать, ну, если не понимать, то знать как-то, чувствовать, в своей коровьей памяти носить? Теленка у нее давно забрали, подруг нет, хозяйка пропала. В амбаре холодно, сквозь щели звезды видны, ветер за стеной воет — и никого в целом свете. Весь мир для нее сейчас — это боль, которая разрывает тело. Болевые звезды, деревья, дощатые стены. Сам воздух насыщен болью, и ее крик, исторгающий из тела сигналы бедствия… Связь на болевом канале.

К небу, что ли, она взывает, к звездам или к хозяйке своей, госпоже, которая одна властна распоряжаться ее жизнью?

Дождавшись, когда начало светать, Петрович поднялся, положил в пакет зачерствевший батон, горсть рафинада, отсыпал в коробок соли — слышал, что для коров это лакомство.

Между их участками не было ни забора, ни ограды. «Мы домов не запирамши, тутай все свои», — говорила ему Андреевна, когда он еще только дом покупал.

От домов подальше, вглубь, годами стаскивали разную рухлядь, и теперь полоса земли, загроможденная ею, служила разделом между участками.

Перебравшись через ржавеющий хлам, по двору, усыпанному гниющими яблоками, он подошел к усадьбе и остановился в растерянности: все пристройки наружу имели глухие стены, и даже ворота, через которые загоняли скотину, запирались изнутри. Пройти в коровник можно было только через жилье.

Дверь подалась свободно, но заходить в сени не хотелось. Там, в полумраке, казалось, воздух иной плотности был, войти в который — словно в воду прыгнуть.

«Чужое добро страхом огорожено», — вспомнил он.

Воздух и в самом деле был гуще. Тяжелый дрожжевой дух шибанул в ноздри. Вдоль стен в ведрах, мешках гнили яблоки, давно собранные, но невывезенные. Яблоки были крупные и, где не съела их гниль, янтарно светились. В углу кухни, словно окно открытое, белел эмалью большой холодильник, на остывшей печке в баке для стирки пузырилось какое-то пойло, кисли буханки хлеба.

— Бичевская хата, — процедил сквозь зубы Петрович и позвал: — Эй, Андреевна!

Одна дверь, из кухни, была приоткрыта, другая вела во внутренний двор. Около нее стояли резиновые сапоги.

«Это что же здесь творится!» — с удивлением подумал он.

Петрович чувствовал, что ему не хватает воздуха, сшиб в сторону сапоги, рывком распахнул дверь, шагнул во двор и почувствовал, как холодная жижа заползает внутрь ботинок.

Пеструха совсем рядом подала голос, и он услышал, как она часто и шумно дышит.

— Сейчас, милая, доберусь я к тебе. Подожди минутку, — прошептал он и напрямик, чавкая по навозу, пробрался к дверям коровника.

Корова лежала на боку. Вымя, как громадная розовая опухоль, возвышалось меж ног.

Она повернула к нему голову. Глаза у нее были налиты, как при кровоизлиянии.

— Что, Пеструха, — сказал Петрович и присел на перевернутое ведро, — что делать-то будем?

Корова вскинула голову, словно здоровалась, и опустила веки.

Он думал, что ее обрадует его появление.

— Давай, милая, поднимайся. Доиться пора.

Он достал из пакета заготовленные гостинцы, подошел к ней вплотную, протянул.

Руку обдало влажным теплом. Дыхание у нее было чистое, как парное молоко. Он положил еду на землю и провел ладонью меж ноздрей к белой отметине на лбу. Кожа мелко дрожала. Горячий ток исходил от воспаленного тела.

Пеструха потянулась за его рукой, выгнула шею, долго со свистом втягивала в себя воздух. Бока ее на глазах вспучивало, крутые вены разбежались по телу, из вымени стало сочиться молоко. Она замычала протяжно, словно тифон в тумане.

— Ну вставай, будет тебе лениться, — сказал Петрович. — Пора заниматься делом.

Он крепко обнял корову за шею, но вместо того, чтобы поднимать, вдруг привалился к шерстистой шее, ткнулся, прижался щекой и замер, услышав, как внутри у нее, в глубине большого тела, сильно и часто стучит сердце.

— Такая, видно, тебе доля, без помощи не можешь. Ведь не понимаешь, зачем теленка у тебя забрали, зачем молоко берут. Это закон твоей жизни. Ни понять, ни изменить его тебе не дано. Только жить с ним в соответствии… Надо жизнь спасать… Жить-то тебе хочется? Хочется, наверное, иначе бы не кричала… А бывает так, что и не хочется… Давай, милая, вставай, боденушка. Где ж мне тебя поднять! Ты вон какая большая, тяжелая, — приговаривал он и, сам разгибаясь, тянул ее за собой, крепко обхватив руками голову.

Корова давно, видно, лежала. Ноги ее соскальзывали. Она сучила ими вхолостую, сдирая почву, пока не сделала себе упора. Петрович помогал ей, тянул изо всех сил, и она наконец оторвалась от земли. Поднялась и, привыкая, стояла, покачивая головой, широко расставив задние ноги, чтобы не задевать вымя.

— Боденушка, — повторил он ласковое слово. — Стой спокойно. Сейчас тебе полегчает.

Он перевернул ведро, обтер о штаны руки и приступил. Он видел издали, как это делается: сидит аккуратная доярка, тянет за соски, и струя с веселым звоном бьет в днище.

Час прошел, когда он, измученный, грязный, с неразжимающимися пальцами, распрямил затекшую поясницу. На лбу его, словно глаз циклопа, светилась большая шишка.

— Ну вот, а говорили, не дастся. Еще как далась. Выдоилась за милую душу, — ворковал себе под нос счастливый Петрович.

Тыльной стороной ладони он откинул со лба прядь и сквозь боль улыбнулся.

Не просто давался опыт. Он так и не понял, куда же убрать коровий хвост. От радости, что ли, от благодарности она мотала им беспрестанно, секла ему лицо, руки, глаза. И он догадался — технический все же человек, — нашел здесь же удобной формы увесистую железяку и, привязав к хвосту, снова присел на корточки. Но тут вдруг из глаз его брызнул яркий свет, и он повалился навзничь.

После этого и впрямь словно просветление наступило: он понял, что нужно не дергать по-глупому за соски, а захватывать пальцами изнутри порцию молока и выдавливать ее наружу.

Он натаскал ей сена, разгреб навоз и, пропотевший, с тяжелой одышкой, последний раз оглядел хлев.

— Ну вот, вроде бы и жить можно, — сказал Петрович.

Утро было пасмурным, тихим.

Когда он с полотенцем через плечо шел умываться на родничок, деревня уже проснулась. Слышались женские голоса, женские склоненные фигуры виднелись на участках.

«Где же мужики все?» — мимоходом подумал Петрович.

Один Егор попался навстречу, деловой, серьезный, с удочками в руках. Он поздоровался, но не остановился, видно, помнил давешнюю обиду.

«Он ведь леску у меня просил, — понял вдруг Петрович. — Леседь-то — леска». И вспомнил свои снасти, хранящиеся в кабинете.

Память, тяжелая, как гробовая плита, на секунду приотворила свой створ.

Рыжий котенок сидел на камне у соседского дома, поджидал, когда он приблизится.

— Рыжик, где твоя хозяйка? — спросил Петрович.

Котенок спрыгнул с камня, подошел к нему выгнув спину, трубой подняв хвост.

— Пятрович, чего хотел-то? — из-за забора откликнулась Анна-милиционерша.

— Уезжаю я, Анна Степановна. Андреевна проспится — пусть дом закроет и возьмет ключи.

— И куда же ты, Михайло Пятрович, на зиму глядючи? Опять к своим белым медведям? А сказывал — на завше. Вроде и пенсия у тебя справная, на жизнь хватит.

— На жизнь хватит. Да разве в ней дело, — погрустнел Петрович. — Трудно мне тут, не могу. Пойду. Давно собирались, еще с Марией. Родничок-то наш в Великую впадает. Посмотрю, как река течет, а по ней и дальше.

— Не, Петрович, где ж ему в Великую, — возразила Анна. — Еще Сороть на пути.

— Вот и пойду не торопясь, от родничка к Сороти, от Сороти к Великой. Погляжу, как там все… Время хватит.

— А чего, может, и дело удумал. Пойди, милый, пойди. Земля большая, может, и успокоит.

Котенок терся о его ноги и урчал.

— Я весь молоком пропах. Молоко, наверное, чует, — улыбнулся Петрович.

— Господи, царица небесна! — всплеснула Анна руками. — Да ты никак Пеструху угомонил? Неужто выдоил?

— Ага, — сказал польщенный Петрович. — Пальцы не разжимаются.

— Ну и мужик ты! Ай да мужик! Это видано ли дело? Мой-то ни в жисть бы не словчился, — преданно и восторженно глядела на него соседка. — Ну да иди, купайся. Я тебе в дорогу чего соберу.

— Не беспокойтесь, я налегке привык, — сказал Петрович не уходя. — Я вот спросить хотел, я Рыжика вашего хотел с собой взять. Отдадите?

— Ай и красивый он у нас. Я сама в него влюбимши без памяти. Може, щенка возьмешь? Я б те достала.

— Мне Рыжик нужен, — сказал Петрович.

— Видит бог, другому бы — ни в жисть, а тебе ладно, бери. Да гляди, не обидь его там, не потеряй. Рыжик один не может. Тихой он, смирной, такой еноха, ну вроде как ты. — Она перевела на котенка взгляд, и глаза ее часто заморгали.

— А жалко, — дрогнувшим голосом произнесла она, — тебя жалко, его жалко… Дай я тебя поцалую, добрый ты человек, горемычный.

И пока выходила через калитку, сняла платок, полыхнув рыжиной волос, отерла о ватник руки. Крепко обняв Петровича, трижды расцеловала.

— Иди, сердешный. Я зараз справлюсь, провожу тебя. Ты уж извиняй нас, ежели что… А про могилку не думай — приглядим.

— Зачем? — тихо, с усилием проговорил Петрович. — Не надо. Я сам.

И отвернувшись, быстро пошел к родничку.

До него было шагов двадцать, не более.

1982 г.

Примечания

1

Болото (пск.).

2

Ухман — рабочий, указывающий крановщику жестами, куда двигать груз (авт.).

3

ЮЗА — Юго-Западная Атлантика, район промысла (авт.).

4

Чуингам — жевательная резинка (авт.).

Content

Порт

ПОСЛЕДНИЙ БИЧ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СБОЙ

1

2

3

4

5

СУДОВАЯ РОЛЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВДОЛЬ БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

Примечания