Рут Ренделл

Пусть смерть меня полюбит

Ruth Rendell MAKE DEATH LOVE ME

Copyright © 1986 by Ruth Rendell

Иллюстрация на переплете Анатолия Дубовика

© Смирнова М.В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Дэвиду Блэссу с любовью

При написании этого романа мне понадобилась помощь по некоторым аспектам банковского дела и огнестрельного оружия. Мне очень повезло – Джон Эшард смог просветить меня по обоим вопросам. Я чрезвычайно ему признательна.

Р.Р.

1

На столе перед ним лежали три тысячи фунтов. Они были разложены на тридцать пачек, в большинстве своем были пятифунтовые банкноты. Он вынул их из сейфа, когда Джойс ушла на обед, и разложил, чтобы полюбоваться ими, как любовался в последнее время почти каждый день. В сейфе лежало вдвое больше, но он никогда не вынимал более трех тысяч, потому что подсчитал, что три тысячи фунтов – как раз та сумма, которая способна купить ему свободу на один год.

С неким возбуждением, от которого перехватывало дыхание – он полагал, что большинство людей испытывает такое возбуждение при мысли о сексе, хотя никогда не ощущал этого сам, – он смотрел на деньги, переворачивал пачки, прикасался к ним. Сначала прикасался осторожно, потом твердо и властно, как будто они принадлежали ему, как будто денег у него намного больше. Он положил по две пачки в каждый брючный карман и начал расхаживать по маленькому кабинету. Затем достал свой бумажник, где лежали два фунта, вложил в него сорок и снова застегнул, оценив, насколько толще теперь стал бумажник. После этого отсчитал тридцать пять фунтов в чью-то воображаемую ладонь и произнес: «Тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять», – глядя в глаза выдуманному визави. На этом моменте он ощутил, как лицо заливает румянец, и понял, что зашел чересчур далеко в своих фантазиях.

Он вовсе не намеревался красть эти деньги. Если три тысячи фунтов пропадут из маленького отделения, где находились только дежурный банковский служащий (вежливо именуемый менеджером) и девушка-кассир, и девушка окажется на месте, а менеджер – нет, то банку «Энглиан-Виктория» не потребуется долго вычислять преступника. Верность банку не удержала бы его от кражи, но удерживал страх быть пойманным. В любом случае ему не суждено было уехать прочь или быть свободным, он точно это знал. Пусть даже ему всего тридцать восемь лет, но его тридцать восемь были куда ближе к старости, чем тридцать восемь лет у других людей. Он был слишком стар, чтобы сбегать куда-либо.

Он неизменно обрывал свои фантазии, когда чувствовал, что краснеет. Прилив стыда напоминал ему о том, что он переступил границы, – а так всегда случалось, когда он ловил себя на том, что принимает участие в каком-то тупом представлении или даже действительно говорит вслух нечто вроде: «Это был депозитный счет, завтра утром я пришлю вам погашение на сумму пять тысяч девятьсот фунтов». В этот миг он останавливался и думал, до чего же довел сам себя и почему из-за такой совершенно абсурдной прихоти нарушает одно из священных правил банка. Вообще-то он не мог открыть сейф в одиночку: он не должен был знать комбинацию цифр, известную Джойс, а она не должна была знать ту, что передали ему. Он очень часто ощущал себя виноватым в присутствии Джойс, поскольку она-то была честна, как святая. Она сообщила ему комбинацию Б (согласно должностным обязанностям, он знал комбинацию А) после того, как он многоречиво и правдоподобно объяснил ей, что данное правило создано ради того, чтобы его нарушать, и что все без колебаний преступают этот смехотворный запрет.

Он услышал, как она возвращается с обеда, и сложил деньги в ящик стола. Джойс не полезет в сейф, поскольку у нее в кассе и так лежит пять сотен фунтов, а во второй половине дня в среду в отделение банка «Энглиан-Виктория» в Чилдоне клиенты почти не заглядывают. Все двенадцать магазинов закрывались в час дня и открывались только в половине десятого утра.

Джойс называла его «мистер Грумбридж», а не «Алан». Так она поступала потому, что ей было двадцать лет, а ему – тридцать восемь. Такое обращение должно было вовсе не выразить уважение – поскольку Джойс до такого никогда не снизошла бы, – а подчеркнуть огромную пропасть времени, разделяющую их. Она была одной из тех, кто видит высокое достижение в том, чтобы быть молодым, как будто молодость – это хорошая работа, на которую они устроились благодаря своей предприимчивости. Но она была добра к тем, кто старше ее, или, по крайней мере, относилась к ним терпимо.

– На улице так хорошо, мистер Грумбридж, как будто уже весна.

– Уже и так весна, – ответил Алан.

– Вы понимаете, что я имею в виду. – Джойс всегда парировала этой фразой попытки указать ей на то, что она говорит штампами. – Сделать вам кофе?

– Нет, спасибо, Джойс. Лучше открой двери. Уже два часа.

Отделение закрывалось на обед. При таком количестве клиентуры держать его постоянно открытым было неоправданно. Джойс отперла тяжелую дубовую внешнюю дверь и стеклянную внутреннюю и перевернула табличку, гласившую «Касса закрыта», на другую сторону, где было написано «Мисс Дж. М. Калвер», после чего вернулась в кабинет к Алану. Оттуда при открытой двери было видно, не вошел ли кто в банк. У Джойс были очень длинные ноги и очень пышный бюст, но в остальном внешность ее была ничем не примечательна. Она примостилась на краешке стола Алана и начала рассказывать, как обедала со своим парнем в «Гербе Чилдона», и что сказал ее парень, и о том, что им не хватает денег, чтобы пожениться.

– Нам придется жить у мамы, а это неправильно – две хозяйки на одной кухне, верно? Они привыкли жить не так, как живем мы, от разрыва поколений никуда не денешься. Сколько лет вам было, когда вы женились, мистер Грумбридж?

Он хотел бы сказать «двадцать два» или даже «двадцать четыре», но не мог, поскольку она была в курсе, что Кристофер уже совсем взрослый. И, видит бог, Алан не хотел выставлять себя старше, чем есть. Он ответил правдиво, сам стыдясь этой правды:

– Восемнадцать.

– Я считаю, что для мужчины это слишком юный возраст. Девушка – одно дело, но мужчина должен быть старше. В браке приходится сталкиваться с разного рода ответственностью. В восемнадцать лет мужчина для такого еще недостаточно повзрослел.

– Большинство мужчин никогда не взрослеет.

– Вы понимаете, что я имею в виду, – отозвалась Джойс.

Внешняя дверь отворилась, и девушка оставила Алана наедине с мыслями и с письмом от миссис Марджори Перкинс, которая запрашивала о переводе ста фунтов с ее депозитного счета на текущий.

Джойс знала по имени всех клиентов, которых обслуживало их отделение. Она мило поболтала с мистером Батлером, а потом с миссис Сарридж. Алан открыл ящик стола и уставился на три тысячи фунтов. Он легко мог бы прожить год на эти деньги. У него могла бы быть своя комната, он мог бы заводить собственных друзей, покупать книги и аудиозаписи, ходить в театры и есть то, что ему нравится, и не спать всю ночь, если захочется. В течение года. А потом? Когда он услышал, как Джойс разговаривает с мистером Уолфордом, чилдонским мясником, об инфляции и о том, что следует видеть разницу между тем, что есть сейчас, и тем, что было во времена его молодости – мистеру Уолфорду было лет тридцать пять, – Алан отнес деньги в комнатушку между своим кабинетом и задней дверью. Сейф помещался в этой комнатушке. Обе комбинации – та, что Алан должен был знать, и та, которую он знать был не должен, – хранились у него в памяти. Он покрутил цифровые замки, дверца отворилась, и Алан положил деньги к остальным трем тысячам фунтов. Прочие банкноты, находившиеся в отделении, сейчас лежали в кассах.

Как обычно, на него нахлынуло ощущение потери. Конечно, он не мог владеть этими деньгами, они не принадлежали ему, но он чувствовал себя ограбленным, когда выпускал их из рук. Он был словно любовник, которого покинула девушка, уйдя из его объятий в свою постель.

Позвонила Пэм. Она всегда звонила примерно в этот час, чтобы узнать, когда Алан будет дома – хотя он неизменно возвращался с работы в одно и то же время, – и попросить купить продуктов или забрать Джиллиан из школы. Джойс считала, что это мило – когда жена звонит мужу каждый день «после стольких лет вместе».

В банк вошло еще несколько человек. Алан вышел из кабинета и перевернул табличку над второй кассой, так что теперь она гласила «Мистер А. Дж. Грумбридж». Он принял чек у кого-то смутно знакомого – судя по подписи на чеке, клиента звали П. Ричардсон.

– Какими банкнотами вы желаете получить деньги?

– Пять зеленых и три портрета герцога Веллингтона[1], – ответил остряк П. Ричардсон.

Алан улыбнулся, поскольку этого от него ждали, хотя ему хотелось стукнуть клиента по голове машинкой для подсчета купюр. Теперь он припомнил, что в прошлый раз в ответ на этот вопрос П. Ричардсон попросил немецкие марки.

Хватит на сегодня торговцев. Они все сдали свою выручку и отправились по домам. Джойс заперла двери в половине четвертого, и они вдвоем подвели дневной баланс и вернули деньги из касс обратно в сейф, а также проделали все прочие мелкие рутинные операции, необходимые для поддержания чести и репутации едва ли не самого маленького отделения банка «Энглиан-Виктория» на всех Британских островах. Утром, приходя на работу, Джойс и Алан вешали верхнюю одежду в стенной шкаф в его кабинете. После того как оба надели пальто, Джойс подкрасила ресницы – единственный макияж, который она наносила.

– День становится длиннее, – заметила Джойс.

Алан парковал свою машину в некоем подобии внутреннего дворика на задворках банка. Дворик был огорожен характерными для Саффолка стенами из дикого камня. Это было красивое местечко – зимний жасмин уже сиял желтыми цветочками поверх стен. Банк тоже был красив – он размещался в аккуратном доме тюдоровских времен, выстроенном в форме буквы L. Машина Алана особо красивой не была – это был «Моррис 1100» 1969 года, с отломанным боковым зеркалом, и на замену этого зеркала у владельца вечно не хватало средств. Он жил в трех милях от банка в жилом массиве, возведенном десять лет назад, и дорога домой по сельским дорогам занимала всего несколько минут.

Поселок именовался Наделом Фиттона, в честь мученика, которого сожгли при королеве Марии Кровавой[2] в 1555 году на этом месте. Если бы преподобный Томас Фиттон принадлежал к католичеству, он был бы возведен в ранг святых, но, будучи упорным протестантом, он удостоился лишь того, что в его честь назвали полсотни краснокирпичных коробок. Дома на всех четырех улицах, составляющих жилой массив (Дорога Тюдоров, Лужайка Мученика, Тупик Фиттона и – у застройщика иссякло вдохновение – Вершина Холма), были крыты черепицей, большие оконные проемы не отличались художественным оформлением, а камины были сделаны скорее для красоты, чем для отопления. Все жители поселка покупали деревья и кустарники для своих участков в одном и том же, весьма консервативном, садоводческом центре в Стэнтвиче и обменивались привоями и саженцами, так что у всех росли кипарисы Лоусона, золотой ракитник и вишня мелкопильчатая, а большинство людей сажали большими купами пампасную траву[3]. Это придавало поселку до странного однородный вид, и поскольку участки не были ограждены, складывалось впечатление, что это не частные дома, а жилища прислуги в некоем весьма обширном поместье.

Алан купил свой дом в конце не особо холмистой, вопреки названию, улицы Вершина Холма. Кредит на эту покупку ему выдал банк, выплаты по займу были низкими и фиксированными. Если хорошенько подумать обо всем, что происходило в его жизни, то это одна из немногих вещей, за которые он, по идее, должен был быть признателен: он выплачивал по кредиту два с половиной процента, а не одиннадцать, как другие.

Машину приходилось оставлять на подъездной дорожке, поскольку гараж, встроенный в дом согласно архитекторскому плану и занимавший половину цокольного этажа, был переделан в комнату, где проживал отец Пэм. Когда Алан подъехал к дому, Пэм вышла, чтобы забрать покупки. Она была симпатичной женщиной тридцати семи лет, работала в жизни всего один год и с самого рождения жила в сельской местности. На ее губах лежал толстый слой помады, а на веках – такой же слой серебристо-синих теней. Каждые пару часов она уединялась, чтобы нанести свежую помаду, поскольку во времена ее юности бытовала мода на неизменно блестящие розовые губки. На полочке в кухне Пэм хранила ручное зеркальце, помаду, коробочку компакт-пудры и баночку теней для век. Волосы она завивала химической завивкой и носила юбки, доходящие точно до колен, обручальное кольцо надевала вместе с венчальным и обычно носила браслет с подвесками. Выглядела Пэм лет на сорок пять.

Она спросила Алана, хорошо ли он провел день, и он ответил, что хорошо, а она? Та сказала, что все в порядке, и заговорила об ужасно высоких ценах на все, доставая из пакетов кукурузные хлопья и банки консервированного супа. Пэм всегда говорила о высоких ценах примерно в течение четверти часа после возвращения Алана домой. Он вышел в сад, чтобы как можно дольше не встречаться с тестем, и стал смотреть на подснежники и маленькие красные тюльпаны, которые в сиреневом вечернем освещении были так невыразимо прекрасны, что у него даже заныло сердце. Он горевал по ним, но почему? Алан словно бы влюбился – хотя никогда не испытывал подобного. Беда в том, что он слишком увлекался поэзией и романтическими книгами, хотя нередко сожалел об этой привычке.

На улице становилось слишком холодно, и Алан вошел в гостиную, сел и стал читать газету. Ему не хотелось этого делать, но мужчине по вечерам положено читать газеты. Иногда он думал, что и детьми-то обзавелся тоже только потому, что мужчине по вечерам положено делать определенные вещи.

Вскоре в гостиную из своей комнаты явился его тесть. Его звали Уилфред Саммит. Алан и Пэм называли его Папой, с большой буквы П, а Кристофер и Джиллиан звали дедушкой. Алан ненавидел его больше всех на свете и надеялся, что вскоре тот умрет, но это было маловероятно: мистеру Саммиту было всего шестьдесят шесть лет, и он отличался крепким здоровьем.

– Доброго вам вечера, – сказал Папа, как будто в комнате находились еще пятнадцать человек, с которыми он был не настолько знаком, чтобы обратиться к кому-либо лично. Алан поздоровался, не поднимая взгляда, и Папа уселся, но почти сразу же подпер кулаком газету с обратной стороны, вынуждая Алана опустить ее.

– Ты в порядке, а? – Будучи некогда псалмистом, Уилфред Саммит приучился к параллелизму и повторял одно и то же один-два раза подряд, в разных формулировках. – У тебя все нормально? Все в норме, точно?

– Угу, – отозвался Алан, возвращаясь к «Стэнтвич ивнинг пресс».

– Это хорошо. Это я и хотел услышать. В газете пишут что-нибудь этакое?

Алан ничего не сказал. Папа подошел ближе и стал читать последнюю страницу газеты. Согнув свое жирное тело почти под прямым углом, он изучал экстренные сообщения. Зрение у него было великолепным. Папа отметил вслух, что газета сообщает еще об одном ограблении банка, еще об одном убийстве кассира, и такого будет еще больше, помяните его слова, по всей стране, по всем городам и весям, вот увидите, что он прав, и все потому, что грабители знают – они легко отделаются, знают, что никто из них не будет повешен.

– Тут становится совсем как в Чикаго, совсем как в Америке, – вещал Папа. – Когда-то я считал, что работать в банке безопасно, и Пэм тоже так считала, но сейчас совсем другое дело, верно? Я беспокоюсь из-за того, что ты работаешь в банке, это действует мне на нервы. В любой день с тобой может что-нибудь случиться, в любой момент тебя могут пристрелить, как того парня из Глазго, и что тогда станется с Пэм? Именно об этом я все время и думаю – что станется с Пэм?

Алан возразил, что их отделение слишком маленькое, чтобы грабители банков стали себя утруждать.

– Это успокаивает, это мое единственное утешение. Я говорю себе, когда начинаю волноваться, я говорю себе: хорошо, что он так и не получил повышение, хорошо, что он не получил продвижение по службе. Лучше безопасность, чем горе, – вот мой девиз; лучше спокойно жить рядом с родными и близкими, чем рисковать своей головой ради большой пачки денег.

Алан хотел бы чего-нибудь выпить. Он знал, в основном из книг и телевидения, что очень многие, возвращаясь домой с работы, пропускают пару стаканчиков перед вечерней трапезой. Спиртные напитки у Грумбриджей в доме были. В серванте стояла полная бутылка виски, почти полная бутылка джина и очень большая бутыль хереса «Бристоль-крим», которую Кристофер приобрел в дьюти-фри на обратном пути из турпоездки по Швейцарии. Однако эти напитки были для других людей. Они предназначались для знакомых, которых Грумбриджи приглашали на вечер, по одной супружеской чете каждый раз, примерно единожды в две недели. Он прикинул, что бы сказали Пэм и Папа, если бы он поднялся и нацедил себе большой стакан виски, – именно это он с радостью сделал бы. Но дальше размышлений о подобных вещах он никогда не осмеливался заходить.

Вошла Пэм и сказала, что ужин готов. Они сели есть в той части кухни, которая именовалась обеденным уголком. На столе расположились печенка, бекон, растворимое картофельное пюре, брюссельская капуста и заварной пудинг. Когда ужин был съеден наполовину, пришел Кристофер. Он работал в агентстве недвижимости, где ему платили столько же, сколько банк «Энглиан-Виктория» платил его отцу, и отдавал матери пять фунтов в неделю за стол и проживание. Алан думал, что это смехотворная сумма, поскольку Кристофер всегда купался в деньгах, но когда он начинал спорить на этот счет с Пэм, та впадала в истерику и заявляла, что нехорошо брать вообще что-либо с собственного ребенка. У Кристофера были прекрасные модные костюмы для работы и отлично сидящие фирменные джинсы и куртки для выходных. Несколько дней в неделю по вечерам он катал девушку, которую звал своей невестой, в бар-клуб в Стэнтвиче. Клуб назывался «Агапэ»[4], но его постоянные посетители произносили это как «Эгэйп».

Джиллиан еще не пришла. Пэм объяснила, что та задержалась в школьном драмкружке, а потом зайдет к Шерон выпить чаю. Алан был уверен, что дело обстоит иначе. Джиллиан где-то с парнем. Он был наблюдателен, а Пэм – нет, и по тому, что он слышал и подмечал в разные моменты, Алан знал: Джиллиан в свои пятнадцать не была девственницей, и это случилось не вчера. Конечно, он знал также, что, как ответственный родитель, обязан обсудить это с Пэм и попытаться урезонить Джиллиан – или хотя бы добиться, чтобы она принимала противозачаточные. Он был убежден, что она трахается с парнями и что все это совершенно не следует игнорировать, однако обсудить что-либо с Пэм не мог. У нее, Папы и Джиллиан было только два настроения – безразличие и злость. Если он скажет об этом Пэм, та впадет в ярость, а если он будет настаивать – хотя и представить себе подобного не мог, – она начнет орать на Джиллиан, потащит ее к гинекологу, чтобы проверить на наличие девственной плевы, или беременности, или венерических заболеваний, а то и всего сразу. Другой исход вряд ли возможен.

Несмотря на явный эгоизм и дурные манеры Кристофера, Алан питал к нему более теплые чувства, чем к Джиллиан. Кристофер был привлекателен и успешен, а кроме того, он был единственным союзником Алана в борьбе против Уилфреда Саммита. Если кто и мог заставить Папу уйти, так это Кристофер. Вот и сейчас, накладывая себе печенку, он начал изводить деда – жестоко и непредсказуемо, причем ответные удары парировал легко и просто одной-единственной фразой: «Это же шутка!»

– Ты сегодня хорошо провел время, дедушка, верно? Водил миссис Роджерс в пивнушку, а? О тебе скоро заговорят все, это уж точно. Ты же знаешь, как тут любят поговорить и посплетничать – целый день сплошное «бла-бла-бла».

Папа был убежденным трезвенником, и его знакомство с миссис Роджерс ограничивалось тем, что однажды они обсудили на улице текущую политическую ситуацию, – однако внук был свидетелем этой встречи.

– Ты же знаешь, у нее есть муж, он служит в полиции, – продолжал Кристофер с широкой улыбкой. – Что ты скажешь, когда он обнаружит, что ты щупал ее за сельской забегаловкой? «Офицер, я немного выпил, а эта женщина соблазнила меня»?

– Иди и вымой с мылом свой грязный рот! – рявкнул Папа.

Кристофер промолвил печально и уже без улыбки, что некоторые люди не понимают шуток и что он надеется не потерять чувство юмора даже в самом преклонном возрасте.

– И ты позволишь своему сыну и дальше оскорблять меня, Памела?

– Крис, по-моему, довольно, – произнесла Пэм.

Она вымыла тарелки, а Алан их вытер. По какой-то причине сложилась такая традиция: ни Кристофер, ни Папа никогда не мыли и не вытирали посуду. Они сидели в гостиной и смотрели телевизор, где выступала рок-певица. Громкость была включена на полную мощность, поскольку Уилфред Саммит был глуховат. Он ненавидел рок, равно как и остальную музыку, кроме Веры Линн[5] и баллад наподобие «Синей комнаты»[6] и «На цыпочках сквозь тюльпаны»[7], и сейчас сказал, что певица – немытая потаскуха, которую следовало бы выпороть; однако, когда телевизор был включен, Папа желал слушать то же, что и все. У него был большой цветной телевизор в его комнате, но было понятно, что сегодня вечером он намерен сидеть у экрана вместе с ними.

– Здесь сказано, что следующая программа не подходит для детей, – заметил Кристофер. – «Не для дошкольного и младшего школьного возраста». Так что лучше тебе пойти бай-бай, дедушка.

– Я не унижусь до того, чтобы отвечать тебе, свиненок! Я до такого не опущусь.

– Это же просто шутка! – парировал Кристофер.

Когда начался фильм, Алан тихонько открыл книгу. Шанс почитать у него появлялся только тогда, когда все смотрели телевизор, поскольку Пэм и Папа утверждали, что невежливо читать в присутствии людей, занятых чем-то другим. Телевизор был включен каждый вечер до ночи, так что у Алана было много возможностей для чтения. Сейчас он читал сборник Йитса – «Винтовая лестница и другие стихотворения».

2

Джиллиан Грумбридж почти два часа болталась около зала игровых автоматов в Клактоне, ожидая, когда появится Джон Перфорд. Он не пришел ни к семи, ни к восьми часам, и тогда она отправилась поездом обратно в Стэнтвич, а потом автобусом до Стоук-Милл. Джон, у которого был старый тюнингованный «Сингер», подкинул бы ее до дома, и Джиллиан куда больше злило то, что пришлось тратить на дорогу свои карманные деньги, нежели тот факт, что она ждала зря.

До этого они встречались только один раз, в прошлое воскресенье. Джиллиан подцепила Джона у игрального автомата «Фрукты» и раскрутила его отвезти ее домой в девять, потому что ей нужно было вернуться к половине одиннадцатого. Из-за этого он тут же решил, что ничего между ними не будет, но ошибся. Джиллиан была не из таких, кто любит динамить парней, и между ними было много чего: по сути дела, было всё – на заднем сиденье «Сингера» в безлюдном и неосвещенном деревенском переулочке. После этого Перфорд с изрядным удивлением и смущением услышал от Джиллиан, что она дочь банковского менеджера и живет в Наделе Фиттона. Сам Джон был сыном сельскохозяйственного рабочего, а значит, как он сам признал, она стояла куда выше его на социальной лестнице. На это Джиллиан ответила, что ее отец работает всего лишь в крошечном отделении банка «Энглиан-Виктория» в Чилдоне, и в сейфе там лежит не больше семи тысяч, и служащих там всего двое – ее отец и кассирша, а само отделение закрывается на обед, настолько оно мелкое.

Джон высадил ее в Стоук-Милл, там, где Дорога Тюдоров ответвлялась от деревенской улицы, и спросил, не увидеться ли им еще раз, скажем, в среду? Но когда он попрощался с Джиллиан и поехал обратно, к дому своих родителей, расположенному неподалеку от Колчестера, то начал сомневаться. Она была весьма милой, но, на его вкус, слишком легкодоступной, и он сомневался, что ей семнадцать лет, как она сказала. Скорее всего, она еще не достигла возраста согласия. Этот термин позабавил Перфорда, поскольку если кто на что-то и согласился, так это он сам. В итоге, когда утром во вторник мать сказала, что если на завтра у Джона ничего не запланировано, она и отец хотели бы пойти в гости к тетушке Элси и оставить его присматривать за восьмилетним младшим братом, то парень легко согласился, рассматривая это как вполне достойный повод не поехать на свидание.

Утром того дня, на который он назначил встречу Джиллиан, Джон отвез в Лондон груз – книжные полки и тумбы для магнитофонов, – а потом решил выпить чашку чая с сэндвичем в кафе на Северной Окружной дороге. И тут вошел Марти Фостер. Они с Джоном не виделись девять лет, с тех пор как оба окончили начальную школу в Колчестере, и Перфорд не узнал бы своего однокашника с такой бородой и взлохмаченными волосами. Но Марти его узнал и подсел к нему за стол. С Фостером был высокий светловолосый парень, которого Марти представил как Найджела.

– Ну, как поживаешь, через столько-то лет? – поинтересовался Марти.

Джон сказал, что у него есть друг, столяр-краснодеревщик, и они вместе ведут дела, и все хорошо, спасибо, жаловаться не на что, по сути, всё даже лучше, чем они надеялись. Однако работа тяжелая, постоянно надо вкалывать, и он рад, что со следующей недели у него будет отпуск. Мотоциклетный журнал, который он выписывает, проводит тур в Дейтона-бич на международные мотоциклетные гонки с последующей обзорной экскурсией. В складчину арендуют самолет, и все такое. И Перфорд решил, что три недели в солнечной Флориде не повредят ему, хотя выходит в целом дороговато.

– Вот бы мне так повезло, – хмыкнул Марти. Выяснилось, что у него уже полгода нет работы и они с Найджелом живут на пособие. – Если это можно назвать жизнью, – добавил Фостер, а Найджел ввернул:

– Все равно нет никакого смысла работать. Все деньги уходят на налоги и прочую дребедень. По-моему, те парни, которые взяли банк в Глазго, поступили совершенно правильно.

– Верно, – согласился Марти.

– На такое бабло не платят налоги, – гнул свое Найджел. – Никаких тебе клятых пенсионных фондов и государственной медицинской страховки.

Джон пожал плечами:

– Даже и заморачиваться не стоит. Эти типы в Глазго взяли всего двадцать тысяч, а их ведь было четверо. А, к примеру, в отделении «Энглиан-Виктория» в Чилдоне – ну, ты знаешь Чилдон, Марти, – в сейфе хранится не больше семи тысяч. Если пара грабителей туда вломится, они получат не больше трех с половиной штук на каждого и вдобавок им придется как-то сладить с менеджером и кассиршей.

– Похоже, ты много об этом знаешь.

Перфорд понял, что произвел на них впечатление – и наличием у него работы, и относительным достатком, в котором он жил. Он не мог устоять перед тем, чтобы усилить это впечатление.

– Я знаком с дочкой менеджера; можно сказать, мы достаточно близки. Ее зовут Джиллиан Грумбридж, она живет в одном из тех модерновых домов в Стоук-Милл.

Марти, похоже, проникся, а вот Найджел – нет.

– Жаль, что банки не закрываются на обед, – вздохнул Фостер. – Скажем, кассирша или Грумбридж уходят на обед, ты вламываешься в отделение, и все как по маслу, денежки у тебя в сумке.

– Не будь ребенком, – возразил Найджел. – Если бы они оставили дверь открытой, а сейф – отпертым, все прошло бы как по маслу. Если бы они сказали: «Входи и забирай всё, тебе это нужнее, чем нам», – все прошло бы как по маслу. Но вся штука в том, что банки не закрываются на обед.

Джон не удержался и рассмеялся.

– Чилдонский закрывается, – пояснил он и затем подумал, что зашел слишком далеко. Размышлять в духе «если б да кабы» – для людей вроде Марти и Найджела. Сам Джон этим не страдал. «Лучше найдите честную работу», – подумал он, хотя, конечно, не высказал этого вслух. Вместо этого он стал расспрашивать Марти о бывших одноклассниках – а как тот? а что этот? – и рассказывать ему, в свою очередь, то, что сам знал о ком-либо из прежних соучеников. И так до тех пор, пока не допил вторую чашку чая и не решил, что пора ехать домой.

Гипотетическая пара грабителей, о которых рассуждал Джон, сидела с ним за одним столом.

Марти Фостер тоже был сыном сельскохозяйственного рабочего. В течение года после окончания школы он работал на фабрике по производству рисовальных кистей. Затем мать бросила его отца и сбежала с водителем-дальнобойщиком. В доме после этого стало настолько невыносимо жить, что Марти тоже сбежал и снял комнату в Стэнтвиче. Сначала он трудился водителем-доставщиком в магазине уцененных электротоваров, а затем водил электрокары с торфом и горшечными растениями в садоводческом центре – том самом, который поставлял пампасовую траву в Надел Фиттона. Оттуда Марти уволили, поскольку в ответ на жалобу клиента – мол, садоводческий центр не поставляет конский навоз, – он ответил, что, если тот желает получить дерьмо, пусть произведет его сам. После этого Марти уехал в Лондон и самовольно поселился в пустующем доме возле Килбурн-парк. Со временем его взяли на работу – паковать зонтики в магазине на Оксфорд-стрит, и именно там он познакомился с Найджелом Таксби. К тому моменту Фостер снимал комнату с кухней на задворках Криклвуда, и его целью было уволиться с работы и начать жить на пособие.

Найджелу Таксби, как и Марти, было двадцать один год. Он был единственным ребенком врача, занимавшего должность семейного доктора в Элстри. Найджел учился в захудалой частной школе, поскольку отец хотел, чтобы сын вырос джентльменом, но при этом не желал платить слишком много. Преподавали в школе выпускники третьесортных университетов или бакалавры без отличия, чаще всего не имевшие педагогической подготовки, а мебель в классах была старой и изрядно покалеченной. По сути, это заведение сильно напоминало «Академию Дотбойс-Холл»[8]. Несмотря на то что от каникул до каникул Найджел жил на тушеной жесткой баранине, подгнившей картошке, гороховом пюре и хлебе, он вырос высоким и красивым. К тому времени, как усиленная зубрежка, угрозы отца и слезы матери помогли ему поступить в Кентский университет, рост его уже превышал шесть футов[9]. Белокурые волосы, синие глаза и черты микеланджеловского Давида неизменно привлекали к нему взоры окружающих. Но в Кентербери что-то щелкнуло в мозгах у Найджела. Он не желал работать, не желал учиться. Он вбил себе в голову, что если будет стараться и в конце концов получит диплом, то, скорее всего, не найдет работу. А если найдет, то все, что из этого получится, – это дом, как у его родителей, семейные отношения, как у его родителей, новая машина каждые четыре года и, возможно, ребенок, которому придется вдалбливать бесполезные знания и бессмысленные стремления. Поэтому Найджел ушел из университета до того, как администрация учебного заведения успела попросить отца забрать его.

Молодой человек уехал в Лондон и поселился в некоем подобии коммуны. Этот дом несколько лет назад был выделен Королевским округом Кенсингтон и Челси четверке молодых людей, с тем чтобы они использовали его как центр групповой терапии. Так некоторое время и было, но молодые люди перессорились и съехали поодиночке, оставив в доме бывших пациентов центра, многие из которых были откровенным отребьем. Оставшись без присмотра, те содрали обивку со стен в комнате для занятий, отказались от вегетарианской диеты и начали приводить сюда своих парней, девушек, а иногда и детей от прошлых браков и романов. Кто-то постоянно приходил и уходил, люди вселялись на неделю или месяц и снова выселялись, вносили арендную плату или не вносили. Найджел попал сюда потому, что знал человека, который жил здесь и тоже в свое время был отчислен из Кентского университета.

Сначала у Таксби не особо-то ладилось с системой, выдававшей социальные пособия, и он решил, что должен найти работу, поэтому тоже пошел паковать зонтики. Марти Фостер просветил его во многих вещах, хотя Найджел считал себя гораздо умнее приятеля. Одним из того, в чем Марти наставил его на ум, был факт, что глупо паковать зонтики, когда кто-то получает деньги на жилье и еще что-то сверх того, не делая ничего. К тому времени, как в Нисдене им встретился Джон Перфорд, Марти жил в Криклвуде, а Найджел иногда обитал в Криклвуде с Марти, а иногда в Кенсингтонской коммуне, и оба смутно и нерегулярно подумывали о том, как бы им начать вести преступную жизнь.

– Как сказал твой дружок, оно не стоит того, чтобы напрягаться, – хмыкнул Найджел. – Это за семь-то штук!

– Да, но взгляни на это так: всегда нужно начинать с малого, – возразил Марти. – Это будет что-то вроде обучения. Все, что нам нужно, – это угнать автомобиль. Я легко могу это сделать. У меня есть связка ключей, среди которых можно подобрать нужный к любому «Форду Эскорт», понимаешь?

Найджел обдумал его слова и спросил:

– А ствол ты достать можешь?

– У меня он есть. – Марти некоторое время наслаждался потрясенным выражением на лице Найджела. Нечасто ему удавалось произвести на приятеля такое впечатление. Однако он был достаточно сметлив, чтобы ставить благоразумие превыше тщеславия, и осторожно добавил: – Даже специалист не найдет различий.

– Ты имеешь в виду, что ствол не настоящий?

– Пистолет есть пистолет, верно? – И Марти пояснил с редкой для него философской глубиной мысли: – Важно не то, чем что-то является, а то, что думают на сей счет люди.

Найджел неторопливо кивнул:

– Должно получиться неплохо. Послушай, если ты реально в деле, то не помешало бы наведаться в эту чилдонскую дыру завтра и осмотреть место будущего ограбления.

У Найджела была любопытная манера речи, возникшая в результате долгих попыток отличаться от всех остальных. У него был среднеатлантический акцент, то есть нечто среднее между британским и американским английским, и говорил он, словно диктор с коммерческого радиоканала. Люди, которые не разбирались в этом, принимали его за американца. Иногда он забывался и заговаривал на культурном английском языке, который усвоил в детстве, но чаще всего болтал на смеси сленга, принятого среди престарелых хиппи в коммуне и ныне давно вышедшего из моды, и популярных фразочек, подцепленных из фильмов, которые он видел по телевизору. Что бы там ни думал Марти, на самом деле Найджел вовсе не отличался изысканностью. Отец Марти говорил с саффолкским произношением, но мать его была из кокни[10]. Сам Марти говорил как истинный кокни, но в речи его, как у уроженца Восточной Англии, проскальзывали слабо выраженные гласные, а порой он проявлял истинно саффолкскую манеру демонстративно употреблять «сие» вместо «это».

Видя, что Марти настроен серьезно или «реально в деле» относительно попытки напасть на чилдонский банк, Найджел отправился в Элстри, намеренно выбрав тот час, когда отец принимал пациентов в своем кабинете, и позаимствовал у матери в долг двадцать фунтов. Миссис Таксби плакала и говорила, что Найджел разбивает сердца своих родителей, но он убедил ее, что деньги нужны ему на поезд до Ньюкасла, где его ждет работа. Час спустя – это был четверг и последний день февраля – они с Марти сели на поезд до Стэнтвича, а затем на автобус, который в полдень прибыл в Чилдон.

Они начали разведку с того, что прошлись вдоль дороги на задах здания банка «Энглиан-Виктория». В каменной стене они заметили пролом, ведущий в маленький двор, и сквозь этот пролом увидели машину Алана Грумбриджа, стоящую во дворе. С одной стороны ко двору примыкало строение, похожее на заброшенный амбар, а с другой – небольшой яблоневый сад. Марти в одиночку обошел здание и осмотрел его спереди. Ближайший из двенадцати магазинов располагался в доброй сотне ярдов[11] от банка. Напротив отделения была методистская часовня, а рядом с нею – только поля. Марти вошел в банк.

Над одной кассой красовалась табличка «Мисс Дж. М. Калвер». Сидящая за этой кассой девушка отсчитывала монеты в пластиковые пакетики, болтая с посетителем о том, какая славная погода стоит на улице. Другая касса, с табличкой «Мистер А. Дж. Грумбридж», была открыта, но за ней никого не было. Марти подошел туда и стал смотреть сквозь открытую настежь дверь на маленький кабинет. В кабинете за столом мужчина – видимо, мистер Грумбридж – склонился над столом. Марти стал гадать, где установлен сейф. Видимо, за той закрытой дверью в противоположном конце кабинета. Второго этажа в здании не было. Когда-то был чердак, но затем потолок разобрали, и теперь можно было видеть изнанку покатой уступчатой крыши, выкрашенную в белый цвет, и выставленные напоказ балки. Марти решил, что увидел достаточно, и собирался уже уходить, но тут человек в кабинете, похоже, наконец-то заметил его. Банковский служащий встал из-за стола, повернулся и подошел к металлической решетке кассы; проделывал он все это, не глядя на Марти. Так же, не поднимая взгляда и неотрывно уставившись на стойку кассы, он пробормотал «доброе утро». Марти нужно было придумать, что сказать, поэтому он попросил разменять фунтовую банкноту на двадцать монет по пять пенсов, якобы для паркомата. Грумбридж отсчитал монеты, сначала вознамерившись придвинуть их к клиенту через стойку двумя стопками, но потом передумал и положил в пластиковый пакетик, такой же, как те, с которыми возилась девушка. Марти поблагодарил, взял пакетик с монетами и вышел.

Он жаждал выпивки и попытался убедить Найджела сходить с ним в «Чилдонский герб». Но Найджел был непреклонен.

– Выпьешь в Стэнтвиче, – сказал он. – Нам вовсе не нужно, чтобы все местные поглазели на нас разом.

Поэтому они околачивались в округе до без пяти минут часа. Затем Найджел отправился в банк, рассчитав время до минуты. Из дверей вышла средних лет женщина, и Найджел вошел. Девушка была одна. Она посмотрела на него и заговорила с ним довольно вежливо, но безразлично, и Найджел ощутил некоторую обиду и даже возмущение, когда на ее округлом непримечательном лице не отразилось ни малейшего восхищения его внешностью. Он сказал, что хотел бы открыть счет, и девушка ответила, что менеджер ушел на обед; не может ли потенциальный клиент зайти снова в два часа? Затем прошла вслед за ним к двери и заперла за его спиной.

В переулке на задах банка Найджел встретился с Марти, который был в восторге, поскольку увидел, как Алан Грумбридж вышел из задней двери здания и уехал на своей машине.

– Я так думаю, они ходят на обед попеременке, через день. Сие значит, что птичка полетит обедать завтра, а он – в понедельник. Выйдем на дело в понедельник.

Найджел кивнул, думая о том, что в банке тогда останется только девушка и как легко это будет. Похоже, сейчас здесь делать было больше нечего. Они сели на автобус обратно до Стэнтвича, и по прибытии туда Марти потратил двадцать пять пенсов на виски, а потом начал выклянчивать у Найджела часть денег, одолженных у миссис Таксби.

3

Литература учила Алана Грумбриджа, что существует такая вещь, как влюбленность. Некоторые говорят, что именно так, косвенно, узнаю́т об этом все люди. Алан читал, что влюбленность изобрел в Средние века некий трубадур по имени Кретьен де Труа[12] и что это чувство производит перемены в человеческой природе.

Он никогда не испытывал подобного сам. И когда думал об этом, то понимал, что не знает никого, кому влюбленность была бы знакома. Никому из супружеских пар, приходивших пить «Бристоль-крим», – ни Хейшемам, ни Китсонам, ни Мэйнардам, точно так же, как Уилфреду Саммиту, или констеблю Роджерсу, или миссис Сарридж, или П. Ричардсону. Алан знал это, поскольку был уверен: если бы они хотя бы в прошлом в кого-то влюблялись, то стали бы другими, ведь это чувство меняет природу человека. Но они не изменились – были такими же скучными и невозвышенными, как он сам.

С Пэм не возникало даже вопросов о влюбленности. Она была просто девушкой, которую он несколько раз приглашал на танцы в Стэнтвиче, а в один из вечеров по пути домой увлек в поле, и она не сопротивлялась. Это был первый раз для них обоих. Было весьма приятно, хотя ничего выдающегося, и Алан не намеревался это повторять. Но в этот вечер в поле был зачат Кристофер. Все приняли как должное, что они с Пэм поженились до того, как у нее «стало заметно», и Алан никогда и не думал протестовать. Он принял – как и многое в своей жизни – женитьбу на Пэм, появление ребенка, необходимость иметь стабильный доход. Пэм хотела получить обручальное кольцо, хотя они не были предварительно обручены, и Алан купил кольцо за двадцать пять фунтов, взятые в долг у отца.

Родился Кристофер, а четыре года спустя Пэм сказала, что они должны «поставить целью» второго ребенка. В то время Алан еще не начал пристально следить за словами, их значением, и тем, как их надлежит использовать, поэтому не счел фразу Пэм забавной. Когда он стал старше и прочитал много книг, то, оглянувшись на то время, задумался: каково было бы быть женатым на женщине, которая сочла бы эту фразу смешной и которой он мог бы высказать подобное непристойное предложение? Как бы он занялся любовью с такой понимающей женщиной и сказал бы ей: «Я целюсь в тебя ради второго ребенка»? Скажи он нечто в этом роде Пэм при таких обстоятельствах, она дала бы ему пощечину.

Обзаведясь двумя детьми, они никуда не ходили по вечерам. Они не могли бы позволить это себе, даже если бы кто-то и согласился сидеть с детьми даром. Тогда еще была жива жена Уилфреда Саммита, но и мистер, и миссис Саммит, подобно Джойс, считали, что юная супружеская чета должна сама справляться со своими обязанностями. Это значило, что молодые супруги не должны ничего делать для собственного развлечения и никогда не смеют оставлять своих детей на попечение кого-либо другого. Алан начал читать. До женитьбы он читал не особо много, поскольку его отец утверждал, что это напрасная трата времени для того, кто намеревается работать с цифрами. На середине третьего десятка Алан записался в общественную библиотеку в Стэнтвиче и прочел там все триллеры, детективы и книги о приключениях, до каких только смог добраться. На свой лад он жил довольно счастливо, проживая все те события, что были описаны в книгах. Но незадолго до его тридцатилетия случилось нечто странное.

Он читал триллер, в котором был процитирован поэтический отрывок. До того момента он презирал поэзию как нечто недоступное ему, считал, что люди пишут и читают подобное, чтобы «выпендриться». Но ему понравились эти стихи – сонет Шекспира о Фортуне и глазах людей, – и строки этого сонета снова и снова прокручивались в голове у Алана. В следующий раз, придя в библиотеку, он взял сборник сонетов Шекспира, и они ему понравились. Это заставило его прочесть еще больше поэзии, а потом постепенно дело дошло до более крупных произведений, которые люди по какой-то непонятной причине называют классикой. За этим последовали пьесы и снова стихи, и еще книги, которые критики пишут о книгах, – и Алан пропал. Ибо его разум стал острее, сила восприятия невероятно возросла, и он впал в недовольство своим уделом. В этом мире были другие вещи, помимо Пэм, детей, банка, Хейшемов и Китсонов, поездок за покупками по субботам, просмотра телевизора и аренды трейлера ради летнего отпуска, проведенного на острове Уайт. Если только все эти авторы не солгали, существовала еще внутренняя жизнь и внешние ощущения, бесконечное множество того, что можно было увидеть, сделать и испытать. Существовали чувства, существовали страсти.

Он испытал неистовое опьянение литературой в довольно позднюю пору своей жизни, и это отравило ему существование.

Желание влюбиться было ребячливым, но Алан хотел влюбиться. А еще он хотел жить независимо, путешествовать, видеть мир, исследовать, открывать и понимать. Все эти действия были в равной степени недоступны для женатого человека с двумя детьми, пожилым тестем и работой в банке «Энглиан-Виктория». А влюбиться было бы аморально, особенно если бы он предпринял что-либо в этом направлении. К тому же вокруг не было никого, в кого можно было бы влюбиться.

Алан представлял, как заходит к Хейшемам как-нибудь утром в субботу и застает Венди совсем одну, и они влюбляются – неожиданно, как в книге Сомерсета Моэма, хотя давно знали и не особо жаловали друг друга. Они оказываются поражены любовью, подобно Ланселоту и Гвиневере[13] или Тристану и Изольде[14]. Он даже рассматривал в этой роли Джойс. Как было бы, если бы она пришла в его кабинет после закрытия отделения и он заключил бы ее в объятия, и… Алан знал, что не мог бы этого сделать. Чаще всего он просто представлял некую девушку, стройную, с длинными черными волосами, которая назначила деловую встречу – поговорить относительно овердрафта[15]. Они обменялись бы одним только взглядом и сразу же поняли, что неразделимо связаны друг с другом.

Это не могло случиться с ним. Похоже, это больше не случалось ни с кем. В журналах, которые читала Пэм, было полно статей, рассказывавших женщинам, как достичь оргазма, а мужчинам – как довести женщину до оргазма. Однако не было ни одной статьи, которая рассказывала бы людям, как найти любовь и влюбиться.

Иногда Алану казалось, что обладание тремя тысячами фунтов дало бы ему, помимо прочих вещей, возможность полюбить. Он снова вынимал и держал в руках эти пачки в четверг, решительно говоря себе, что это в последний раз. Он должен твердо разделаться с этой своей одержимостью, и со второй – тоже. По окончании этой недели он больше не будет читать Йитса, Форстера и Конрада, этих совратителей человеческого разума. Солидному и практичному банковскому менеджеру надлежит читать только мемуары и биографические очерки.

Алан Грумбридж много думал, размышлял и фантазировал о странных и неожиданных вещах. Но помимо игры с банкнотами, которые ему не принадлежали, он делал только одно, не считавшееся общепринятым.

У банка «Энглиан-Виктория» не было возражений относительно того, что персонал чилдонского отделения покидал помещение во время обеда – при условии, что дверь была заперта, а все деньги лежали в сейфе. Но на самом деле оба служащих никогда не уходили одновременно. Джойс оставалась в банке по понедельникам и четвергам, когда ее Стивен не приезжал на работу в Чилдон и ей не с кем было пойти в «Герб Чилдона». В эти дни недели она брала с собой на работу сэндвичи. Алан брал сэндвичи с собой каждый день, потому что не мог позволить себе есть в кафе. Но в обеденное время по понедельникам и четвергам он покидал банк, хотя об этом знала только Джойс, и даже она не знала, куда он ездит. Он уезжал и съедал свои сэндвичи зимой в машине на придорожной стоянке, а весной и летом – на лугу. Он делал это для того, чтобы урвать два часа в неделю – два часа спокойствия и полного одиночества.

В ту пятницу, первого марта, Джойс, как обычно, отправилась в «Герб Чилдона» со Стивеном, чтобы съесть ланч по-деревенски, запивая его полупинтой[16] светлого пива, а Алан строго соблюдал свое решение не вынимать из сейфа три тысячи фунтов. Пятница была самым занятым днем в неделю, и это помогало ему устоять перед искушением.

Выходные начались с поездки за покупками в Стэнтвич. Алан зашел в библиотеку, где взял мемуары драматурга (отучаться надо постепенно) и историческую книгу. Пэм и не подумала посмотреть, что он принес. Несколько лет назад она сказала, что он настоящий книжный червь и это может плохо сказаться на его глазах – а ведь для его работы необходимо поддерживать хорошее зрение. На обед у них были сосиски и консервированные персики, за столом сидели только они двое и Уилфред Саммит. Кристофер никогда не приходил обедать по субботам. Он вставал в десять утра, мыл свою машину – она полагалась ему как агенту по недвижимости – и уезжал с семнадцатилетней ученицей парикмахера, которую называл своей невестой, в Лондон. Там он тратил кучу денег на джин с тоником, салаты с креветками, бифштексы, билеты на хорошие места в кинотеатрах, долгоиграющие кассеты и всякие мелочи, вроде журнала «Плейбой», вина, бальзамов после бритья и бритвенных станков. Джиллиан приходила к обеду иногда, когда ей больше нечего было делать. В эту субботу она явно нашла себе занятие получше, хотя не потрудилась уведомить об этом родителей.

После обеда Алан выпалывал сорняки в саду, Пэм подшивала подол вечерней юбки, а Уилфред Саммит прилег вздремнуть. Сон освежил его, и когда они пили чай – к чаю были сардины, латук, хлеб, масло и кекс «Мадейра», – Папа сказал, что смотрел новости по телевизору и что грабители банка в Глазго пойманы.

– Я бы хотел, чтобы они попали на электрический стул.

– Что-то вроде того, – согласилась Пэм.

– Нужно, чтобы власть в стране захватили военные. Тогда у нас было бы хоть немного дисциплины. Править должна армия – конечно, под руководством Ее Величества и какого-нибудь генерала во главе собственно военных. Какой-нибудь важной шишки, которая знает свое дело. Вооруженные силы – это вещь. Когда я служил в Вооруженных силах, мы понимали, что такое дисциплина!

Папа всегда говорил о времени, проведенном в лагере Каттерик в сороковых годах, как о «службе в Вооруженных силах», как будто побывал в авиации, на флоте и в десанте разом.

– Выпороть бы их, вот что я скажу. Надавать по задницам таких горячих, чтобы навек запомнили. – Он помолчал, прихлебывая чай. – Разве «кошка»[17] – это так плохо?

Алан подумал, что если бы кто-нибудь вошел в комнату на этих словах, то подумал бы, что семейство обсуждает, не завести ли им домашнего любимца.

Алан снова вышел в сад. Проходя мимо окон комнаты, которую занимал Папа, он отметил, что газовый камин горит на полную мощность. Папа всегда включал камин на весь день и, несомненно, на половину ночи с сентября по май, вне зависимости от того, сидел ли он в своей комнате или уходил из нее. Пэм очень вежливо указывала ему на это, но Папа отвечал только, что у него плохо циркулирует кровь из-за возрастного затвердения артерий. Он никогда не вносил ни пенни в оплату счетов за газ, равно как и за электричество, но Пэм сказала, что нечестно требовать что-либо со старика, который живет только на свою пенсию. Алан осмелился спросить: «А как насчет тех десяти тысяч, что он выручил от продажи своего дома?» Но Пэм ответила, что это деньги на черный день.

Вернувшись в дом и убирая садовые инструменты в кладовку, он увидел, что вернулась дочь. Литература гласила, что юные лучше сходятся со стариками, чем с людьми средних лет, но, похоже, в случае с его детьми и Папой это не сработало. В этом авторы ошибались – как, возможно, и во многом другом.

Джиллиан игнорировала Папу, вообще никогда не говорила с ним, а Пэм, хотя иногда и орала на Джиллиан, получая такие же злобные вопли в ответ, чаще всего боялась сделать ей замечание тогда, когда это было действительно необходимо. С виду мать и дочь были в хороших отношениях, постоянно болтая друг с другом о шмотках и о том, что вычитали в журналах; когда же они ходили за покупками, то неизменно брали одна другую под локоток. Но это не было подлинным общением. Алан считал, что Джиллиан – хитрая маленькая лицемерка, которая втирается в доверие к Пэм, разыгрывая перед нею образцовую пятнадцатилетнюю девушку, каким этот образ представляла сама Пэм. Алан был уверен, что Джиллиан попросту придумывала все те причины, по которым задерживалась вне дома, однако все они были пристойными: драматический кружок, курсы кройки и шитья, вечерние прогулки и чаепития с Шерон, чья мать была учительницей; Шерон должна была помогать Джиллиан с домашним заданием по французскому языку. Джиллиан всегда возвращалась домой к десяти тридцати, поскольку знала, что ее мать считает, будто сексуальные соития неизменно происходят после половины одиннадцатого. Она говорила, что приехала на последнем автобусе, как иногда и вправду бывало, вот только ездила она не одна. А один раз Алан видел, как Джиллиан слезает в конце Лужайки Мученика с заднего сиденья мотоцикла, за рулем которого сидел какой-то парень.

Он задумался, зачем дочь вообще брала на себя труд врать – ведь если бы она созналась в том, чем занималась на самом деле, то Пэм почти ничего не смогла бы с этим поделать. Она могла бы только орать и грозить, а Джиллиан выкрикивала бы угрозы в ответ. Они боялись друг друга, и Алан думал, что их взаимоотношения настолько прогнили, что стали уже почти зловещими. Одна из тех вещей, о которых он часто гадал, был вопрос, когда Джиллиан выйдет замуж и каких расходов ожидает от него на эту свадьбу. Видимо, это будет в течение ближайшей пары лет, поскольку дочь, вероятнее всего, очень скоро забеременеет, но она, наверное, захочет пышную свадьбу, куда будут приглашены все ее подружки и чтобы после венчания в диско-клубе были устроены танцы.

Папа давно отказался от попыток разговаривать с внучкой, зная, что не получит ответа. Он намеревался посмотреть телевизор, но Джиллиан устроилась на полу между ним и экраном и сушила волосы при помощи очень шумного фена. Алану отчасти становилось жалко Папу, когда Джиллиан была дома. К счастью, бо́льшую часть времени она отсутствовала, но во время редких периодов пребывания у родных пенатов строила всю семью – она была настоящей маленькой тиранкой, эгоисткой с дурным характером.

– Ты не забыл, что вечером мы идем к Хейшемам? – спросила Пэм.

Алан забыл, но этот вопрос означал всего лишь, что ему пора одеваться. Они не были приглашены на ужин. Никто в Наделе Фиттона не устраивал приемов с трапезой, и «вечерний визит» означал лишь по паре бокалов хереса или виски с содовой на человека, после чего подавали кофе. Но этикет, вероятно сформулированный женщинами, требовал более или менее формальных костюмов. Дик Хейшем, довольно славный человек, вряд ли обиделся бы, приди Алан в старых брюках и свитере, да и сам с радостью не стал бы переодеваться из домашней одежды во что-то другое. Но Пэм заявляла, что нужно надевать спортивную куртку, а когда старая куртка Алана становилась чересчур поношенной, заставляла его купить новую. Чтобы собрать на это денег, она неделями отказывала себе в маленьких удовольствиях: в походах к парикмахеру раз в две недели, в поездке в Стэнтвич два раза в месяц, чтобы посидеть в кафе с сестрой, в сигаретах, которые она выкуривала по пять штук в день, – и так до тех пор, пока не накапливала тридцать шесть фунтов. Это был ужасный, бессмысленный и безумный образ жизни. Но Алан приучил себя к нему, как и ко многим другим вещам, во имя спокойной жизни. Однако он знал: то, что он получил в результате, покоем назвать сложно.

Джиллиан, хотя ее никто не спрашивал, заявила, что идет с Шерон играть в скрэббл[18] к девушке по имени Бриджет. Алан подумал, что это весьма удобно: дескать, Бриджет живет в Стоук-Милл в коттедже без телефона.

– Вернись к половине одиннадцатого, хорошо, солнышко? – отозвалась Пэм.

– Конечно, вернусь. Я всегда возвращаюсь вовремя.

Джиллиан так мило улыбнулась сквозь завесу распущенных волос, что Пэм осмелилась попросить ее отодвинуться и не загораживать Папе экран.

– Почему бы ему не пойти и не посмотреть телевизор в собственной комнате? – запротестовала Джиллиан.

Никто ей не ответил. Пэм отправилась в ванную и вернулась оттуда в длинной юбке и блузке с рюшами, с налакированными волосами и блестящими розовыми губами. Алан побрился и переоделся в чистую рубашку и спортивную куртку. В таком виде оба выглядели намного моложе, красивее и счастливее.

Хейшемы жили на Дороге Тюдоров, и Грумбриджи отправились туда пешком. Алану очень хотелось сказать Пэм, что он очень жалеет ее, от всей души сочувствует ей, несчастной и нелепой женщине, которая прожила уже весь жизненный цикл к тому возрасту, когда большинство только начинает подумывать о том, чтобы остепениться. Но он не мог этого сделать – они никогда не нашли бы общего языка. Кроме того, разве он сам не был столь же несчастен и нелеп? Что бы она ответила, выскажи он все то, что так хотел высказать? Посмотри на нас: что мы делаем, одеваясь подобным образом и нанося визиты людям, до которых нам нет никакого дела, а в гостях говорим ни о чем, высказываем приличествующую случаю ложь? Зачем, ради чего?

В доме Хейшемов гости и хозяева разделились на две группы. Мужчины говорили друг с другом, и женщины – друг с другом. Мужчины говорили о работе, о своих машинах, о политической ситуации и о ценах. Женщины говорили о своих детях, о своих домах и о ценах. Примерно через час после прихода Пэм отправилась в ванную и вернулась со свежим слоем помады на губах.

К пятнадцати минутам одиннадцатого всем стало скучно. Но Алану и Пэм пришлось пробыть в гостях еще три четверти часа, иначе Хейшемы подумали бы, что они заскучали или поссорились перед приходом сюда, или волнуются за кого-то из своих детей. Точно в две минуты двенадцатого Пэм спросила:

– Который час?

Она сказала «который час», и это подразумевало, что, должно быть, уже поздно, а вот простое «сколько времени?» могло указывать на то, что время для нее тянется слишком медленно.

– Только что пробило одиннадцать, – ответил Алан.

– Боже мой, я и не думала, что уже так поздно… Нам нужно идти.

Комплекс Золушки, со сроком, смещенным на час, действовал во всем Наделе Фиттона. Вечеринки заканчивались в одиннадцать. Однако не было никакой причины для того, чтобы уходить домой в одиннадцать. Было непонятно, почему нельзя остаться на всю ночь: никто не стал бы скучать по ним и даже не заметил бы, что их нет дома, и никому не повредило бы, если бы на следующий день они проспали до самого обеда. Но они ушли в одиннадцать и через пять минут были дома. Папа уже был в своей комнате, Джиллиан – в ванной. Где был Кристофер, оставалось только гадать. Вряд ли он вернется домой до часу или двух. Это не волновало Пэм.

– С мальчиками все иначе. – Алан слышал, как она объясняла это Гвен Мейнард. – О мальчиках не приходится тревожиться так, как о девочках. Я настаиваю, чтобы моя дочь возвращалась домой к половине одиннадцатого, и она всегда дома к этому времени.

На бортиках ванны после Джиллиан осталась кайма грязной мыльной пены, а на полу – куча влажных полотенец. Она включила в своей спальне панк-рок, и Алан жалел, что ему не хватает храбрости выключить электричество во всем доме одним щелчком рубильника. Он и Пэм лежали в кровати, в залитой ярким лунным светом спальне, и оба притворялись, что не слышат грохота музыки. Наконец шум утих – вероятно, кассета докрутилась до конца, а Джиллиан к тому времени уже заснула.

Полная тишина. Алан, сам не зная почему, вспомнил тот эпизод из книги Мэлори, где Ланселот лежит в постели с королевой и слышит, как под дверь пришли четырнадцать рыцарей.

«Госпожа, не найдется ли здесь, в ваших покоях, каких-нибудь доспехов, чтобы мне прикрыть мое тело?»[19]

Мог ли он сам когда-либо проявить подобное безрассудство? Такую гордость и отвагу? Потребуется ли это когда-либо от него? Глаза Пэм были широко открыты. Она смотрела на отблески лунного света на потолке. Алан решил, что надо бы заняться с нею любовью. Они не делали этого уже две недели, а сейчас ночь субботы. Далеко в Стоук-Милл часы на церкви пробили час ночи. Чтобы все обязательно получилось, Алан изо всех сил представлял себе черноволосую девушку, пришедшую в банк, чтобы получить дорожные чеки для поездки в отпуск в Портофино. О чем фантазировала Пэм, он не знал, но был уверен, что о чем-то она все-таки фантазирует. Мысли об этом создавали у Алана странное ощущение, хотя в данный момент он гнал эти мысли прочь. Ему казалось, что в постели находятся не они, а вымышленные ими люди, так что на самом деле это не он занимается любовью с Пэм, а черноволосая девушка занимается любовью с мужчиной, пришедшим снять показания счетчика.

Хлопнула входная дверь – Кристофер вернулся домой и, не стараясь даже ступать потише, протопал вверх по ступеням. «Госпожа, не найдется ли здесь, в ваших покоях, каких-нибудь доспехов?»

Его усталое тело завершило свою работу, и Пэм вздохнула. Это был последний раз, когда он занимался с ней любовью, и, знай он об этом, возможно, приложил бы куда больше усилий.

4

Комната Марти Фостера в Криклвуде располагалась на верхнем, третьем этаже здания. Она была довольно большой, как обычно такие комнаты, и из нее вела дверь в кухню. В комнате было два створчатых окна, выходящих на улицу, и еще одно окошко – в кухне. Марти так и не смог открыть ни одно из этих окон с тех пор, как поселился здесь, да не особо-то и старался. Он спал на двухместном матрасе, брошенном прямо на пол. Еще в комнате были кушетка и раздвижной стол, испещренный белыми кругами от чашек с кипятком и сигаретными подпалинами, а также пара разболтанных стульев эдвардианских времен, и ковер, украшенный розовыми розами и бурыми кофейными пятнами. На окнах висели коричневые хлопчатобумажные занавески, и при попытке их сдвинуть в воздух взлетали целые облака пыли – словно клубы дыма. На кухне находились газовая плита и раковина, еще один раздвижной стол и книжный шкаф, в котором хранились продукты. Никто не прибирался в этом жилье уже несколько лет.

Этот дом одной стеной примыкал к соседнему в ряду однотипных зданий, выстроившихся вдоль улицы, и замыкал их строй. В одной из комнат по соседству с Марти – в той, что смотрела на боковой вход, – жила девушка-ирландка, а другую уже много лет занимал глухой старик по фамилии Грин. Между комнатой ирландки и верхним пролетом лестницы располагался туалет. Полудюжина ступенек вела вниз, к ванной комнате, общей для всех жителей верхнего этажа, а затем основной пролет уходил вниз, на второй этаж, где снимали квартиру рыжеволосая молодая женщина и мужчина, которого она называла «дружок». Первый этаж занимала чета, отсутствовавшая целый день – их никто никогда и не видел. Возле двери ванной комнаты висел телефон-автомат.

В субботу Марти позвонил с этого телефона в контору по прокату машин в южном Лондоне, именуемую «Релиакар ренталс», – идея угнать автомобиль была в итоге отметена. Нельзя ли взять напрокат маленький автофургон – скажем, минивэн – в девять часов утром в понедельник? Ему ответили, что можно, конечно, но не будет ли он добр сообщить свое имя и не принесет ли с собой водительское удостоверение? Марти назвал имя, указанное в удостоверении, которое он держал в руках. Эти права, выписанные на имя некоего Грэма Фрэнсиса Коулмана из Уоллингтона в Суррее, были действительны до 2020 года, и Марти позаимствовал их из кармана куртки, которую ее владелец оставил на заднем сиденье «Аллегро» на парковке кинотеатра. Марти знал, что когда-нибудь это удостоверение ему пригодится. Затем он позвонил в Кенсингтонскую общину и спросил Найджела насчет денег. У того оставалось всего шесть фунтов из тех денег, что он одолжил у своей матери, а его социальное пособие должно было поступить только в среду, но он сделает все, что сможет.

Найджел усвоил хорошее правило: всегда говорить всем одну и ту же ложь, поэтому объявил своим безразличным сотоварищам по жилью, что отбывает в Ньюкасл на пару недель. Никто не сказал «удачной поездки», «пришли нам открытку» или что-нибудь в этом роде. Такое у них было не в обычае. Одна девушка спросила – не против ли Найджел в таком случае, если Саманта на это время займет его комнату? Найджел углядел в этом свой шанс и поинтересовался, не внесет ли она тогда арендную плату. Последовал вялотекущий спор, в результате которого никто не стал сильно возражать, чтобы Найджел взял десять фунтов из жестянки, где жильцы общины держали деньги для уплаты за жилье, свет и тепло, – с условием, что в конце месяца он вернет эти деньги.

С шестнадцатью фунтами в кармане Найджел упаковал большинство своих вещей в рюкзак, который взял у матери Саманты, и в чемодан, который давным-давно позаимствовал у собственной матери. Выйдя из дома, он сел на автобус до Криклвуда. Дом, где жил Марти, стоял на улице между Чичели-роуд и Криклвуд-бродвей и все еще сохранял дух несколько выцветшей респектабельности. Летом большие раскидистые деревья – липы, платаны и каштаны – делали это место прохладным, тенистым и даже слегка таинственным, но сейчас это были просто голые деревья, которые выглядели так, словно на них никогда не росло ни единого листочка и никогда не будет расти. Напротив дома располагалась церковь, и Найджел не видел, чтобы ее когда-либо кто-то посещал, а на углу улицы находилась прачечная, писчебумажный и продуктовый магазин и лавка с деликатесами. Он нажал на кнопку звонка Марти, который был самым верхним в ряду звонков на двери, и Марти спустился вниз, чтобы впустить приятеля.

От него пахло дешевым вином, остатки которого, с чернильно-фиолетовым осадком, плескались в кружке на кухонном столе. Вино – или виски, когда он мог себе это позволить, – были привычным каждодневным напитком для Марти. Он пил их, чтобы утолить жажду, как другие люди пьют чай или воду. Это была одна из причин, по которой он желал денег, – тогда у него будут неограниченные возможности для выпивки. Марти ненавидел пить маленькими порциями, зная, что в его доме нет другой бутылки вина, которую можно будет открыть, как только эта иссякнет.

Он проглотил то, что оставалось в кружке, а потом вытащил из-под груды одежды, сваленной на матрасе, какой-то предмет и протянул его Найджелу. Это оказался маленький, хотя и тяжелый, пистолет со стволом длиною около шести дюймов. Найджел положил палец на спусковой крючок и попытался нажать его. Тот сместился, но едва-едва.

– Сделай милость, не направляй оружие на меня, – попросил Марти. – А если бы оно было заряжено?

– В этом случае ты был бы просто кретином, не так ли? – Найджел повертел пистолет, внимательно рассматривая его. – Тут сбоку надпись по-немецки. «Карл Вальтер, модель ППК, калибр 9 мм, курц». «Курц» значит «короткоствольный». А дальше сказано: «Сделано в З. Германии». – Соблазн покрасоваться оказался для него слишком силен. – Такие штуки можно купить в магазинах для мотоциклистов, я видел их там. Их зовут нестреляющими копиями пистолетов и используют в кино. Стоят они целую кучу денег. Где ты взял бабло на такой ствол?

Марти не собирался рассказывать ему о страховом полисе, который мать открыла для него много лет назад и на котором все это время копились деньги. Он сказал лишь «дай сюда», забрал пистолет и уставился на пару черных чулок, которые Найджел показал ему.

Эти чулки Найджел нашел в груде грязной одежды на полу общей ванной в коммуне. Они принадлежали девушке по имени Сара, которая иногда надевала их, чтобы выглядеть сексуальнее.

– Важен точный расчет времени, – напомнил Найджел. – Мы должны явиться в банк почти точно в час. Оставим машину в переулке на задворках. Когда кошелка пойдет запирать дверь, Грумбридж уже должен будет уйти. Мы натянем чулки на головы, впихнем внутрь кошелку и запрем дверь изнутри за собой.

– Ты не мог бы называть ее просто «девушкой»? Ты же не чичеряка[20].

Найджел покраснел. Стрела попала в цель. У него не было гомосексуальной ориентации – он вообще не был уверен, есть ли у него сексуальная ориентация, и это доставляло ему страдания. Но особо неприятно было то, что Марти застал его врасплох, употребив незнакомое жаргонное словечко для обозначения мужеложца. Найджел мрачно продолжил:

– Мы заставим ее открыть сейф, а потом свяжем, чтобы она не смогла поднять шум. – Неожиданно ему в голову пришла мысль: – У тебя есть перчатки?

Марти про перчатки забыл, и Найджел выразил свое неодобрение, не стесняясь в выражениях, довольный тем, что снова получил моральное преимущество.

– Да ради бога, – фыркнул он, – этот твой палец способен выдать нас куда больше, чем любые чертовы отпечатки.

Не оскорбившись и даже не обидевшись, Марти взглянул на свою правую руку и пожал плечами, признавая, что Найджел прав. Указательный палец с виду не был отвратительным или даже гротескным, но и приятным это зрелище назвать было трудно. Это был уникальный отличительный признак Марти. Он срезал кусочек верхней фаланги пальца электрической газонокосилкой в садоводческом центре – еще чуть-чуть, и он лишился бы половины ладони, как никогда не уставал напоминать менеджер. Палец теперь был почти на четверть дюйма[21] короче, чем на другой руке, а ноготь, когда отрос, так и остался покореженным и кривым, подобно сердцевине грецкого ореха.

– Добудь две пары перчаток в понедельник утром, когда будешь забирать фургон, – рыкнул Найджел, – а после этого пойди и срежь свои лохмы и бороду.

Марти начал возражать, однако эти возражения призваны были замаскировать его страх. Мысль о том, чтобы изменить внешность, наконец-то донесла до его сознания тот факт, что они действительно намереваются совершить нечто серьезное. Он был изрядно напуган и начал подумывать о том, чтобы увильнуть. Ему не приходило в голову, что Найджел может точно так же бояться, и они храбрились и хвастались друг перед другом весь этот вечер и следующий день. Оба втайне осознавали, что довольно поверхностно «разведали» чилдонское отделение банка «Энглиан-Виктория», что их единственный опыт в грабежах позаимствован из книг и фильмов и что они очень мало знают о системе безопасности этого банка. Но ничто на свете не заставило бы их признаться в этом. Беда была в том, что они недолюбливали друг друга. Марти сдружился с Найджелом потому, что ему льстило, что сын доктора, учившийся в колледже, не против с ним водиться; а Найджел приятельствовал с Марти потому, что ему нужен кто-то более слабый, кто-то, кого можно безнаказанно задирать и на кого можно производить впечатление. Но друг друга эти будущие грабители совершенно не уважали. Каждый мог бы сказать о другом: «Он мой лучший друг, и я его ненавижу».

В эти выходные в мозгу Найджела нераздельно господствовала мысль о том, что он должен взять первенство и руководить происходящим, как это пристало представителю элиты и потомку многих поколений офицеров и медиков – хотя напоказ он презирал всех своих предков. Однако он должен показать этому крестьянину, что такое настоящее главенство. В голове Марти, помимо растущего страха, царила мысль о том, что со своей практической сметкой он должен превзойти и удивить этого аристократического червяка. В воскресенье он взял у Найджела один фунт, чтобы купить бутылку сицилийского вина, страстно желая, чтобы ему хватило выдержки приберечь половину на утро понедельника, когда ему потребуется хотя бы хмельная, но смелость.

Вечером в воскресенье Джойс Калвер отпарила и погладила выходное платье, которое намеревалась надеть следующим вечером. Алан Грумбридж нарушил свое твердое намерение и перечитывал пьесу «Удалой молодец – гордость Запада»[22], пока все его семейство, за исключением Джиллиан, смотрело по телевизору документальный фильм о дикой природе Галапагосских островов. Джиллиан сидела в стэнтвичском кинотеатре с тридцатипятилетним продавцом косметики, который обещал подвезти ее домой к половине одиннадцатого и, не зная Джиллиан, сомневался, что по пути между ними что-нибудь будет.

Джон Перфорд, вместе с пятьюдесятью другими поклонниками автомобильного и мотоциклетного спорта, отбыл из Гатвика чартерным авиарейсом; их самолет должен был лететь в Нью-Йорк, а оттуда – в Дейтона-бич во Флориде.

5

За ночь погода испортилась, и утром в понедельник, четвертого марта, лужайки Надела Фиттона были не серебристыми от ночного инея, а серыми и мокрыми от ливня. В обеденном уголке было так темно, что на время завтрака Грумбриджам пришлось включить люминесцентную лампу – ее синеватый потусторонний свет навевал мысли о морге. Уилфред Саммит все развивал свои идеи о захвате армией власти в стране, о введении повсеместно телесных наказаний, о прекращении выплаты социальных пособий и о насильственном выдворении иммигрантов. Кристофер, которому нужно было на работу только к десяти, между переменами блюд (овсяные хлопья, яйца и бекон) раскурил сигарету и выкатил в ответ деду проект собственной утопии: эвтаназия для всех, кому больше шестидесяти лет, и полностью свободные сексуальные отношения для всех, кому меньше тридцати. Джиллиан причесывала волосы над тарелкой с хлопьями и спорила с Пэм, можно ли сделать мелирование на дому. Пэм утверждала, что это работа для профессионального парикмахера. Все вместе они создавали ужасно много назойливого и унылого шума, и Алан задумался, что было бы, если бы в десять часов в банк приехала полиция и сообщила ему, что через пять минут после его ухода взорвался газовый котел в подвале и при взрыве погибла вся его семья. Вероятно, он немного погоревал бы о Пэм и Кристофере.

Алан оставил сэндвичи в машине, потому что в этот день была его очередь ходить на обед. Вместе с пальто Джойс повесила в шкаф вечернее платье. Сегодня ее родители отмечали серебряную свадьбу, и она и Стивен сразу после работы намеревались отправиться на ужин с коктейлями в отель «Толл-Хаус».

– У вас тоже серебряная свадьба через несколько лет, мистер Грумбридж, – сказала Джойс. – Что вы подарите своей жене? Моя мать хотела накидку из серебристого песца, но отец сказал: «Если мы не будем экономить, девочка моя, песец придет к нам всем, но отнюдь не серебристый». Мы все засмеялись. Он всегда такой забавный, мой папа. Он купил для мамы серебряный браслет, знаете, такой, скромный, но изящный.

Алан не мог представить, каким образом один браслет может быть более скромным, чем другие, но спрашивать не стал. В понедельник утром в банке было много клиентов. Первым зашел П. Ричардсон. Он спросил два портрета Флоренс Найтингейл[23] и фыркнул на Алана, который не сразу сообразил, что тот имел в виду десятифунтовые банкноты.

Марти показал водительское удостоверение Грэма Коулмана девушке из «Релиакар Ренталс» в Кройдоне и сказал, что ему двадцать четыре года. Она сообщила, что требуется залог в десять фунтов и что сумма за прокат будет рассчитана завтра, когда станет известно, сколько миль он проехал на взятой напрокат машине. Если он вернет машину после шести часов вечера, то, пожалуйста, пусть оставит ее на площадке и положит ключи в почтовый ящик «Релиакара».

Марти отдал деньги и сказал «да» на все ее уведомления. Минивэн был белым и чистым, регистрационные номера выданы всего год назад. Проехав несколько миль, Марти припарковал фургон возле парикмахерской, зашел и попросил подстричь ему волосы и сбрить растительность с лица. Он не видел свою физиономию в зеркале по-настоящему вот уже три года и уже забыл, какой у него маленький подбородок и впалые щеки. Бритье отнюдь не улучшило его внешность, хотя парикмахер утверждал обратное. В любом случае девушка из «Релиакара» сейчас не узнала бы Марти – да что там, его не узнала бы родная мать.

Ему надо было сделать или купить что-то еще, но он не мог вспомнить, что именно, поэтому просто поехал забрать Найджела. Проехал по мосту Бэттерси, через Кенсингтон, Кенсал-Райз и Уиллесден в Криклвуд, где Найджел ждал его на Чичели-роуд.

– Боже, ну ты и урод, – заметил подельник. – Ты похож на одного из этих типов, которые ходят и вопят «харе Кришна».

Марти был хорошим водителем. Ему приходилось зарабатывать этим на жизнь, в то время как опыт Найджела ограничивался тем, что он время от времени брал отцовский «Триумф» с автоматикой, но никогда не водил машину с обычным механическим переключением передач. К тому же он не очень хорошо знал Лондон, однако это не помешало ему указать Марти на то, что нужно ехать по Северной окружной дороге. Марти и так уже решил выбрать этот путь. Но он не собирался допускать, чтобы кто-то на него давил – ну уж нет! – и чтобы показать свою компетенцию, поехал куда более длинной и трудной дорогой через Хемпстед-Хит, Хайгейт, Тоттенхэм и Уолтемстоу. Поэтому было уже изрядно больше одиннадцати часов, когда они выехали из Лондона и добрались до Брентвуда.

Когда они ехали по Челмсфордскому объездному шоссе, Найджел сказал:

– Ствол в порядке, чулки у нас есть. Бабло можно запихнуть в этот пакет. Покажи-ка мне перчатки.

Марти выругался.

– Я так и знал, что что-то забыл.

Найджел готов был ударить его, когда осознал, что все это время Марти вел машину без перчаток и что сам он тоже трогал голыми руками дверцы, приборную панель и оконные фиксаторы, но сказал только:

– Надо остановиться в Колчестере, купить перчатки и протереть всю машину изнутри.

– Некогда останавливаться, – возразил Марти. – Уже полдвенадцатого.

– Придется, болван! Мы не задержались бы до половины двенадцатого, если бы ты не поехал кружным путем.

Двадцать три мили от Челмсфорда до Колчестера Марти проделал за двадцать минут, выжимая все возможное из двигателя минивэна. Но уличных парковок в Колчестере практически не было – этот город с его узкими извилистыми улочками вполне оправдывал звание старейшего города, отмеченного в летописях Англии. В конце концов им пришлось заехать на многоэтажную крытую парковку, найти свободное место на третьем уровне, а потом пойти искать магазинчик «Вулворт»[24].

Когда были куплены перчатки – шерстяные, потому что деньги были на исходе, – парни обнаружили, что им нечем протереть салон автомобиля. Ни у одного из них не нашлось носового платка, поэтому Найджелу пришлось снять один носок. Пошел дождь, хотя в Лондоне, когда они выезжали, было совершенно сухо.

– Уже двадцать минут первого, – заметил Марти. – Мы ни за что не успеем. Лучше перенести это дело на среду.

– Ты, безмозглый кретин! – рявкнул Найджел. – Не выводи меня из себя, понял? Как мы перенесем это на среду? Где мы тогда возьмем машину? Просто рули дальше и не ной у меня над ухом все время, черт бы тебя побрал!

Узкие дороги между Колчестером и Чилдоном не способствовали езде на скорости семьдесят миль в час, но Марти, твердо держа руль руками, затянутыми в зеленые вязаные перчатки, все же ухитрился это сделать. Они поставили минивэн в переулке за банком, у самой каменной стены. Найджел вышел и подкрался к пролому в стене – и немедленно был вознагражден.

Мужчина средних лет, худощавый, но уже с наметившимся брюшком, с гладко прилизанными волосами, вышел из задней двери здания и сел в машину, стоящую во дворике.

Получасом ранее миссис Берроуз пришла в банк с чеком на двенадцать тысяч фунтов, выписанным на счет адвокатской фирмы. Она не объяснила его происхождение, но ее манера держаться была еще более высокомерной, чем обычно. Алан предположил, что это наследство, и посоветовал ей не класть эти деньги на депозит, а открыть новый счет по накопительной схеме банка «Энглиан-Виктория», приносящей более высокие проценты. Миссис Берроуз оскорбленно заявила, что не может решать подобные вопросы, не посоветовавшись с мужем. Она позвонит ему в офис и вернется в банк в два часа.

Мысль о том, что миссис Берроуз, живущая в огромном доме под Чилдоном, ездящая на автомобиле «Скимитар» и носящая норковую шубу, стала еще богаче, повергла Алана в такую депрессию, что он нарушил взятый им зарок и достал из сейфа три тысячи фунтов, пока Джойс была занята обсуждением цен на говядину с мистером Уолфордом. Странно было думать – и тем не менее эта мысль часто посещала Алана, – что это всего лишь бумажки с портретами королевы, покойного премьер-министра и знаменитой сестры милосердия. Но эти бумажки могли сделать так много, купить так много: счастье, свободу, покой и тишину. Он разорвал пополам одну банкноту с портретом Флоренс Найтингейл, просто чтобы ощутить, каково это, но потом пришлось склеивать ее прозрачным скотчем.

Он слышал, как ушел мистер Уолфорд. Теперь в банке больше никого не осталось, часы показывали без десяти час. Джойс вполне могла зайти в его кабинет, поэтому Алан убрал деньги в ящик стола и зашел в туалет, где стоял умывальник, – там можно было смыть с рук денежную грязь. Похоже, дождь только усилился, но Алан все равно собирался поехать на Чилдонский Выгон, где расцветали первые примулы и ветреницы.

Джойс прибирала свое рабочее место за кассой.

– Мистер Грумбридж, а правильно ли это? Мистер Уолфорд заполнил корешок квитанции и сделал копию для банка. Я никогда такого не замечала. Может, позвонить ему и сказать?..

Алан взглянул на корешок в платежной книжке.

– Нет, все нормально. Все хорошо, лишь бы заполнено было разборчиво, а оно так и есть. Я поехал на обед, Джойс.

– Не промокните там, – сказала она. – Льет как из ведра. И темно, словно вечером.

Алан подумал, предполагает ли она, куда он собирается ехать. Вряд ли она считает, что он ездит на машине в «Герб Чилдона». Но, возможно, она даже не замечает, уезжает ли он на обед на машине или уходит пешком. Алан вышел, задняя дверь автоматически закрылась за ним. Он уселся на водительское место – и вспомнил, что три тысячи фунтов так и остались лежать в ящике его стола.

Джойс не станет открывать ящик. Но мысль о том, что деньги лежат там, а не в сейфе, где им надлежит находиться, была способна отравить ему весь покой и уединение Чилдонского Выгона. В конце концов, Джойс знала его шифр для сейфа, если запомнила, – точно так же, как он знал ее сочетание цифр. Лучше положить деньги туда. Алан вернулся в свой кабинет, прикрыл – но не до конца – дверь, ведущую в банк, и тихонько открыл ящик стола.

В то время, как он это делал, пробил час дня. Джойс вышла из-за металлической решетки, пересекла банковский зал – и лицом к лицу столкнулась с Марти Фостером и Найджелом Таксби. Они стояли между открытой дубовой дверью и закрытой стеклянной, пытаясь натянуть на головы черные нейлоновые чулки. Они не осмелились сделать это до того, как вошли в дверь, они прежде не отрабатывали это действие, а чулки были мокрыми, потому что по пути от машины до банка обоих грабителей нещадно поливал холодный мартовский дождь.

Джойс не закричала. Она лишь издала хриплый возглас и отпрянула к стеклянной двери, намереваясь запереть ее.

Найджел готов был развернуться и броситься бежать, потому что чулок был натянут лишь на его макушку, словно некий гротескный колпак. Но Марти бросил свой чулок на пол и резко распахнул дверь, заставив Джойс отшатнуться. Он схватил девушку, зажал ей рот ладонью, а второй рукой приставил ей к боку пистолет и велел заткнуться, иначе он ее убьет.

Найджел медленно последовал за приятелем. «Она уже видела наши лица, – думал он, – она видела нас». Но он закрыл за собой дубовую дверь, запер ее на замок и заложил щеколдой. Затем закрыл и запер стеклянную дверь, подошел и встал перед Джойс. Марти отнял ладонь от ее рта, но так и держал пистолет приставленным к ее боку. Девушка молча глядела на них, лицо ее было невероятно бледным. Смотрела она так, словно изучала, как они выглядят.

Из своего кабинета Алан Грумбридж слышал, как вскрикнула Джойс, и отчетливо разобрал угрожающие слова Марти. Он сразу понял, что происходит, и у него перехватило дыхание, когда он вспомнил тот разговор с Уилфредом Саммитом в прошлую среду. Невольно Алан крепко стиснул в руках ворох банкнот – три тысячи фунтов.

Банк «Энглиан-Виктория» предписывал своему персоналу не оказывать сопротивление. Если была возможность, следовало нажать ногой одну из «тревожных кнопок». Эти кнопки были связаны по прямой линии с полицейским участком в Стэнтвиче – при нажатии там начинала выть сирена и мигать красные тревожные огни. Если сотрудники не могли дотянуться до кнопки – а в данном случае для Джойс это было, видимо, невозможно, – они должны были выполнять все требования грабителей. По одной «тревожной кнопке» располагалось под каждой из касс, и еще одна – под рабочим столом Алана. Он отвел назад правую ногу и занес пятку над кнопкой, готовясь нажать ее, но тут услышал, как мужской голос произнес:

– Мы знаем, что ты тут сейчас одна. Мы видели, как менеджер ушел.

Где он слышал этот голос раньше – эту занятную и уродливую смесь кокни и саффолкского наречия? Алан был уверен, что слышал, к тому же недавно. Это был очень запоминающийся акцент – сочетание растянутых гласных с невнятными или выпадающими согласными было необычным. Он слышал это здесь, в банке? Или во время поездки по магазинам? Потом смысл слов дошел до Алана, и он отвел ногу от кнопки. Они думают, что он уехал, – должно быть, видели, как он садится в машину. Алан мог сейчас нажать кнопку, и они не имели бы ни малейшего понятия, что он это сделал, а кроме того, если он будет вести себя по-умному, то сможет сберечь банку три тысячи фунтов. А может быть, и все имеющиеся в отделении деньги – если только вспомнит, кому принадлежит этот странный голос.

– Посмотрим, что у вас в кассах, куколка.

Другой голос, с интонациями диск-жокея. Алан слышал, как открываются кассы. Его ступня снова поползла назад, нащупывая кнопку, вмонтированную в ковровое покрытие пола. За дверью раздался перезвон монет. В кассах должна была быть примерно тысяча фунтов, чуть меньше или чуть больше. Алан приподнял пятку. Его план был вполне приемлемым. Но, предположим, он спасет эти три тысячи, сунув их в одежный шкаф, прежде чем грабители войдут. И как он будет объяснять банку, каким образом сумел это сделать?

Джойс не было слышно. Алан опустил пятку, поднял снова.

– Теперь сейф, – произнес голос с саффолкским или кокни-саффолкским акцентом.

Чтобы дойти до сейфа, они должны пройти через его кабинет. Он не может нажать тревожную кнопку – только не сейчас, он ведь не все продумал. Не было никакой весомой причины, по которой он мог находиться в своем кабинете с тремя тысячами фунтов в руках. Он не может сказать, что открыл сейф и вытащил их, когда услышал, что в банк ворвались грабители, – предполагалось, что он не должен знать шифр, известный Джойс. А если он смог спасти три тысячи, почему не спас пять или шесть?

Эти типы могут войти в кабинет в любую минуту. Они засунут банкноты и монеты из кассы – если вообще дадут себе труд взять монеты – в свою сумку и пройдут прямо через кабинет. Алан открыл дверь шкафа и втиснулся внутрь, прижавшись к задней стенке и прикрывшись вечерним платьем Джойс, подол которого доходил до самого пола. «Госпожа, не найдется ли здесь, в ваших покоях, каких-нибудь доспехов, чтобы мне прикрыть мое тело?»

Он едва успел закрыть за собой дверцу шкафа, как услышал крик Джойс:

– Нет! Не трогай меня!

Раздался лязг, как будто что-то прокатилось по полу.

Слова Ланселота напомнили Алану о тех вопросах, которые он задавал себе ночью в субботу. Мог ли он сам когда-либо проявить подобное безрассудство? Такую гордость и отвагу? Потребуется ли это когда-либо от него? И вот оно потребовалось. Джойс всего двадцать лет. Она девушка. Плевать на подозрения банковского начальства, плевать на то, что подумает кто бы то ни было. Его первый долг – спасти Джойс или хотя бы встать рядом с нею и поддержать ее. Алан пытался выпутаться из складок платья и открыть дверцу. Он не боялся. Со смутным удивлением он подумал, что не боится, поскольку ему все равно, убьют его грабители или нет, – ведь ему не для чего жить. Возможно, вся его жизнь со всей своей скукой, тяготой и бесполезностью была предназначена для того, чтобы привести его к этому мгновению – к встрече со смертью в дождливый день ради семи тысяч фунтов.

Он мог бы оставить деньги в шкафу – он распихал их по карманам своего плаща, висевшего рядом с платьем Джойс, – выйти и встретить грабителей лицом к лицу. Они и не подумают заглянуть в карманы плаща, а после он придумает объяснение для банка. Если у него будет это «после». Самым важным сейчас было выйти из шкафа, и ведь это может к тому же отвлечь грабителей и дать Джойс возможность сбежать.

Но прежде, чем он коснулся дверцы, случилось нечто странное и необъяснимое. Алан ощупал карманы, дабы убедиться, что ни одна из банкнот не торчит наружу, и под его руками монеты вдруг как бы ожили; они почти пульсировали, словно были покрыты неким химическим веществом, реагировавшим на соприкосновение с плотью. От них точно исходила энергия, лучи незримой мощи, которые распространялись вверх по его рукам, вызывая ощущение покалывания. Снаружи доносились какие-то звуки. Должно быть, эти люди уже открыли сейф. Алан слышал шорох, топот и голоса, которые спорили между собою, – и в то же время не слышал. Единственное ощущение, которое у него осталось, – это пульсация оживших денег под его пальцами. Внезапно задохнувшись от волнения, он стиснул руки, потому что понял, что не может отказаться от этих денег. Они принадлежали ему. Соприкасаясь с ними каждый день, он уже считал их своими, и теперь не мог их бросить.

Кто-то вошел в кабинет, стал выдвигать ящики стола и вытряхивать их содержимое на пол. Алан стоял, застыв и сунув руки в карманы плаща; дверца шкафа распахнулась.

Он не видел ничего сквозь темные складки платья. Он задержал дыхание. Дверца снова закрылась, и Джойс обругала кого-то из грабителей. Алан никогда не слышал от нее таких слов и даже не думал, что она их знает, однако мысленно одобрил ее. Девушка снова закричала, потом умолкла. Некоторое время слышался только равномерный частый стук дождя по черепичной крыше, а затем донесся звук автомобильного двигателя. Кто-то снаружи завел легковушку или автофургончик.

Алан ждал. Один из грабителей вернулся. Голос со среднеатлантическим акцентом ворчал и бормотал что-то, но недолго. Хлопнула задняя дверь. Они ушли? В этом можно убедиться, только выйдя из шкафа. Алан разжал руки, выпустив деньги, и подумал, что нужно вылезти, он не может просидеть в этом шкафу всю оставшуюся жизнь. Должно быть, Джойс они бросили где-то в банке, скорее всего, связанную и с кляпом во рту. Он объяснит ей, что, когда ворвались грабители, он забрал из сейфа столько денег, сколько успел унести, чтобы спасти хотя бы это. Она наверняка сочтет его трусом, но Алану было все равно – он знал, что это не трусость, а нечто иное, чему он не мог даже дать названия. Вынуть руки из карманов плаща было трудно, почти болезненно, но он рывком вытащил их, а потом открыл дверцу и сделал шаг наружу.

Ящики стола были вынуты и брошены на пол, их содержимое раскатилось по всему кабинету. Джойс не было ни в кабинете, ни в комнатушке, где стоял сейф. Дверца сейфа была распахнута, внутри было пусто. Должно быть, грабители оставили Джойс в основной части банка. Алан колебался. На лбу выступил пот, и он стер его тыльной стороной руки. Ему подумалось, что пока он стоял в этом шкафу, с ним что-то произошло – возможно, он сошел с ума, надломился изнутри. Следующей мыслью было: наверное, та жизнь, которую он вел, наконец-то сломила его окончательно, свела с ума. Алан вынул деньги из карманов плаща и положил в сейф. Потом подошел к задней двери и осторожно открыл ее, выглянув наружу. Там не прекращался ливень, и его машина стояла среди луж, по которым плясали частые круги от струй. Алан захлопнул дверь, как будто только что вошел, и небрежной, легкой походкой прошел в банковский зал, где должна была лежать Джойс.

Ее там не было. Кассы ящиков были вытащены и опустошены. Алан заглянул в туалет. Там девушки тоже не было. Должно быть, пока он стоял в шкафу, не решаясь выйти, она убежала куда-нибудь за помощью. Без пальто, которое тоже осталось висеть на вешалке, но ведь в такие минуты не думаешь о дожде. Алан снова и снова повторял себе: «Я уходил на обед, я вернулся и не знаю, что случилось, я уходил на обед…»

Почему она убежала, вместо того чтобы нажать одну из «тревожных кнопок»? Он не мог придумать причин для этого. Часы над табло, где высвечивался курс обмена валют, показывали, что сейчас тридцать пять минут второго, четвертое марта. Он уходил на обед, вернулся и нашел сейф открытым, половина денег пропала, Джойс пропала… Как было бы естественно поступить в таком случае? Поднять тревогу, конечно.

Алан вернулся в свой кабинет и стал нащупывать ногой под столом кнопку. Она была прикрыта перевернутым ящиком. Опустившись на колени, он поднял ящик и нашел под ним туфлю. Это была одна из тех синих туфелек с ремешком на подъеме стопы, в которые Джойс была обута сегодня утром. Алан стоял неподвижно, глядя на темно-синюю туфлю из блестящей кожи, явно отличного качества, на высоком каблуке.

Джойс не убежала за помощью. Грабители забрали ее с собой.

В качестве заложницы? Или потому, что она видела их лица? Таким людям не нужен повод. А вообще кому-нибудь для чего-либо нужны причины? Была ли у него самого причина оставаться в шкафу? Если бы он вышел, они могли бы увезти и его тоже.

Нужно немедленно нажать кнопку. Алан уходил на обед, вернулся и обнаружил, что сейф открыт, а Джойс пропала. Странно, что грабители оставили три тысячи фунтов, но его здесь не было, и он никак не может это объяснить. Если бы он был здесь, они забрали бы его тоже, потому что он наверняка увидел бы их лица. Алан взглянул на часы. Почти без двадцати два. Если сейчас поднять тревогу, у полиции будет время перекрыть дороги, грабители не могли уехать далеко за двадцать минут по такому дождю.

Зазвонил телефон.

Алан вздрогнул, но, должно быть, это просто звонила Пэм. Телефон звонил, звонил, но Алан так и не снял трубку. Эти звонки высветили перед его мысленным взором картину, такую же яркую и отчетливую, как изображение в цветном телевизоре, но куда более реальную. Надел Фиттона, его дом, Пэм у телефона, Папа сидит за столом в обеденном уголке, пьет чай, скоро придут Джиллиан и Кристофер. Телевизор. Панк-рок. Хлопанье двери. Спортивная куртка, армия должна взять власть, счет за газ. Алан не стал брать трубку, и после двадцати звонков – он считал – телефон умолк. Но из-за этого звона безумие Алана усилилось и стало более концентрированным, образовав нечто вроде твердого ядра – ужасающее и чудесное решение.

Его разум не был сейчас способен работать рационально, обдумывать изъяны, риски и неувязки этого решения. Тело Алана действовало само: оно облачилось в плащ, засунуло в карманы три тысячи фунтов, вышло под дождь и уселось в машину. Если бы он был в банке, грабители забрали бы с собой и его. Алан включил мотор, и в светлых полукружиях, оставленных «дворниками» на залитом водой лобовом стекле, перед ним замаячила свобода.

6

Они забрали Джойс с собой потому, что она видела их лица. Девушка открыла сейф, когда они велели ей это сделать, хотя сначала настаивала, что знает шифр только для одного цифрового замка. Но когда Марти ткнул пистолет ей под ребра и начал считать до десяти, она набрала и второе сочетание цифр. Как только замок щелкнул, Найджел завязал глаза девушке чулком, а когда она закричала, вторым чулком завязал ей рот, заставив ее прикусить нейлон зубами. В ящике стола они нашли шнур, который Алан купил, чтобы подвязывать крышку багажника своего автомобиля, но так и не использовал, и этим шнуром связали Джойс по рукам и ногам. Стоя над нею, Марти посмотрел на Найджела; Найджел посмотрел на Марти и кивнул. Не сказав ни слова, они подняли девушку и понесли к задней двери.

Найджел открыл дверь и увидел «Моррис 1100», стоящий во дворе. Он не сказал ничего, а вот Марти воскликнул:

– О, черт!

Но в машине было пусто, и дворик был безлюден. Дождь лил с небес сплошной завесой. Найджел завернул деньги в пластиковый пакет и сунул под куртку.

– Где этот Грумбридж, холера бы его взяла? – прошептал Марти.

Найджел помотал головой. Они зашлепали под дождем по лужам, донесли Джойс до минивэна и бросили на пол в задней части салона.

– Дай мне ствол, – сказал Найджел. Зубы его стучали, а с промокших волос на лицо стекала вода.

Марти отдал ему пистолет и уселся на водительское место, положив на колени пластиковый пакет с деньгами. Найджел вернулся в банк. Он обошел все помещения, выискивая Алана Грумбриджа. Вдобавок он хотел поискать туфлю Джойс, но вся ситуация для него сделалась невыносимой, он больше не мог оставаться здесь и снова вышел под дождь. Дверь захлопнулась за ним со звуком, похожим на пистолетный выстрел.

Марти завел двигатель минивэна. Найджел сел рядом с ним, схватил пакет с деньгами, и Марти повел машину прочь по узкому переулку, через который они приехали. «Дворники» метались по лобовому стеклу, и вода струйками стекала вниз. Оба грабителя часто и шумно дышали.

– Жалкие четыре штуки, – выдавил Марти. – Вся эта суматоха – ради четырех штук.

– Ради бога, заткнись. Не болтай об этом при ней. Тебе вообще не положено болтать. Рули себе дальше.

Когда они ехали по дороге, проходящей между крутых откосов, Джойс начала стучать ногами по металлическому полу машины. Бум, цок, бум, цок – на ней была только одна туфля.

– Прекрати этот шум, – прошипел Найджел, поворачиваясь и наставляя на нее пистолет в просвет между сиденьями. Бум, цок, бум… Пальцы Найджела были мокры от дождя и пота.

В этот момент они буквально лоб в лоб вылетели на красный «Воксхолл», направляющийся в Чилдон. Марти затормозил как раз вовремя, «Воксхолл» остановился тоже. Его водителем был молодой человек, ненамного старше Марти и Найджела; рядом с ним сидела пожилая женщина. Места, чтобы разъехаться, не было. Джойс снова начала стучать ногами. «Цок, цок, цок» – стучал по железному полу каблук с металлической набойкой. «Бум, бум, бум» – вторила ему босая пятка. К тому же девушка начала мычать через повязку.

– Черт! – выругался Марти. – Черт!

Найджел просунул руку между сиденьями по самое плечо. Он не осмеливался перелезть назад под взглядами этих людей, чьи озабоченные лица были так отчетливо видны всякий раз, когда «дворники» описывали очередную дугу на лобовом стекле. Он был так напуган, что едва понимал смысл собственных слов.

Прижав ствол к бедру Джойс, он дрожащим шепотом произнес:

– Думаешь, я не выстрелю? Думаешь, мне не приходилось стрелять? Знаешь, зачем я вернулся? Там был Грумбридж, и я его застрелил, насмерть!

– Боже помилуй, – промолвил Марти.

«Воксхолл» медленно начал сдавать назад, туда, где дорога слегка расширялась за счет углубления в откосе. Марти тронул минивэн вперед, согнувшись над рулевым колесом, лицо его застыло, зубы были крепко сжаты.

– Я убью и этих двоих в машине, – продолжал Найджел, не помня себя от страха.

– Заткнись, а? Заткнись!

Марти провел машину мимо «Воксхолла», разминувшись с ним на два или три дюйма, и в знак благодарности помахал правой рукой; рука дрожала. «Воксхолл» поехал своим путем, и Марти сказал:

– Я, наверное, рехнулся, когда решил взять тебя на это дело. Кем ты себя вообразил? Бонни и Клайдом в одном флаконе?

Найджел обругал его в ответ. Эта перемена ролей была невыносима, однако именно она смогла умерить его панику.

– Ты понимаешь, что нам надо избавиться от этой машины? Ты это понимаешь? А все потому, что ты поехал по этой чертовой дорожке шириной в дохлые шесть футов. Эти типы будут в Чилдоне через десять минут, а там уже поднялся шум, и они первым делом расскажут им о том, как разминулись с нами. Разве не так? Ну, скажи, разве не так? Есть у тебя какая-нибудь идея?

– Насчет чего?

– Насчет того, как угнать другую машину, – ответил Найджел. – Лучше всего в ближайшие пять минут, если ты не хочешь провести лучшие годы жизни в тюрьме, безмозглый кретин.

Миссис Берроуз позвонила мужу в офис в Стэнтвиче и спросила его, правильно ли, по его мнению, будет положить деньги тети Джин на накопительный счет по программе банка «Энглиан-Виктория». Муж ответил, что миссис Берроуз может делать так, как считает нужным, раз уж не доверила эти деньги ему, чтобы он вложил их куда-нибудь для нее, а теперь пусть поступает, как хочет. Так что в два часа миссис Берроуз села в свой «Скимитар» и в пять минут третьего приехала к отделению «Энглиан-Виктория». Дверь все еще была закрыта. Обзаведясь своими деньгами и возможностью не зависеть больше от денег мужа, миссис Берроуз ощущала себя важной персоной, с которой следует считаться, и эта задержка разозлила ее. Она постучала в дверь, но никто не вышел, и было слишком сыро, чтобы стоять на улице. Она посидела в «Скимитаре» еще пять минут, но двери так и не открылись, поэтому женщина снова вышла из машины и заглянула в окно здания. Стекло было матовым, но надпись «Энглиан-Виктория» сделали прозрачной, буквы Э и В переплетены виноградными листьями, а над надписью красовалась корона. Миссис Берроуз заглянула сквозь палочку буквы В и увидела, что кассы опустошены, а их ящики валяются на полу. Тогда женщина на полной скорости помчалась к полицейскому участку, находящемуся в двухстах ярдах дальше по деревенской улице, испытывая неимоверный восторг и гордость собою.

К тому времени красный «Воксхолл» уже миновал Чилдон на пути в Стэнтвич. Его вел молодой человек по имени Питер Джонс, он вез свою мать в центральную больницу Стэнтвича – она намеревалась навестить лежащую там сестру. Они повстречали полицейскую машину с мигающей синей лампой и завывающей сиреной и едва разминулись с нею, будучи куда ближе к ДТП, чем с минивэном до того. Эти два несостоявшихся столкновения были предметом разговоров между Питером и его матерью на всем пути до больницы.

Без девяти три полиция позвонила миссис Элизабет Калвер и сообщила ей, что банк был ограблен, а ее дочь пропала. Миссис Калвер ответила, что с их стороны было весьма любезно столь безотлагательно известить ее. Полицейские добавили, что намерены уведомить также ее мужа, работавшего бригадиром на одном из производственных предприятий Стэнтвича. Миссис Калвер поднялась на второй этаж дома и повесила обратно в гардероб платье, которое собиралась надеть в этот вечер, потом позвонила в отель «Толл-Хаус» и сообщила, что отменяет вечеринку в честь серебряной свадьбы. Она собиралась позвонить также своим сестрам, своему брату и подруге, которая двадцать пять лет назад была свидетельницей на свадьбе, но поняла, что не сможет этого сделать. Ее муж приехал полчаса спустя и обнаружил, что Элизабет сидит на кровати, молча смотрит на гардероб, а по щекам ее катятся слезы.

Памела Грумбридж гладила рубашки Алана и периодически обсуждала со своим отцом, почему никто не взял трубку, когда она звонила в банк без двадцати два, в два и еще раз в три. В промежутках между обсуждениями она думала о статье, которую читала в журнале: статья рассказывала, как переводить цветные рисунки на керамическую плитку.

Уилфред Саммит пил чай. Он предположил, что Алан ушел на обед.

– Он никогда не ходит обедать, – возразила Пэм. – Ты же знаешь – ты сидел на кухне, когда я делала для него сэндвичи. Кроме того, в банке оставалась бы еще кассирша, Джойс.

– Телефон сломался, – не сдавался Папа. – Вот именно, телефон вышел из строя. А все из-за того, что линии перегружены. Если бы все было по-моему, только ответственным налогоплательщикам старше тридцати лет разрешено было бы ставить дома телефон.

– Не знаю. Думаю, это забавно. Я подожду до половины четвертого и позвоню еще раз.

Папа сказал: мол, помяните его слово, телефон сломан, вышел из строя, ему пришел капут, и такого не случилось бы, если бы власть была у военных, и было бы здорово, если бы воскрес Уинстон Черчилль, и фельдмаршал Монтгомери ему в помощь, добрый старый Монти, конечно, под властью королевы, под властью Ее Величества. А может быть, это просто из-за дождя, который льет как из ведра, льет, как будто наверху трубы прорвало. Пэм не ответила ему. Она размышляла, будет ли цветной рисунок на плитке перманентным или смоется со временем. Она хотела бы попробовать сделать так в своей ванной комнате, но только не в том случае, если рисунок частично смоется, нет, спасибо, это будет выглядеть куда хуже, чем просто белая плитка.

Кто-то позвонил в дверь.

– Надеюсь, это не Линда Китсон, – сказала Пэм. – Я не хочу прекращать глажку и болтать с нею целый час.

Она открыла дверь, и двое полицейских – мужчина и женщина – сообщили ей, что банк ограблен и что, похоже, грабители похитили также ее мужа и Джойс Калвер.

– О боже, о боже, о боже! – воскликнула Пэм и продолжала твердить и иногда выкрикивать это, пока полицейский-мужчина вызванивал Венди Хейшем, а женщина-полицейский делала чай. Пэм залпом выпила чашку чая, вынула из серванта «Бристоль-крим» из дьюти-фри, налила целый стакан и так же залпом осушила его.

Она позвонила также Кристоферу в агентство по недвижимости, и когда он приехал, Пэм уже была в подпитии; она колотила себя кулаками по коленям и выкрикивала: «О боже, о боже!» Ни женщина-полицейский, ни Венди Хейшем не могли ее утихомирить. Кристофер дал ей еще стакан хереса, надеясь, что это ее утихомирит. Уилфред Саммит расхаживал туда-сюда, провозглашая, что повешение слишком хорошо для этих негодяев и отрубание головы тоже слишком хорошо для них. После электрического стула топор палача был его любимым инструментом умерщвления. Он отрубил бы этим мерзавцам головы без суда и следствия, помяните его слово!

Пэм выпила второй стакан хереса и отключилась.

Алан был умнее, чем те, благодаря кому он получил возможность сбежать, и избегал узких дорог. Он встретил несколько легковушек, обогнал трактор и автобус. Дождь лил слишком сильно, чтобы Алан мог разглядеть лица людей в других машинах, поэтому предположил, что и они не рассмотрели его. В баке оставалось не так много бензина, хватит доехать лишь до северного Эссекса и, конечно, придется останавливаться на заправочной станции.

Его тело по-прежнему действовало само по себе, на том уровне сознания, где приходилось решать только практические сиюминутные вопросы. Алан не мог думать о том, что сделал, это было слишком невероятным, и он не желал об этом размышлять. Он сосредоточился на дороге и непрекращающемся ливне. На перекрестке в Хагли Алан свернул на трассу А12 и направился в Колчестер. Счетчик топлива показывал, что бензина осталось угрожающе мало, но через десять минут он уже был на Колчестерской объездной дороге. На развязке свернул налево и поехал через Норт-Хилл. Здесь, по левой стороне, на задворках улицы Сент-Рануолд, была автостоянка – правда, неохраняемая. Алан поставил машину на парковке, вытащил сэндвичи, запер машину и бросил сэндвичи в мусорный бак. Что теперь? Когда его машину найдут, полиция спросит на вокзале и кассир наверняка вспомнит, что он брал билет и был один. Поэтому Алан направился не на вокзал, а на автостанцию и сел на автобус до Маркс-Тей. Там он пересел на проходящий поезд до Лондона. Его плащ, который был когда-то непромокаемым, от старости стал пропускать воду, и костюм Алана уже намок, как и лежащие в карманах деньги. Как только он доберется туда, куда едет, надо будет разложить купюры и высушить их.

В длинном вагоне было совсем немного народу: женщина с двумя маленькими мальчиками и молодой человек. Парень выглядел так же, как любой темноволосый мужчина лет двадцати, носящий бороду, но как только Алан увидел его, то вспомнил, где слышал прежде этот уродливый кокни-саффолкский акцент. Сходство было так велико, что Алан заставил себя посмотреть на руки парня, лениво сложенные на коленях. Но, конечно, руки были обычными, правый указательный палец не был изуродован, а ноготь – искривлен.

Впервые он слышал этот голос, когда тот попросил его разменять фунтовую банкноту на двадцать монет по пять пенсов. Алан придвинул было монеты через стойку, глядя на молодое лицо клиента, обросшее бородой, и подумал: «Неужели я буду вести себя невежливо только из-за того, что он так молод?» Поэтому сложил монеты в пакетик и на короткий миг – достаточный, однако, чтобы отметить и запомнить, – увидел, как изуродованный указательный палец, вместе с прочими, прихватывает пакетик со стойки и прижимает к ладони.

Предположим, он вспомнил бы об этом раньше. Это улика, которая может помочь полиции. Остановило бы это его? Алан решил, что нет. А теперь? Теперь он был втянут в это так же, как молодой человек с бородой, странным акцентом и кривым и бугристым, как ядро грецкого ореха, ногтем.

В общественном здании деревни Чепел-Сент-Пол шло какое-то собрание, и среди прочих машин, стоящих в лужах на деревенском лугу, были два «Форда Эскорт», желтый и серебристо-синий. Пятый ключ из тех, которые перепробовал Марти, открыл желтую машину, но когда парень включил зажигание, то увидел, что в баке всего около галлона[25] бензина. Он бросил эту машину и попытал счастья с серебристо-синей. Десятый ключ подошел. Счетчик топлива показывал, что бак почти полон. Бак «Форда Эскорт» вмещает шесть галлонов, так что все должно быть в порядке. Марти быстро повел машину прочь, совершенно верно предполагая – разве сам он не был из деревени? – что собрание началось в два и будет продолжаться до четырех.

Минивэн был припаркован пятьюдесятью ярдами дальше по дороге. Они под дулом пистолета заставили Джойс вылезти и сесть в «Форд», Марти отвел минивэн чуть дальше от деревни и бросил под какими-то деревцами на опушке леса. В дождливый мартовский день в Чепел-Сент-Пол они имели не больше шансов быть замеченными, чем если бы находились на луне. Марти был вполне доволен собой, его беспокойство на некоторое время улеглось.

– Мы не можем оставить ее связанной, пока едем по А12, – сказал он. – В задней части этой машины есть окна, верно?

– Сам вижу, – огрызнулся Найджел, перелез через сиденье, развязал Джойс руки и глаза и вынул кляп у нее изо рта. Лицо ее онемело, а там, где нейлоновые чулки врезались в плоть, остались красные полосы, однако девушка обругала Найджела и плюнула в него, чего никогда в своей жизни не делала – в отношении кого бы то ни было. Он упер дуло пистолета ей в ребра и вытер плевок со своей щеки.

– Ты не станешь стрелять в меня, – хмыкнула Джойс. – Не посмеешь.

– Слыхала поговорку, что все равно, за что тебя повесят – за овцу или за ягненка? Если нас поймают, то все равно запрут на всю оставшуюся жизнь за то, что мы убили Грумбриджа. Убийство есть убийство.

– Поняла, да? – поддержал его Марти. – Они не могут сделать с нами ничего больше, даже если мы убьем сотню человек, так что мы не станем тебя щадить, ясно?

Джойс не ответила ничего.

– Как тебя зовут? – спросил Найджел.

Джойс продолжала молчать.

– Ну ладно, мисс Дж. М. Калвер, Джейн, Дженни или как там тебя. Я не могу представиться сам и представить своего приятеля, – Найджел произнес это громко, чтобы донести до Марти смысл. – Причина тебе, думаю, понятна.

– У мистера Грумбриджа остались жена и двое детей, – промолвила Джойс.

– Как грустно, – отозвался Найджел. – Если бы мы знали, то выбрали бы холостяка. Если харкнешь в меня еще раз, то так получишь по физиономии, что до конца жизни не забудешь.

Они свернули на трассу А12 в двадцать пять минут третьего, следуя по тому же маршруту, по которому двадцатью минутами раньше проезжал Алан Грумбридж. Движение было редким, дождь лил потоками, и Марти ехал осмотрительно, не слишком быстро и не слишком медленно, выезжая на скоростную полосу только для обгона. К тому времени, как полиция установила пост проверки на Колчестерской объездной дороге, останавливая все легковушки и более тяжелые машины, «Форд Эскорт» уже миновал Уитхэм и направлялся к Челмсфорду.

Джойс сказала:

– Если вы высадите меня в Челмсфорде, обещаю, я никому не скажу ни слова. Я поболтаюсь по Челмсфорду, куплю что-нибудь поесть, вы можете дать мне пять фунтов из того, что взяли в банке, и я не пойду в полицию до самого вечера. Я скажу им, что потеряла память.

– На тебе только одна туфля, – напомнил Марти.

– Можете высадить меня возле обувного магазина. Я скажу полиции, что на вас были маски, а потом вы завязали мне глаза. Я скажу им… – Это была самая большая маскировка, какую могла придумать Джойс. – …скажу, что вы были старыми!

– Забудь об этом, – оборвал ее Найджел. – Это только твои обещания. На деле будет по-другому. Они вытрясут из тебя всё. Запомни крепко-накрепко – ты едешь с нами.

Первая волна часа пик вылилась из Лондона как раз тогда, когда они въезжали в город. На этот раз Марти свернул на Северную окружную дорогу в Вудфорде, и они почти без задержек добрались до Финчли. Но оттуда всю дорогу пришлось ехать черепашьими темпами, и Марти, который хоть и выдерживал эту пытку лучше, чем Найджел, теперь тоже стал чувствовать, что нервы сдают. Часть беспокойства заключалась в том, что в зеркало заднего вида ему приходилось присматривать как за этими двумя на заднем сиденье, так и за дорожным движением позади машины. Конечно, то, что Найджел убил банковского менеджера, – это полное вранье; он не смог бы этого сделать и не стал бы ничего делать с девушкой, даже если бы она попыталась привлечь внимание других водителей. Вопрос был в том, знала ли это сама девушка. Похоже, что не знала. По большей части она сидела, сжавшись в уголке позади водительского кресла, низко опустив голову. Возможно, она думала, что другие люди останутся равнодушными, что бы ни происходило, перейдут на другую сторону улицы, и все такое прочее, о чем талдычат в воскресной школе. Но Марти знал, что это не так: в свое время какая-то женщина поймала его на попытке залезть в сумочку, и он едва успел удрать от охранника магазина.

Он начал вести себя глупо, вклиниваясь между другими машинами, их водители нервничали и нажимали на клаксоны, а однажды передний бампер «Форда Эскорт» даже толкнулся в задний бампер едущей впереди машины. К счастью для них, у той машины бамперы были сделаны из каучукового композита, а водитель был беспечен, он просто высунулся из окошка и крикнул, что все в порядке и машина не пострадала. Но это все равно напугало Марти, и к тому времени, как они добрались до Брент-Кросса, его руки на руле тряслись и машина дважды останавливалась, потому что Марти был не в состоянии как следует выжать сцепление.

Тем не менее они почти добрались до дома. На Стэплс-корнер Марти свернул на Эджвер-роуд, и без десяти пять они подъехали к дому в Криклвуде, припарковав «Эскорт» среди сотни или около того машин, выстроившихся по обеим сторонам улицы.

Найджел не ощущал сочувствия к Марти, но видел, что приятель выжат как лимон. Поэтому взял пистолет, ткнул его в бок Джойс и заставил ее идти впереди. Марти шагал рядом с девушкой, обвив ее плечи рукой, словно прогуливаясь с любовницей. На лестнице они встретили Брайди, ирландку, жившую на одной лестничной площадке с Марти. Она направлялась на работу в бар «Роза Килларни», где разливала пиво и коктейли за стойкой, и почти не обратила внимания на идущих ей навстречу – разве что равнодушно бросила «привет». Она и раньше часто видела здесь Найджела и привыкла к тому, что Марти водит к себе девушек. Если бы он нес на руках труп девушки, Брайди, возможно, поразмыслила бы об этом несколько минут, но ничего не предприняла бы и уж точно не пошла бы в полицию. Двое ее братьев были отдаленно связаны с ИРА[26], и она помогала им громить машины во время шествия с телом умершего от голодовки мученика от «Короны» до «Святого Сердца». Она и все ее родные избегали полиции.

Дверь жилища Марти запиралась на автоматический «американский» замок и еще на один, более старой системы, с большим железным ключом. Парни втолкнули Джойс в комнату, и Найджел повернул ключ в замке. Марти осел на матрас, свесив голову, но Джойс так и осталась стоять, окидывая взглядом грязь и беспорядок вокруг и сложив руки на груди.

– Теперь нужно избавиться от машины, – напомнил Найджел.

Марти не сказал ни слова. Найджел пнул матрас и зажег фитилек керосинового обогревателя – в комнате было очень холодно, – а затем повторил:

– Нам нужно избавиться от машины.

Марти застонал.

– Да кто ее здесь найдет?

– Полисмены. Ты должен собраться, отвести ее куда-нибудь и бросить там. Понятно?

– Я вымотался. – Марти тяжело поднялся и сбросил кучу грязной одежды на пол. – Мне надо выпить.

– Да, конечно, но потом, когда мы уберем машину с глаз долой.

– Боже, – вздохнул Марти, – у нас в пакете четыре штуки, а я не могу даже купить долбаную выпивку.

Найджел скрипнул зубами. Он не мог понять, почему в банке было не семь тысяч, как говорил этот тип Перфорд. Но чтобы не терять лицо перед Джейн или Дженни, он заставил себя произнести с прононсом радиодиктора:

– Я уведу машину. Ты останешься здесь с нею. Мы снова свяжем ее и спрячем на кухне. Знаю я тебя; ты уснешь, а если она закричит, то старый пень по соседству может услышать.

– Нет, – сказала Джойс.

– Разве я тебя спрашивал? Делай, что тебе велено, Джейни.

Они схватили Джойс, снова заткнули ей рот, связали руки за спиной и стянули ноги в щиколотках. Марти снял с нее вторую туфлю, чтобы помешать ей производить шум, и закрыл девушку на кухне. Она все же попыталась шуметь, хотя и недолго.

Дождь прекратился, и по свинцово-серому небу протянулись длинные оранжевые полосы. Найджел и Марти отошли как можно дальше от кухонной двери и разговаривали яростным шепотом. Когда на улицах станет посвободнее, Найджел собирался избавиться от угнанной машины. Оба с тоской поглядывали на радиоприемник, стоявший в комнате, но не осмеливались его включить.

7

В течение пары часов полиция подозревала Алана Грумбриджа. Никто не видел, как грабители входили в банк. Тем не менее полицейские перекрыли все дороги и уведомили ближайших родственников Грумбриджа и Калвер. Однако подозрения все же были. Грумбридж, по словам его сына и тестя, никогда не ходил на обед, а хозяин «Герба Чилдона» сказал, что банковский менеджер никогда не заходил сюда. Сначала полиция обдумывала возможность того, что служащий и кассирша оба были замешаны в преступлении и скрылись вместе на его машине. Но тот факт, что одна туфля Джойс осталась в помещении, делал подобную возможность маловероятной. Кроме того, эта теория подразумевала связь между этими двоими, что вызвало усмешку у отца Джойс и сына Грумбриджа. Грумбридж никогда не выходил по вечерам без жены, а Джойс проводила свободное время со Стивеном Холлэмом.

Девушка, столь преданная своему семейству, как Джойс, ни за что не выбрала бы именно этот день – день серебряной свадьбы своих родителей – для подобного предприятия. Но что, если Грумбридж забрал деньги, опустошил кассы, оставил сейф открытым и похитил кассиршу силой? Таковы были идеи, которые спешно выдвигали следователь и сержант, опрашивая обитателей Чилдона. Вскоре им пришлось отказаться от этих догадок ради куда более горестной правды.

К пяти часам они вернулись к тому, с чего начали, – к мысли об ограблении и двойном похищении. В пять часов случилось многое. Питер Джонс, водитель красного «Воксхолла», услышал о случившемся по радио и явился в полицию, чтобы описать белый минивэн, с которым его машина едва не столкнулась на дороге. Ни он, ни его мать не смогли сообщить приметы водителя или его напарника, но миссис Джонс было что сказать помимо этого. Когда фургон протискивался мимо «Воксхолла», ей послышался звук из задней части большой машины – как будто кто-то барабанил каблуком по полу. Одиночное «цок-цок-цок» – по словам миссис Джонс, как будто стучали одной туфлей, а не двумя.

Следующим, кто сообщил полиции сведения, был водитель трактора, запомнивший встречу с «Моррисом 1100». Тракторист, у которого было живое воображение, заявил, что водитель выглядел напуганным и что рядом с ним кто-то определенно сидел, нет сомнений, и машина ехала слишком быстро и дергано. Полиция пришла к выводу, что грабителей банка было трое: двое вели минивэн, спрятав в нем Джойс, а третий сидел в машине Алана Грумбриджа, заставляя того управлять автомобилем. Об угоне серебристо-синего «Форда Эскорт» сообщила его владелица, миссис Бич.

К тому времени Найджел Таксби, Марти Фостер и Джойс Калвер уже были в Криклвуде, а Алан Грумбридж остановился в гостинице «Махараджа» на Шепердс-Буш-роуд.

Из книг он знал, что вблизи Паддингтонского вокзала расположены разного рода дешевые гостиницы, забегаловки, сомнительной репутации ночлежки, и потому первым делом отправился туда по линии Метрополитен от станции «Ливерпуль-стрит». Но времена изменились, отели стали респектабельными и дорогими, к тому же почти все были заняты иностранными туристами. Дежурный администратор в одном из них порекомендовал Алану гостиницу мистера Аззиза (двоюродного брата упомянутого дежурного, как выяснилось из короткого разговора), и Алану понравилась эта фамилия. Она напоминала о «Путешествии в Индию»[27], звучала красиво и казалась добрым знаком.

В его предыдущей жизни не было особого опыта проживания в отелях. Пять лет назад, когда умерла миссис Саммит, Пэм унаследовала от нее двести фунтов, и они потратили эти деньги на то, чтобы провести отпуск как надо. Тогда они останавливались в гостинице в Торки. У всех, особенно у Пэм и Джиллиан, было невероятное количество багажа, и Алан задумался о том, что сейчас у него нет с собой даже чемодана. Он читал, что портье в отелях особенно хорошо подмечают подобные вещи.

Гостиница «Махараджа» оказалась высоким зданием конца девятнадцатого века, выстроенным из бурого кирпича. Название высвечивалось голубым неоном, но буква Г в слове «Гостиница» и буква «ж» в слове «Махараджа» не горели. Да, у мистера Аззиза есть одноместный номер для джентльмена. Мистер Фостер, верно? Четыре с половиной фунта за ночь, и уплатите вперед, будьте так добры. Алану не нужно было беспокоиться об отсутствии багажа, потому что мистер Аззиз смотрел только на деньги в руках постояльцев, а уж что у тех было или не было, что они делали или не делали, его не волновало, – лишь бы только платили вперед и ничего не ломали в гостинице.

Алану отвели грязную маленькую комнату на третьем этаже, где не было ни ковров, ни центрального отопления, ни ванны, зато была раковина с холодной водой, газовая плита, чайник, две чашки и два блюдца, а также газовый камин, который включался на определенное время, когда в щель бросали монету. Алан заперся в номере и опустошил свои набитые карманы. При виде денег у него закружилась голова. Он закрыл глаза и уперся лбом в колени, боясь, что упадет в обморок. Когда он открыл глаза, деньги никуда не исчезли. Они были настоящими. Он разложил их по одной купюре, чтобы высушить, и повесил плащ на спинку стула, потом сбросил промокшие ботинки и снова посмотрел на деньги. Ближе всего к нему лежал портрет Флоренс Найтингейл, который он разорвал пополам и склеил скотчем.

Небо за окном напоминало апельсиновый сок в грязном стакане. Шум стоял ужасный: рев, гудки, скрип и скрежет – дорожное движение в час пик по Шепердс-Буш-Грин в Чизвик, в Харлесден, потом в Актон и дальше до Хаммерсмита. Здание содрогалось от фундамента до крыши. Алан лег на кровать, трясшуюся, словно дерево во время урагана. Ему ни за что не уснуть, он, наверное, никогда уже не сможет спать. Ему нужно подумать о том, что он сделал и почему и что ему делать дальше. Безумие отступало, оставляя его парализованным – от страха и ощущения того, что он не способен больше ни на что. Он должен думать, должен действовать, должен решать. Измученный до полного отсутствия мыслей, он снова закрыл глаза и немедленно провалился в глубокий сон.

Найджел выждал до половины седьмого, когда поток машин на улицах слегка поредел. Насколько он помнил, когда ведешь машину, правая нога жмет на акселератор и на тормоза, а левая вообще бездельничает. Он сел в «Эскорт», включил зажигание, машина рванула вперед и замерла, едва не ударив стоящий впереди «Рейнджровер»; Марти оставил автомобиль на первой передаче. Найджел попытался снова и сделал все более или менее правильно, хотя коробка передач издавала жуткий шум. Он вывел «Форд» на полосу движения, ощущая подкатывающую к горлу тошноту. Однако для этого не было времени – он все время был занят, то поднимая, то опуская левую ногу и постоянно работая левой рукой. Он не знал, куда направляется, а если бы и знал, это мало помогло бы ему. Он почти не был знаком с лондонскими улицами: знал, как ехать от Ноттинг-хилл до Оксфорд-стрит и от Ноттинг-хилл до Криклвуда на автобусе, – и это практически всё.

Дорожное движение ошеломило Найджела. Он представлял, как попадает в аварию, тогда он будет вынужден бросить машину и бежать. Поэтому он свернул в тупик в Уиллесдене и просидел в машине несколько часов – как ему казалось, – глядя на главную дорогу. Наконец число автомобилей и автобусов на ней уменьшилось. Однако прошли вовсе не часы, только что миновала четверть восьмого. Найджел получил некоторое представление о том, где находится, когда обнаружил, что неуверенно катит по Лэдброк-гроув, после чего начали появляться указатели «Южный берег реки». Ему надо пересечь реку по одному из мостов и бросить машину в южном Лондоне.

Найджел был испуган до оцепенения. Хотел бы он хоть как-то узнать, что происходит и что успела узнать полиция. Они могли это узнать, послушав радио в комнате Марти, но тогда новости могла услышать девчонка и узнать, что Грумбридж жив. К счастью, Найджел успел шепнуть Марти, чтобы тот не включал радио. Этот парень так туп, никогда не знаешь, что он сделает в следующий момент.

Постепенно Найджел освоился с ручным переключением передач. Он попытался дышать поглубже, чтобы успокоиться, и до некоторой степени у него получилось. Что ему действительно нужно сделать – так это спрятать машину там, где ее никто не найдет несколько недель. Он знал, что является слишком приметной персоной – шести футов ростом, с бросающимися в глаза светлыми волосами и правильными чертами лица, совсем не такой низкорослый, темноволосый и обычный, как Марти. Никто не запомнил бы Марти, но Найджела запомнят обязательно.

С Лэдброк-гроув он свернул направо и ехал теперь по Холланд-Парк-авеню к Шепердс-Буш, вдоль Шепердс-Буш-роуд, по пути миновав гостиницу «Махараджа» и создавая частицу того шума, который мучительно отдавался в голове спящего Алана Грумбриджа. Теперь на Хаммерсмит и через мост Путни. В баке оставалось еще около двух галлонов бензина. В Уэндсворте Найджел свернул в переулок, обнесенный с обеих сторон заводскими стенами, и здесь никто не мог его увидеть. Было облегчением вылезти из машины, хотя он не мог бросить ее прямо здесь. Найджел прихватил из пакета горсть банкнот. В таких обстоятельствах Марти пожелал бы выпить, но Найджела от стресса мучил свирепый голод. Чуть дальше по улице находилось греческое кафе. Парень вошел туда и заказал на ужин кебаб и тарамасалату[28].

Точно так же он мог бы выбрать рыбную закусочную или «Гонконгского Дракона», но он зашел в греческое кафе, и это подало ему идею. Принявшись за кебаб, Найджел посмотрел на плакат, висящий на стене, – цветную фотографию Ираклиона. Это напомнило ему, что когда он в прошлый раз заезжал к матери одолжить денег, то краем уха слышал, как она треплется о своих подругах. Помимо прочего, там проскользнуло упоминание о том, что Болтоны на месяц уезжают в Ираклион. «Где бы это могло быть? – подумал Найджел. – Где-то в Греции, наверное». Доктор Болтон, уже ушедший на пенсию, и его жена, гречанка по происхождению, которых Найджелу следовало называть (по крайне мере, в детские годы) «дядя Боб» и «тетя Елена», жили в доме близ Эппинг-форест. Он бывал там однажды, лет семь назад, и запомнил, что доктор Болтон держал свою машину в гараже – а точнее, в сарае, – в нижней части сада. Это очень уединенное место. Машина Болтонов, должно быть, сейчас стоит на парковке аэропорта, потому что мать сказала, что они должны были улететь в минувшую субботу. Заперт ли гараж? Найджел попытался вспомнить, был ли на двери замок, и решил, что не было, однако в точности он не был уверен – ведь прошло так много времени. Если гараж заперт и воспользоваться им нельзя, он просто столкнет машину в один из лесных прудов. При мысли о доме Болтонов Найджелу снова вспомнился тот давний визит к ним, и как он, тогда четырнадцатилетний, с жадностью слушал рассказ доктора Болтона об украденной машине, сброшенной в пруд, и о том, что ее не могли найти много недель.

Он вышел из кафе в девять и осторожно вернулся в переулок. «Форд Эскорт» все еще стоял там, других машин не было. Найджел проворно влез в автомобиль и поехал прочь, на этот раз он пересек реку по мосту Уэндсворт.

Ему понадобилось около часа, чтобы доехать до Вудфорда, и он пережил несколько ужасных секунд, когда после светофора на Блэкхорс-роуд ему показалась, что едущая следом полицейская машина гонится за ним. Однако она свернула в другую сторону, а Найджел наконец добрался до дома Болтонов по узкой аллее, отходящей от Новой Эппингской дороги. Именно таким отдаленным и уединенным он и запомнил это место, однако возле самого гаража, на жалком узеньком тротуаре, тянувшемся всего на несколько ярдов, четыре человека копали яму. Они работали при свете фонаря, к которому был подведен ток от генератора, гудящего в припаркованном рядом фургоне газовой службы. Найджел решил, что лучше будет сдать назад и притвориться, что заехал в аллею только для того, чтобы развернуться. Он всего второй раз должен был включить заднюю передачу, но промахнулся, вместо этого врубив первую и едва не врезавшись в машину газовщиков. Он попробовал снова и сумел совершить неуклюжий разворот, с торжеством отметив, что на двери гаража не было замка – ни встроенного, ни висячего. Однако он не мог припарковаться на Новой Эппингской дороге, которая, как решил Найджел, была излюбленным местом засад для службы дорожного контроля.

Он проехал чуть дальше, спрятал машину под какими-то кустами поодаль от Лутонской дороги, а потом пошел искать телефонную будку, чтобы позвонить Марти.

К телефону Марти подозвала бледная рыжеволосая девушка, выглядевшая так, словно постоянно сидела в темноте. Она без единого слова сунула ему трубку. Марти сказал Найджелу только «да», «нет», «ладно» и «пока», потом повесил трубку и вернулся в свою комнату, где, как ему и было сказано, развязал Джойс.

Она замерзла, у нее онемело все тело, и впервые дух ее дрогнул. Она жалобно произнесла:

– Я хочу в туалет.

– Ну ладно, если тебе надо, – отозвался Марти, даже не задумавшись о том, чего ей стоило лежать вот так несколько часов, всеми силами контролируя свой мочевой пузырь и надеясь умереть прежде, чем она опозорится подобным образом.

Он вышел первым, чтобы убедиться, что на лестнице никого нет, и угрожающе махнул пистолетом. Он стоял на площадке все то время, пока Джойс провела в туалете. Брайди была на работе, из-под двери мистера Грина не пробивался свет. Старик всегда ложился спать в половине девятого, поскольку был глух, как пень. Марти отвел Джойс обратно в комнату и снова запер дверь на большой железный ключ, который положил в карман. Джойс уселась на матрас и стала растирать запястья и щиколотки. Марти хотел выпить чашку кофе, он уже несколько часов хотел кофе, но что-то мешало ему сделать кофе для себя в кухне, где лежит связанная девушка с кляпом во рту. У него не было такой возможности и сейчас – ему все время приходилось держать Джойс на прицеле. Поэтому он просто достал полупустую бутылку молока и разлил жидкость в две чашки.

– Не нужно мне твое вонючее молоко, – фыркнула Джойс.

– Как хочешь. – Марти выпил свою порцию и потянулся за второй чашкой.

– Ну уж нет! – возразила девушка и одним большим глотком опустошила свою кружку. – Когда вы меня отпустите?

– Завтра, – ответил Марти.

Она поразмыслила об этом, потом огляделась по сторонам.

– А где мне лечь спать?

– Может быть, здесь, со мной?

Эта реплика и обстоятельства немедленно напомнили бы Алану Грумбриджу «Святилище» Фолкнера или даже «Нет орхидей для мисс Блэндиш» Чейза, однако на самом деле Марти произнес эти слова из бравады. Будучи здоровым парнем двадцати одного года от роду, он, естественно, посматривал с интересом на любую симпатичную девчонку и в другой ситуации наверняка проявил бы интерес к длинноногой и пышногрудой Джойс. Но за свои взрослые годы он никогда не ощущал себя менее склонным к сексуальным утехам, чем сейчас, и почти дошел до того состояния, когда готов был завопить от ужаса при одном ее прикосновении. Каждый звук в доме, даже скрип ступеней или щелчок двери пугал Марти – ему казалось, что это полиция пришла за ним. Вид молчащего радио терзал его. Однако Джойс была полна решимости дорого продать свою честь. Она собрала последние остатки высокомерия и сказала, что Марти, должно быть, пошутил: она помолвлена с парнем вдвое крупнее его, который способен уложить Марти одним пальцем, – и что она будет спать на диване, спасибо большое. Марти позволил ей взять с матраса две из четырех подушек и самое толстое из одеял и наблюдал, как она обнюхивает их, брезгливо морщась.

Она улеглась полностью одетая, накрылась и отвернулась к высокой засаленной спинке дивана. Под одеялом она сняла юбку и джемпер, но осталась в блузке и комбинации. Марти сидел на матрасе, держа пистолет и жалея, что в доме нет вина.

– Выключи свет, – сказала Джойс.

– Ты кто такая, чтобы командовать? Смотри, опять рот заткну.

Он был доволен, когда услышал, как Джойс заплакала. Ей было очень стыдно, но она не могла удержаться. Она думала о несчастном мистере Грумбридже, и о своих родителях, которые сегодня лишились праздника, и о Стивене. К чести Джойс, о себе она почти не думала. Но вот остальные – бедные мама и папа, а Стивен сегодня на вечеринке в «Толл-Хаусе» хотел объявить об их помолвке, и несчастная жена мистера Грумбриджа, такая заботливая, каждый день звонила ему в банк… Джойс громко всхлипнула, предаваясь самой благородной из скорбей – скорби за других. Сначала Марти был доволен, что показал свою власть над ней, но затем ему стало неуютно. Это расстраивало его, он не выносил девчачьих слез.

– С тобой все будет в порядке, – выговорил он. – Возьми себя в руки и успокойся, ладно? Мы тебе ничего плохого не сделаем, если будешь нас слушаться. Честно. Ну, утихни ты уже, чего ты?

Джойс не могла утихнуть. Марти выключил свет, но в комнате не стало темно – из-за желтого сияния фонарей за окном здесь никогда не наступала темнота. Он улегся на матрас, сунул пистолет под подушку и заткнул уши пальцами. Ему казалось, что он сам сейчас расплачется. Где бродит этот чертов Найджел? Разве он уже не должен был вернуться? Плач Джойс эхом отдавался в комнате. Это было хуже, чем шум моторов и гудки проезжающих мимо дома грузовиков и автобусов. Затем плач стал тише, смолк, и наступила тишина. Джойс выплакалась и уснула. Марти решил, что тишина еще хуже шума. Он был зверски голоден, он жаждал выпивки, и он с пятнадцати лет не ложился спать так рано.

В момент, когда он уже готов был сдаться, выскочить прочь и убежать куда глаза глядят, бросив и Джойс, и деньги, в дверь постучали. Марти подскочил, сердце его едва не остановилось. Стук раздался вновь, а за ним – сердитый шепот. Это был всего лишь Найджел – наконец-то он вернулся.

Джойс не пошевельнулась, но парни старались говорить едва слышно.

– Пришлось ждать, пока проклятые газовщики уберутся. Машина в гараже. Я дошел до Чингфорда и сел на автобус. Боже!

Найджел бросил связку фордовских ключей в пакет с деньгами. На кухне он нашел шнурок, продел его в большой железный ключ от двери и повесил к себе на шею. Парни выключили керосиновый обогреватель, оставили пистолет под подушкой и завалились спать. Только что миновала полночь – финальный рубеж самого длинного дня в их жизни.

8

Когда Алан проснулся, то не сразу понял, где находится. Комната была залита оранжевым светом. «Великий боже (как отметил лорд Байрон наутро после свадьбы, увидев солнечные лучи, просвечивающие сквозь красный балдахин кровати), я точно в аду!» Затем он вспомнил. Все разом вернулось к нему, как сказала бы Джойс. Часы показывали пять утра, а свет исходил от уличных фонарей, пробивающихся сквозь шторы цвета мандарина, – должно быть, вечером он сам неосознанно задернул эти шторы. Он проспал одиннадцать часов. Деньги, уже высохшие и покоробившиеся, отсвечивали в золотистом сиянии. «Великий боже, я точно в аду…»

Алан слез с кровати, вышел в коридор и обнаружил санузел. С внутренней стороны двери в его номере висело объявление, сделанное на странном английском: «Руководство не возьмет на себя ответственность за ценность, оставленную в комнате на страх и риск владельца». Он снова сложил деньги в карманы плаща, но теперь его пугала мысль ходить вот так, с битком набитыми карманами. Всю ночь он проспал в одежде, и его брюки теперь были такими же мятыми, как банкноты, поэтому Алан снял их и положил под матрас – такой способ гладить брюки пропагандировал Уилфред Саммит. Раздевшись, Алан опять лег в постель, слушая гул дорожного движения за окнами, снова усиливающийся по мере наступления утра. Это напомнило ему о том шуме, который должен подняться из-за его и Джойс исчезновения и пропажи денег, о повсеместном розыске, который непременно должны объявить.

Со страхом он подумал, что, когда Джойс освободится или будет спасена, она расскажет полиции о том, что его не было в банке, когда пришли грабители. Он некоторое время размышлял об этом, и даже в холодной комнате эта мысль заставляла вспотеть. Она скажет им, и они проследят его перемещения от машины до автостанции, от автобуса до поезда. Алану казалось, что он выделяется в толпе, словно прокаженный или урод, или – как там сказал Киплинг? – точно горчичник в угольном подвале. Но Джойс могла и не знать. Все зависит от того, завязали ли ей глаза и сколько человек там было. Если она видела, что его автомобиль по-прежнему стоит во дворе, и если машина похитителей уехала не сразу после того, как туда втолкнули Джойс… Алан цеплялся за эту надежду и чувствовал себя виноватым перед Пэм и детьми. На свой лад, Пэм была ему хорошей женой. Ему казалось однозначным, что, каковы бы ни были последствия вчерашнего, он никогда больше не будет жить с ней, никогда не разделит с нею постель, и не поедет за покупками в Стэнтвич, и не уступит ей ради сохранения спокойствия. Это было прошлым, банк тоже был прошлым. Будущее представлялось или свободой, или тюремным заключением.

В семь утра он поднялся, накинул плащ на манер домашнего халата и отправился в ванную. Вода была едва теплой, потому что у Алана было три тысячи фунтов в карманах, но не было десятипенсовой монеты, чтобы бросить ее в щель нагревателя. Дрожа от холода, он оделся. Брюки выглядели не так уж плохо. Алан сложил банкноты так компактно, как только мог, часть сунул в боковые карманы пиджака, часть – в брючные карманы, а остальное – в нагрудный карман. Из-за этого он стал выглядеть толще. Мистер Аззиз не предоставлял постояльцам завтрак, как, впрочем, и другие трапезы, поэтому Алан пошел поискать, где можно было поесть.

Едва выйдя на улицу, он ощутил холодный страх. Должно быть, он уже в розыске и его смогут узнать в лицо куда вероятнее, чем члена королевской семьи или поп-звезду. Он и не вспомнил, что в семействе Грумбриджей или Саммитов не было обычаев позировать для студийного портрета или делать хорошие любительские фотографии, и потому нигде не существует крупного узнаваемого изображения его лица. Каким-то магическим или научно-техническим образом подобное изображение могли создать и представить на всеобщее обозрение – так ему казалось. Алан уткнулся в витрину с выставленными в ней газетами, пытаясь увидеть что-то, будучи незамеченным, но жирные черные заголовки прыгали у него перед глазами. Он постоял, устремив глаза на прилавок с шоколадными плитками, пока вновь не осмелился поднять взгляд на витрину.

Но перед ним был портрет Джойс, а не его собственный. На фотографии, сделанной Стивеном Холлэмом, Джойс выглядела почти красавицей. «Девушка из банка похищена», – гласила одна газета, другая писала: «Менеджер и кассирша похищены при ограблении банка». Он взял обе газеты дрожащими руками и протянул фунтовую банкноту. Продавец за стойкой спросил, нет ли у него денег помельче. Алан только покачал головой, не в силах произнести ни слова.

Он забыл о завтраке и удивлялся, как вообще мог подумать о чем-то подобном. Усевшись на скамейку на Шепердс-Буш-грин, он заставил себя прочитать купленные газеты, хотя его инстинкт призывал выбросить их и бежать прочь, прочь. Однако Алан сделал глубокий вдох и принудил себя пробежать глазами по заголовкам, а потом и по более мелкому шрифту самих статей.

Прежде чем он нашел свою фотографию, ему пришлось перевернуть несколько страниц. Он понял, что это фото поместили там потому, что оно имело весьма слабое сходство с оригиналом, было совершенно бесполезно для идентификации и ничего не добавляло к словесному описанию. Кристофер сфотографировал его, Пэм и Уилфреда Саммита в саду на улице Вершина Холма. При увеличении снимок стал еще более смутным, лицо Алана на нем превратилось в расплывчатую улыбающуюся маску. Это в равной степени могло быть портретом констебля Роджерса или П. Ричардсона – просто какие-то люди, стоящие среди зарослей пампасной травы.

Во второй газете была помещена та же самая фотография. Существовали ли вообще другие фото? Только такие же размытые снимки, подумал Алан. На его свадьбе, этом поспешном событии, призванном прикрыть позор, не было ни одного фотографа. Когда он осознал это, парализующий страх начал отступать. Ужас отпускал его, как болезнь отпускает человека при выздоровлении, возвращая прежнюю подвижность. Алан только сейчас увидел туман, бледное солнце, траву в скверике, других людей и с новой силой ощутил голод и жажду. Если его нельзя опознать и идентифицировать, ему нечего бояться. Это осознание, сперва неспешно вползавшее в разум, вдруг нахлынуло волной, граничащей с восторгом и унесшей желание читать другие газетные статьи. Он забыл про Джойс, которая сейчас вполне могла уже быть в безопасности, могла даже вернуться домой, почти ничего не помня о произошедшем. Он был свободен и в безопасности, он получил то, чего желал.

Чашка чая, тосты и яичница усилили ощущение благополучия. Газеты Алан предусмотрительно выкинул в мусорный ящик. После нескольких минут поисков он набрел на станцию подземки и сел на поезд до Оксфорд-Сёркус. Он знал, что Оксфорд-стрит – то место, где покупают одежду. Любой англичанин, какую бы уединенную жизнь он ни вел, знает это. Алан купил две пары джинсов, четыре футболки, несколько пар носков и трусов, а также ветровку, два свитера и пару удобных полуботинок. В прошлом ему не разрешалось носить джинсы, поскольку Пэм говорила, что это одежда для молодых, вполне подходящая для Кристофера, но нелепая для человека за тридцать. Алан сказал себе, что покупает джинсы для маскировки, но в глубине души знал, что дело не только в этом. Они нужны были, чтобы вернуть – или найти, потому что нельзя вернуть то, чего у тебя никогда не было, – его молодость.

Он вышел из магазина, облачившись в новую одежду, и это преображение стало еще одним шагом к избавлению от страха преследования. Все люди, даже полицейские, проходили мимо, не удостоив его повторным взглядом. Далее Алан купил чемодан и в общественном туалете, куда пришлось спускаться по длинной лестнице, уложил в этот чемодан свой офисный костюм и плащ с карманами, набитыми деньгами.

Чемодан был слишком громоздким, чтобы таскаться с ним по улицам. Ни один пылкий читатель художественной литературы не стал бы долго раздумывать, как временно избавиться от такого багажа. Алан сел на поезд до вокзала Черинг-Кросс и там сдал чемодан в камеру хранения. Наконец-то он отделался от необходимости носить деньги с собой повсюду. Уходя прочь, с одним лишь набитым бумажником – точно так же он набивал его купюрами, когда втайне любовался деньгами в своем кабинете, – Алан чувствовал странную легкость, как будто вместе с деньгами избавился и от груза вины. Он направился на Трафальгарскую площадь, зашел в Национальную галерею и Национальную портретную галерею и рассматривал театры на Сент-Мартинс-лейн и Черинг-Кросс-роуд, а потом заказал в ресторане сытный обед с вином. Сегодня он пойдет в театр. За всю свою жизнь он никогда не был в настоящем театре, за исключением одного-двух походов в Стэнтвичский репертуарный, а также в Лондонскую пантомиму, когда дети были помладше. Алан купил билет в первый ряд партера, ряд А, прямо посередине. Сегодня давали «Доктора Фауста» Марло.

Рядом с театром находилось агентство по сдаче жилья. Это напомнило Алану, что ему нужно где-то жить. Он не намеревался оставаться в гостинице «Махараджа» дольше необходимого. Однако снимать следовало отнюдь не квартиру. Всего несколько секунд изучения списков в окошке агентства дали ему понять, что ему не по средствам жилье подобного рода. Но комнату за шестнадцать-двадцать фунтов в неделю он мог себе позволить.

Девушка в окошке дала ему два адреса. Одна комната сдавалась на Мейда-Вэйл, другая – в Паддингтоне. Прежде чем отправиться по этим адресам, Алан купил путеводитель по Лондону. Сначала он поехал смотреть комнату в Паддингтоне, поскольку она была дешевле.

Хозяин дома открыл дверь с вечерней газетой в руках. Алан увидел, что на первой странице вновь напечатана статья о нем и о Джойс и его фотография опять присутствовала там, увеличенная до расплывчатого, невнятного пятна. Вид фотографии заново всколыхнул беспокойство в сердце Алана, но хозяин дома отложил газету на стол и пригласил визитера войти.

Алан снял бы эту комнату, хотя она была неуютной и скудно обставленной. В любом случае позже он сможет разнообразить обстановку, и здесь, по крайней мере, лучше, чем в «Махарадже». Хозяин тоже, судя по всему, был бы рад заполучить его в жильцы. Насколько Алан понял, требовалось заплатить за месяц вперед и еще залог-депозит. Алан достал бумажник и приготовился подписать договор именем А. Дж. Фостера, но тут хозяин дома сказал:

– Полагаю, вы можете дать мне банковское поручительство?

Кровь бросилась Алану в лицо.

– Это обычная мера, – продолжил домовладелец. – Мне нужно обезопасить себя от мошенников.

– Я намерен платить наличными.

– Пусть так, но мне все равно нужно поручительство. Возможно, от вашего работодателя или от владельца дома, где вы живете сейчас. Разве у вас нет счета в банке?

Учитывая обстоятельства, вопрос отдавал убийственной иронией. Алан не знал, что сказать, помимо того, что он передумал. Он поспешил убраться прочь из дома, уверенный, что хозяин счел его преступником, – каковым он, по сути, и был. Никто не знал о тонкостях открытия банковских счетов больше, чем он. У него не было никакой возможности открыть счет: у него не было имени, адреса, места работы и прошлого. Неожиданно Алан ощутил ужас: он был на улице чужого города, без личности, без документов, без имущества, и осознавал, что его действия были невероятной глупостью. За все те месяцы, когда он играл с банкнотами, он никогда не рассматривал практическую сторону того, как жил бы, если бы незаконно их присвоил. Ведь тогда это было грезой – а теперь стало реальностью.

Он подумал, что может и дальше жить в «Махарадже». Но может ли? За четыре с половиной фунта в сутки эта дыра с раковиной и газовой плиткой будет стоить ему столько же, сколько одна из квартир, которые он видел в списках агентства. Он не может оставаться там, но он не в состоянии снять другое жилье, поскольку существует «обычная мера» – спрашивать банковское поручительство.

Время от времени в прошлом он получал письма с запросом такого поручительства, и его ответы были сдержанными, поскольку в соответствии с политикой банка им не было позволено сообщать кому-либо из посторонних о состоянии счета клиента. Он просто писал, что да, это отделение банка «Энглиан-Виктория» обслуживает такого-то, и, очевидно, этого было достаточно. Алану стало нехорошо при мысли о том, где был открыт его собственный счет, – ведь его имя и название «Чилдонское отделение» сегодня были известны каждому, кто читал хотя бы одну газету.

Ему пришло в голову, что можно вернуться домой. Еще не слишком поздно возвратиться, если он в самом деле этого захочет. Он может сказать, что его похитили, а потом отпустили. Все это время его держали с завязанными глазами, и он не видел ни их лиц, ни места, куда его отвезли. Потрясение оказалось таким сильным, что он почти ничего не может вспомнить – только то, что спас часть денег банка, которые спрятал в безопасном месте. А может, лучше вообще не упоминать о деньгах? С чего бы следствию заподозрить его, если он сейчас сдастся?

Было четверть четвертого. Алан увидел это не на своих наручных часах, а на циферблате, висящем на стене чуть дальше по улице. А возле циферблата он заметил окно: матовое стекло, на котором прозрачные буквы Э и В с виноградными листьями и короной образовывали эмблему банка «Энглиан-Виктория». «Энглиан-Виктория», отделение Паддингтонского вокзала. Алан стоял снаружи, размышляя, что будет, если он войдет и скажет, кто он такой.

Он зашел в банк. Посетители стояли в очереди за ограждением, ожидая, пока загорится зеленый свет, извещающий о том, что касса свободна. Невероятный порыв овладел Аланом: ему очень хотелось во весь голос заявить, что он – Алан Грумбридж. Если сделать это сейчас, через несколько дней он снова будет сидеть за своей кассой, водить свою машину, слушать, как Пэм рассуждает о ценах, как Папа пререкается с Кристофером, читать по вечерам книги в собственном теплом доме… Он стиснул зубы и сжал кулаки, чтобы не поддаться этому порыву, но тем не менее зачем-то занял место в конце очереди.

Время от времени зажигалась зеленая лампа, и то один, то другой клиент проходил к кассе. Алан стоял в очереди и смещался вместе с нею, когда она продвигалась мимо ряда столов, на которых были разложены бледно-зеленые бланки. За одним столом сидел мужчина, заполняя страницу в журнале квитанций. Алан смотрел на него с завистью – этот человек владел своими средствами совершенно законно.

Было уже половина четвертого, и охранник прошел к входной двери, чтобы уведомить возможных посетителей о том, что на сегодня они уже опоздали. Алан начал складывать в уме рассказ о том, как потерял память и как вид эмблемы на окне напомнил ему, кто он такой. Но его одежда? Как ему объяснить то, что он одет во все новое?

Он посмотрел на свои джинсы, а когда поднимал взгляд, то снова увидел человека за столом. Журнал квитанций был открыт, и любой мог прочитать, что на счет вносятся двести пятьдесят фунтов, хотя Пол Браунинг не был настолько беспечен, чтобы положить на журнал банкноты или чек. Алан знал, что этого человека зовут Пол Браунинг, потому что тот только что заполнил соответствующую строчку квитанции крупными буквами. А теперь выводил под нею, так же крупно, свой адрес: Лондон, почтовый округ СЗ2, Эксмур-гарденс, 15.

Зажегся зеленый свет, приглашая пройти в кассу женщину, стоящую в очереди прямо перед Аланом. Пол Браунинг встал за ним. Пробормотав «прошу прощения», Алан повернулся и направился к выходу.

Он нашел для себя имя с банковским поручительством, и это открытие сожгло последний корабль, который мог бы унести его назад, в прошлое. Охранник, вежливо кивнув, выпустил его из банка.

9

Джойс проснулась первой. После сна вместе с силами к ней вернулись уверенность и отвага. То, что остальные – эти две свиньи, как она их про себя назвала, – продолжали спать, наполнило ее презрением к ним, которое пересилило даже страх. Вот так крепко дрыхнуть после того, как ограбили банк и похитили кого-то! Им, видимо, надо провериться у психиатра. Но, несмотря на то, что она их презирала, все-таки ей было с ними проще, чем если бы им уже стукнуло сорок или пятьдесят лет. Какими бы отвратительными и вульгарными они ни были, тем не менее они были молоды и потому входили в тот же самый великий и всеобщий клуб молодежи, к которому принадлежала она.

Джойс встала и оделась, потом отправилась на кухню и вымыла руки и лицо под холодным краном. Живительное холодное умывание, она каждый день так делала. Хотя обычно она сначала принимала ванну. Жаль, что нет возможности почистить зубы. Что здесь есть на завтрак? Она не собирается ждать, пока эти свиньи проснутся и что-нибудь приготовят. Как и у всех людей низших классов, у них не было холодильника, но Джойс нашла невскрытый пакет бекона на полке шкафа – книжный шкаф на кухне, подумать только! Еще там были яйца в коробке и куча банок с тушеными бобами. Девушка пристально осмотрела пакет с беконом. Он мог быть и годовой давности, у таких типов никогда не знаешь, на что наткнешься. Но нет. «Срок годности: 15 марта», – гласила печать. Джойс поставила на плиту чайник, бросила на сковороду маргарин и зажгла все остальные горелки и духовку, чтобы согреться.

Она по-прежнему жалела папу, маму и Стивена, но теперь рассматривала все более оптимистично. В конце концов, ее ведь не убили. Стивен будет ценить ее еще больше, когда окажется, что она жива и невредима. Эти типы собираются отпустить ее сегодня. Она задумалась о том, как и где это будет, и решила, что будет забавно рассказывать обо всем произошедшем полиции и, может быть, даже газетным репортерам.

Шум горящего газа разбудил Марти, и он увидел, что Джойс на диване нет. Он воскликнул: «Боже!» – и Джойс с невинным видом встала в дверном проеме кухни. Есть люди, которые по утрам быстро просыпаются и начинают соображать, и есть другие, которые еще долго бродят, словно в полусне. Джойс принадлежала к первой разновидности, а Марти – ко второй. Он застонал и сунул руку за пистолетом.

– К вашему сведению, – произнесла Джойс, – я могла бы уже привести сюда парочку детективов, жаждущих вас арестовать.

Она заварила в большом ковшике крепкий чай и нашла пакет пастеризованного молока. Гадость, конечно, но лучше, чем ничего. Джойс услышала, что Марти выбирается из постели, и отвернулась прочь от двери. Насколько она понимала, он вполне мог быть голым. Было нормально, когда Стивен или кто-то из ее братьев выходил в таком виде из ванной, – но узреть наготу этого свинтуса ей совершенно не хотелось. Однако Марти был одет в синие плавки с лиловыми полосками, а к тому времени, как он вышел на кухню, он уже натянул джинсы и рубашку.

– Налей нам чаю.

– Сам налей, – отрезала Джойс. – Мог бы сначала сводить меня в туалет.

В туалете она провела целых пять минут. Марти решил, что она медлила нарочно. Он трясся, ожидая, что на площадку выглянет Брайди или старик Грин. Но никто так и не показался. Зажурчал унитаз, и Джойс вышла, не глядя на Марти. Она прошла мимо Найджела, который сидел на матрасе, уткнувшись лицом в ладони, и направилась прямо к раковине, вымыть руки. Весь бывший на сковородке бекон, два яйца и полбанки тушеных бобов перекочевали на тарелку, которую она приготовила для себя. Девушка села за кухонный стол и начала есть.

Найджел был вынужден налить чай себе и Марти и пожарить еще бекона. Он делал это неуклюже, потому что тоже пробуждался не сразу.

– Кому-то из нас надо выйти, – заметил он, – и купить газету и еще еды.

– И выпивку, ради бога, – взмолился Марти.

– А что насчет моего освобождения? – дерзко спросила Джойс.

– Не будь ребенком, – отозвался Найджел и снова обратился к Марти: – Лучше будет, если пойдешь ты. Я останусь здесь и присмотрю за ней.

Джойс ела аккуратно, стараясь не выдать, насколько она проголодалась.

– Когда вы собираетесь меня отпустить?

– Завтра, – ответил Марти.

– Ты это говорил вчера.

– Значит, он не должен был этого делать! – рявкнул Найджел. – Ты останешься здесь. Поняла? Ты останешься здесь, пока я не буду знать, что это безопасно.

Вчера Джойс поверила Марти. Сейчас она ощутила внутреннюю дрожь страха и разочарования, но тем не менее отважно заявила:

– Если он идет за покупками, пусть купит мне обувь.

– Ты в своем уме? Чудесная идея: чтобы я пошел и купил женские туфли, хотя копы знают, что ты потеряла одну…

– Купи пару шлёпок, сандалий или чего еще, – вмешался Найджел. – Можно это сделать в «Марксе»[29] в Килбёрне. Если она порвет свои чертовы колготки, то нам придется покупать еще и колготки.

– И зубную щетку, – добавила Джойс.

Марти указал на стакан, испачканный почерневшим мылом, в котором стояла зубная щетка с разлохмаченной бурой щетиной.

– Мне чистить зубы этим? – возмутилась Джойс. Ей пришли на ум самые жуткие инфекции из тех, о которых предупреждали плакаты на стенах женского туалета на вокзале Стэнтвича. – Да в ней вши водятся!

Найджел на это только ухмыльнулся. Они доели завтрак, и Марти ушел, оставив Найджела с пистолетом.

Джойс не привыкла сидеть без дела и раньше никогда не оказывалась в столь отвратительно грязном месте. Не спрашивая разрешения у Найджела, она объявила, что намерена прибраться в кухне.

Марти был бы очень доволен. Он не мыл кухню сам потому, что был для этого слишком ленив, а не потому, что не любил чистоту. А вот Найджел не любил чистоту. Он покинул родной дом отчасти потому, что его родители всегда что-нибудь мыли или чистили. Сейчас он сидел на матрасе и смотрел, как Джойс прибирается, и впервые ощутил хоть какую-то эмоцию по отношению к ней. До сих пор он относился к ней как к предмету или досадной помехе. Теперь он испытывал злость. Он был глубоко возмущен тем, что она делает, эта уборка всколыхнула старые полузабытые чувства и напомнила о безрадостных событиях. Найджел постоянно держал ее на прицеле, хотя девушка стояла к нему спиной и не видела этого.

Примерно через час Марти постучал в дверь – четыре коротких стука, сигнал, о котором они условились между собой. Он бросил на пол пару сандалий с резиновыми ремешками и уронил сумку с покупками. Лицо его было бледным и измученным.

– Где Джойс?

– Значит, ее так зовут? В кухне, делает генеральную уборку. Что тебя так напугало?

Марти начал доставать из кармана куртки газету, сложенную в несколько раз.

– Нет, – сказал Найджел. – Снаружи.

Они вышли на площадку, и Найджел запер дверь. Он расправил экземпляр той же самой газеты, которую Алан Грумбридж читал несколько часов назад, и пробежал глазами по статье.

– Ничего не понял. Что это означает? Мы никогда не видели этого типа.

– Думаешь, это какая-то уловка?

– Не знаю. Какой в этом смысл? И почему они пишут «семь тысяч», хотя там было всего четыре?

Марти помотал головой и предположил:

– Может, этот тип увидел нас, испугался и убежал куда-нибудь и от испуга потерял память? – Потом он все же высказал вслух тот страх, что мучил его: – Слушай, то, что ты сказал девушке насчет того, что убил его, – это ведь неправда, да?

Найджел пристально посмотрел на приятеля, потом на пистолет.

– Как бы я это сделал? – медленно произнес он. – Спусковой крючок даже не двигается.

– Да, но я имею в виду… ну, ты мог ударить его по голове, не знаю.

– Я его и не видел, его там не было. А теперь порви газету и спусти клочки в сортир. Она должна думать, что мы убили Грумбриджа, что мы можем отсюда смыться и убрать и ее тоже. Верно?

– Верно, – согласился Марти.

Джойс закончила драить кухню, потом почистила зубы щеткой, которую купил ей Марти. Ей пришлось использовать для чистки мыло, а она слышала, что если чистить зубы мылом, они станут желтыми. Но, возможно, они желтеют, только если делать это долгое время. А она не собиралась оставаться здесь надолго, потому что завтра ее должны отпустить.

Найджел наотрез отказался позволить ей сходить в ванную, поэтому девушка помылась в кухне, прочно подперев дверь стулом. Ее мать когда-то шутила о таком способе помывки: мол, ты моешься сверху по самое некуда и снизу по самое некуда, но что же будет с несчастным «самым некуда»? От мыслей о маме на глаза Джойс снова навернулись слезы, но девушка смахнула их и принялась тереть несчастное «самое некуда» с такой силой, что едва не заплакала опять – уже от боли. После этого она постирала наименее отвратительную футболку Марти из кучи одежды, лежащей на постели, – чтобы надеть ее завтра. Джойс не намеревалась предстать перед полицией и воссоединиться с семьей, будучи грязной и неприбранной. Она не такая.

В семь часов Марти снова вышел и вернулся, принеся виски, вино и готовый ужин из китайской забегаловки на всех троих. Джойс ела свою порцию на кухне, за столом, а парни – сидя на полу в жилой комнате. Жилье было тесным, душным и смрадным из-за того, что керосиновый обогреватель и духовка были включены весь день. Изнутри на оконных стеклах собралась влага. Закончив есть, Джойс прошла в комнату и уставилась на Найджела и Марти. Парни сидели на полу перед пластиковым лотком с жареной лапшой. «Настоящие свиньи, даже тарелками не пользуются», – подумала Джойс.

Она не принадлежала к тому сорту людей, которые избегают сложных вопросов, поскольку предпочитают не знать точно. Для нее лучше было знать.

– Вы собираетесь отпустить меня завтра, – напомнила она.

– Кто это сказал? – Найджел положил руку на пистолет. Он отбросил дикторскую манеру речи и заговорил, к невольному восторгу Марти, в командном тоне, усвоенном от учителей в частной школе: – Нам нет смысла отпускать тебя завтра. Ты пойдешь прямиком в полицию, где дашь описание нашей внешности и этого места. Мы взяли тебя с собой, чтобы этого не случилось, и ситуация не изменилась. – Потом он вспомнил о манерах и добавил с носовым прононсом: – Ни за что.

– Но ситуация и не изменится, – возразила Джойс.

– Я мог бы тебя убить, верно? Разве не так? – Он увидел, как девушка замерла и чуть заметно вздрогнула. Это доставило ему удовольствие. – Будь хорошей девочкой, делай то, что мы велим, и прекрати задавать эти дурацкие вопросы. Я придумаю, как устроить все, как надо, для всех нас. Мне просто нужно немного покоя. Ясно?

– Выпей каплю виски, – предложил Марти, сделавшийся веселым и добрым после четверти пинты этого напитка. Джойс отказалась и от виски, и от югославского рислинга, который пил Найджел. Если ситуация не изменилась и не собирается меняться, нужно придумать способ ее изменить. Первый долг узника – сбежать. Ее дядя, бывший военнопленным, неустанно это повторял, хотя ему так и не удалось сбежать из шталага Люфт[30], где он просидел целых четыре года. Раньше Джойс не думала о побеге, потому что верила, что ее отпустят, однако теперь можно и подумать.

Когда они устроились на ночь и парни заснули, оказалось, что Марти храпит, причем куда громче, чем отец Джойс. Раньше она считала, что молодые люди не храпят так громко. Девушка встала с дивана и на цыпочках прокралась в кухню. Еще днем она нашла шариковую ручку, выскребая толстый слой жирной грязи из-под раковины, и оставила находку на сушилке для посуды, не предполагая, что ручка ей понадобится. Джойс не очень-то верила, что ручка, которая провалялась в грязи, возможно, несколько лет, оставшись от предыдущих жильцов комнаты, вообще пишет. Но когда она вытерла кончик стержня выстиранным посудным полотенцем и попробовала расписать его на спичечном коробке, то обнаружила, что паста вполне ровно ложится на бумагу. Снаружи проникало достаточно света, чтобы можно было писать, если не читать. Как и Алан Грумбридж, Джойс сочла постоянное сияние уличных фонарей в ночи весьма странным, но сейчас оно было ей на руку. Девушка села за стол и вывела на разглаженном клочке бумаги от пакета, в котором были сандалии:

«Они убили мистера Грумбриджа. Они держат меня в комнате в Лондоне…»

Она зачеркнула слова «в Лондоне» и приписала взамен:

«…на этой улице. Я не знаю название улицы и номер дома. Их двое. Они молоды, лет двадцати. Один низкий и темноволосый, указательный палец на его правой руке искалечен, ноготь кривой. Второй высокий и светловолосый. Пожалуйста, спасите меня. Они опасны. У них есть пистолет. Подпись: Джойс Мэрилин Калвер».

Джойс хотела обернуть свою записку вокруг куска пемзы, найденного на сушилке, и выбросить в окно. Но она не смогла открыть окошко, хотя, кажется, парни не услышали, как она пыталась это сделать. Неважно, окно в туалете открыто, и утром она выбросит записку через него. На время девушка спрятала бумажку в традиционное хранилище, столь любимое всеми героинями, попавшими в беду, – у себя на груди. Она сунула записку в ложбинку между грудями и вернулась на диван. Но сначала она одарила своих тюремщиков презрительным взглядом. Джойс подумала, что на их месте она настояла бы на том, что один должен бодрствовать, пока напарник спит, и только когда тот полностью проснется и примет вахту, второй отправится спать. Вы только посмотрите, напились и дрыхнут без задних ног! Однако в желтом свете уличных фонарей хорошо был виден шнурок от ключа, висящего на шее у темноволосого парня, и тускло поблескивало дуло пистолета под расслабленной рукой светловолосого.

В девять утра она проснулась, умылась и оделась, после чего начала расталкивать Марти, который проснулся с адской головной болью и тяжелым похмельем.

– Отстань, – промычал он, зарываясь лицом в грязную подушку. – Оставь меня в покое.

– Если ты не встанешь и не отведешь меня в туалет, я буду стучать и стучать в дверь стулом. Или выбью окно.

– Сделаешь это – и ты труп, – прорычал Найджел, локтем отпихивая Марти и хватаясь за пистолет. Накануне он лег в постель полностью одетым, и Джойс отвернулась не из стыдливости, а из отвращения к запаху, исходящему от него. Найджел вывел ее на площадку и прислонился к стене. Перед глазами у него мелькали звездочки, и ему казалось, что в голове у него марширует стройными шеренгами армия гоблинов в подкованных сапогах. «Не следует больше так напиваться, это было глупо, – думал он. – Я не подсяду на выпивку, как этот безмозглый болван, верно? Да я вообще не люблю спиртное».

Джойс обернула записку вокруг куска пемзы. Она стояла на сиденье туалета, жалея, что не может увидеть в окно, что находится снаружи и внизу. Но открывалась только закрашенная известью форточка, расположенная выше ее головы, хотя рукой девушка могла дотянуться. Пемза упала за окно, и Джойс испугалась, что светловолосый тип услышит стук от падения легкого камня на землю. Она поспешно нажала на спуск унитаза, чтобы заглушить все остальные звуки.

Когда они вернулись в комнату, второй парень уставился на нее.

– Какого черта ты напялила мою футболку?

– Мне нужно менять одежду, верно? Я не собираюсь носить одно и то же день за днем, как вы оба делаете. Меня учили соблюдать чистоту. Отнес бы ты все эти вещи, что тут разбросаны, в стирку. Какой толк тут прибираться, если все пропахло грязной одеждой?

Никто из них ей не ответил. Марти взял радио с собой в туалет, но смог поймать только поп-музыку. После этого он вышел за покупками, не ожидая, пока Найджел ему прикажет. Свежий воздух его успокаивал. Марти был деревенским парнем и привык проводить бо́льшую часть времени вне дома. Все его рабочие места, за исключением упаковки зонтиков, располагались на открытом воздухе. Даже будучи безработным, он каждый день по многу часов бродил по Лондону и гулял по Хемпстед-Хит. Он не мог постоянно сидеть взаперти, хотя всякий раз вздрагивал при виде полицейского или патрульной машины. Найджел, в свою очередь, любил сидеть дома, он не страдал от клаустрофобии. Ему нравились маленькие грязные комнаты с закрытыми окнами, где он мог болтаться, ничего не делая и лелея грандиозные ницшеанские грезы. В этих грезах он был суперменом, и множество безмозглых болванов и тупых баб раболепствовали перед ним и повиновались его приказам. Тупая баба снова взялась за уборку – на этот раз в жилой комнате. Ну да ладно, пусть занимается, если это всё, на что она способна.

Стоя на коленях и отмывая плинтус, Джойс спросила:

– Ты еще не придумал? Ты думал, как и когда мне можно будет выйти отсюда?

– Послушай, – ответил Найджел, – мы хорошо с тобой обходимся, верно? Ты получаешь достаточно еды, разве не так? Ты можешь пить сколько угодно спиртного, только ты не хочешь. Знаю, этот диван не особо удобный, но все лучше, чем ничего. С тобой ведь обращаются не так уж плохо, а?

– Ты что, шутишь? Когда вы позволите мне уйти?

– Ты можешь говорить о чем-нибудь, кроме того, когда тебя отпустят?

– Да, – сказала Джойс. – Как тебя зовут?

– Роберт Редфорд, – ответил Найджел, которому пару раз говорили, что он похож на этого актера в ранних его фильмах.

– Когда я смогу уйти отсюда, Роберт?

– Когда я буду готов, Джойс. Когда мы с другом найдем возможность спокойно убраться из страны и нам не нужно будет волноваться, что ты выдашь полиции кучу опасных для нас сведений.

Джойс выпрямилась.

– Почему бы тебе все время не разговаривать так? – поинтересовалась она с невинным выражением лица. – Это звучит так мило. У тебя прорезается вполне аристократический выговор, когда ты этого хочешь.

– Слушай, отвали, а? – прошипел Найджел, выйдя из себя. – Просто отвянь и оставь меня ненадолго в покое.

Джойс улыбнулась. Она не читала записки доктора Эдит Боун о семилетнем одиночном заключении в венгерских застенках и о том, как та никогда не упускала шанса подколоть и подразнить своих тюремщиков, при этом никогда и ни в малейшей степени не шла на сотрудничество с ними. Джойс не читала эти воспоминания, однако сама изобрела эту тактику и прибегла к ней.

10

В полицию сообщили, что серебристо-синий «Форд Эскорт» видели вечером в понедельник, четвертого марта, на Эппингской Новой дороге. Информатором был рабочий из бригады газовщиков, которая чинила поврежденную трубу возле дома доктора Болтона. Машина, которую видел рабочий, действительно принадлежала миссис Бич, и за рулем был Найджел Таксби. Но когда полиция обыскала Эппинг-форест и проверила один из прудов, образовавшихся на месте гравийных карьеров, машины там не оказалось. Тогда эта версия была оставлена в пользу другой, более многообещающей: о том, что серебристо-синий «Эскорт» был перевезен паромом из Дувра в Кале в ночь понедельника. Эту машину, согласно показателям свидетелей, вел мужчина средних лет, рядом с ним сидел молодой человек, а на заднем сиденье – девушка и еще один мужчина, который выглядел спящим, но на самом деле мог быть без сознания или под воздействием каких-либо средств. Номер этой машины никто не запомнил.

Автомобиль Алана Грумбриджа был найден на парковке в Колчестере. В салоне были найдены отпечатки пальцев самого Грумбриджа, а также его жены. Был обнаружен и еще один набор отпечатков, их оставил некий сельскохозяйственный рабочий из Стоук-Милл, которого Алан подвозил по пути домой в прошлый вторник. Но полиция этого не знала, а рабочий не сообщил им об этом случае. К тому времени полицейские расспросили Кристофера и Джиллиан Грумбридж об их друзьях и вообще обо всех, с кем отпрыски Алана могли разговаривать и делиться сведениями о чилдонском отделении банка «Энглиан-Виктория».

Сначала казалось, что утечка пошла от Кристофера – он был старше, к тому же он мужчина. Но скоро стало ясно, что Кристофер не проявлял ни малейшего интереса к любым банковским порядкам, не знал, сколько денег хранится в сейфе отделения, и в любом случае у него не было друзей подобного сорта. Все его приятели были такими же, как он сам: законопослушными, преуспевающими, они работали агентами по продажам или в смежных с продажами областях, как и Кристофер, хорошо одевались, получали неплохое жалованье и жили дома, поскольку так было удобнее. Преступление для них было поступком не столько аморальным, сколько совершенно дурацким. Что касается Джиллиан, она производила впечатление совершенно наивной и невинной девочки. Она утверждала, что когда она не находилась дома, то проводила все время с Шерон и Бриджет, которые подтвердили ее слова. Как бы то ни было, обе ее подруги не назвали имя Джона Перфорда, поскольку не знали его. Возможно, никакой утечки и не было, ведь не требовалось разглашать ничего из того, что любой местный житель мог узнать самостоятельно. С другой стороны, минивэн, найденный вскоре после заявления миссис Бич о пропаже машины, был взят в аренду в Кройдоне. Нанял его молодой мужчина с большой черной бородой, который, по словам девушки из «Релиакар ренталс», говорил с северобританским акцентом. Поэтому полиция, перевернув вверх дном Стэнтвич, Колчестер и довольно большой район южного Лондона, обратила свой взор на Хамберсайд и Кливленд.

Уилфред Саммит и миссис Элизабет Калвер были приглашены на телевидение, но оба выступления оказались провальными. Миссис Калвер расплакалась после первого же заданного ей вопроса, а Папа, усмотрев возможность для озвучивания своих постулатов, разразился многословным манифестом, который начинался с призыва к массовым публичным наказаниям. Он продолжал говорить и после того, как трансляцию отключили на половине его фразы, так и не осознав того, что зрители его больше не видят и не слышат.

Подыскивая жилье, Алан оставлял чемодан в камере хранения на Паддингтонском вокзале. В театре он сунул его под свое кресло, где чемодан никому не мешал, поскольку Алан сидел в первом ряду, наслаждаясь постановкой «Фауста» и невольно сравнивая себя с главным героем. Ведь он, Алан, тоже продал свою душу за все царства земные – и, между прочим, за три тысячи фунтов. «Вон кровь Христа, смотри, струится в небе!»[31] Найдет ли он свою Елену, которая поцелуем подарит ему бессмертие? От этой мысли Алан покраснел, хотя в полумгле зала этого не было видно. Эта мысль снова пришла ему в голову, когда он шел от Паддингтонского вокзала к Бэйсуотер-роуд, и кровь опять бросилась ему в лицо.

Алан решил, что будущим местом его обитания должен стать Ноттинг-хилл – не потому, что он когда-либо бывал там или слышал об этом месте, а потому, что Уилфред Саммит всегда заявлял, что его-то в Ноттинг-хилл и упряжкой лошадей не затащишь. Папа там тоже не бывал, но говорил об этом месте как о некой разновидности Содома и Гоморры. В 1950-х там происходили этнические бунты, и пару лет назад – тоже, и этого было достаточно, чтобы Папа считал Ноттинг-хилл обителью греха, где все потеряли разум от гашиша и где чернокожие так и норовят пырнуть тебя ножом. Алан зашел в два агентства в Ноттинг-хилл и получил изрядное количество подходящих адресов. По трем из них он наведался еще до обеда.

Его неприятно потряс тот факт, что лондонские домовладельцы именуют комнату размером десять на двенадцать футов, с раковиной и плитой в углу мини-квартирой. Он едва мог поверить, что кто-то может всерьез – не то, что честно, – называть два ножа, две вилки и две ложки, купленные в универсаме, «полным кухонным набором», а старый диван и два кресла, покрытые истертыми нейлоновыми чехлами, – «безупречной меблировкой». Пообедав в закусочной – посещение этого заведения стало для Алана интересным новым опытом, – он купил вечернюю газету и транзисторный радиоприемник и прочел газету, сидя на лавочке в Кенсингтон-гарден. В газете писали, что банк «Энглиан-Виктория» предлагает вознаграждение в двадцать тысяч фунтов за сведения, которые будут способствовать аресту грабителей банка и безопасному освобождению его и Джойс. Рядом с ним на скамью присела девушка и стала кормить голубей и воробьев крошками кекса. Она так походила на девушку из фантазий Алана – длинная стройная шея, изящные тонкие руки, черные волосы, прямые и гладкие, как нити шелка, – что он не смог удержаться и постоянно посматривал на нее.

Во второй раз, встретившись с ним взглядом, девушка улыбнулась и сказала, что жалко смотреть, как голуби отгоняют мелких птиц, съедая все лучшие куски, но что тут поделаешь? Им тоже нужно жить.

Ее голос был глубоким, красивым и уверенным. Алан стеснялся незнакомки из-за ее сходства с девушкой из фантазий, которое внушало ему неведомое прежде желание. Была ли она его Еленой? Он нерешительно ответил ей, а потом, раз уж она заговорила с ним первой, и у него был весомый повод для вопроса, он поинтересовался, не живет ли она поблизости.

– В Пемброк-Виллас, – сказала она. – Я работаю в антикварном магазине на Пемброкском рынке.

Алан поспешно продолжил, не желая, чтобы она поняла его неправильно – хотя неправильно ли?

– Я спросил потому, что подыскиваю себе жилье. Просто комнату.

Она прервала его прежде, чем он смог поведать о своих разочарованиях:

– В последнюю пару лет это стало намного труднее. Раньше был хороший способ – покупать вечерние газеты, как только они выходят в продажу, и сразу же обзванивать места по объявлениям.

– Этого я еще не пробовал, – отозвался он, думая, как сложно это было бы, с учетом необходимости звонить с платных телефонов и постоянно иметь при себе кучу мелочи. Потом он подумал о дальнейших ночевках в «Махарадже» и о том, как восхитительно и пугающе было бы поселиться в одном доме с нею.

– Иногда объявления попадаются на специальных досках, – рассказывала она. – Их вывешивают на застекленных стендах возле рынка.

Было ли это приглашением? Она встала, ободряюще улыбнувшись ему. Впервые Алан заметил, насколько изящно она одета, – именно так должна была одеваться черноволосая девушка из его тайных грез. Одежда с обложки «Вог», который он видел в газетных киосках Стэнтвича, но Пэм не могла позволить себе покупать такой дорогой журнал. Замшевый костюм кофейного цвета, длинный шелковый шарф, кожаные перчатки с отстрочкой и шоколадно-коричневые ботинки, блестящие, словно зеркало.

– Могу я вас проводить? – спросил Алан.

– Конечно.

Это был довольно долгий путь. Девушка говорила о том, как трудно найти жилье, и рассказывала смешные истории из жизни своих друзей, как они находили квартиру тем или иным способом, об их трениях с домохозяевами и судами по вопросам квартплаты. Сама она была владелицей квартиры в доме, где жила. Алан понял так, что отец девушки был довольно состоятелен и купил ей это просторное жилье, занимавшее целый этаж. Ее дружелюбная манера общения несколько ослабила его смущение, и он подумал, как замечательно было бы поговорить снова, завести знакомство, пусть даже короткое. Насколько коротким будет это их знакомство?

Возле Пемброкского рынка они расстались.

– Если будете в здешних местах, заходите и расскажите, как вы устроились, – сказала девушка. Ее улыбка была открытой и приглашающей, но не бесстыдной. Алан ничего не имел бы и против последнего. Он был уверен, что она ждет от него вопроса – нельзя ли им увидеться раньше, скажем, нынче же вечером? Но его сковало оцепенение. Он мог ошибаться. Откуда ему было знать? Как вообще можно распознать такое? Она могла быть просто участливой и дружелюбной особой, и любой заход с его стороны, возможно, заставит ее с отвращением развернуться и уйти.

Поэтому он просто ответил:

– Конечно, зайду, вы очень добры.

Он смотрел ей вслед, гадая, действительно ли на ее лице промелькнуло разочарование?

На стенде не было объявлений о сдаче жилья – только листочки, повешенные людьми, которые желали снять комнату либо предлагали на продажу детские коляски, пианино или котят, а также невероятное объявление от девушки, дающей сеансы массажа и «очень строгие» уроки французского. Когда Алан уже отворачивался прочь, задняя стенка стенда внезапно отворилась и появилась рука. Снова посмотрев на стенд, он увидел, что там висит новый листок. С сомнением – ведь какого же рода жилая комната может сдаваться за десять фунтов в неделю? – Алан прочел адрес: Монткальм-гарденс, 22. Он поискал Монткальм-гарденс в атласе Лондона и увидел, что эта улица отходит от Лэдброк-гроув в том конце, который он уже привык считать «чистым». Через плечо ему заглянул парень лет двадцати. Алан подумал, что тот, вероятно, тоже ищет комнату, и если так, то нужно успеть туда первым. Возможно, это неплохая комната, она просто должна быть лучше, чем номер в «Махарадже». Ноги у него уже гудели от усталости, и потому он совершил впервые еще одно действие, скопировав жест, которым вполне успешно пользовались другие, – проще говоря, проголосовал и поймал такси.

В объявлении была указана фамилия Энгстранд, и по созвучию это сразу же напомнило Алану о пьесе Ибсена «Привидения» и о ее героях – Регине и старике Якобе. Одна ветвь семейства Форсайтов[32] жила на Лэдброк-гроув. Подобные литературные ассоциации были приятны. Сам Алан казался себе персонажем книги в преддверии приключений и, возможно, любви.

На Монткальм-гарденс два длинных ряда домов ранней Викторианской эпохи сурово смотрели друг на друга через прямую и широкую проезжую дорогу. На улице не было ни одного дерева, хотя в дальнем конце ее маячили голые ветви платанов. В целом все было отмечено духом несколько безвкусной, но ничуть не обветшалой пышности. По фасадам домов шли маленькие балкончики с перилами, и опорные столбики этих перил формой напоминали ножки чиппендейловских стульев[33]. К входу в каждый дом вели несколько ступеней, сам же вход был украшен портиком, состоящим из пилястров и плоской узкой крыши. С самого начала Алан отметил, что дом номер двадцать два выглядит опрятно, стекла блестят чистотой, а в ближайшем к портику окне красуется огромный букет нарциссов в большом медном вазоне.

Дверь ему открыла женщина – как он предположил, миссис Энгстранд. Она посмотрела на него вопросительно, слегка склонив голову набок.

– Я увидел ваше объявление… – начал Алан.

– Уже? Я подала его всего полчаса назад. Я только что вернулась домой.

– Я увидел, как его вешали.

– Что ж, не стойте здесь, проходите. – Ее тон был одновременно ровным и настойчивым – правильно поставленный голос, какого трудно было ожидать, если судить по ее виду. Ее бледное лицо с мелкими чертами и без малейших следов макияжа словно всплывало, точно из пены морской, из массы густых и кудрявых каштановых волос. Она действительно выходила на улицу, одетая вот так – в джинсы с обтрепанными краями штанин и в свитер с дырой на локте? Она выглядела лет на тридцать, может быть, старше.

Алан вошел, и она закрыла за ним дверь.

– Увы, комната находится в цокольном этаже, – призналась женщина. – Я говорю это вам сейчас, на тот случай, если вы имеете что-нибудь против полуподвалов.

– Думаю, я не против, – отозвался Алан. Судя по тому, что он увидел в прихожей и в одной из комнат, дверь которой была открыта, дом был обставлен очень хорошо, даже роскошно. На глаза попадались вещи, являющие собой настоящий архетип красивой домашней обстановки: старая, тщательно отполированная мебель, изящные орнаменты, картины в тонких серебряных рамках, китайская лакированная ширма, кресла, обтянутые шелком-сырцом, высокие овальные зеркала, и снова весенние цветы в низких вазах. И повсюду царила идеальная чистота. Что здесь могли предложить за десять фунтов в неделю? Чулан под лестницей?

Спустившись в полуподвал, Алан увидел коридор с белыми лестницами и полом, застеленным красным ковролином. Он ожидал увидеть чулан, но когда женщина открыла дверь, перед ним предстала комната, подобная той, что он ожидал увидеть в первом посещенном им доме, до того как разочаровался в съемном жилье.

Женщина сказала:

– В любом случае комната большая, и в ней не очень темно. Кухня вон там. Жильцы могут гулять в саду. К сожалению, тот, кто снимет эту комнату, вынужден будет делить ванную с мистером Локсли, но он очень милый человек. Он занимает переднюю комнату.

Жилье и вправду оказалось просторным, со створчатыми окнами от самого пола. Одна стена полностью была занята полками, сплошь заставленными книгами. Мебель была не столь высокого пошиба, как та, что наверху, но это была прочная и удобная викторианская мебель, а пол был застелен таким же ковролином, как и в коридоре. Покрытие выглядело новым, как будто никто по нему не ходил. Алан выглянул в окно и увидел лужайку, клумбу с желтыми нарциссами, две маленькие березы и зубчатую стену из почерневшего кирпича, которую густо увивал плющ.

– Это часовня монастыря. Здесь в округе множество монастырей. Это земля кардинала Мэннинга. Сестры милосердия Святого Карла, слышали?

– Как в том эссе Литтона Стрейчи[34], – отозвался он.

– О, вы это читали?

Он обернулся и увидел, что ее птичье личико просто сияет.

– Разве это не прекрасно? – продолжала она. – Я перечитываю его каждый год. «Выдающиеся викторианцы» вон там, на верхней полке. Кстати, вы не против книг? Это почти все беллетристика, понимаете, их больше некуда поставить, потому что мой свекор терпеть не может беллетристику.

Алан был изумлен:

– Почему?

– Он говорит, что художественная литература – причина большинства наших проблем, потому что учит нас фантазировать, вместо того чтобы наладить что-то в реальности. Мой свекор – Эмброуз Энгстранд, знаете?

Алан не знал. Он никогда не слышал об Эмброузе Энгстранде. Хочет ли она сказать, что он может снять эту комнату?

– Я могу дать вам банковское поручительство, – сказал он. – Подойдет?

– Вообще-то я ненавижу просить поручительства, – откровенно ответила женщина. – Мне кажется, это ужасно грубо. Но Эмброуз сказал, что я должна это делать. Для меня каждый, кто любит «Выдающихся викторианцев», – порядочный человек. Однако это дом Эмброуза, и я должна делать так, как он говорит.

– Моя фамилия Браунинг, – сообщил Алан. – Пол Браунинг, Северо-Запад-два, Эксмур-гарденс, пятнадцать – это мой нынешний адрес. Мой банк – «Энглиан-Виктория», отделение Паддингтонского вокзала. – Он помялся пару секунд. – Как вы думаете, можно мне переехать сюда на этой неделе?

– Если хотите, можете переезжать даже сегодня. – Она обеими руками отбросила назад массу кудрявых волос, улыбнувшись его изумленному виду. – Я хочу сказать, что не собираюсь на самом деле посылать запрос в этот банк. Я просто хочу, чтобы Эмброуз думал, будто я посылала. У Цезаря – то есть мистера Локсли – вообще нет счета в банке. Банки ничего не значат. Я это точно знаю, потому что он всегда вносит арендную плату в срок, и я уверена, что он очень славный, потому что знает наизусть сонеты Шекспира. Вы можете в это поверить?

Голова у Алана кружилась. Он сказал, что весьма признателен и что действительно въедет в комнату этим же вечером, спасибо большое. Он вернулся на Паддингтонский вокзал, забрал из камеры чемодан и зашел в кафе выпить чашку чая. Он был Полом Браунингом, ранее проживавшим на Северо-Западе-2 (где бы это ни было), а ныне живущим на Монткальм-гарденс в Ноттинг-хилл. Именно этим именем он намерен завтра представиться черноволосой девушке, когда придет на Пемброкский рынок, чтобы рассказать ей о том, что с ним произошло. Но это будет завтра, а не сегодня. На сегодня достаточно происшествий. Ему требуются покой и тишина, чтобы собраться с мыслями и выработать для себя план дальнейшей жизни.

11

Отец Джойс Калвер предложил свой дом или сумму, за которую этот дом будет продан, за возвращение дочери живой и невредимой. Это все, что у него было.

Марти и Найджел увидели это в газете.

– Какой толк в доме или в бабках за него, если ты сидишь в тюрьме? – фыркнул Найджел.

– Мы могли бы взять с него слово не поднимать шума. Чтобы он продал дом и отдал нам деньги.

– Да? И зачем ему это будет надо, если он уже получит ее назад? Не будь ребенком.

Они разговаривали приглушенными голосами на площадке. Джойс была в туалете – бросала в окно еще одну записку, на этот раз обернутую вокруг металлической крышки от стеклянной банки. Даже в нормальном доме – а квартирку Марти вряд ли можно было назвать нормальной – трудно найти предмет, который был бы достаточно тяжелым, чтобы его можно было бросать, достаточно прочным, чтобы не разбиться при падении, и достаточно маленьким, чтобы его можно было спрятать на теле. Она не видела, куда падают ее записки. Она не знала, что под окном туалета находится площадка с пятью мусорными контейнерами и что мусорщики из районной службы утилизации уже забросили пемзу и обернутый вокруг нее листок бумаги в прессовочную машину в кузове своего грузовика. У одного из контейнеров была откинута крышка, и вторая записка Джойс упала прямо в этот контейнер поверх пакета с картофельными очистками, выброшенного Брайди прошлым вечером.

– Когда вы меня выпустите отсюда? – спросила Джойс, выходя из туалета.

– Говори тише, – прошептал Найджел – хотя Брайди не было дома, а мистер Грин был глухим.

– Когда вы меня отсюда выпустите?! – закричала Джойс во весь голос.

Марти зажал ей рот ладонью и уволок обратно в комнату. Джойс чувствовала, как в ребра ей упирается дуло пистолета, однако она начала сомневаться кое в чем относительно этого оружия, и у нее возникла пара идей.

– Если еще раз так сделаешь, – сказал Марти, – будешь справлять нужду в горшок на кухне.

– Очаровательно, – хмыкнула Джойс. – Полагаю, ты к этому привык, потому что так принято в твоем родном доме. Или свинарнике, если точнее. У вас был деревянный сортир с дыркой в дальней части сада, верно? Я совершенно не удивлена.

Она вскинула голову и презрительно посмотрела на него. Марти ощутил приступ ненависти к ней – ведь ее слова угодили в цель. Она точно описала санитарные удобства в доме его отца. Был уже четверг, и они сидели здесь с вечера понедельника. Почему бы им просто не уехать и не бросить ее здесь? Они могли бы связать ее и привязать к газовой плите или еще чему-нибудь массивному, чтобы она не смогла двигаться. А когда они благополучно уберутся прочь, то могут позвонить в полицию – конечно, звонок должен быть анонимным – и сказать, где она находится. Марти считал, что это должно сработать. Но Найджел, во время разговоров шепотом на площадке или в комнате, когда Джойс мылась – она постоянно мылась, – сказал, что так не пойдет. Куда они могут уехать, чтобы этот звонок нельзя было отследить? Если сообщить полиции этот адрес, там сразу узнают, что один из преступников – Марти, живший здесь, а вскоре вычислят и Найджела. Точно так же можно пойти и сдаться прямо сейчас. Найджел сказал, что у него есть план, но не сказал, в чем он заключается, и Марти решил, что это, должно быть, сплошное вранье и Найджел точно так же не знает, что им делать, как и он сам.

Единственным его утешением было то, что теперь он мог потреблять выпивку в неограниченных количествах. Вчера он выпил больше половины бутылки виски, а сегодня намеревался прикончить оставшееся и взяться за следующую. Он не мог понять, почему Найджел начал проявлять доброту к Джойс, постоянно к ней подлизываясь и делая комплименты. Какой в этом смысл – ведь единственным способом заставить ее молчать было запугать ее до смерти? Найджел заставил его покупать для нее глупые журнальчики – «Вуман» и «Найнтин» – и отнести простыни и наволочки в прачечную на углу. Найджел, который любил грязь и всегда заявлял, что чистота – это буржуазная привычка! Марти налил себе в чашку виски.

– В следующий раз, когда пойдешь в магазин, купи мне моток шерсти и вязальные спицы, – потребовала Джойс. – Я хочу заняться вязанием, чтобы скоротать время.

– Я тебе не раб.

– Делай, как она говорит, – вмешался Найджел. – Почему бы и нет, если это ее порадует?

Комната была безупречно чистой. Джойс даже постирала занавески, и Найджел при помощи языка жестов, карандаша и бумаги одолжил у мистера Грина утюг, чтобы она могла погладить и шторы, и свою свежевыстиранную блузку. Марти решил, что Найджел рехнулся, – таким способом они никогда не сломят ее дух. Он возмущенно уставился на девушку. Она выглядела так, словно вот-вот собиралась пойти на работу, где внешний вид многое значил для успешной карьеры.

Два часа назад она вымыла голову. После этого надела чистую блузку и безупречно отглаженную юбку и теперь подпиливала ногти. Вот еще одна штука, которую Найджел заставил приятеля купить: пилка для ногтей. И еще он что-то говорил о туши для ресниц. Но на этом Марти заупрямился. Он не намерен покупать дурацкую тушь, ни за что.

В тот день Найджел был очень молчалив, он о чем-то думал. От глупых идей Марти его уже тошнило, равно как и от того, что приятель постоянно затуманивал себе мозги виски. Почему Марти не понимает, что они не могут избавиться от Джойс? Она должна последовать за ними, куда бы они ни уехали. Но он знал, что они не могут просто выволочь ее на улицу, украсть еще одну машину и увезти девушку силой. И все-таки она должна уехать с ними, и единственный способ этого добиться – каким-то образом заставить ее принять их сторону. Это была труднодостижимая, но вполне отчетливая цель: переманить ее на свою сторону, и поэтому Найджел начал относиться к девушке по-доброму. Именно потому он заставлял Марти покупать для нее разные вещи, хвалил ее внешность и чистоту жилья (хотя на самом деле люто ненавидел эту чистоту) и именно поэтому в тот вечер послал Марти купить три больших куска вырезки, поскольку Джойс сказала, что любит бифштексы.

Он думал о том, что бывали ограбления с похищениями, при которых заложникам настолько промывали мозг, что они переходили на сторону похитителей и даже помогали им в последующих налетах. Найджел не хотел делать ничего в духе Симбионистской армии освобождения[35], у него не было доктрин, которые он мог кому-либо внушить, но должны же быть и другие способы. К утру пятницы он придумал один такой способ.

Он лежал на матрасе в желтом свете, одинаковом и на рассвете, и в полночь, отодвинувшись подальше от Марти, который храпел и вонял по́том и виски; Найджел смотрел на округлый контур бледных щек Джойс и на ее гладкие розовые веки, сомкнутые сном. Поднявшись, он вышел на кухню и стал рассматривать себя в треснувшем зеркале над раковиной. В зеркальном стекле он видел красивые синие глаза, прямой нос, выразительный, изящно очерченный рот. «Любая кошелка готова будет бегать за мной», – подумал Найджел, потом вспомнил, что не должен использовать это слово, и то, почему не должен, и его охватил страх.

С утра Марти вышел за покупками и принес моток коричневой шерстяной пряжи, две пары спиц, хорошую туалетную бумагу и зубную пасту – и еще две бутылки виски. Они не утруждали себя подсчетом денег, распределением их или даже учетом того, сколько они потратили. Марти просто брал горсть банкнот из пакета всякий раз, как выходил в магазин. Он покупал дорогую еду и вещи для Джойс и, как считал Найджел, много ненужного хлама для себя: скажем, порнографические журнальчики и правильные стаканы для виски, а также целые блоки крепких длинных сигарет – теперь он снова мог позволить себе курить. С каждым днем Марти оставался вне дома все дольше и дольше. Найджел считал, что приятель пренебрегает своими обязанностями и бросает его одного охранять Джойс. Однако его злило, когда Марти сидел в комнате, наполняя ее сигаретным дымом, от которого Найджел и Джойс кашляли, и пролистывал свои пошлые журнальчики. Найджел обнаружил, что ему стыдно перед Джойс, когда Марти рассматривает у нее на глазах эти картинки, однако не знал, почему стыдится и почему ему вообще есть до этого дело.

Джойс же эти журналы едва замечала, и уж точно ее это не волновало. К порнографии она относилась так же, как большинство женщин: это отвратительно и скучно, и притягательность этих фото превыше ее понимания. Куда больше ее интересовал пистолет. У нее были свои мысли относительно него. Первая – что он не заряжен, вторая – что это не настоящее оружие. Она писала во всех своих записках – третья из них сейчас была спрятана в ее лифчике, – что эти двое убили Алана Грумбриджа, но сейчас она засомневалась, правда ли это. Она знала об этом только со слов грабителей, но их словам верить было нельзя. Это может быть игрушечный пистолет. Джойс слышала о том, что грабители угрожают поддельным оружием, потому что настоящее достать трудно. С этой парочки вполне сталось бы играть с ненастоящим пистолетом. Если бы она могла заполучить этот ствол в руки и оказалось бы, что он действительно игрушечный или незаряженный, она могла бы освободиться. Наверное, ей не удастся отпереть дверь, потому что ключ всегда висел на шнурке у Найджела на шее, но она могла бы убежать, когда они поведут ее в туалет, или ночью выбить окно и закричать.

Но как ей добраться до пистолета? На ночь они кладут его под подушку, и хотя Марти спит крепко, однако Найджел – нет. Или Роберт, как он представился Джойс; Марти она про себя окрестила «брюнетом». Иногда она просыпалась ночью и смотрела на них, и тогда Роберт начинал ворочаться и тоже глядел на нее. Это было неприятно. Возможно, как-нибудь ночью, если не придет полиция и если никто не обнаружит ее записки, Роберт тоже напьется, и тогда у нее будет шанс. Джойс старалась поменьше думать о маме, папе и Стивене, потому что от этих мыслей ей неудержимо хотелось плакать. А она не собиралась плакать в присутствии этих двоих, даже ночью. Вместо этого она думала о пистолете и о том, как им завладеть, поскольку она не верила, что Роберт придумает какой-то план, и еще меньше верила, что какая-нибудь идея придет в голову брюнету. Они будут вечно держать ее тут, если она не сбежит.

Вечером в пятницу они ели копченую форель, ужин из греческого ресторана и сливочный десерт из «Маркс и Спенсер», и Марти выпил полбутылки «Тичерс». Все было куплено готовым, потому что Марти и Найджел не умели готовить, а Джойс не желала готовить для них. Джойс забралась на диван с ногами, чтобы помешать кому-либо из этих двоих усесться рядом. Она уже вывязала примерно шесть дюймов передней части джемпера и продолжала целеустремленно вязать.

– На самом деле, – сказала она, – вы просто не знаете, что делать со мной, да? Вы вляпались в настоящие неприятности, когда притащили меня сюда, и теперь не знаете, как из этого выбраться. Боже мой, я в одиночку сумела бы ограбить банк успешнее, чем это сделали вы вдвоем. Вы просто пара грудных детишек.

Найджел сдержал гнев и даже улыбнулся. Он мог выглядеть настоящим милым мальчиком, когда улыбался.

– Может быть, ты и права, красавица моя. В этом мы ошиблись. Мы все иногда ошибаемся.

– Я – нет, – заносчиво отозвалась Джойс. – Если ты поступаешь правильно, соблюдаешь закон, выполняешь свои обязанности и имеешь хорошую работу, ты не делаешь таких ошибок.

– Заткнись! – заорал Марти. – Захлопни пасть, сука! Кем ты себя воображаешь, что грузишь нас такой чушью? Не забывай – ты у нас в плену!

Джойс лениво улыбнулась ему и изрекла фразу – одну из немногих мудрых фраз, произнесенных ею за все уже прожитые годы:

– О нет. Это не я у вас в плену, а вы – у меня.

12

Жилец по фамилии Локсли пришел домой, пока Алан распаковывал свои вещи и складывал деньги в один из ящиков высокого викторианского бюро красного дерева. Дверь соседней комнаты тихо открылась и закрылась, и в течение примерно часа за стеной негромко играла музыка – Алан определил ее как принадлежащую к стилю барокко. Музыка ему понравилась, и он даже огорчился, когда она умолкла и Локсли снова ушел.

Теперь в доме стало тихо; единственным звуком был отдаленный шум дорожного движения, долетавший с Лэдброк-гроув. Это удивило Алана. Поскольку у хозяйки дома был свекор, то, конечно же, должен быть и муж, и, что весьма вероятно в ее возрасте, маленькие дети. Но у него создавалось впечатление, что в доме он один, хотя это явно было не так: через окно он видел отблески света на лужайке, падающие с верхнего этажа. Два обогревателя в его комнате автоматически поддерживали приятное тепло, однако горячей воды в кране, похоже, не было, равно как и нагревателя для нее. После тщетных поисков переключателя или счетчика Алан поднялся наверх, спросить у миссис Энгстранд.

Он постучал в дверь комнаты, в которой горел свет. Женщина открыла дверь; судя по всему, она была одна. Она по-прежнему была одета в джинсы и свитер, а не в длинную домашнюю юбку, как он почему-то ожидал.

– Я прошу прощения, – сказала она, когда Алан описал свою проблему. – Нагреватель находится в чулане у вас за дверью, он у вас на двоих с Цезарем. Думаю, он его и выключил. Нужно сказать ему, что теперь, когда вы заселились, нужно оставлять нагреватель включенным. Я спущусь вместе с вами и покажу, как это устройство работает.

Алан бросил лишь беглый взгляд на обстановку комнаты, но этого ему хватило. Темный ковер, бледно-желтые атласные занавеси, шикарные обои на стенах, китайский фарфор, в рамках – фотографии красивого пожилого мужчины и еще более красивого молодого человека.

– Цезарь очень внимательный, – рассказывала миссис Энгстранд, показывая, как включать нагреватель. – Он всегда старается сэкономить мне расходы, но на самом деле в этом нет необходимости. Я оплачиваю счета за эту часть дома, так что Эмброуз даже не видит их.

Алан не понимал, что она имеет в виду, и был слишком застенчив, чтобы спросить. Застенчивость также помешала ему пригласить ее выпить, хотя по пути сюда он купил бренди, водку и джин. Бутылки хорошо смотрелись на бюро. Возможно, когда придет домой ее муж, молодой Энгстранд, Алан пригласит их обоих, и еще Цезаря Локсли, и черноволосую девушку. Это будет хороший предлог, чтобы пригласить ее.

В тот вечер он слушал радио, и утром – тоже. В новостях ничего не говорили о Джойс и о нем, похоже, в СМИ считали, что отсутствие вестей – хорошие вести. Алан купил газету, где на первой странице были статьи под заголовками «Заработная плата не повысится» и «Обмен женами привел к убийству». В нижнем левом углу была напечатана заметка о том, что отец Джойс предлагает свой дом в обмен на дочь. Алан задумался, что будут делать полиция и банк, если Джойс благополучно вернется и расскажет им, что была в банке одна, когда ворвались двое мужчин, и что там были только эти двое и всего четыре тысячи в сейфе и кассах. Ведь, скорее всего, именно это она и поведает. Обдумав эту мысль, он спросил себя: «Неужели я не хочу, чтобы она вернулась живой и невредимой?» Этот вопрос встревожил его, поэтому Алан выбросил его из головы и отошел к боковой витрине обширного газетного павильона, где красовались книги в бумажных обложках. Необходимости покупать их не было, в его комнате была собрана настоящая домашняя библиотека, но у Алана давно уже вошло в обычай рассматривать полки книжных магазинов, и следовало ли нарушать эту хорошую традицию?

Вряд ли было совпадением то, что на полке с табличкой «Философия и научно-популярная литература» он наткнулся на книгу, написанную Эмброузом Энгстрандом. Вероятно, труды этого автора стояли в большинстве книжных магазинов, просто раньше у Алана не было повода их замечать.

Он взял с полки книгу, озаглавленную «Блеск реальности», и прочел на задней стороне обложки, что автор занимается философией и психологией. Перечисление ученых степеней и званий мистера Энгстранда растянулось на целую строчку, он вел кафедру философии в каком-то университете на севере Англии, и когда не путешествовал, проживал в западном Лондоне. В число прочих его трудов входили книги «Неоэмпирицизм» и «Мечта как наркотик».

Алан прочел первую страницу предисловия. «В нынешние времена, в отличие от многих других исторических периодов, мечта стала всем. Подумайте о том, в каком контексте мы применяем это слово. “Девушка моей мечты”, “Это было, как в мечтах”, “В моих самых смелых мечтах”. Реальность отвергнута человечеством как нечто безобразное и непригодное для жизни, то, чем следует пренебрегать, то, что нужно презирать в угоду призрачной стране фантазий». Несколькими страницами далее Алан обнаружил следующее: «Как же так вышло? Причину нетрудно найти. Общество не всегда было больным, не всегда гонялось за миражами и создавало химеры. До расцвета романов, случившегося примерно в 1740-х годах, когда человеку впервые была предоставлена возможность прожить чужую жизнь, когда художественная литература выпустила фантазию из ящика Пандоры, людям приходилось ладить с реальностью, жить в ней и любить ее». Алан поставил книгу обратно. Фунт и тридцать пенсов казались слишком большой ценой за нее, особенно потому – он улыбнулся про себя, – что в доме на Монткальм-гарденс было множество романов, которые он еще не прочел.

Но было несомненным: он продал душу и сбежал ради того, чтобы найти то, что Эмброуз Энгстранд называл реальностью, и потому решил, что лучше будет начать с визита на Пемброкский рынок. Черноволосой девушки там не оказалось, у нее был выходной, и Алан не решился спросить у продавца, где она живет, зато узнал, что ее зовут Роуз. Завтра он вернется, увидит Роуз и наберется смелости пригласить ее на прогулку вечером в субботу. Вечер субботы был предназначен для прогулок, как считал Алан, еще не осознав, что теперь для него каждый вечер был субботним.

Остаток дня он потратил на посещение Хейвардской галереи, речной круиз до Гринвича, а в кинотеатре в Вест-Энде посмотрел фильм Фасбиндера[36], от которого редкие волосы Уилфреда Саммита встали бы дыбом, хотя фильм был на редкость интеллектуальным и непонятным. В вечерних газетах не было ничего о Джойс, статьи на первой странице были озаглавлены «Новые требования о повышении заработной платы» и «Угон самолета компании “Сабена”». Через десять минут после того, как он вернулся в свою комнату, раздался стук в дверь.

За дверью стоял мужчина лет тридцати, с огненными волосами и очень бледной кожей, какая часто бывает у рыжих.

– Моя фамилия Локсли. Я решил зайти и поздороваться с вами.

Алан едва не сказал, что его фамилия Грумбридж, однако вовремя вспомнил.

– Пол Браунинг. Проходите.

Сосед вошел и огляделся.

– Нам повезло найти такое место, – заметил он. – Кстати, меня зовут Цезарь. Точнее, я сам зову себя Цезарем. Назвали-то меня Сесилом. В школьном спектакле «Юлий Цезарь» я играл заглавную роль и вроде как принял это имя.

– Вы действительно знаете сонеты Шекспира наизусть?

– Вам Уна сказала, да? – Цезарь улыбнулся. – Я не такой уж умник, просто у меня хорошая память. Уна – милая женщина, но сумасбродка. Она сказала мне, что сдала вам эту комнату, потому что вы читали какое-то эссе о кардинале Мэннинге. Не хотите пойти в «Элгин» или «Кенсингтон-парк» и пропустить чего-нибудь слабого?

– Слабого? – переспросил Алан.

– Ну, не крепкого то есть. Нет смысла в иносказаниях. Мы должны смотреть в лицо реальности, как сказал бы Эмброуз. Вы не против, если мы позовем с собой Уну?

Алан ответил, что не против, но если вдруг вернется ее муж? Цезарь посмотрел на него искоса и сообщил, что этого, слава богу, можно не бояться. Однако, вернувшись, он сказал, что Уна не может пойти, потому что ждет телефонного звонка из Джакарты, поэтому они отправились в бар отеля «Кенсингтон-парк» вдвоем.

– Это значит, что у нее нет мужа? – спросил Алан, когда Цезарь купил им по пинте горького пива. Это тоже был новый опыт – Алан в жизни никогда не «кутил в мужской компании» и даже не заходил в пивнушки, кроме как с Пэм по выходным. – Она вдова?

Цезарь покачал головой.

– Красавчик Стюарт жив и ошивается где-то в Вест-Индии со своей новой дамочкой. Я узнал это от Энни, моей девушки. Она когда-то была знакома со Стюартом – в те времена он был главным сердцеедом всего Хемпстеда. Уна – одна из самых одиноких людей, кого я знаю. Она никому не нужна. Но что тут поделаешь? Я предпринял бы что-нибудь сам, но у меня есть Энни.

– Должны же быть одинокие мужчины, – заметил Алан.

– Не так много. Уне тридцать два года. Она милая, но не красавица, верно? Большинство мужчин подходящего возраста либо женаты, либо состоят в отношениях. Она нечасто выходит из дома и ни с кем не встречается. Вы не намерены проявлять к ней интерес, я полагаю?

Алан покраснел, надеясь, что в полумраке бара этого не заметят. Он подумал о Роуз, ее приглашающей улыбке, ее изяществе… девушка из его грез, которые вскоре могут сбыться. Он подобрал слова, которые, как он думал, верно выражают его отношение к Уне:

– Она не кажется мне привлекательной.

– Жаль. На самом деле, ей бы съехать от Эмброуза. Конечно, он спас ее. Вероятно, сохранил ей рассудок и жизнь, но вся эта динамичная натура – это как Трильби и Свенгали[37].

– Почему она живет в его доме?

– Она была замужем за Стюартом Энгстрандом, который внешне просто «ах» и «ох». Я видел фотографии и скажу вам: не будь я гетеросексуален по самую макушку, я бы в него влюбился. У них с Уной была квартира в Хемпстеде, но он всегда шлялся где-то с другими женщинами. Энни говорит, что он не мог им противиться, а они не оставляли его в покое. Уна поняла, что больше не может этого выносить, и они расстались. У них была дочка двух лет, по имени Люси. Стюарт обычно забирал ее на выходные.

– Была? – прервал его Алан. – Вы хотите сказать, она умерла?

– Стюарт забрал ее на выходной на квартиру своей очередной женщины. Не жилье, а настоящие трущобы, скажу я вам. Они с женщиной отправились в пивнушку, а в их отсутствие Люси перевернула керосиновый обогреватель, и ее ночная рубашка загорелась.

– Ужасно.

– Да. Уна болела несколько месяцев. Красавчик Стюарт скрылся после того, как коронер[38] привлек его на дознание. Он заперся в коттедже в Дартмуре, оставшемся ему от матери. Тогда-то и вмешался Эмброуз. Он привез Уну сюда и присматривал за нею. В то время он писал свой главный труд, «Неоэмпирицизм». Так он себя называет – неоэмпирицистом. Но он на много месяцев отложил работу и делал все, чтобы помочь Уне. Это было три года назад. И с тех пор она живет здесь, ведет для него дом. Прежде чем уехать на Яву в январе, Эмброуз оплатил переделку цокольного этажа в жилой, с полной отделкой, и сказал, что Уне следует сдавать там комнаты и жить на вырученные деньги. Он заявил, что это научит ее принимать ответственность и смотреть в лицо реальности.

– Что случилось со Стюартом Энгстрандом?

– Вскоре он оправился и пожелал, чтобы Уна к нему вернулась. Но она не захотела, а Эмброуз сказал, что Стюарт просто убегает в грезы о материнском тепле, тогда как ему нужно тщательно проработать реальность своих индивидуальных воззрений и свою сексуальность. И Стюарт начал их прорабатывать – подцепив новую дамочку, которая оказалась богатой и увезла его в свое поместье на Тринидаде. Еще пива? Или хотите чего-нибудь покрепче?

– Моя очередь, – неловко ответил Алан, не зная, укладывается ли это в рамки этикета, раз уж Цезарь его пригласил. Но, судя по всему, все было правильно, Цезарь не стал протестовать, и Алан понял, что учится вести себя в таких ситуациях, заводить друзей и в целом прорабатывать реальность, которую он выбрал еще в Чилдоне, держа в руках деньги.

В пятницу в антикварном магазине на Пемброкском рынке он увидел Роуз. Она заплела волосы в косы, уложив их вокруг головы, и в длинном черном платье с серебряной отделкой выглядела отстраненно, таинственно и соблазнительно. Алан уже приготовил речь, которую репетировал всю дорогу от Монткальм-гарденс.

– Вы просили зайти и сказать вам, как у меня дела. Я нашел себе жилье по объявлению на том стенде, просто идеальное жилье. Но если бы не вы, я бы не додумался туда взглянуть. Я вам очень признателен. Если вы свободны завтра вечером… если вы не заняты, то нельзя ли… нельзя ли нам куда-нибудь сходить вместе? Вы были очень добры ко мне.

Она удивленно приподняла брови и сказала:

– Вы приглашаете меня только потому, что я была добра?

– Я не это имел в виду. – Ее слова смутили Алана, и голос его задрожал от неловкости. Но он все же продолжил, страшась собственной храбрости: – Никто бы не подумал о вас так, едва вас увидев.

Она улыбнулась и произнесла:

– А, вот так-то лучше.

Ее глаза были неотрывно устремлены на Алана. Он отвел взгляд, стараясь не покраснеть, и спросил самым небрежным тоном, на какой был способен в этот момент:

– Вероятно, ужин и театр? Я все устрою и… позвонить вам тогда?

– Я завтра весь день буду в магазине, – ответила она. – Звоните в любое время.

Это было странно и пленительно – как много могли подразумевать и обещать такие простые слова. Алан предположил, что дело, наверное, в ее голосе, ее изящной позе и в том, как она склоняет голову, подобно лебедю. Роуз издала тихий гортанный смешок.

– Вы ничего не забыли?

– Забыл? – Он все время боялся сделать какой-нибудь промах. В чем он ошибся сейчас?

– Ваше имя, – напомнила она.

Он сказал, что его зовут Пол Браунинг. Прошло несколько часов, прежде чем Алан испугался собственных действий, и к тому времени он уже зарезервировал на завтра столик в ресторане, телефон которого нашел по рекламному объявлению в вечерней газете. Стоя у кассы театра, он собирался с духом, чтобы купить два билета – для себя и для Роуз.

13

Как и Алан Грумбридж, Найджел жил в мире грез. Единственное, что ему нравилось в журнальчиках Марти, – это страницы с рекламой, где молодые люди, ровесники Найджела, выглядевшие ничуть не красивее его, позировали в темных очках на фоне спортивных машин «Лотус» или в кожаных креслах в пентхаусе, с округлыми бокалами с бренди в руках. Он так и видел себя в подобном месте, и Джойс, его рабыня, ожидала бы его. Он заставил бы ее на коленях подавать ему еду, и если бы ему не понравилось блюдо, он пинал бы ее. Она знала бы о каждом совершенном им преступлении – к тому времени он стал бы королем европейской преступности, – но строго хранила бы все его секреты, потому что почитала бы его и принимала от него побои и оскорбления с собачьей преданностью. Они жили бы в Монако, а может быть, и в Риме – Найджел еще не решил, где именно, – и в его жизни были бы другие женщины, модели и кинозвезды, которым он отдавал бы бо́льшую часть своего внимания, а Джойс сидела бы дома, и он всегда мог щелчком пальцев отослать ее в другую комнату. Но иногда, когда он мог позволить себе уделить ей время, он разговаривал бы с ней о начале его карьеры, напоминая ей, как некогда она обливала его презрением в маленькой грязной комнате в северном Лондоне, пока он, проявив блестящее предвидение, не снизошел до нее, дабы привязать к себе и сделать своей навсегда. И она ползала бы перед ним на коленях, благодаря его за снисхождение и умоляя о редком касании, о драгоценном поцелуе. Он смеялся бы над ней и пинком отгонял ее прочь. Разве она забыла, как некогда говорила о том, чтобы предать его?

Реальность пробивалась сквозь грезы, принося с собой сомнения. Его сексуальный опыт был весьма ограничен. В частной школе у него бывали соития с другими мальчиками, и эти соития были короткими, грубыми и неприятными, хотя несколько лучше, чем мастурбация. Выйдя из школы, Найджел обнаружил, что очень привлекателен с точки зрения девушек, однако особого успеха с ними не добился. Чем симпатичнее они были, тем сильнее пугали его. Перед лицом красоты и юности он терялся. Отец послал его к психиатру – конечно же, не из-за неудач с девушками, о которых доктор Таксби не знал. Однако почтенный доктор желал понять, почему его сын не может получить диплом или работу, как другие люди. Психиатр не смог обнаружить причину этого, и неудивительно: в основном он расспрашивал Найджела о его чувствах к матери. Найджел сказал, что ненавидит мать, хотя это было неправдой, однако он знал, что психиатрам нравится слышать что-то в этом духе. Но все равно психиатр никогда не рассказывал Найджелу о своих открытиях и не ставил никаких диагнозов, и после пяти сеансов молодой человек перестал к нему ходить. Сам он пришел к заключению, что для успеха ему требуется, чтобы его обучила всему женщина постарше и, лучше всего, непривлекательная. Он понял, что с женщинами в возрасте ему проще, чем с девушками. Они меньше пугали его, потому что он мог презирать их и считать, что они должны быть ему признательны.

Однако Джойс не была женщиной в возрасте – Найджел решил, что она, вероятно, младше его. И все-таки ее внешность не могла напугать его до импотенции. Кассирша из банка была уродлива и вульгарна – с большими круглыми глазами, толстыми губами и носом, похожим на маленький пухлый кекс. И он уже презирал ее. Хотя он демонстрировал показное отвращение к изящной жизни, хрустальным бокалам, столовому серебру, сервированным столам, вечерним трапезам в ресторане, к квалифицированным специалистам и университетским дипломам, все же воспитание оставило на нем неизгладимый след. В душе он был снобом. Джойс была неприятна ему, потому что происходила из рабочего класса. Но он не боялся ее, и когда он думал о том, что обретет: свободу, избавление и ее молчание, – он начинал меньше бояться самого себя.

Утром в субботу Найджел принес из кухни кофе – чашку для нее и чашку для себя. Марти уже перестал пить что-либо, кроме виски и вина.

– Что ты вяжешь, Джойс?

– Джемпер.

– А картинка его есть?

Она перевернула страницу журнала и показала цветную фотографию красивой, но плоскогрудой и тощей девушки в объемистом свитере. Джойс ничего не сказала, только перелистнула страницу обратно секунд через пять.

– Ты будешь выглядеть в этом отлично, – заявил Найджел. – У тебя шикарная фигура.

– Угу, – отозвалась Джойс. Она не была польщена. Любой парень, с которым она знакомилась, говорил ей об этом, да и сама она это знала лет с двенадцати. Мы жаждем, чтобы нас хвалили за достоинства, которых у нас нет, и любовь Джойс к Стивену зародилась тогда, когда он сказал, что у нее красивые глаза.

– Я хочу, чтобы ты сегодня вечером ушел, – сказал Найджел Марти, пока Джойс была в туалете.

– Чего?

– Оставь меня наедине с ней.

– Просто круто, чего уж там, – фыркнул Марти. – Я должен слоняться по холоду, пока ты заигрываешь с девушкой… Ну уж нет. Ни за что.

– Ты так говоришь, как будто что-то в этом понимаешь. Подумай, и поймешь, что это единственный способ вытащить нас отсюда. И тебе вовсе не обязательно слоняться по холоду. Можешь сходить в кино.

Марти подумал и решил, что это имеет смысл. Однако затаил обиду, поскольку считал, что если кто-то и должен подкатывать к Джойс, то это он сам. Не столько из теплых чувств к ней, сколько из мужского самолюбия, хотя сам он в таких терминах не мыслил, но тем не менее это должен был быть он. Не то чтобы у него были какие-то идеи насчет того, как обеспечить молчание Джойс подобными методами. Он был реалистом, чье представление о сексуальной жизни сводилось к забавному времяпрепровождению во время легких романчиков, до тех пор, пока ему не исполнится лет тридцать и он не осядет где-нибудь, обзаведясь семьей и домиком в пригороде. Но если Найджел считает, что таким методом сможет вытащить их, пусть Найджел этим и занимается. Поэтому в шесть часов вечера Марти принес на всех донер-кебаб и долму, выпил половину стакана чистого виски и пошел на фильм «Горячее сексуальное варево» в грязный маленький кинотеатр в Кэмден-таун.

– Куда он ушел? – спросила Джойс.

– Навестить свою мать.

– Ты хочешь сказать, у него есть мать? И где она живет? В обезьяннике в зоопарке?

– Послушай, Джойс, я знаю, что он не похож на тех парней, с которыми ты привыкла общаться. Я это понимаю. Он и не моего круга человек, если честно, я понял это достаточно быстро после знакомства с ним.

– И все же не следует так говорить о нем за глаза. Я считаю, что, если уж ты с кем-то дружишь, будь ему верен. И если хочешь знать мое мнение, из вас двоих я не выбрала бы никого.

Они находились в кухне. Джойс мыла за собой посуду после ужина. Найджел и Марти тарелками не пользовались, зато ели вилками, а Марти наливал виски в один из новых стаканов. Джойс подумывала о том, чтобы оставить вилки и стакан грязными, но они портили вид жилья, поэтому она помыла и их тоже. Впервые в своей жизни Найджел взял в руки посудное полотенце и начал вытирать тарелки. Пистолет он отложил на плиту.

Ложь насчет матери Марти подала ему идею. Не то чтобы матери, которых боятся, презирают, почитают, по которым тоскуют, были для него чем-то несущественным, как бы он ни притворялся. Выдуманная им причина для ухода Марти пришла ему на ум совершенно естественно и неизбежно. Примерно за час до этого Марти принес вечернюю газету, и Найджел просмотрел ее, пока сидел в туалете. «Заложники из самолета “Сабены” рассказывают о пытках» и «Новые шаги к увеличению заработной платы» – гласили заголовки статей на первой странице. На второй же было несколько строк о том, что миссис Калвер находится в больнице после принятия большой дозы снотворных таблеток. Найджел неуклюже вытер стакан и, намереваясь перейти к основной части плана, рассказал Джойс о том, что случилось с ее матерью.

Девушка села на стул.

– Вы маньяки, – выговорила она. – Вам плевать, что вы творите. Если с ней что-нибудь случится, это убьет моего отца.

Постаравшись говорить тем тоном, который, как он знал, Джойс любила, Найджел произнес:

– Мне очень жаль, Джойс. Мы не могли предвидеть, что все так обернется. Но твоя мать не умерла, и она поправится.

– Если и поправится, то не благодаря вам!

Он подошел к ней ближе. Жар от открытой духовки заставил его вспотеть. Джойс готова была заплакать и терла глаза, чтобы загнать слезы внутрь.

– Послушай, – продолжал Найджел. – Если хочешь, напиши ей записку, то есть письмо, и я постараюсь, чтобы она его получила. Я совершенно честно говорю. Просто напиши ей, что ты в порядке, что мы не причинили тебе вреда, и я сам отошлю это письмо.

Джойс неосознанно процитировала любимый ответ своей матери:

– Поешь песенку «Верь, если хочешь»?

– Я обещаю. Ты мне очень нравишься, Джойс. Правда. Я считаю, что ты выглядишь великолепно.

Джойс сглотнула, потом откашлялась, прижимая руки к груди.

– Дай мне бумагу.

Найджел взял пистолет и пошел за бумагой. Кроме туалетной бумаги в сортире, в доме ничего подобного не было, поэтому он оторвал заднюю обложку от зачитанной до дыр «Венеры в мехах»[39], валявшейся на подоконнике. Пистолет вновь вернулся на плиту, а Найджел встал позади Джойс, придав лицу самое заботливое выражение на тот случай, если она обернется.

Девушка написала: «Дорогая мама, ты, конечно, узнаешь мой почерк. Сообщаю, что со мной все в порядке. Не волнуйся. Скоро я буду дома, с тобой. Скажи папе, что я его люблю». Она сжала зубы – сильно, до скрипа. Она поплачет позже, когда эти двое уснут. «Твоя любящая дочь Джойс».

Найджел положил руку ей на плечо. Джойс собиралась крикнуть: «Отстань от меня!» – но пистолет был так близко, его можно было схватить, если вытянуть руку. Тогда «позже» будет временем не для слез, а для радости и встречи с семьей. Надо только не терять сейчас головы. Она наклонилась вперед над столом. Найджел зашел с другой стороны, склонился над нею и положил другую руку на второе плечо девушки, едва ли не обнимая ее, и произнес:

– Джойс, любимая…

Она медленно подняла голову, и лица их оказались совсем рядом. Девушка смотрела в его холодные глаза, на его красивые губы, полуоткрытые в предвкушении. Его поцелуи не должны быть особо отвратительны, он достаточно симпатичен. Если она должна его поцеловать, она это сделает. Не нужно особо придавать этому значения. Что касается дальнейшего… Найджел коснулся губами ее губ, и Джойс быстро протянула руку за пистолетом.

– Ах ты, сука! – заорал он и выбил пистолет у нее из руки.

Оружие полетело на пол через всю кухню. Найджел упал на колени, чтобы схватить его. Отпрянув, Джойс прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Найджел направил на нее пистолет и мотнул головой, приказывая ей идти в жилую комнату. Она вошла и устало осела на матрас, держа письмо в руках.

Несколько секунд спустя девушка выдавила хриплым низким голосом:

– Можешь это порвать.

– Тебе не следовало так делать.

– А ты бы не сделал так на моем месте?

Найджел не ответил ей. Он быстро соображал. Это происшествие не должно сорвать его планы. Джойс вполне согласна была поцеловать его, она этого желала, – он понял это по глупо-сентиментальному выражению ее лица, когда обнял ее за плечи. И вполне естественно, что ей пришла в голову мысль схватить пистолет – самосохранение превыше секса. Но в дальнейшем вполне может сложиться ситуация, когда самосохранение не включится – когда они оба меньше всего будут думать об оружии. Эта попытка поцелуя разбудила в нем настоящее желание. То, что Джойс оказалась в его власти, то, что она испытывала покорность и благодарность к нему, заставило Найджела желать ее.

– Я не буду ничего отменять из-за этого, – сказал он. – Твое письмо я все равно отправлю.

Джойс была удивлена, но и не подумала отблагодарить его. Ярость на ее лице снова сменилась мягким расслабленным выражением.

– Дело в том, – продолжил Найджел тоном воспитанного школьника, – что мне кажется, что я тебе и впрямь нравлюсь. Понимаешь, я почувствовал в тебе это с самого начала.

Джойс знала, что должна сделать сейчас – или не сейчас, а завтра, когда брюнет снова уйдет. Ее тошнило при одной мысли об этом, и она представить не могла, как сделает это и что будет при этом чувствовать. Будет ли она сама себе казаться грязной и отвратительной, как проститутка? А что, если она забеременеет? Она уже неделю не имела возможности принимать свои таблетки. Но она сделает все, что от нее потребуется, и доберется до пистолета, а о последствиях подумает позже, когда будет дома с матерью, отцом и Стивеном. Ей никогда и в голову не приходило, что она за всю свою жизнь будет заниматься любовью с кем-либо, кроме Стивена. Они со Стивеном будут заниматься любовью каждую ночь, как и прежде, пока им не стукнет лет сорок и они не станут слишком старыми для этого. Но если черт гонит, приходится ехать. Она посмотрела на светловолосого негодяя с пистолетом. Вот он, черт, который гонит…

– Я не против того, что ты собирался сделать только что в кухне, – сказала она. – Но только не сейчас. Я себя плохо чувствую, это было как шок.

– Джойс, – вымолвил он и сделал шаг к ней.

– Нет. Я сказала – не сейчас. Он может в любую минуту вернуться.

– Завтра я избавлюсь от него на весь вечер.

– Не завтра, – возразила Джойс, стараясь оттянуть неприятные события. – В понедельник.

14

В театре, который выбрал Алан, шла постановка комедии Бернарда Шоу, собравшая много хвалебных отзывов. Он решил пойти сюда потому, что здесь не будет постельных сцен, разговоров о сексе или матерных слов, которые заставили бы его покраснеть в обществе Роуз. Но, оказавшись у кассы, он узнал, что остались только билеты на галерку, а он не мог повести на галерку такую девушку, как Роуз. Все остальные театры в округе, похоже, давали либо такие пьесы, которых Алан старался избегать (из-за чего и выбрал «Поживем – увидим»), либо Шекспира, который для такого случая казался слишком серьезным, или же мюзиклы, которые могли не нравиться Роз.

А потом неожиданно Алан понял, что вообще не может выдержать этого. От испуга у него заледенели ноги. Он не мог ужинать с нею наедине в ресторане, не зная, что заказать, и как это сделать, или какое вино выбрать. Он не мог провожать ее домой поздним вечером, сидеть рядом с нею на заднем сиденье такси, после того, как они вместе посмотрели пьесу, где люди появлялись обнаженными, говорили о сексе или, хуже того, занимались им. И посреди этих сомнений ему пришла в голову удачная мысль. Когда Алан поднимался наверх, чтобы спросить Уну Энгстранд о нагревателе воды, он подумывал пригласить ее и Цезаря Локсли что-нибудь выпить вечером в субботу. Почему бы не сделать именно так? Почему бы не позвать Уну, Цезаря и эту его Энни на стаканчик чего-нибудь легкого в его комнату и пригласить также и Роуз? Эта идея нравилась ему куда больше. Роуз увидит дом, который он нашел благодаря ее доброте, он не будет оставаться наедине с ней, пока не пойдет провожать ее домой, – а может быть, у нее есть машина? И к тому же он с радостью устроит вечеринку, столь не похожую на визиты в гости к Китсонам и Хейшемам, на этой вечеринке будет настоящее общение между людьми, которые тепло друг к другу относятся и хотят провести время вместе. И это должно сломать лед между ним и Роуз, сделав их следующую встречу куда проще и приятней для него.

Достаточно ли будет одних напитков, или нужно взять еще и еды? Он не умеет готовить. Алан подумал о салате-латуке, сардинах и кексе «Мадейра», о печенке, беконе и сосисках. Это было безнадежно. Пусть уж будут одни напитки, с орешками на закуску. Рядом с винным магазином, где он купил «Бристоль-крим» и вермут, располагался киоск с прессой. Вечерняя газета поведала Алану – на двадцать четыре часа раньше, чем Найджелу, – что лайнер «Сабены» приземлился в Каире, что переговоры о повышении заработной платы зашли в тупик и что мать Джойс Калвер доставлена в больницу в состоянии комы. Над ним словно прошло облако, омрачая его счастье и заслоняя бледное зимнее солнце. Если миссис Калвер умрет, вправе ли кто-либо сказать, что это вина Алана? Нет. Если бы он поднял тревогу и полиция преследовала похитителей Джойс, кто знает, что могло бы с ней случиться? Грабители могли бы разбить машину или пристрелить девушку. Множество случаев доказывает, что в отношении подобных людей лучше не предпринимать поспешных действий. Он сам только что прочитал об исходе дела с угоном самолета. Никаких угроз или вооруженных атак, в отличие, скажем, от операции «Энтеббе»[40], когда была убита женщина. А сейчас все спокойно сдались угонщикам, и за этим последовали мирные переговоры.

Он встретил Уну в холле. Ему и Цезарю приходилось пользоваться парадным входом, потому что когда-то, давным-давно, Эмброуз приказал замуровать дверь в цокольный этаж, опасаясь воров. Очевидно, даже этот неоэмпирицист испытывал некоторые опасения в отношении реальности. Уна, неутомимая домохозяйка, чистила латунную лампу. Ее пальцы были испачканы средством для полировки металла.

– Я с радостью приду, – промолвила она, когда Алан рассказал ей о планах на вечеринку. – Как мило с вашей стороны пригласить меня. Цезарь уехал к Энни на выходные, он чаще всего именно так и делает. Но я уверена, что он придет вместе с нею.

– Значит, она живет не в Лондоне? – Алан только один раз ездил в гости на выходные, к двоюродному брату Пэм в Скегнесс, и этому визиту предшествовали несколько дней лихорадочных приготовлений.

– В Хэрроу или примерно где-то там, – ответила Уна. – Не очень далеко. Я сообщу ему, когда он позвонит сегодня вечером, хорошо? – И добавила в своей странной рассеянной манере: – Он собирается звонить, чтобы узнать, не получал ли он звонка от кого-то, кто знает его телефон и с кем он желал бы побеседовать, но не знает номера их телефона. Я сообщу ему, однако знаю, что он будет рад прийти.

Она была одной из тех людей, чьи лица преображаются от улыбки. Сейчас она улыбнулась, и Алан с внезапным приступом сострадания к ней подумал, что на самом деле Уна полна радости жизни, веселья и энергии, но эти качества давно уже подавлены и пригашены неверностью Стюарта, смертью ребенка и, возможно, суровостью неоэмпирициста Эмброуза.

– Вообще-то, – произнесла она, – было бы неплохо снова отведать спиртного. Эмброуз этого не одобряет, потому что оно искажает и затуманивает сознание, понимаете? О боже, по-моему, в доме даже бокалов для вина нет!

– Я куплю бокалы, – сказал Алан. Он спустился в свою комнату и включил радио. В новостях не было ничего о миссис Калвер. Какой-то представитель авиакомпании «Сабена» и какой-то тип из правительства заявляли, что не сделают ничего, способного поставить под угрозу жизни заложников из угнанного самолета.

В ту ночь ему снился сон о Джойс. Цезарь Локсли спрашивал его, находит ли он ее привлекательной, и скрытый смысл этого вопроса испугал Алана, поэтому он спрятался от нее в чулан, где стоял нагреватель для воды, десятки бутылок хереса и стопки книг Эмброуза Энгстранда. Здесь было тепло и безопасно, и даже когда Алан услышал крик Джойс, он не вышел. Но потом он увидел, что чулан на самом деле был огромной залой – или превратился в эту залу. Множество лестниц вели отсюда вверх и вниз, направо и налево. Алан поднялся по одному из пролетов до самого верха и оказался в пышных покоях средневекового замка, где его ожидали четырнадцать рыцарей с обнаженными мечами.

Этот сон заставил его пробудиться и долгое время не давал уснуть, поэтому утром Алан проспал. Его разбудил женский голос, зовущий кого-то по имени Пол. «Пол, Пол!» Только через несколько минут он сообразил, что Пол – это его новое имя, и осознал, что это, должно быть, Уна Энгстранд зовет его, стоя за дверью его комнаты. Алан решил, что она, должно быть, стучала, прежде чем произнести это чужое для него имя, но когда он отпер дверь, Уны уже не было в коридоре.

Уже миновала половина десятого. Одеваясь, Алан услышал, как наверху открылась и закрылась дверь парадного входа. Уна ушла. Не будет ли она против, если он воспользуется телефоном? Похоже, Цезарь по этому телефону звонил. Алан сделал себе чай, съел кусок хлеба с маслом и поднялся наверх, чтобы позвонить Роуз в магазинчик на Пемброкском рынке.

– О, алло! – ответила по телефону сама Роуз. Последний слог прозвучал соблазнительно, плавно и протяжно переходя в выдох. Алан рассказал ей о своем альтернативном плане вечеринки.

– Я думала, вы собираетесь пригласить меня на ужин, – отозвалась Роуз, и голос ее теперь был холодным и отчужденным. Алан продолжил, запинаясь:

– Я… я приглашаю и вас, и других людей. Они вам понравятся. Это мой сосед по дому и моя… моя домовладелица. Вы сможете сами увидеть, какое это чудесное место.

Она произнесла очень медленно, словно поверить не могла тому, что услышала:

– Вы, должно быть, с ума сошли. Или издеваетесь. Я должна прийти к вам, чтобы выпить с вашей домовладелицей? Спасибо, но в субботний вечер у меня есть куда более приятные занятия.

В телефоне щелкнуло, пошли короткие гудки. Алан в замешательстве посмотрел на гудящую трубку и положил ее на рычаг. В этот момент дверь дома открылась, и вошла Уна Энгстранд.

– Извините, – сказал Алан. – Мне не следовало звонить, не спросив у вас. Я заплачу за звонок.

– Вы звонили в Австралию?

– Нет, зачем бы мне? Это был местный звонок.

– Тогда, пожалуйста, не беспокойтесь об оплате. Я сказала «Австралия», потому что вы вряд ли могли звонить в Америку, там еще все спят.

Алан смотрел на нее в отчаянии, так же не понимая ее, как не понимал и Роуз, но сожалея, что Роуз не наделена подобной теплой и чуть простоватой открытостью.

– Цезарь позвонил только сегодня утром, – продолжала Уна. – Я стучала в вашу дверь и звала вас, но вы спали. Он не сможет прийти на вашу вечеринку, он уже идет на ужин с Энни в другое место. Но, я думаю, к вам придут и другие люди, верно?

– Только вы, – ответил он, – теперь только вы.

– Вы не захотите пить только со мной.

Алан не хотел. Он думал о том, чтобы перезвонить Роуз и заново пригласить ее на ужин, но боялся ее недовольства. Он потерял ее и никогда не увидит снова. Какую неразбериху он устроил из первой своей попытки наладить жизнь! Все потому, что у него не было опыта, не было представления о том, как эти люди организуют свою жизнь, чего они ожидают. И из-за этого ему предстоит провести вечер наедине с этой смешной маленькой женщиной, придавленной трагической судьбой. Его мечты о свободе и фантазии о любви свелись вот к этому – к долгим часам, которые предстояло провести в компании женщины, не более привлекательной и соблазнительной, нежели Венди Хейшем.

Уна Энгстранд задумчиво смотрела на него, покорно ожидая отказа. Он ответил, зная, что ничего не может с этим поделать:

– Конечно, захочу.

День до вечера тянулся невыносимо тоскливо. Алан прогулялся по парку, теперь отчетливо понимая причину негодования Роуз и гадая: как он мог быть таким дураком, что не предвидел это заранее. Он подумывал завести с нею роман, но ему не хватило отваги сделать даже первые шаги. Его настигло возмездие за одни только мысли о любви на стороне, в то время как он по-прежнему был женат на Пэм. Вечерняя газета слегка развеяла его уныние: в ней говорилось, что миссис Калвер стало лучше и что выполнение всех требований похитителя самолета обеспечило освобождение всех заложников живыми и невредимыми – за исключением одного мужчины, который заявил, будто ему прижигали шею горящими сигаретами. Алан пообедал и сходил на дневной спектакль – давали комедию о приключении нескольких человек на необитаемом острове. Его свобода, по которой он так долго тосковал, обернулась одинокими прогулками под дождем и сидением в театре среди ворчливых старых тетушек.

Уна Энгстранд спустилась в его комнату в половине девятого, когда он уже решил, что она вообще не собирается приходить, что ее не более привлекает этот тоскливый тет-а-тет, чем его самого. Она переоделась в юбку и стянула волосы на затылке лентой, но в остальном ее внешность не претерпела никаких изменений.

– Я хотела бы водки, если можно, – сказала она, чопорно усевшись посередине его дивана.

– Я забыл купить бокалы!

– Ничего страшного, мы можем пить из стаканов.

Алан разлил водку, разбавил ее тоником и стал лихорадочно подыскивать тему для разговора. Машины, работа, цены – инстинктивно он знал, что все это нелепица. Ни один свободный настоящий человек ни за что не будет говорить о подобных вещах. Он отрывисто произнес:

– В книжном магазине я видел несколько книг вашего свекра. – Для нее это, вероятно, была не новость. – Что он делает на Яве?

– Наверное, это Цезарь сказал вам, что Эмброуз на Яве? Он очень милый, Цезарь, но ужасный сплетник. Я предполагаю, что он рассказал вам и о других вещах. – Она вопросительно улыбнулась Алану. Он заметил, что у нее очень красивые зубы, очень ровные и белые.

Она пожала плечами, подняла свой стакан и произнесла в старомодной вычурной манере:

– Выпьем же за вас. Я надеюсь, что вы здесь будете счастливы. – Неожиданно она хихикнула. – Эмброуз услышал о каком-то племени в Индонезии, у которого нет фольклора, каких-либо легенд или мифологии и которое не читает книги. Я предполагаю, что они просто не умеют читать. Он хочет встретиться с ними и узнать, не наделены ли они тем прекрасным свободным мышлением и пониманием подлинного значения реальности, которое он повсюду ищет. По возвращении он намеревается написать о них книгу. Он уже придумал название – «Нагой разум», и я буду печатать для него этот труд.

Алан сел напротив нее. От водки или от чего-то еще он почувствовал себя лучше.

– Так вы машинистка?

– Нет, о нет. Боже, я должна была обучаться за время его отсутствия; предполагалось, что я пройду курс машинописи. И я даже начала, но они заставили меня закрывать клавиши, а от этого у меня приступы клаустрофобии. Цезарь говорит, это сумасшествие. Вы можете представить такое?

Выражение ее лица представляло собой столь забавную смесь веселья и раскаяния, что Алан не выдержал и рассмеялся. Это заставило ее засмеяться тоже. Он осознал, что не смеялся вслух с тех пор, как сбежал из Чилдона, а может быть, и задолго до того. Почему у него возникло такое странное ощущение, что и для нее смех давно стал чем-то непривычным? Потому что ему известна ее история? Или есть другая, телепатического свойства причина? Эта мысль оборвала его смех, и Уна вслед за ним перестала смеяться, но ее маленькое, словно у летучей мыши, личико осталось радостным.

– Это не имеет особого значения, – сказала она. – Эмброуз все равно считает, что я безнадежна. Он просто скажет, что очень разочарован, вот и все. Но мне не следовало бы так часто упоминать о нем – Эмброуз сказал то, Эмброуз сказал это… Просто я очень много времени общаюсь с ним. Расскажите мне о себе.

До того момента, как ни странно, ему довольно редко приходилось лгать. Ни Роуз, ни Цезарь не расспрашивали Алана о нем самом, а больше он почти ни с кем не разговаривал. Он солгал только о своем имени и адресе. Вкратце и слегка неуверенно он поведал Уне, что был бухгалтером, но ушел с этой работы. Следующая часть рассказа была правдивой или почти правдивой:

– Я покинул свою жену. Просто ушел в прошлые выходные.

– Необратимый разрыв?

– Я ни за что не вернусь обратно!

– И это всё, что вы забрали с собой? Один чемодан?

– Это всё. – Он невольно оглянулся на бюро, где лежали деньги.

– Прямо как я, – вздохнула она. – У меня тоже нет ничего своего, только несколько предметов одежды и книги. Но здесь мне ничего больше и не нужно. В этом доме есть все, что только можно вообразить, и даже вдвое больше того. Назовите что-нибудь, самую невероятную вещь, какую можете придумать. Держу пари, у Эмброуза она есть.

– Бокалы для вина.

Уна рассмеялась:

– Мне следовало предположить.

– Прежде чем вы переехали сюда, – осторожно сказал Алан, – у вас должны были быть какие-то вещи.

Черты ее лица неожиданно заострились, словно от боли, и это повергло Алана в смятение. Он так наслаждался ее обществом – столь неожиданно и чудесно, – что испугался разрушить эту связь, возникшую между ними. Но Уна быстро пришла в себя и беззаботно ответила:

– Стюарт, мой муж, оставил себе бо́льшую часть имущества. Бедняжка, ему надо знать, что у него много вещей, даже если он не может ими пользоваться. Эмброуз говорит, что это внешний признак неуверенности и что Стюарту нужно это проработать.

Алан выпалил, хотя знал, что не должен это говорить:

– Ваш свекор еще хуже, чем мой тесть! Он просто монстр.

И она снова засмеялась, став невероятно обаятельной. Потом протянула свой стакан.

– Налейте еще, пожалуйста. Это вкусно. Я так хорошо провожу время! Да, надо полагать, что Эмброуз ужасен, но если я это скажу вслух, люди подумают, что ужасна я сама, – ведь все считают его замечательным человеком. Кроме вас. – Она глубокомысленно кивнула. – Мне это нравится.

В этот момент Алан влюбился в нее, хотя прошло еще немало часов, прежде чем он это осознал.

15

Уна сидела в комнате Алана до одиннадцати часов – «времени Золушки» в Наделе Фиттона. Но она не спрашивала у него, который час, и не восклицала: «О боже, я и не знала, что уже так поздно!» После того как она ушла, Алан прибрал со стола и помыл стаканы, думая о том, как он рад, что Цезарь и его девушка не пришли. Еще больше он был рад тому, что здесь не было Роуз. Уна говорила о книгах, которые она прочитала, – во многом этот перечень совпадал с тем, что читал и сам Алан. Никогда раньше он ни с кем не говорил на эту тему. Нечто головокружительное, более опьяняющее, чем выпитая ими водка, было в том, чтобы находиться рядом с человеком, который рассказывает о персонаже книги или об авторском стиле с такой страстью. Подобные чувства в прежней жизни Алана его собеседники вкладывали только в рассуждения об экономии денег или о ценах. О чем бы говорила Роуз? За время, проведенное с Уной, она снова стала воображаемым образом, каким была прежде, слилась с этим образом. Алан едва мог поверить в то, что когда-либо встречал ее во плоти и что она вообще существовала в реальности. Он снова и снова прокручивал в памяти то, что сказала ему Уна, и то, что сказал ей он, и думал о том, что хотел бы ей сказать. Но это неважно, ведь еще будут встречи, будут разговоры. Он встретил друга, с которым можно говорить.

Прежде чем лечь спать, Алан внимательно изучил себя в зеркале. Он хотел понять, какого человека видела перед собой Уна. Он перестал гладко прилизывать волосы, так, что теперь они больше походили на шевелюру, чем на кожаную шапку, а лицо было… ну, не то чтобы смуглым, но вполне здорового цвета. Пока он жил в деревне, ему никогда не удавалось загореть, а вот теперь он получил загар за неделю прогулок по Лондону. Живот уже не так выпирал над ремнем. Алан подумал, что выглядит на тридцать восемь лет, а не на пятьдесят без малого. Вот что видела Уна. А он? Алан так ярко вообразил ее, словно она по-прежнему сидела возле стола: ее личико невероятно оживлялось, когда она смеялась, глаза ярко блестели. Кудрявые волосы выбились из-под ленты и к моменту ее ухода снова пышной массой обрамляли ее худые щеки. Завтра он поднимется наверх, встретит ее и пригласит на обед. Идея повести ее в ресторан, заказать еду и вино ничуть не пугала Алана. Но сейчас он слишком устал. Он лег в постель и немедленно уснул.

Около трех часов ночи он проснулся. Водка оставила у него ощущение страшной жажды, поэтому он направился в кухню и выпил пинту воды. После этого было бы естественным снова лечь в постель и проспать, скажем, часов до семи, но Алан чувствовал себя совершенно проснувшимся, бодрым и невероятно счастливым. Столько лет прошло с тех пор, как он ощущал такое счастье? Да и ощущал ли вообще? Да – когда был маленьким и еще когда родилась Джиллиан, потому что она была желанным ребенком. И еще он был счастлив на какой-то странный манер, когда уезжал прочь из Чилдона с деньгами. Но все это было совершенно иначе. Нынешнее чувство было совсем новым для него. Алану хотелось выбежать из дома и носиться взад-вперед по Монткальм-гарденс, крича о том, что он свободен, счастлив и нашел смысл жизни. Огромная радость охватила его. Энергия словно струилась через его тело, стекая с кончиков пальцев. Он хотел рассказать об этом кому-то, кто это поймет, и знал, что хочет рассказать именно Уне.

Так вот что такое «влюбиться», вот на что это похоже! Алан рассмеялся вслух. Он открыл холодный кран, набрал полные горсти воды и плеснул в лицо. Комната уже почти выстыла, потому что отопление выключали в одиннадцать, но ему было жарко, он весь словно пылал и по-настоящему вспотел. Упав на кровать, Алан накрылся простыней и стал думать об Уне, которая сейчас спит где-то наверху в доме. Или, может быть, она тоже бодрствует и думает о нем? Примерно с час он вспоминал прошедший вечер, в мыслях воспроизводя дословно свои диалоги с Уной, а после фантазируя о том, как они жили бы вдвоем в таком же доме, как этот, и были бы счастливы непрерывно, каждую минуту дня и ночи. Фантазии плавно перешли в сон об этом счастье, длинный красочный сон, – но потом этот сон оборвался и начался заново, уже в новом виде, и завершился кошмаром. В этом кошмаре Алан слышал крик Уны. Он бежал по бесконечным лестницам и бесчисленным комнатам, пытаясь понять, откуда доносится крик, и найти Уну. Наконец он наткнулся на нее – точнее, на ее тело. Она лежала мертвой, обгоревшей до смерти, среди обугленных банкнот. Но когда он поднял ее на руки и заглянул ей в лицо, то понял, что держит в объятиях вовсе не Уну. Это была Джойс.

Утренний холод проник через тонкую простыню, и Алан проснулся дрожа, с онемевшими ногами. Ночная эйфория прошла. Он понятия не имел, как нужно ухаживать за женщиной. Заговорить с Уной о любви было бы так же трудно, как и с Роуз, даже еще труднее, потому что в Уну он действительно был влюблен – это осталось неизменным, – в то время как к Роуз его влекло лишь ее сходство с воображаемой любовницей и порожденное этим сходством желание. Должно быть, сейчас он и Уна были одни во всем доме, и это ужасало Алана. Пригласить ее на обед было невозможно, невообразимо было вообще проявить какую-либо инициативу по отношению к ней. Он был женат, и она это знала. У него было представление, почерпнутое скорее из разглагольствований Пэм, чем из литературы: мол, если ты скажешь женщине, что любишь ее, и окажется, что она тебя не любит, она даст тебе пощечину. Особенно если ты женат, а она замужем. Это было очевидно – хотя логичной причины этому он придумать не мог, – что в некоторых обстоятельствах сказать женщине о своей любви к ней будет оскорблением. Алан оделся и вышел, думая, что если встретится с Уной в прихожей, то упадет в обморок или разрыдается. Но он ее не встретил.

Воскресные газеты гласили: «Бывший священник женится на стриптизерше» и «Сообщения о пытках опровергаются». Еще было сообщение о том, что в карстовых ямах в Дербишире ищут тела его и Джойс. Серебристо-синий «Форд Эскорт», ранее замеченный в Дувре, обнаружен в Турции, его пассажиры держат путь в индийский монастырь и ни в каких преступлениях не замешаны. Алан выпил чашку кофе и съел сэндвич, хотя его и мутило от вида и запаха еды. Довольно не скоро он заметил, что день славный. Вернулась такая же погода, какая стояла в неделю, предшествовавшую его бегству, – совсем как весной, сказала тогда Джойс. Теплые солнечные лучи ласкали лицо Алана. Если пойти в Кенсингтонский парк, можно встретить там Роуз, поэтому он дошел до ближайшей станции подземки, «Ноттинг-хилл», и купил билет до Хемпстеда.

Когда-то Уна жила в Хемпстеде. Алан вспомнил об этом лишь тогда, когда прибыл туда. Он шел по Хемпстеду, гадая, жила ли она на этой улице или вон на той, и гуляла ли она здесь каждый день, как сейчас гулял он. Он добрел до холмистой пустоши Хемпстед-Хит, просто следуя по Хит-стрит до ее конца. Весь Лондон лежал перед ним, и, стоя на холме близ Спаниардс-роуд, Алан смотрел на город сверху вниз, так же, как некогда смотрел Дик Уиттингтон[41], видя в солнечном сиянии вызолоченные крыши и улицы.

Его золото тоже лежало там, внизу, но оно было для него ничем, ведь оно не поможет ему получить Уну. Алан резко повернулся и зашагал в противоположном направлении, через лес, отделявший Спаниардс-роуд от Норт-Энда. Этот лес был совсем не похож на Чилдонский Выгон. В лесах, примыкающих к большим городам, деревья такие же, как в сельской глубинке, однако у их подножия вся поросль и бо́льшая часть травы вытаптывается почти начисто. Под ногами лежала бурая бесплодная пыль. В воздухе не чувствовалось влажного и свежего запаха зелени. Однако в это солнечное воскресное утро – было все еще утро, он ушел из дома очень рано – лес для Алана был наделен нежной ранимой красотой, которую весна возродила только для новых страданий. Теперь он знал, что авторы книг были правы относительно того, что делает с человеком любовь, как она преображает и возвышает, как вымывает из глаз соринки, мешающие видеть мир.

Выйдя из леса, Алан обнаружил, что понятия не имеет, где находится, однако продолжал шагать приблизительно в западном направлении, пока не набрел на широкую проезжую дорогу. «Финчли-роуд, СЗ2», – прочел он и осознал, что находится в тех краях, где проживает настоящий Пол Браунинг. Странно. Паддингтон располагался в районе Запад-2, так что Алан предполагал, будто Северо-Запад-2 находится поблизости. Теперь ему стало ясно, что Пол Браунинг был клиентом банка в Паддингтоне не потому, что жил поблизости, а потому, что там работал. Алан вынул атлас Лондона, потому что хотя он, наверное, больше никогда не заговорит с Уной и никогда не останется наедине с нею, он должен знать местоположение его прежнего дома.

План улиц показывал, что Эксмур-гарденс является частью жилого массива, где дороги были проложены весьма причудливо – концентрическими кругами или, точнее, концентрическими овалами. Каждая из них была названа в честь цепи гор или холмов на Британских островах. Похоже, идти туда пешком было неблизко, но Алан не знал, можно ли попасть туда как-то еще, и ощущал странный позыв увидеть дом Пола Браунинга. На самом деле путь оказался не столь уж далеким.

Большинство домов на Эксмур-гарденс были выстроены в псевдотюдоровском стиле, но некоторые отличались более новым и простым дизайном, и номер пятнадцать был одним из них. Он был больше, чем дом Алана в Наделе Фиттона, но в остальном очень похож: красный кирпич, большие окна, камин, сделанный не для тепла, а для вида, и клумба пампасовой травы в садике перед домом. Алан стоял и смотрел на дом, дивясь тому, что по случайности выбрал для своего выдуманного прошлого нечто столь похожее на прошлое подлинное.

Сам Пол Браунинг мыл машину на подъездной дорожке у гаража. Дверь в дом была открыта, и мальчик лет восьми бегал через нее туда-сюда, волоча за собой на поводке щенка, которому это, похоже, очень не нравилось. На противоположной стороне дороги стояла скамья. Она располагалась у входа на дорожку, видимо соединявшую один овал с другим. Алан сел на скамью и притворился, что читает газету. Мальчик продолжал таскать щенка вверх и вниз по ступенькам крыльца. Пол Браунинг издал сердитый возглас, отбросил мыльную тряпку, подошел к двери и крикнул в сторону прихожей:

– Элисон! Не позволяй ему мучить собаку!

Ответа не было. Пол Браунинг поймал мальчика и стал его журить, однако негромко и мягко. Тот подхватил с земли щенка и прижал к груди. Из дома вышла женщина, высокая, светловолосая, лет тридцати пяти. Алан не слышал, что она сказала, но, судя по тону, она защищала мальчика. По тому, как она обняла сына, улыбнулась мужу и погладила собачку, у Алана сложилось впечатление, что женщина была неистовым, но нежным защитником для них всех. Он сложил газету, поднялся со скамьи и пошел по дорожке прочь.

Эта маленькая сцена заставила его почувствовать себя обделенным. У него должно было быть все это – но никогда не было, и теперь было поздно пытаться обзавестись этим всем с кем бы то ни было. А еще он чувствовал себя до смешного виноватым за то, что присвоил имя и прошлое этого человека. К тому же это воровство оказалось совершенно бессмысленным, и вдобавок этим Алан возвел напраслину на настоящего Пола Браунинга, который ни за что не бросил бы жену. «Не была ли и другая кража, совершенная мною, столь же бессмысленной?» – задавал себе вопрос Алан.

Оказалось, что тропинка заканчивается на стороне овала, противоположной той, с которой Алан сюда вошел, и атлас подсказал ему, что он находится неподалеку от Криклвуд-Бродвея, который, похоже, был частью Эджвер-роуд в ее северной оконечности. Алан зашагал в ту сторону через район, быстро приходящий в упадок, опасаясь, что вскоре выйдет к каким-нибудь развалинам или трущобам. Однако этого так и не произошло. Вместо развалин он оказался в районе, который поддерживали в относительно хорошем – для этих неприглядных и пользующихся дурной репутацией мест – состоянии. Улица была широкой, вдоль нее тянулись вывески автосалонов и букмекерских контор, в витринах супермаркетов и лавок были выставлены сари и отрезы восточных шелков. На черной доске перед пивнушкой «Роза Килларни» было мелом выведено меню, где предлагались пироги с рубленым мясом и двумя овощными начинками на выбор, салат с ветчиной и некое блюдо, именуемое «Обед лепрекона». Оно оказалось хлебом с сыром и пикулями, но Алана смущала мысль о том, чтобы заказать нечто с таким странным названием, поэтому он попросил салат, а чтобы скоротать ожидание блюда – полпинты горького пива.

У девушки за стойкой бара было бледное одутловатое лицо и черные круги под глазами, как у человека, вскормленного в предместьях Дублина на одной картошке. Она нацедила Алану горького пива, потом пинту – для ирландца, говорившего с таким же сильным акцентом, как и она сама, а потом начала наливать двойной виски тощему парню с изможденным лицом, чей пакет, полный продуктов, был втиснут между его стулом и стулом Алана. Алан не знал, что заставило его посмотреть вниз. Возможно, то, что он все еще никак не мог привыкнуть бродить по Лондону воскресным днем и совершать покупки. А может быть, таким образом он просто выражал возмущение (на респектабельный манер среднего класса) тем, что кто-то вторгается посредством этого пакета в его личное пространство, причиняя ему неудобства. Как бы то ни было, он опустил взгляд, слегка отодвинул свой стул и заметил, как рука парня нырнула вниз, чтобы достать из сумки сигарету и коробку спичек. Это была правая рука. Указательный палец был искалечен, и ноготь был кривым, словно ядро грецкого ореха.

Увидев это, Алан ощутил, как его желудок судорожно сжимается. Он резко отвел взгляд и начал есть свой салат. Дым от сигареты парня плыл над тарелкой с крутыми яйцами и маринованным латуком. В зеркале позади барной стойки отражалось гладко выбритое мрачное лицо, рот с тонкими губами, широкий нос. Бороду можно сбрить, волосы – подстричь… Алан решил, что мог бы узнать наверняка, если бы парень заговорил. Должно быть, он говорил, когда заказывал виски, но это было до того, как Алан вошел. Он смотрел, как парень берет свой пакет, и на этот раз палец показался Алану менее изуродованным – вовсе не тем же самым. Тот палец, что нырнул под металлическую решетку и прижал к ладони пакетик с монетами, был, насколько запомнил Алан, гротескно перекручен и увенчан наростом, больше похожим на коготь или раковину моллюска, нежели на человеческий ноготь.

Он испытал облегчение, осознав, что это не тот палец и что по этому поводу не нужно ничего предпринимать. Что именно? Он не мог пойти в полицию – только не он. Парень вышел из пивнушки, и через несколько минут Алан тоже покинул заведение, однако не последовал за молодым человеком, решив больше никогда о нем не думать. Неожиданно Алан понял, что устал: он, должно быть, прошагал немало миль, – и сейчас с радостью сел в автобус, идущий на юг. Из окна автобуса он в последний раз заметил парня, идущего по переулку, – тот двигался неспешно, помахивая пакетом с покупками, как будто у него было полным-полно времени и совершенно незачем было возвращаться домой.

Алан чувствовал, что находится точно в такой же ситуации. Остаток дня и бо́льшую часть дня следующего он избегал встреч с Уной. Почти все время он старался проводить подальше от Монткальм-гарденс. А еще он уезжал как можно дальше от северного Лондона, от дальних подступов к Эджвер-роуд, где придуманное им прошлое так точно совпало с прошлым другого человека. Было весьма неразумным шататься по подозрительным трущобным районам и второсортным пивнушкам – все это для него было слишком тесно связано с преступлением и преступниками, и там логическое мышление поневоле могло уступить воображению, как в прошлый раз. Алан сидел на скамейках в парках, ездил в двухэтажных автобусах на верхнем ярусе, посетил Музей мадам Тюссо. Но ему приходилось возвращаться обратно в снятую комнату – иначе его могли арестовать за бродяжничество. Следовало ли ему переехать в другое место? Может быть, покинуть Лондон и отправиться в какой-нибудь провинциальный город? Годами он тосковал по любви, а теперь, когда нашел ее, желал вернуться в прежнее состояние. Придя в свою комнату вечером в понедельник, он сел на кровать и решил, что через минуту, когда достаточно соберется с духом, он поднимется наверх и скажет Уне, что уезжает, возвращается к своей жене Элисон.

За стеной, в комнате Цезаря Локсли, послышался ее голос.

Слов было не разобрать – только голос. Алана охватила ревность. Первой мыслью было то, что Цезарь обманывает его, и Уна тоже обманывает, и что сейчас она лежит в постели с Цезарем. В ярости Алан заметался по комнате. Должно быть, они услышали его шаги, потому что кто-то подошел к его двери и постучал. Он не собирался открывать. Он стоял у окна, зажмурив глаза и стиснув кулаки. Снова послышался стук, и Цезарь позвал:

– Пол, с вами там все в порядке?

Пришлось подойти и открыть дверь.

– Мы с Энни собираемся пойти на фильм «Шаброль» в «Гейт», – сказал Цезарь. – Уна тоже идет. – Он подмигнул Алану. Это означало «уведи ее из этого дома, не дай замыкаться в себе». – Не хотите пойти с нами?

– Ладно, – ответил Алан.

Он согласился потому, что облегчение было слишком велико. Через полминуты он осознал, на что согласился, после чего оказался рядом с Уной и уже больше ни о чем не мог думать. Не мог он также ни поглядеть на нее, ни заговорить. Он слышал, как она произнесла:

– Рада вас видеть. Я стучала в вашу дверь раз пятнадцать с того субботнего вечера, чтобы поблагодарить и сказать, как славно это было.

– Меня не было дома, – пробормотал он и только тогда нашел в себе силы взглянуть на нее. Что-то внутри его – должно быть, весь сложный лабиринт пищеварительной системы, а также сердце и легкие – кувыркнулось, описав полный круг, и хлопнулось обратно на свои законные места.

– Это Энни, – представил свою подругу Цезарь.

Легче не стало: девушка была очень похожа на Пэм и Джиллиан. Те же самые аккуратные, правильные, очень английские черты лица, персиковая кожа, маленькие голубые глаза. Цезарь сказал, что она работает медсестрой, и это вполне можно было предположить по ее слегка нарочито-подбадривающей манере держаться, однако она все равно напомнила Алану о Пэм, о ее периодах спокойствия и ярости. Он ощутил себя больным и загнанным в ловушку.

Они отправились в кино. Алан и Уна шли вместе, впереди другой пары. Уна заметила:

– Говорят, что если две четы идут на прогулку вместе, можно определить их социальный статус по тому, как они делятся по парам. Если они принадлежат к рабочему классу, девушки идут вместе, если к среднему классу – вместе идут муж и жена, а если к высшему обществу – то каждый из мужей идет вместе с женой другого.

– Не причисляй меня к среднему классу, Уна, – отозвался Цезарь.

– А, но никто из нас не состоит в браке с другим.

Из-за этого разговора Энни заговорила о Стюарте. Она получила письмо от кого-то, кто встретил его в Порт-оф-Спейн. Уна, похоже, была не против такого оборота беседы; они с Энни начали достаточно непринужденно щебетать о Стюарте, и вскоре две женщины уже шли вместе, в традициях рабочего класса. Впоследствии это и определило порядок их мест в кинозале. Первым вошел Алан, потом Цезарь, за ним Энни, и последней – Уна, оказавшись дальше всего от Алана. Фильм был на французском языке, речь шла о высоком искусстве, и Алан даже не потрудился читать субтитры. Он вообще не воспринимал происходящее на экране, просто сидел как оглушенный, чувствуя, что живет от мгновения к мгновению, что для него нет ни прошлого, ни будущего, только секунды, с неумолимой размеренностью скользящие через бесконечное настоящее.

После кино они зашли выпить по стаканчику в «Солнце славы». Цезарь хотел, чтобы Энни отправилась на ночь к нему, но та сказала, что Монткальм-гарденс слишком далеко от больницы, где она работает, и к тому же ей хочется спать. Последовал обмен дружескими шуточками, в которых принимали участие обе женщины и Цезарь. Алан никогда раньше не слышал, чтобы сексуальные отношения обсуждались так свободно и раскованно, и ему было стыдно. Он пытался представить, как он и Пэм вот так вот болтают об этом с Хейшемами, но не мог вообразить. Он бросил эти попытки, когда стало ясно, что Энни идет домой, а Цезарь ее провожает и что пора сказать «до свидания».

После их ухода Уна сказала:

– По-моему, Энни была одной из девушек Стюарта, хотя сама она в этом не сознаётся. Полагаю, он «пригласил ее на пробу». Так он выражался, когда гулял с кем-то всего неделю или около того. Бедные «пробные» девушки, когда-то я их так жалела… – Она помолчала и взглянула на Алана. – Давайте на этот раз я куплю вам выпивку.

Ему представлялось, что женщины никогда не покупают спиртное в забегаловках, а если и попробуют, то их не обслужат. К его удивлению, официант принес заказ Уны и с улыбкой поставил стаканы на стол, как будто это было в порядке вещей. Алан так и не смог допить заказанный ею для него виски. Как только он ощутил вкус спиртного на языке, то понял, что после второго глотка желудок взбунтуется. Хозяин заведения объявил о скором закрытии, и Алан с Уной вышли на улицу вдвоем и направились к Монткальм-гарденс извилистыми переулками. В отличие от сельской местности, в городе не было темно, в воздухе разливалось потустороннее, мертвенно-бледное сияние, исходящее от уличных фонарей. Их желтизна не затрагивала окружающее пространство, проявляясь только там, где отблески, подобно мазкам лака, ложились на запотевшие от ночной прохлады металлические поверхности или золотили влажную зелень деревьев – тех, что не сбрасывали листву на зиму.

– Сиятельная ночь, – произнесла Уна.

– Вы хотели сказать – сияющая, – неловко поправил ее Алан. Она покачала головой.

– Нет. У Шекспира в «Антонии и Клеопатре» один солдат говорит именно так. Это моя любимая фраза. «Ночь сиятельна». Я хорошо понимаю, что он имел в виду, хотя, полагаю, он говорил о лунном свете.

Алана тянуло к ней с такой силой, что голова кружилась, однако он смог лишь тупо выговорить:

– Сегодня нет луны.

Она отперла входную дверь и включила свет, и они вместе вошли в сияющую чистотой и наполненную ароматом прихожую, где в сверкающих вазах стояли букеты зимнего жасмина. При виде этого Алан вспомнил задворки здания банка, где над каменной стеной росли те же самые цветы, и провел рукой по лбу – но, хотя лицо его горело, на коже не выступило ни капли пота.

– Вы устали, – предположила Уна. – Я собиралась предложить вам сделать кофе, но если вы очень устали, то не надо.

Он ничего не сказал, но проследовал за нею в кухню и сел за стол. Помещение было вчетверо больше, чем кухня его дома в Наделе Фиттона. Алан подумал, как обрадовалась бы Пэм такой вот кухне, с двумя холодильниками и огромным глубоким морозильником, с большой плитой, в которую были встроены шашлычница и инфракрасный гриль. Ловкими проворными движениями Уна включила кофеварку и расставила чашки. Она болтала с Аланом в своей обычной милой отвлеченной манере, рассказывая об Эмброузе и его трудах и о том, как все художественные книги матери Стюарта после ее смерти были изгнаны в подвал. Потом поведала о маленьком доме Стюарта в Дартмуре, ныне опустевшем и заброшенном. Она разлила по чашкам кофе и села к столу, встряхнув волосами так, что они образовали вокруг ее головы яркий кудрявый нимб. Глядя на Алана, Уна ожидала, что он подхватит разговор.

И тут с ним случилось нечто похожее на то, что произошло в тот момент, когда он стоял в своем банковском кабинете с деньгами в руках, в тот момент, когда зазвонил телефон, и Алан понял, что нужно действовать – теперь или никогда. Поэтому он отчаянно и громко произнес: «Уна!» – впервые услышав, как звучит ее имя, будучи сказано его голосом.

– Что такое?

– О боже! – выдохнул Алан. – Я уйду, я уеду, если вы захотите, но я должен вам сказать. Я полюбил вас. Я люблю вас так сильно, что не могу этого вынести.

Он простер руки через стол и опрокинул чашку, и кофе потоком хлынул на пол.

Уна вскрикнула – негромко, коротко. Лицо ее стало багровым. Она упала на колени с тряпкой в руках и принялась лихорадочно вытирать кофейную лужу. Алан вскочил, бросился вниз по лестнице в полуподвал, вбежал в свою комнату, закрыл и запер дверь.

Он метался туда-сюда по комнате, как и прежде. Наверное, он уже никогда не сможет ни спать, ни есть, ни даже существовать. Посреди этого урагана эмоций его охватил гнев, когда Алан понял, что все эти чувства он должен был испытать еще в восемнадцать лет – но в восемнадцать они были для него запретны. Сейчас он воспринимал все так остро, потому что никогда прежде подобного не ощущал. И неужели он обречен чувствовать все это и так и не достичь развязки?

Остановившись на полушаге, он вслушался в тишину. Наверху, в кухне, все еще горел свет. Алан видел желтые квадраты, лежащие на темной неровной лужайке. Дрожа, он смотрел на эти световые квадраты, думая, что в любой момент может увидеть ее тень, силуэт на желтом фоне – тонкий профиль и пышное облако волос. Свет погас, и в саду стало темно.

Алан представил, как Уна пересекает прихожую и поднимается по широкой витой лестнице в свою комнату – быть может, сердясь на него, или испытывая шок, или просто радуясь, что отделалась от него. Алан выключил свет и в своей комнате, не желая больше видеть ничего, особенно самого себя. Затем он отпер дверь и выскользнул в непроглядную темноту, зная, что должен найти Уну, прежде чем она станет недостижима для него раз и навсегда.

Слабый свет все еще озарял верхние ступени подвальной лестницы. Уна пока не ушла спать. Алан начал подниматься по лестнице, не зная, что он скажет, но думая, что, возможно, не в силах будет сказать ничего, только рухнуть у ее ног и умереть. Свет наверху погас. Алан протянул руку, чтобы нащупать перила, но вместо этого коснулся протянутой к выключателю руки Уны. У него перехватило дыхание. Они не видели друг друга, но шагнули вплотную, обвив друг друга руками, и так они стояли на ступенях, в полной темноте, безмолвно обнявшись.

Наконец они начали спускаться вниз по лестнице, боком, неуклюже, цепляясь друг за друга. Алан не позволил Уне включить свет. Она открыла дверь его комнаты и втащила его внутрь, и когда дверь закрывалась, они услышали, как Цезарь вошел в дом. Зажегся свет, донеслись негромкие шаги Цезаря вниз по ступеням. Алан держал Уну в объятиях, почти не дыша, пока в доме вновь не воцарились тишина и темнота.

16

У Марти не было холодильника, поэтому в доме хранилось очень мало продуктов. В книжном шкафу, заменявшем кухонный, можно было найти несколько жестянок с бобами, спагетти и супом, полдюжины яиц в коробке, упаковку бекона, чайные пакетики, банку растворимого кофе, немного сыра и каравай в полиэтиленовой обертке. Обычно на обед они ели сыр и хлеб, и каждый день Марти выходил, чтобы купить что-нибудь на ужин. Но в пять часов вечера в понедельник он все еще спал на матрасе в комнате, куда завалился в два часа. Джойс в кухне мыла волосы над раковиной.

Найджел стал расталкивать Марти.

– Эй, соберись. Надо купить что-нибудь из еды. И бутылку вина. А потом ты должен на несколько часов исчезнуть. Помнишь?

Марти сел и стал тереть глаза.

– Я что-то плохо себя чувствую. У меня адски болит живот.

– Ты перепил, вот и все. С прошлого вечера ты вылакал целую бутылку этого поганого виски. – Найджел бессознательно скопировал для этой тирады интонации доктора Таксби. – Ты алкоголик и рано или поздно заработаешь цирроз печени. Это хуже, чем рак. При раке операция еще может помочь, а при циррозе – нет. Печень у тебя одна. Ты это понимаешь?

– Отцепись, а? Дело не в виски. От него у меня болела бы башка, а не живот. Наверное, я подцепил какую-нибудь болячку.

– Ты упился, – настаивал Найджел. – Тебе нужен свежий воздух.

Марти застонал и снова лег.

– Я не могу идти в магазин. Сходи ты.

– Черт, весь смысл был в том, чтобы мы с ней остались наедине!

– Пусть это будет завтра. Я как следует высплюсь ночью и завтра буду в порядке.

Так что Марти никуда не пошел, и им пришлось ужинать консервированными спагетти и беконом. Джойс даже снизошла до того, чтобы приготовить все это. Однако она заявила, что не подписывалась на все это и что в дальнейшем готовить для них не будет. Марти остался охранять Джойс, пока Найджел спускался, чтобы принять ванну. На обратном пути он встретил старого мистера Грина – в буром шерстяном халате и с полотенцем в руках. Мистер Грин смущенно улыбнулся, но Найджел этого не заметил. Он только что смыл письмо Джойс в унитаз в туалете.

Марти сидел, держа пистолет, и выглядел довольно бодро.

– Вот видишь, – сказал Найджел. – Ничего с тобой не случится, если ты не будешь постоянно хлебать спиртное.

Похоже, это оказалось правдой, потому что в тот вечер и во вторник Марти больше не прикасался к алкоголю и чувствовал себя почти нормально. Это был славный день для прогулки. По указанию Найджела Марти купил холодную жареную курицу, готовый салат в картонных упаковках, еще хлеба и сыра и бутылку очень хорошего вина, стоившую четыре фунта. Он забыл принести чай и кофе и пополнить запасы консервов, но это не имело значения, поскольку завтра все трое вполне могли уехать куда-нибудь. Нужно было приготовить все для любовного вечера Найджела и Джойс.

Однако истина заключалась в том, что никто из них не выглядел счастливым любовником. Марти пытался понять, что произошло между ними в субботу. По его предположению, не особо много, однако достаточно, чтобы Найджел был уверен в том, что все у него получится. Марти наблюдал за тем, как они себя ведут. Джойс весь день сидела и вязала, проявляя к Найджелу не больше теплых чувств, чем обычно, а Найджел почти не разговаривал с ней и не называл ее «милой» или «любимой», как сделал бы сам Марти в подобных обстоятельствах. Быть может, они просто влюбились друг в друга настолько, что в его присутствии старались держать себя в руках. Марти надеялся на это. Он надеялся также, что они не заставят его слоняться где-то до поздней ночи, потому что у него снова разболелся живот, и он ощущал нечто похожее на похмелье, хотя даже не прикасался к виски вот уже целые сутки.

Сразу после шести он ушел из дому. Был чудесный ясный вечер, необычно теплый для этого времени года. По крайней мере, к такому выводу Марти пришел, видя, что другие люди не носят пальто, и заметив стайку девушек в блузках с короткими рукавами. Ему самому вовсе не было тепло, хотя на нем был свитер и кожаная куртка. Марти стоял дрожа на автобусной остановке, ожидая, пока придет шестнадцатый номер, на котором можно было доехать до Вест-Энда.

Двое, оставшиеся в комнате в Криклвуде, очень стеснялись друг друга. Найджел приобнял Джойс, гадая, что он ощущал бы, если бы ей было тридцать семь или тридцать восемь лет и она была бы признательна ему за то, что он совсем не похож на ее скучного старого мужа. Эта фантазия немного помогла ему, как и стакан виски из запасов Марти. Джойс сказала, что тоже хочет выпить виски, но только разбавив водой. Они забрали стаканы с собой в жилую комнату.

– Ты отослал мое письмо? – спросила Джойс.

– Марти бросил его в почтовый ящик сегодня утром.

– Значит, его так зовут – Марти?

Найджел едва не откусил себе язык. Впрочем, какое значение это имело теперь? Девушка поинтересовалась:

– Может, скажешь мне и свое имя?

Найджел назвал свое настоящее имя. Джойс подумала, что оно красивое, но не собиралась высказывать это вслух. У нее было смутное ощущение, что какая-то часть ее останется незатронутой, если она продолжит разговаривать с Найджелом с холодным безразличием – несмотря на то, что ей придется с ним спать. Виски согрел и успокоил ее. Она никогда не пробовала его прежде. Стивен говорил, что женский напиток – это джин, и один или два раза она пила с ним джин с тоником в «Гербе Чилдона», но вот виски – никогда. Найджел сидел так, что пистолет был наполовину скрыт его телом. Однако оружие лежало с другой стороны, не между ними. Джойс спокойно вытерпела поцелуй Найджела и заставила себя ответить на этот поцелуй.

– Можно уже и поесть, – заметил Найджел, но взял с собой пистолет и за стол.

Вино добавило приятного головокружения, которое постепенно брало верх над его комплексами. Ему нравилась застенчивость Джойс и ее уродство. Это означало, что она не поймет, справляется ли он хорошо или плохо. Она ела молча, не отодвигаясь, когда он под столом прижимался ногой к ее колену. Но, боже, какой же она была уродливой! Единственным красивым в ней были волосы. Ресницы у нее были белесые – неудивительно, чтобы она настаивала, чтобы ей купили тушь, – а кожа бледной и грубой, черты лица – расплывчатыми. В футболке Марти и пуловере тело ее казалось бесформенным.

Он начал рассказывать ей о том, что делал в прошлом – как учился в университете и мог бы получить диплом, но бросил все это, потому что общество прогнило, прогнило до сердцевины, и ему не нужно ничего из этого, совсем не нужно. Поэтому он уехал и стал жить в коммуне с другими молодыми людьми, разделяющими его идеалы. Там они жили на вегетарианской диете и сами пекли хлеб, а женщины ткали одежду и лепили посуду. Это была свободная в сексуальных отношениях коммуна, и там у него было целых две девушки: совсем молоденькая, по имени Саманта, и постарше – Сара.

– Тогда зачем вы ограбили банк? – спросила Джойс.

Найджел заявил, что это был жест неповиновения этому прогнившему обществу и что они намереваются на эти деньги основать в Шотландии общину последователей Раджниша[42].

– А что это такое изначально?

– Это моя религия. Замечательная восточная религия без правил. Ты можешь делать все, что хочешь.

– Судя по всему, тебе очень подходит, – заметила Джойс, однако в голосе ее не звучало осуждения. Когда она поднялась, чтобы поставить тарелки на сушилку рядом с бутылками из-под виски, Найджел провел ладонью по ее бедру, и девушка не отстранилась. Затем она села рядом с ним, и они допили вино. На улице было уже темно, если не брать во внимание желтый свет фонарей. Найджел задернул занавески, и когда Джойс вернулась с кухни, крепко обнял ее и начал целовать, жадно и неистово, взасос, заставляя девушку откинуть голову назад.

Она почти ничего не чувствовала – только горячую тяжесть тела Найджела, прижимавшегося к ее телу; это означало, что все вот-вот случится. Однако Джойс не ощущала паники или отчаяния благодаря выпитым вину и виски; не было у нее и желания разбить окно и закричать, когда впервые за все время своего пребывания здесь она осталась одна, свободная в передвижении. Найджел вышел в туалет, прихватив с собой пистолет. Джойс улеглась на матрас и разделась, прикрывшись простыней. Третья записка все еще оставалась спрятана в ее лифчике. Девушка засунула ее поглубже в одну из чашечек и бросила лифчик на пол, а поверх него – свой пуловер. Найджел вернулся и запер дверь только на один замок – автоматический, потом выключил свет. Несколько секунд он стоял, изумленный тем, что уличные фонари так ярко озаряют комнату сквозь тонкие занавески, – как будто не замечал этого в течение многих ночей. Потом он снял одежду и откинул одеяло и простыню, которыми укрылась Джойс.

Она чуть отвернула голову, и на свету хорошо была видна щека, наполовину прикрытая светлыми волосами. Найджел в изумлении смотрел на Джойс – он не знал прежде, что настоящая женщина может так выглядеть. Ее тело было безупречно, полные груди – гладкие и округлые, словно чаши, выдутые из стекла, талия – стройная, подобная тонкому стеблю, на руках и ногах не выступали ни косточки, ни сухожилия – видна была лишь неправдоподобная гладкость обильной плоти и шелковистой белой кожи. Желтый свет ложился на это тело, словно тонкая позолота, сияя охряными бликами на выпуклых округлостях и оставляя в неглубоких впадинах желтовато-коричневые тени. Джойс была похожа на одну из обнаженных красоток в журналах Марти, только еще прекраснее. Найджел никогда не думал об этих красотках как о настоящих женщинах, а лишь как о средствах порнографического мастерства, подкрепленного искусной позой и хитрыми настройками фотокамеры. И сейчас он смотрел на Джойс с изумлением и потрясением, с болезненно-робким благоговением, в то время как она лежала, великолепная и недвижная, с закрытыми глазами.

Наконец он произнес: «Джойс» – и опустился на нее. Он тоже зажмурился, понимая, что ему следовало закрыть глаза до того, как он откинул простыню, – или не откидывать ее вообще. Он пытался думать о Самантиной матери, тощей жилистой тридцатидвухлетней женщине, или о Саре в черных чулках. Правой рукой Найджел нащупал пистолет, воображая, как насиловал бы жену Алана Грумбриджа, наставив на нее оружие. Но урон уже был причинен. Джойс отняла у него мужественность, ничего не говоря, даже не двинув пальцем, тем способом, который он и представить себе не мог. Сейчас же она пошевелилась под ним, открыла глаза и посмотрела на него.

– Я буду в порядке через минуту, – выдавил Найджел сквозь стиснутые зубы. – Мне нужно выпить.

Он вышел на кухню и сделал глоток виски прямо из горлышка бутылки. Потом, вернувшись в комнату, закрыл глаза, чтобы не видеть Джойс, и обвился вокруг нее, обхватив ее руками и ногами.

– Мне больно! – вскрикнула она.

– Я буду в порядке, сейчас, скоро. Просто дай мне несколько минут.

Он скатился с нее и повернулся на бок. Все его тело было холодным и вялым. Найджел сосредоточенно стал фантазировать о том, как Джойс станет его рабыней, и это соитие важно для того, чтобы превратить ее в таковую, он должен это сделать… Через некоторое время, когда истекли те минуты, которые он просил дать ему, Найджел снова повернулся, чтобы взглянуть на ее лицо. Если бы он только мог смотреть лишь на ее уродливое лицо и забыть это до ужаса великолепное тело…

Джойс спала. Уткнувшись головой в руки, она забылась тяжелым пьяным сном.

Тогда Найджелу захотелось ее убить. Он лежал, прижимая пистолет к ее затылку. Возможно, он и убил бы ее, если бы оружие было заряжено, а спусковой крючок не был намертво закреплен. Но пистолет, как и он сам, был только копией, подделкой. Такой же бесполезной, как сам Найджел.

Забрав оружие, он вновь ушел на кухню и закрыл за собой дверь. Неожиданно его посетило воспоминание из детства – то, что случилось пятнадцать или шестнадцать лет назад. Он сидел за столом, а отец кормил его с ложки, кормил насильно, в то время как мать ползала по полу с тряпкой в руке, вытирая пролитую или выплюнутую Найджелом еду. Время от времени она протягивала руку, чтобы вытереть ему лицо салфеткой, зажатой в другой руке, а отец твердил, что мальчикам нужно хорошо кушать, иначе они никогда не вырастут и не станут мужчинами. Взрослый Найджел уронил голову на стол в кухне Марти, так же, как уронил тогда, в детстве, и заплакал – так же, как тогда. Только мысль о том, что Марти вернется домой и застанет его в таком виде, заставила его оборвать рыдания и подняться, давясь слезами и тихими ругательствами. Реальность была невыносима, он жаждал забвения. Найджел поднес ко рту бутылку виски, обхватил горлышко губами и запрокинул голову. Длинной струей виски потек ему в горло и дальше вниз по пищеводу. Он еще успел вернуться в комнату и рухнуть на матрас, как можно дальше от Джойс, прежде чем спиртное отключило его сознание.

Марти рассматривал магазины на Оксфорд-стрит, думая о вещах, которые купит себе, когда будет волен тратить деньги как угодно. У него никогда не было средств на то, чтобы одеваться по моде, но он очень хотел это делать: носить брюки в обтяжку, замшевые куртки и футболки с именами поп-звезд и изображениями женских лиц. Двое проходящих мимо полицейских уставились на него – или Марти показалось, что они на него уставились, – поэтому он перестал глазеть на витрины и направился по Риджент-стрит к Пикадилли-сёркус.

По соседству с Лестер-сквер Марти заглянул в пару игровых залов и поиграл на «фруктовых» автоматах, а затем пошел бродить по Сохо. Он всегда хотел заглянуть в один из тамошних стриптиз-клубов, и теперь, когда у него в кармане лежала целая пачка денег, было самое время для этого. Но боль, которая так встревожила его в понедельник, вернулась. Каждые несколько минут он ощущал судорогу в верхней части живота, отчего у Марти перехватывало дыхание, а когда боль проходила, то во рту возникал привкус желчи. Он не мог пойти в клуб в таком состоянии, когда ему то и дело хочется согнуться пополам. Он понимал, что это не аппендицит: аппендикс ему вырезали еще в двенадцать лет. Симптом отнятия, вот что это такое. Алкоголь – наркотик, а все знают, что когда ты слезаешь с наркотиков, то испытываешь боли, потеешь и тебя тошнит. Ему следовало отучаться от спиртного постепенно, а не бросать вот так сразу.

Сколько времени нужно этим двоим, чтобы закончить? Найджел не сказал Марти, во сколько возвращаться, но, бога ради, в полночь должно быть самое время. Он ничего не ел с самого завтрака, неудивительно, что его шатает. Следует наполнить желудок хорошим бифштексом с каким-нибудь гарниром и парой булочек. Но от запаха в закусочной у Марти к горлу подкатила тошнота, и он нетвердой походкой выбрался наружу, гадая, что произойдет, если он рухнет в обморок прямо на улице и полиция подберет его с крупной суммой денег в карманах.

Вблизи от дома он чувствовал себя в большей безопасности, поэтому спустился в подземку и доехал до Килбурна. По счастью, тридцать второй автобус подошел почти сразу. Марти сел в него, заполз на верхний уровень и раскурил сигарету. Кондуктор-индус попросил потушить ее, и Марти велел ему убираться обратно в джунгли и там командовать, кому что делать. Кондуктор спустился к кабине водителя, автобус остановился, и индус вернулся с подмогой – огромным чернокожим шофером. К вящему веселью других пассажиров, они вдвоем вытолкали Марти вон. Ему пришлось идти пешком всю дорогу вверх по Шут-ап-Хилл, и он сам не знал, как одолел этот путь.

Но все равно возвращаться было слишком рано: едва миновало без четверти одиннадцать. Были ли неприятные ощущения следствием синдрома отмены или болезни, следовало выпить – ведь говорят, что виски успокаивает желудок. Этот старый козел, его папаша, постоянно это твердил, а если кто и знал все о выпивке, так это он. «Пара двойных порций, – решил Марти, – и я задрыхну без задних ног и проснусь только завтра».

«Роза Килларни» была примерно на полпути по Криклвуд-Бродвей. Марти вошел слегка нетвердой походкой и стал пробираться между столиками, морщась от боли. Брайди и хозяин заведения стояли за барной стойкой.

– Двойной скотч, – заплетающимся языком выговорил Марти.

Брайди обратилась к хозяину:

– Этот парнишка живет по соседству со мной. Видишь его манеры?

– Ладно, Брайди, я его обслужу.

– Живет в одном со мной доме и не может сказать даже обычного «привет» или «пожалуйста». Если хочешь знать мое мнение, он и так слишком набрался.

Марти не обратил внимания. Он никогда не разговаривал с ней, если была такая возможность, точно так же, как старался не разговаривать с любыми прочими иностранцами, иммигрантами, евреями, черными и всякими другими. Он допил свой виски, рыгнул и потребовал еще порцию.

– Извини, сынок, тебе уже хватит. Ты слышал, что сказала девушка.

– Девушка, – хмыкнул Марти. – Поганое ирландское отребье.

Было всего одиннадцать часов, но ему все равно пришлось идти домой. Свет в комнате не горел. Марти видел это с улицы, где ему пришлось присесть на ограждение – такую тошноту и слабость он почувствовал. Лестница была последним из его испытаний – и самым мучительным. Возле двери ему подумалось, что лучше он уляжется прямо на лестничной площадке, чем поднимать шум и будить Найджела, чтобы тот впустил его. Марти заглянул в замочную скважину, но ничего не увидел – мешал вставленный изнутри железный ключ. Возможно, Найджел не озаботился запереть старый замок, потому что все прошло как надо, и в этом больше не было необходимости. Марти попробовал открыть своим ключом автоматический замок, и дверь отворилась.

После темноты на лестничной площадке желтый свет из-за окон ослепил его, заставив некоторое время стоять и моргать. По уже устоявшейся привычке он запер дверь на оба замка и повесил ключ на шнурке себе на шею. Свет неровными полосами лежал на лицах обоих спящих на матрасе людей. «Отлично, – подумал Марти, – он это сделал, завтра мы уедем отсюда». Держась за свой больной живот и осторожно, неглубоко дыша, он свернулся калачиком на диване и натянул на себя одеяло.

Джойс не слышала, как он пришел. Она проснулась только три или четыре часа спустя. В голове стучало, во рту было сухо. Однако она быстро пришла в себя и вспомнила, что изначальным ее намерением было переспать с Найджелом. Она посмотрела на него со смешанным чувством удивления, отвращения и жалости. Джойс считала, что знает о сексе все, куда больше, чем ее мать, но никто и никогда не рассказывал ей, что случившееся с Найджелом – вполне обычно. Рядовая ситуация – торможение сексуального рефлекса, такое время от времени бывает со всеми мужчинами, и с некоторыми из них – очень часто. Девушка вспомнила мужественного, уверенного в себе Стивена и решила, что Найджел, вероятно, болен чем-то ужасным.

Оба ее тюремщика крепко спали. Марти храпел, правая рука Найджела была засунута под подушку. Джойс оделась, прилегла рядом с Найджелом и тоже сунула правую руку под подушку, ощутив твердый и теплый металл пистолета. Ее рука сразу же оказалась крепко схвачена, но девушка поняла: это не потому, что Найджел осознал ее намерения, просто в тревожном сне ему нужно было уцепиться за женскую руку, как дитя цепляется за мать. Левой рукой Джойс достала пистолет, а потом высвободила правую. Найджел издал что-то вроде всхлипа, но не проснулся.

Сделав глубокий вдох и страстно желая, чтобы пульсация в голове прекратилась, Джойс подняла пистолет, направила на стену между комнатой и кухней и попыталась нажать спусковой крючок. Он не двигался. Так, значит, это игрушка, как она надеялась и в последнее время часто предполагала. Восторг наполнил душу девушки. Это игрушка, это сразу понятно по виду, вот и рукоять, кажется, действительно сделана из пластмассы, и, кстати, на ней надпись: «Сделано в З. Германии».

План грядущих действий виделся Джойс простым. Она не будет пытаться добыть ключ у Марти, ведь эти двое легко одержат верх и при этом могут ее серьезно покалечить. Но утром, когда один из них поведет ее в туалет, она побежит вниз по лестнице, крича во весь голос.

Она решила не раздеваться снова, на тот случай, если Найджел проснется и начнет ее лапать. Эта мысль была отвратительна – ведь Джойс уже решила, что он болен или вообще не может быть мужчиной в постели. Она вернулась в комнату и стала рассматривать его, по-прежнему спящего. Разве это не странно – делать игрушечный пистолет с неподвижным спусковым крючком? По играм своего младшего брата Джойс знала, что весь интерес к игрушечному оружию заключается в том, чтобы можно было взвести курок и нажать на спуск. Она задумалась – а как в эту игрушку вставляются патроны? Быть может, надо нажать тот рычажок на тыльной стороне? Джойс попробовала, но ничего не получилось.

Девушка отнесла пистолет на кухню, поближе к окну, где было светлее всего. В этом свете она рассмотрела забавный выступ на боковой стороне ствола и аккуратно надавила на него кончиком пальца. Выступ легко сдвинулся, скользнув вперед, под ним обнаружилась крошечная красная точка. Хотя рычажок с противоположного от дула конца теперь тоже двигался и смещался вперед, под ним не оказалось отверстия, куда можно было бы вставить патроны. «Однако какой смысл вставлять патроны, – подумала Джойс, – если ты не можешь нажать на спуск? А может быть, это настоящий пистолет, просто сломанный?» Она снова подняла оружие, посмеиваясь над собой, потому что показала себя настоящей дурочкой, допустив, чтобы ее целую неделю удерживали в плену двое мальчишек с неработающим пистолетом. От этой мысли она испытала стыд.

Направив пистолет на Найджела, Джойс усмехнулась. Ей нравилось ощущение того, что она угрожает ему, пусть даже этого не знает, – точно так же, как все эти дни он угрожал ей. Они убили мистера Грумбриджа из этой штуки, вот как? Ну да, конечно! Как они это сделали – из всех сил давя на спуск, который не двигается?

Джойс нажала на крючок, почти жалея, что они спят и не видят ее сейчас. Раздался оглушительный грохот. Руку девушки подбросило вверх, пистолет по дуге улетел через всю комнату, а пуля ушла глубоко в гнилое дерево оконной рамы и застряла там, на дюйм разминувшись с ухом Найджела.

Джойс завизжала.

17

Марти скатился с дивана, а Найджел – с матраса еще прежде, чем эхо выстрела утихло. Последний схватил Джойс и швырнул на постель, зажав ей рот рукой, а когда она продолжила визжать, плотно прижал к ее лицу подушку. Марти опустился на край матраса, обхватив голову руками и уставившись на отверстие, оставленное пулей в оконной раме. В головах у всех троих все еще звенело.

– О боже, – простонал Марти. – О боже.

Найджел отнял подушку от лица Джойс и ударил ее по щеке – сначала ладонью, потом тыльной стороной кисти.

– Ты сука. Тупая сука!

Она повернулась лицом вниз, всхлипывая. Найджел сполз с матраса, протянул руку и взял пистолет. Обернувшись в одеяло, точно в шаль, он сел сгорбившись и стал изучать оружие с изумлением и недоверием. В комнате воняло порохом. Повисло молчание, тяжелое и каким-то образом казавшееся более громким, чем любой звук. Марти сел на корточки, мучимый страхом: он ждал шагов на лестнице, стука в дверь, звонка телефона внизу. Но Найджел ничего не видел, кроме пистолета в своих руках.

Немецкая надпись на боковой стороне теперь обрела смысл. С дрожью восторга Найджел снова прочел эти слова. Он держал в руках оружие Джеймса Бонда, «вальтер ППК». Он не хотел откладывать его даже ради того, чтобы натянуть джинсы и свитер, он хотел одного – никогда не выпускать из рук этот пистолет. Найджел лелеял оружие с радостью и любовью, удивляясь, как он вообще мог заподозрить, будто это игрушка или подделка. Оно было более настоящим, чем он сам. Оно действовало.

– Вот это оружие! – тихо произнес он.

В других обстоятельствах Марти повеселило бы то, что Найджел так долго обманывался насчет пистолета, – а похвала оружию обрадовала бы. Но сейчас Марти ощущал лишь страх и боль. Поэтому он только промычал:

– Конечно. Я не стал бы платить семьдесят пять фунтов за какой-то старый хлам. – От очередной судороги в животе он сморщился и согнулся пополам. – Меня сейчас вырвет, – простонал он и направился к двери.

– Проверь, что там творится, когда выйдешь, – напомнил Найджел. Он смотрел на крошечную красную точку-углубление, которая обнаружилась при смещении предохранителя. Он осторожно сдвинул выступ снова, и эта штука на тыльной стороне ствола, которая всегда ставила Найджела в тупик, но на поверку оказалась ударником, снова отошла вниз. Теперь спусковой крючок практически не двигался. Найджел посмотрел на Джойс, перевел взгляд на отверстие в оконной раме и вздохнул.

Марти тошнило несколько минут. После этого он ощутил такую слабость и головокружение, что вынужден был сесть на крышку унитаза. Наконец он заставил себя подняться и спуститься по лестнице. Ноги почти не держали его, они словно превратились в два куска мокрой веревки. Он сполз вниз на два пролета и прислушался. Весь дом, казалось, спал, все двери были закрыты, нигде не горел свет – только из-под двери, ведущей в квартиру рыжеволосой девушки, пробивался слабый отблеск. Марти потащился обратно наверх, цепляясь за перила, желудок его сжимался и перекручивался.

Он прошаркал через комнату на кухню и сделал длинный глоток из бутылки с виски. Бурая жидкость, согревающая и успокаивающая, принесла ему мгновенное облегчение, так, что он смог выпрямиться и сделать глубокий вдох. Найджел склонился над Джойс, хотя она лежала совершенно неподвижно, обессиленная, и тихонько плакала. Он велел Марти сделать кофе.

– От чего помер твой прошлый раб? – огрызнулся тот. – Я болен, и я тебе не какая-то там баба. Пусть она и делает кофе.

– Я теперь ни за что не спущу с нее глаз, – возразил Найджел.

Так что никто не сварил кофе, и никто так и не уснул до рассвета. Один раз они услышали сирену полицейской машины – но та завывала где-то далеко, наверное, на Северной окружной. Марти лежал в изножье матраса, поперек, держась за живот. К тому времени, как желтый свет фонарей померк в розовато-красном сиянии зари, а потом и вовсе потух и на пыльных платанах в церковном дворе зачирикали немногочисленные птицы, все трое уснули, лежа вповалку, точно убитые бойцы на поле сражения.

Прежде чем отправиться на работу, Брайди пошла выносить мусорный пакет с пустыми банками и бутылками. Из-за двери своей квартиры вышла рыжеволосая девушка – она явно поджидала соседей сверху.

– Ты слышала этот странный шум ночью?

– Какой шум? – настороженно спросила Брайди.

– Ну, я не знаю, – отозвалась рыжая, – но наверху явно что-то происходило. Примерно в половине третьего. Я проснулась и сказала своему дружку: «Кажется, я слышала выстрел». Сверху, говорю. А потом кто-то спустился, прошел до самого низа лестницы, а потом поднялся обратно наверх.

Брайди тоже слышала выстрел, а помимо того – крик. Несколько мгновений она подумывала о том, что нужно что-либо предпринять на этот счет, хотя бы чтобы насолить этому мерзавцу с поганым языком, этому пьянице Марти. Но сделать что-нибудь – значит связаться с полицией. Вызвать стражей закона. Никто в бурной семейной истории Брайди никогда не совершал таких предательских поступков, даже по вполне достойным мести поводам.

– Тебе приснилось, – ответила Брайди.

– Вот и мой дружок так сказал. «Тебе приснилось», – говорит. Но я не знаю… Ты же в курсе, Брайди, что я сплю крепко, а старый Грин глух, как дерево. Вот я и говорю своему дружку: «Ты не думаешь, что надо позвонить копам?» А он отвечает: «Да незачем». Тебе приснилось, говорит… Но я вот точно не знаю. Что скажешь, может, все же звякнуть в полицию?

– Не делай этого, дорогая, – посоветовала Брайди. – Что это тебе даст? Ничего, кроме неприятностей. Никогда так не делай.

«Мы вовек отсюда не выйдем, – думал Найджел, – нам просто придется остаться здесь». Он не знал, как долго – недели или месяцы. Наверное, пока у них не закончатся деньги. И оказалось, что эта идея ему даже нравится. Ведь теперь у него есть прекрасное действующее оружие, что же еще надо? Найджел нянчился с пистолетом, как будто это была плюшевая игрушка или маленькое ласковое животное. Он так боялся отдать его Марти, которому пистолет принадлежал на самом деле, что просто не выпускал оружие из рук. «Если он только попробует забрать его у меня, – решил Найджел, – то я точно так же ткну ему дулом в ребра или в морду, как все это время проделывал с Джойс. А если понадобится, то и убью его». За эту ночь, отмеченную столь разными событиями, что-то внутри Найджела – то, что всегда было хрупким и ломким, – разбилось окончательно. И это был его здравый рассудок.

Рассматривая пистолет, восторженно и страстно любуясь им, Найджел думал о том, что теперь они могут остаться в этой комнате на целые годы. Почему бы и нет? Ему нравилась эта комната, он уже начал ощущать себя здесь как дома. Конечно, им понадобится еще кое-что. Можно купить холодильник и телевизор. Грузчикам можно сказать, чтобы втащили тяжелую технику на площадку и оставили там, перед дверью. А Джойс теперь будет делать все, что он прикажет, и уже не будет ехидно огрызаться, как прежде. Найджел понял это по одному только взгляду на выражение ее лица. Угрозы, заточение, неприятная компания и разлука с семьей не сломили ее – но это сделал факт подлинности пистолета. Именно для этого и нужно оружие, не так ли?

Теперь у Найджела будет два раба, потому что Марти, казалось, был так же потрясен произошедшим в эту ночь, как и Джойс. Один будет ходить по магазинам и выполнять поручения, а вторая – готовить и ждать его. Он, Найджел, не был ни сломлен, ни даже потрясен. Он вознесся на седьмое небо и стал повелителем вселенной.

– Нам нужен хлеб, чай в пакетиках и кофе, – сказал он Марти, – и еще канистра керосина для обогревателя.

– Завтра, – отозвался тот. – Я болен.

– Я был бы еще не так болен, если бы лакал спиртное в таких количествах, как ты. Пока будешь ходить, купи нам сюда большой холодильник и цветной телевизор.

– Что купить? Да ты с ума сошел!

– Не смей называть меня сумасшедшим, болван безмозглый! – рявкнул Найджел. – Нам придется остаться здесь, верно? Из-за нее мы застряли тут надолго, очень надолго. Но втроем мы можем жить тут годами, я все продумал. Когда у нас будет холодильник, тебе не придется выходить никуда чаще одного раза в неделю. Мне не нравится то, что ты снова и снова ходишь в одни и те же магазины и наверняка треплешь там языком с кем попало, я тебя знаю. Как я сказал, мы все останемся здесь, будем сидеть тихо и смотреть телевизор. Так что не трать наше бабло на всякую ерунду, понял? Мы будем вести себя благоразумно и сможем прожить на это целых два года, я все обдумал.

– Нет, – всхлипнула Джойс. – Нет…

Найджел повернулся к ней.

– Слушай, ты, тебя никто не спрашивал! Если я услышу от тебя еще хоть один вяк – ты труп, ясно? Тут можно хоть бомбы взрывать, и никто не услышит. Ты это ведь уже поняла, да? Сама ведь убедилась.

Утром во вторник Марти сделал над собой огромное усилие и дошел до магазина на углу. Он купил большую буханку белого хлеба, сыр и две банки бобов, но забыл про чай в пакетиках и про кофе. Нести керосин ему было сейчас не под силу, Марти это знал и потому даже не подумал купить канистру. В любом случае еда его не интересовала, он не мог удержать в желудке ни единой крошки. От единственного глотка виски его снова затошнило. Вернувшись из туалета, он сказал Найджелу:

– У меня моча стала коричневой.

– Ну и что? Ты просто подхватил цистит. От выпивки у тебя мочевой пузырь воспалился.

– Я до смерти боюсь, – продолжал жаловаться Марти. – Ты и понятия не имеешь, как мне плохо. О боже, а вдруг я умру? Я ведь могу умереть! Ты посмотри на мое лицо, у меня же щеки провалились. И смотри, что у меня с глазами!

Найджел не ответил ему. Он сидел и на скорую руку сооружал нечто вроде кобуры из пластмассового ремня от джинсов Марти и лоскута кухонного полотенца. Все это он кое-как сшил коричневой вязальной шерстью, позаимствованной у Джойс. Та сидела и смотрела на него, но Найджела это ничуть не беспокоило: он знал, что девушка скорее умрет, чем снова прикоснется к пистолету. Она забросила свое вязание, она забросила вообще все дела. Просто в оцепенении сидела или полулежала на диване, сжавшись в комок. Найджел был счастлив. Он постоянно производил в уме арифметические действия, подсчитывая, сколько денег они могут потратить еженедельно на еду, сколько – на электричество и газ. «Приближается лето, – думал он, – так что нам не придется расходовать денежки на обогрев. А когда деньги выйдут, я заставлю Марти найти работу, чтобы содержать нас всех».

На следующий день у них закончился керосин, а также чай, масло и молоко. В книжном шкафу на кухне осталась только ложка растворимого кофе на дне банки, половина купленного Марти сыра и изрядная часть хлеба, две банки с супом и одна с бобами и еще три яйца. Теплая погода сменилась промозглым белым туманом, и в комнате было очень холодно. Найджел включил на полную мощность духовку и зажег все конфорки, злясь на то, что это сильно увеличит счет за газ и нарушит все его расчеты. Но даже он видел, что Марти не становится лучше – тот бо́льшую часть времени дремал или просто лежал, обмякнув, как тряпка. Найджел подумывал о том, чтобы выйти за покупками самому, оставив Марти пистолет на время. Джойс не попытается ничего выкинуть – она лишилась всякой воли к сопротивлению. Она стала такой, какой он всегда хотел ее видеть: запуганной, покорной, дрожащей, и всякий раз, как он заговаривал с нею, начинала плакать. Она сделала на ужин бобы с тостами без единого слова протеста, в то время как Найджел стоял над нею с пистолетом в руках, и съела свою порцию жадно, словно изголодавшийся зверек в клетке, которому дали миску отбросов. Нет, отнюдь не боязнь того, что Джойс сбежит, мешала Найджелу выйти наружу. Мешала мысль о том, чтобы отказаться от владения драгоценным пистолетом, пусть даже на десять минут – из окна кухни он видел угловой магазин, открытый и ярко освещенный.

В тот вечер, когда Найджел обдумывал, какой марки и величины холодильник им нужно купить и могут ли они позволить себе цветной телевизор или все же можно обойтись черно-белым, Джойс заговорила с ним. Она впервые произнесла что-то осмысленное с того момента, как выстрелила из пистолета.

– Найджел, – промолвила она тихо и грустно.

Он раздраженно взглянул на нее. Волосы ее свисали неопрятными лохмами, ногти были грязными, а в уголке рта выскочил уродливый прыщ. Марти лежал, скорчившись и закутавшись во все одеяла, какие только нашлись в его жилье. «Ну и парочка! – подумал Найджел. – Хорошо, что у них есть я, чтобы управлять ими и говорить, что им делать».

– Ну? – отозвался он. – Чего тебе?

Она сложила руки и склонила голову, прошептав:

– Ты сказал… ты сказал, что мы можем остаться тут на целые годы. Найджел, пожалуйста, не держи меня здесь, прошу тебя. Если ты меня отпустишь, я никому не скажу ни слова, я даже не заговорю. Я притворюсь, что потеряла память, притворюсь, что лишилась голоса. Они не смогут заставить меня говорить. Прошу тебя, Найджел. Я сделаю все, что ты захочешь, только не держи меня здесь!

Он победил. Его грезы о том, чего он сможет добиться от нее, сбылись. Найджел улыбнулся, приподнял брови, слегка покачал головой, но ничего не сказал. Он только неспешно достал из кобуры пистолет, снял с предохранителя и направил на нее. И он был вознагражден: Джойс съежилась, закрыла лицо руками и заплакала. «Через пару дней, – подумал Найджел, – она будет умолять меня быть к ней добрее, будет просить, чтобы я позволил ей сделать для меня хоть что-нибудь». При этой мысли он рассмеялся, вспомнив все грубости и оскорбления, которым он подвергался с ее стороны. Никого не предупредив, он просто выключил свет и растянулся на матрасе рядом с Марти.

– От тебя воняет, как от китайской забегаловки, – заметил он. – Сладким и кислым. Что за черт!

Джойс не могла уснуть. Она лежала, в отчаянии уставившись в потолок. Посредством некой странной интуиции – ведь раньше девушке никогда не приходилось встречать сумасшедших – она поняла, что Найджел безумен. Рано или поздно он убьет ее, и никто никогда об этом даже не узнает, никто не услышит выстрел, а если и услышит, то не обратит внимания. И если он не убьет ее сразу, а только ранит, то она так и будет лежать в этой комнате, пока не умрет. От этой мысли она зарыдала вслух, не в силах сдержаться. Она никогда больше не увидит ни мать, ни отца, ни братьев, не поцелует Стивена, не окажется в его объятиях. Найджел прошипел, чтобы Джойс заткнулась и дала им поспать, поэтому она тихонько плакала, пока подушка не промокла от слез. После этого, обессилев, девушка погрузилась в сон о доме, о том, как она сидит со Стивеном в «Гербе Чилдона» и обсуждает планы на свадьбу.

Ее разбудил испуганный голос Марти. Было по-прежнему темно.

– Найдж, – выговорил Марти. Никогда прежде он не использовал уродливый уменьшительный вариант от имени Найджела. – Найдж, что со мной творится? Я вышел в сортир, и обратно мне пришлось ползти на четвереньках. Я стоять прямо не могу. У меня внутри все горит. И глаза у меня стали желтыми.

– То у тебя моча, то у тебя глаза, – заворчал Найджел. – Ты вообще в курсе, сколько времени?

– Я спускался в ванную, не знаю даже, как я туда добрался. Я посмотрел на себя в зеркало. Я весь желтый, как китаёза, у меня все тело пожелтело. Мне нужно пойти к доктору.

От этого Найджел окончательно проснулся и вылез из постели. Пистолет в самодельной кобуре свисал с его голого торса. Он подошел к Марти и потряс его за плечи.

– Ты, что, из ума выжил, придурок?

Марти скулил, как побитый щенок. По лицу его струился пот. Одеяла промокли от пота, но сам парень трясся, как осиновый лист.

– Мне нужно к доктору, – повторил он, стуча зубами. – Мне нужно что-нибудь сделать. – Встретив взгляд холодных сверкающих глаз Найджела, он взвыл уже в голос: – Ты ведь не позволишь мне умереть, Найдж?! Найдж, я могу умереть! Я не хочу! Пожалуйста, не дай мне умереть!

18

Алан слышал, как за дверью комнаты Уна разговаривает с Цезарем. Должно быть, она выходила в туалет. Он взглянул на часы. Половина восьмого. Ему было неловко, потому что Цезарь видел Уну, одетую – во что? В покрывало, которое, как он заметил, отсутствует? К тому же Алан опасался порицаний со стороны Цезаря, потому что все его друзья, знакомые или родственники никогда не упускали случая выступить в роли авторитетного критика. Уна вернулась в комнату, выпуталась из складок красной махровой ткани и, нагая, ступила в его объятия.

– Что он тебе сказал? – прошептал Алан.

– «Удачи, дорогая», – ответила Уна и хихикнула.

– Я люблю тебя, – произнес он. – Ты единственная женщина, не считая моей жены, с кем я занимался любовью.

– Я в это не верю!

– Зачем бы мне тогда об этом говорить? Тут нечем гордиться.

– Да, но, Пол, это так удивительно!

Ужасная мысль поразила его.

– А ты?

– Я никогда не занималась любовью с женщинами.

– Ты же понимаешь, что я имею в виду. Мужчин.

– О, не так много, но больше, чем это.

И еще более ужасная мысль:

– Но не с Эмброузом?

– Какой же ты глупый! Эмброуз соблюдает целибат. Он говорит, что к его возрасту человек уже должен испытать в сексе все, что ему нужно, и теперь должен обратить свои силы на то, чтобы жить не страстями, а разумом.

– «Оставь меня, любовь, ты тлен и прах!»[43]

– Ну, я не думаю, что любовь такова. Мне кажется, что она куда ближе к другим, более приятным вещам. Знаешь, я сказала, что это удивительно, не потому, что я тебе не верю.

Алан обдумал ее слова и покраснел.

– Честно?

– Честно. Но если это правда, то, что ты сказал, наверное, тебе нужно побольше практики, как ты считаешь? Может, попрактикуемся сейчас?

Это была лучшая неделя за все прожитые им годы.

Он водил Уну в театр и обедать в ресторан. Они взяли напрокат машину. Им пришлось записать ее на имя Уны, потому что он был Полом Браунингом, который оставил свои водительские права дома, в Криклвуде. По дороге в Хартфордшир они играли в милую игру любовников: рассматривали дома и обсуждали, в каком из них они хотели бы прожить вместе всю оставшуюся жизнь – в том или вот в этом? Алан уже понимал, что хочет жить с Уной, и только с Уной. Мысль о даже краткой разлуке была невыносима. Он не мог отвести от нее взгляд, и воспоминание о том, как он сказал Цезарю, будто не находит Уну привлекательной, тяжким камнем вины лежало на его душе, хотя сама Уна об этом не знала и, вероятно, никогда не узнает. Как бы то ни было, эти слова совершенно не подходили для описания того эффекта, который она на него производила. Теперь он был рад, что она не делает макияж и не одевается по моде, потому что все это мешало бы рассмотреть ее саму. Больше всего он любил наблюдать за игрой эмоций на ее лице – этом маленьком выразительном лице, которое от беспокойства или изумления собиралось в глубокие складки, а от удовольствия становилось по-детски гладким.

– Пол, – мягко напомнила Уна. – Зеленый свет. Можно ехать.

– Извини. Я глаз не могу оторвать от тебя. А когда я за рулем, мне нужно смотреть на дорогу.

Когда в тот вечер они вернулись домой и спустились в его комнату – они теперь каждую ночь спали там вместе, – Уна спросила про его жену:

– Как ее зовут?

– Элисон, – ответил Алан. Он должен был так ответить, потому что был Полом Браунингом.

– Красивое имя. Ты не говорил, есть ли у вас дети.

Он подумал о покойной Люси, о которой они в разговорах друг с другом ни разу не упомянули. Сколько детей у Пола Браунинга? В этом случае, наверное, следует сказать правду.

– У меня двое детей, мальчик и девочка. Они уже более или менее взрослые. Я женился очень молодым. – И добавил, не для того, чтобы сменить тему, но потому, что внезапно осознал важную истину, прежде до него не доходившую: – Я был очень плохим отцом. – Конечно же, он был плохим отцом и плохим мужем, чьи силы уходили не на то, чтобы дарить любовь, а на то, чтобы погрязать в жалости к самому себе. – Они не будут скучать обо мне.

Уна смотрела на него с задумчивостью, к которой примешивалась немалая толика беспокойства.

– Ты говорил, что хотел бы жить со мной.

– Я и вправду этого хочу! Больше всего на свете. Я теперь не могу представить жизни без тебя.

Она кивнула.

– Ты не можешь представить – но ведь ты так жил. Ты расскажешь Элисон обо мне?

Алан ответил небрежно, потому что имя «Элисон» для него означало лишь незнакомую светловолосую женщину из Криклвуда:

– Не думаю, что расскажу. Какое это имеет значение?

– Думаю, имеет, если ты настроен серьезно.

Он обнял ее и сказал, что его любовь к ней – самая серьезная вещь, которая когда-либо с ним случалась. Элисон для него ничего не значит вот уже много лет. Конечно, он будет оказывать ей поддержку и делать все, чего требуют приличия, но вот видеть ее и говорить с ней – нет. Он громоздил ложь на ложь, но Уна верила ему и улыбалась, и они были счастливы.

Или же он был бы счастлив, наслаждался бы безоблачным счастьем, если бы не Джойс. Тот человек, которого он видел в «Розе Килларни», несомненно, был не тем парнем, который просил его разменять фунт на двадцать пятипенсовых монет, и, следовательно, не был одним из тех, кто ограбил банк и похитил Джойс. Правда, и у того, и у другого указательный палец правой руки был искалечен, но эти травмы были разными, это были разные люди. Однако вид этого человека, или, точнее, вид этого пальца, столь схожего с тем, другим, врезавшимся в память, всколыхнул в Алане былую тревогу о Джойс и былое ощущение стыда. Горечь неразделенной любви прежде сдерживала этот стыд, счастье любви торжествующей на время преградила этим чувствам вход в сознание, но теперь и тревога, и стыд вернулись, и днем висели на плечах тяжким грузом, а ночью не давали уснуть.

– Твою дочь зовут Джойс? – спросила его Уна.

– Нет. С чего ты взяла?

– Ты постоянно твердишь это имя по ночам. Говоришь: «Джойс, все в порядке, я здесь».

– Когда-то я знал девушку по имени Джойс.

– Ты говоришь с нею, словно с испуганным ребенком, – промолвила Уна.

Алан думал, что ему следовало сделать в «Розе Килларни» что-нибудь, чтобы заставить того парня заговорить. Это было бы совсем легко. Например, можно было спросить у него, где останавливается автобус или как дойти до ближайшей станции подземки. Парень ответил бы с обычным северолондонским выговором, и тогда Алан точно знал бы, что это не тот человек, и мучительные чувства теперь не преследовали бы его. Теперь он понимал, почему ему так не по себе. Вид этого пальца вызвал в нем страх, неверие, необходимость противостоять им, притворяясь перед самим собой, будто сходство было ложным, – но также и принес ему надежду. Надежду на то, что Алан каким-то образом сможет найти способ оправдаться, искупить для себя тот проступок, который он совершил, бросив Джойс на произвол судьбы.

Утром в пятницу Алан запер дверь, достал из ящика деньги и пересчитал их. Он с трудом смог поверить, что умудрился потратить за такое короткое время почти две сотни фунтов. Это открытие его не особо испугало, однако принесло понимание того, насколько малой суммой на самом деле были три тысячи фунтов. С тех пор как Алан встретил Уну, он не мог больше довольствоваться расплывчатыми видениями одного насыщенного часа славы, завершающегося смертью или позором. Он знал ее всего неделю и хотел провести с ней всю жизнь. Он должен получить работу – такую, где не требуются удостоверения личности, подтверждение квалификации или карточка национального страхования. С оптимизмом, без малейшего сомнения или отчаяния Алан думал о том, чтобы забрать Уну из Лондона куда-нибудь, где он сможет работать садовником, маляром или даже мойщиком окон.

Дверная ручка повернулась.

– Пол?

Он сунул деньги обратно в ящик и открыл дверь, чтобы впустить Уну.

– Ты запирался.

Ее глаза смотрели на него с озадаченным недоверием, и этот взгляд, полный страха и сомнения, внезапно напомнил Алану о других женщинах, которых он подвел, чьих ожиданий он не оправдал, – о Пэм и Джойс. Пытаясь придумать объяснение тому, что он запер дверь, Алан понимал, что было еще что-то, не поддающееся объяснению. Но Уна ничего не спросила, а только сказала:

– Я получила письмо от Эмброуза. Он возвращается домой через неделю, в субботу.

Алан кивнул. Он был даже до некоторой степени доволен. Отчего-то он ощущал надежду, что им с Эмброузом Энгстрандом удастся поладить, хотя и не знал, как и в чем. Быть может, он просто считал, что философ не откажется сделать что-то, чтобы обеспечить Уне счастье.

– Я не хочу быть здесь, когда он вернется, – продолжила Уна.

– Но почему?

– Не знаю. Я боюсь… я боюсь, что он испортит это. – Она взмахнула рукой, очертив комнату, себя и его. – Ты его не знаешь. Ты не знаешь, как он умеет прощупывать, задавать вопросы, докапываться до всего, что прекрасно и… хрупко, и превращать все это в скучную обыденность. Он делает это потому, что считает, что так будет лучше, но я так не думаю – по крайней мере, не всегда.

– В моих чувствах к тебе нет ничего хрупкого.

– Что в этом ящике, Пол? Что ты делал, когда запирался от меня?

– Ничего, – соврал он. – Это просто привычка.

Она не приняла это объяснение.

– Мне кажется… я думаю, что там лежит что-то, напоминающее о твоей жене, об Элисон. Письма, фотографии, я не знаю. – Она смотрела на него со страхом. Не с тем страхом, что основан на воображении и легко перевешивается надеждой, но с чем-то, похожим скорее на спокойное отчаяние. – Ты вернешься к Элисон.

– Я никогда этого не сделаю. Почему ты так говоришь?

– Потому что ты не видишься с нею. И даже не пытаешься с нею связаться.

– Я не вижу в этом логики.

– Это простая логика, Пол. Ты позвонил бы ей, написал бы ей, пошел бы повидаться с нею, если бы не боялся, что едва ты увидишь ее снова, то захочешь к ней вернуться. У меня и Стюарта все иначе. Я не вижу его месяцами, но рано или поздно он явится, как всегда делает. И мы с ним будем болтать, обсуждать всякие пустяки, и нас это не будет волновать, потому что мы безразличны друг к другу. Ты не безразличен к своей жене. Ты не осмеливаешься увидеть ее или услышать ее голос.

– Ты хочешь, чтобы я с нею встретился?

– Да. Как я могу чувствовать себя важной для тебя, если ты не расскажешь ей обо мне? Я для тебя как отпускной роман, как приключение, которое ты будешь вспоминать с сентиментальными чувствами, когда вернешься обратно к Элисон. Разве это не так? О боже, если ты пойдешь повидать ее, я буду сходить с ума, я заболею от страха перед тем, что ты не вернешься. Но когда ты вернешься – если ты вернешься, – я буду знать, что у нас все по-настоящему.

Алан обнял ее и поцеловал. Для него все это было бессмыслицей, чередой химер, ни на чем не основанной. Он мимолетно подумал об Элисон Браунинг, живущей в своем милом доме вместе с любящим мужем, маленьким сыном и щенком.

– Я сделаю все, что ты хочешь, – заверил он. – Я напишу ей сегодня.

– Эмброуз ужасно разозлился бы на меня, – пробормотала Уна. – Он сказал бы, что у меня нет причин рассуждать о тебе и Элисон так, как рассуждаю я, если не считать того, что я почерпнула из книг. Он сказал бы, что мы не должны строить предположения о вещах, в которых у нас нет опыта.

– И он был бы вполне прав! – подтвердил Алан. – Я говорил, что он монстр, но теперь я не так в этом уверен. Я хотел бы, чтобы ты позволила мне встретиться с ним.

– Нет.

– Ну ладно. Я не буду встречаться с ним, и я напишу Элисон сегодня, прямо сейчас. Это сделает тебя счастливее, любовь моя? Я напишу письмо, а потом мы снова возьмем напрокат машину, и я отвезу тебя в Виндзор на обед.

Уна улыбнулась ему, обеими руками откидывая волосы назад.

– Свет зеленый и можно ехать?

– Куда захочешь, – заверил он.

Она вышла, чтобы оставить его писать письмо в одиночестве, и на этот раз Алан не стал запирать дверь. Ему нечего было скрывать от Уны, потому что он действительно написал письмо, начинающееся со слов «Дорогая Элисон». Ему доставляло странное удовольствие выводить на бумаге имя Уны, описывать ее внешность и характер и объяснять, как он и Уна любят друг друга. Он даже написал на конверте адрес: «Миссис Элисон Браунинг, Эксмур-гарденс, 15, СЗ2», – на тот случай, если Уна встретится ему в прихожей, когда он пойдет на почту.

Но вместо почтового ящика письмо отправилось в мусорный. Алан разорвал на мелкие клочки конверт и письмо в нем и бросил их в контейнер, отметив, что последним исчез кусочек, на котором было написано название почтового округа – «Северо-Запад-2». Менее чем в полумиле от дома Элисон он видел парня с искалеченным пальцем. Предположим, он спросил бы его об автобусах или подземке и получил бы ответ смутно знакомым голосом с кокни-саффолкским акцентом. И что дальше? Что он мог сделать? Написать анонимное письмо в полицию, неожиданно пришло ему в голову. Или, что еще лучше, сделать анонимный телефонный звонок. Они отреагировали бы на это, не посмели бы проигнорировать такое известие. Почему он не вызвал парня на разговор? Это было бы вполне очевидным действием, к тому же простым, таким простым…

Возвращаясь на Монткальм-гарденс к Уне, Алан вынужден был задать себе вопрос, заставивший его вздрогнуть. Неужели он промолчал, сделав уступку неверию и обвинив во всем свое чрезмерно богатое воображение, потому что не хотел знать? Потому что все разговоры об искуплении и оправдании были бессмыслицей. Он не хотел знать потому, что не желал, чтобы Джойс нашли. Потому, что если Джойс найдут живой, она немедленно сообщит полиции, что его не было в банке, что никто его не похищал, и тогда полиция станет его выслеживать и рано или поздно найдет, а найдя, отберет у него свободу, счастье и Уну.

19

– Ты даже никогда и не ходил по чертовым врачам, – хмыкнул Найджел.

Но он был не прав: в те времена, когда Марти еще работал, ему нужен был врач. Ему часто требовались медицинские справки по поводу воображаемого гастрита, нервного истощения или депрессии – чтобы увильнуть от работы.

– Конечно, ходил, – возразил Марти. – У него кабинет там, на Чичели-роуд. – Он схватился за живот и застонал. – Мне нужно к доктору, пусть пропишет какой-нибудь антибиотик или еще что.

Найджел завернулся в одеяло, прошел на кухню и включил духовку. Потом заглянул в книжный шкаф: полдюжины ломтиков заплесневелого хлеба, две банки консервированного супа, три яйца, четыре бутылки виски и штук восемьдесят сигарет. Поморщившись при виде спиртного и курева, Найджел присел на корточки перед открытой дверцей духовки, чтобы согреться. Он не хотел, чтобы Марти общался с какого бы то ни было рода властями, и врачи тоже входили в эту категорию. С другой стороны, врач успокоит Марти – Найджел был уверен, что с приятелем не случилось ничего по-настоящему серьезного, – и этот невежественный деревенщина сразу же почувствует себя лучше, как только ему дадут какую-нибудь таблетку. «Его вполне вылечил бы аспирин, – саркастически думал Найджел, – если подсунуть его в флаконе с наклейкой “тетрациклин”». Он хотел, чтобы Марти снова стал здоровым и послушным – его посредник, его связь с внешним миром, – но не хотел, чтобы тот болтал с доктором обо всяких таких вещах: мол, не нужно мне медицинской справки, со мною вместе проживает приятель, который за мной присмотрит, и еще при нас есть девушка… мало ли что! Кроме того, Найджел боялся, что доктор вспомнит прошлое посещение Марти, когда тот еще был с густой бородой и нестриженый, совсем как тот парень, который нанял минивэн в Кройдоне.

Стон, донесшийся с матраса, заставил Найджела вернуться в жилую комнату. Джойс сидела, настороженно глядя на Марти. Найджел не обратил на нее внимания и обратился к приятелю, старательно смягчая тон:

– Подожди еще день, только не пей спиртного. Если завтра у тебя все еще будет болеть брюхо, то я пойму, что тебе надо к врачу. Надо подождать и посмотреть.

На обед они съели хлеб и остатки сыра, а на ужин – банку шотландской похлебки и три яйца. Марти не ел ничего, но Найджел, который обычно не был обжорой, внезапно ощутил страшный голод и в одиночку съел два яйца. Главное преимущество того, чтобы отправить Марти к доктору, заключалось в том, что на обратном пути он может зайти за покупками. «Побольше консервов, – жадно думал Найджел, – и пара больших буханок, и масло, и обед из индийского ресторана: виндалу с карри, дхал[44], рис и лаймовые пикули». Теперь он хотел, чтобы Марти пошел к врачу, так же сильно, как сам Марти жаждал этого вечером во вторник.

Однако, когда Найджел разбудил приятеля в восемь часов утра, тот, похоже, потерял всякое желание куда-либо идти.

– Вставай и одевайся, – скомандовал Найджел. – И хотя бы немного помойся, чтобы не травить доктора своей вонью.

Марти застонал и повернулся, закатив глаза так, что стали видны пожелтевшие белки.

– Мне кажется, у меня не хватит сил. Я просто полежу здесь немного. Через пару дней мне станет лучше.

– Слушай, мы же договорились: если у тебя все еще будет болеть живот, ты пойдешь к доктору, верно? Так иди туда сейчас, а на обратном пути зайди в магазин. Можешь закупиться всем на углу, не обязательно ради этого выползать на Бродвей.

Марти сполз с матраса и потащился на кухню, где подставил под струю воды руки и немного поплескал в лицо. Кухонные стены и пол шатались и кренились, словно в аттракционе «Пляшущий дом» на ярмарке. Марти сделал глоток виски, чтобы подкрепиться, и сумел влезть в уличную одежду. Ему было еще сложнее из-за того, что Джойс, сидевшая на диване, закутавшись в одеяло, смотрела на него почти с состраданием – или так, словно боялась, что он в любой момент может рухнуть мертвым.

Когда Марти открыл дверь подъезда, его встретил ледяной туман, белый и неподвижный. До кабинета доктора Мискина идти было недалеко, всего пара сотен ярдов, но Марти они показались пятью милями. Он едва тащился, шатаясь и цепляясь за фонарные столбы, и в конце концов был вынужден сесть на каменные ступени часовни. Тут его и нашел патрульный полицейский. Марти чувствовал себя слишком плохо, чтобы тревожиться из-за разговора с полисменом, а тот видел, что молодой человек болен, а не пьян.

– Вам не следовало выходить на улицу в таком состоянии, – заметил полицейский.

– Я иду к доктору, – отозвался Марти.

– Вам там самое место. Вот, держитесь за мою руку.

Таким образом, Марти Фостер был доставлен в приемную доктора Мискина в буквальном смысле доброжелательной рукой закона.

Найджел знал, что Марти не будет довольно долго, – он ведь не был записан на прием заранее. Подобного рода ожидание в утренней очереди (он знал это если и не по опыту пациента, то на примере врача, своего отца) могло растянуться вплоть до полудня, так что он не волновался. Марти вернется к обеду и принесет еды. Найджел был голоден, а Джойс все время хныкала, что хочет есть, но что с того? Никто не умер от голода из-за того, что поголодал двенадцать часов.

В час дня они съели одну банку куриного супа на двоих. Разогревать суп не стали – холодным он был гуще и потому лучше наполнял желудок. Больше еды не осталось. Найджел подумал, что Марти достаточно глуп, чтобы попереться с рецептом в аптеку, которая закрывается на обед. Должно быть, так и вышло. Он явился в аптеку без пяти час и теперь вынужден ждать до двух, пока они не откроются снова. Вероятно, ему даже не хватит ума за этот час сходить за едой для них.

– А если он не вернется? – спросила вдруг Джойс.

– Ты что, скучаешь по нему? Я не знал, что тебе есть до него дело.

Туман растаял, стоял отличный погожий денек, и солнце уже неплохо прогрело комнату. Вскоре можно будет перестать пользоваться всякими нагревателями, а когда будут холодильник и телевизор… Найджел видел себя возлежащим на диване с высоким бокалом мартини с колотым льдом в руке. Он будет смотреть фильм на большом многокрасочном экране, а Джойс в это время будет стирать его одежду, чистить ему обувь и жарить ему бифштексы. Половина третьего. Этот тупица может вернуться в любой момент. Если ему хватило ума сразу же принять пару таблеток, то он мог оправиться достаточно, чтобы сходить в магазин, где продают электротехнику со скидкой, и вполне успеть до закрытия.

Найджел твердил себе, что стоит у окна потому, что для разнообразия неплохо бы немного погреться на солнышке. Он видел, как старый Грин возвращается с Бродвея с покупками в авоське. Потом он заметил человека, свернувшего на улицу с Чичели-роуд, и на минуту ему показалось, что это Марти: джинсы, кожаная куртка, тощее лицо с вечно недовольным выражением, стриженые волосы. Но это оказался не Марти.

– От того, что ты его высматриваешь, он не появится, – сказала Джойс, которая заставила себя, пусть и неохотно, снова взяться за вязание.

– Я его вовсе не высматриваю.

– Он ушел уже почти семь часов назад.

– Ну и что? – заорал на нее Найджел. – Какое твое собачье дело? У него и свои дела есть, поняла? Ни я, ни он не можем сидеть целыми днями на заднице и ничего не делать.

Оба вздрогнули от телефонного звонка. Найджел заявил:

– Ты пойдешь со мной, – и направил на нее пистолет.

Но к тому времени, как они вышли на площадку, телефон умолк. С нижних этажей дома никто даже не выглянул. В плотной тяжелой тишине Найджел втолкнул Джойс обратно в комнату, и они снова уселись, как раньше. Пошел четвертый час пополудни, но Марти все не было.

– Я есть хочу, – промолвила Джойс.

– Заткнись.

Ничего не произошло ни через час, ни через два. Хотя Найджел выключил духовку, в комнате становилось жарко, поскольку окна были обращены на запад. «Если бы полиция схватила Марти, они уже были бы здесь, – думал Найджел. – Но ведь не может же даже этот тупица до сих пор бродить по Криклвуду с рецептом, верно?» Вязание выпало из рук Джойс, голова откинулась назад, девушка задремала. Потом, вздрогнув, проснулась и, видя, что Найджел ни словом, ни пистолетом не собирается этому противодействовать, переползла на матрас. Улегшись ничком, она накрылась одеялами с головой.

Найджел стоял у окна. Было половина шестого, солнце погружалось в красный туман. По улице туда-сюда проходили люди, но Марти не было видно. Найджел чувствовал внутри пустоту, и не только от голода. Он начал мерить шагами комнату, иногда поглядывая на Джойс и ненавидя ее за то, что она спит, за то, что ей плевать на происходящее. Однако он решил воспользоваться ее сном и сходить в туалет.

За дверью комнаты его встретил телефонный звонок.

Найджел оставил дверь нараспашку и бросился вниз. Держа пистолет направленным на открытую дверь, он поднял трубку. «Пип-пип-пип», затем звук падающих монет и – о боже – голос Марти.

– Какого черта происходит? – прошипел Найджел.

– Найдж, я звонил днем, но никто не ответил. Послушай, я в больнице.

– Боже!

– Да, слушай, я очень болен, Найдж. У меня гепа… как его там, что-то такое с печенью. Вот почему я стал весь желтый.

– Гепатит.

– Ага, именно, гепатит. Я вырубился в кабинете доктора, и меня отвезли сюда. Черт знает, где я это подхватил, доктор не понимает, – может, от всех этих готовых обедов. Мне тут привезли переносной телефон-автомат, чтобы я тебе позвонил. Они хотят, чтобы мне принесли вещи. Мне нужна бритва, Найдж, зубная щетка и что-то там еще. Я не сказал им, кто ты и где живешь, и…

– Ты должен уйти оттуда немедленно. Выбирайся сию же минуту!

– Ты шутишь? Я совсем не могу ходить. Я должен лежать в больнице неделю, мне так сказали, а ты принеси мне…

– Заткнись! Заткнись и слушай меня, черт бы тебя побрал! Вставай, одевайся, лови такси и приезжай сюда немедля! Ты понимаешь своей безмозглой башкой, что у нас нет еды?

Пип-пип-пип.

– У меня больше нет мелочи, Найдж.

Найджел прорычал в телефон:

– Вставай, одевайся, хватай такси и возвращайся домой. Иначе, клянусь, я достану тебя, даже если…

Трубка умолкла, затем пошел длинный сигнал. Найджел закрыл глаза и прислонился к двери ванной. Затем снова поднялся наверх. Джойс проснулась и, как всегда, сразу же пришла в себя.

– Что происходит?

– Марти нашелся. Он будет здесь через час.

Но будет ли? Марти всегда делал то, что ему приказывали, но это было тогда, когда он находился здесь, в этой комнате. Послушается ли он сейчас, когда лежит на больничной койке за много миль отсюда? Найджел понял, что даже не знает, в какой именно больнице, он не спросил у Марти.

В течение следующего часа снизу несколько раз доносилось тарахтение дизельного двигателя такси. Джойс вымыла руки и лицо, заглянула в пустой книжный шкаф на кухне и выпила немного воды.

– Что с ним случилось? Он ведь не собирается возвращаться, да?

– Он вернется.

– Он был болен, – возразила Джойс. – Он пошел к врачу. Держу пари, что он в больнице.

– Говорю тебе, он вернется сегодня вечером.

Когда пробило десять, Найджел твердо осознал, что Марти не приедет. Оно отошел от окна, где простоял больше часа; обернувшись, чтобы взглянуть на Джойс, он обнаружил, что ее взор неотрывно прикован к нему. Глаза ее были полны паники, как у загнанного зверька. Теперь они остались наедине, и каждый из них был пленником другого. Найджел никогда не видел Джойс столь испуганной, но вместо того, чтобы польстить ему, этот ужас наполнил страхом и его душу. Он больше не желал, чтобы она стала его рабыней, он хотел, чтобы она была мертва. Но он слышал, как пролетом ниже рыжеволосая девушка болтает по телефону, потом – как пришла Брайди, и только поигрывал пистолетом, не снимая его с предохранителя.

Воскресенье тянулось бесконечно, начавшись и завершившись туманом, с жаркой солнечной погодой в промежутке. Найджел думал, что Марти позвонит утром, он обязан был позвонить, хотя бы для того, чтобы вновь твердить всякую чушь про то, что ему нужно принести зубную щетку и прочее барахло. А когда он позвонит, Найджел узнает, в какой он больнице, закажет грузовое мини-такси и пошлет его забрать Марти домой. Он не мог поверить, что подельник сможет ему сопротивляться.

Когда перевалило за полдень, а Марти так и не позвонил, в животе у Найджела уже бурлило от голода. Книжный шкаф на кухне был пуст, не считая четырех бутылок виски и восьмидесяти сигарет. Чтобы хоть чем-то подкрепиться, Найджел выпил немного виски, разведя его горячей водой, но его развезло, и он побоялся повторять этот опыт – а вдруг он вырубится совсем? Бо́льшую часть времени он стоял у окна, уже не высматривая Марти, а созерцая угловой магазин, который видел совершенно отчетливо, а по предыдущим визитам точно помнил, что там внутри: стойка с деликатесами, прилавок с горячим хлебом и полки, полки, полные жестяных и стеклянных банок с едой. Направив пистолет на Джойс, он заставил ее проглотить немного чистого виски, пытаясь напоить до беспамятства. Девушка подчинилась, поскольку боялась пистолета. Или, точнее, подчинилась ее воля, но не тело. Она закашлялась, ее стошнило, после чего Джойс упала на матрас и заплакала.

В те моменты, когда Найджел не думал о вкусе, запахе и ощущении еды, он размышлял о том, как можно обездвижить Джойс. Он мог бы сунуть кляп ей в рот, связать ее по рукам и ногам, а потом как-нибудь привязать ее к газовой плите. Ключевое слово здесь было «как-нибудь». Как? Для того чтобы за это взяться, ему нужно было отвести пистолет. Тем не менее ближе к вечеру он предпринял попытку, схватив Джойс сзади и зажав ей рот ладонью. Девушка боролась с ним, пинаясь и кусаясь, а потом все-таки вырвалась и спряталась за диваном, сжавшись в комок. Найджел выругался. Она была всего на несколько дюймов ниже его и, вероятно, весила не меньше. Без помощи Марти он был бессилен что-либо предпринять.

Брайди ушла, старик Грин бо́льшую часть времени где-то гулял. Найджел подумывал сказать кому-нибудь из них, что заболел, и попросить их купить ему еды. Но пока он будет это делать, он не сможет держать Джойс под прицелом. Если же оставить ее без присмотра, она может выбить окно, а если взять ее с собой… и думать нечего, из этого ничего не выйдет. Он мог бы вырубить ее ударом по голове. Да, и если он ударит слишком сильно, то останется с больной девушкой на руках, а если слишком слабо – то она придет в себя прежде, чем он вернется.

Магазин был так близко, что Найджел мог бы выбить его витрину, если бы бросил камень… которого у него не было. Рот постоянно наполнялся слюной, и Найджел непрерывно сглатывал ее на пустой желудок.

К утру понедельника Найджел окончательно понял, что Марти не позвонит и не приедет. Вряд ли он вообще когда-либо вернется сюда. Он не возвратится, даже когда его выпустят из больницы. Он уедет и спрячется у матери, забыв о своей доле денег и о тех двоих, кого покинул на произвол судьбы.

– Что ты думаешь насчет еды? – спросила Джойс.

Найджел был вынужден просить ее – в первый раз, но, как выяснилось, не в последний.

– Послушай, я добуду нам еды, если ты пообещаешь не кричать и не пытаться убежать.

Она смотрела на него с каменным выражением лица.

– Пять минут, пока я сбегаю в магазин.

– Нет, – ответила Джойс.

– Почему бы тогда тебе от меня не отцепиться? – заорал Найджел. – Почему бы тебе просто не сдохнуть с голоду?

20

Алан случайно оказался в прихожей, когда зазвонил телефон. Уна была в комнате, готовила им обед. Он поднял трубку, мужской голос спросил:

– Это банк Ллойда?

– Извините, вы ошиблись номером, – ответил Алан. Возможно, если бы у него спросили, не банк ли это «Энглиан-Виктория», он по привычке ответил бы «да».

– Кто звонил? – поинтересовалась Уна.

– Элисон.

– Ой!

– Она хочет меня видеть… – Это был единственный предлог, который Алан мог придумать для того, чтобы отправиться в Криклвуд без Уны. Куда бы он ни пошел, она шла с ним, и ему это нравилось. Он хотел, чтобы так было всегда… но не в этот раз. – На самом деле она не злилась, ничего такого, – с усилием продолжил он. – Я сказал, что приеду повидать ее сегодня после обеда.

До этих его слов Уна выглядела испуганной, с ее лица исчезло оживленное выражение, – но тут она неожиданно улыбнулась.

– Я так рада, Пол! Благодаря этому я чувствую себя настоящей. Будь добр к ней, хорошо? Будь великодушен. Знаешь, мне так ее жаль, я так ей сочувствую… Сейчас мне кажется, что на ее месте я не вынесла бы, если бы потеряла тебя.

– Ты меня никогда не потеряешь, – твердо заявил он.

Минувшей ночью ему снился парень с искалеченным пальцем. В этом сне Алан был наедине с парнем в той комнатушке банка, где стоял сейф, и отчаянно пытался заставить его заговорить. Он пытался подкупить парня, предлагая ему пачки банкнот, которые вынимал, одну за другой, из сейфа. Парень брал деньги, засовывал их в карманы и за пазуху, но продолжал молчать, глядя на Алана. Наконец тот подошел к парню почти вплотную, чтобы понять причину этого молчания, и увидел, что парень не может говорить – его губы были спаяны одна с другой и искривлены, словно сердцевина грецкого ореха.

Проснувшись, Алан потянулся к Уне, чтобы обнять ее, и так лежал рядом с нею, но сон и вызванное им чувство вины не желали забываться. Он непрестанно твердил себе, что парень в пивнушке не мог быть тем же самым, который приходил в банк за мелочью, а потом ограбил отделение. Но совпадение было слишком очевидно. Однако, обдумав все это, Алан понял, что это было не такое уж и совпадение. За последние три недели он обошел весь Лондон. Он был в десятках пивных, ресторанов, кафе и баров. Почти все время он был вне дома и исследовал город, изучая столичную жизнь. Если парень тоже был завсегдатаем пивнушек и закусочных, то, скорее всего, рано или поздно они наткнулись бы друг на друга. А если этот парень вовсе не был грабителем – чего так страстно желал Алан и что очень хотел выяснить, – то никакого совпадения и не было. Скорее всего, после ограбления банка подобного рода увечья просто стали бросаться ему в глаза. Алану ужасно хотелось, чтобы кто-нибудь сказал ему, что этот парень – обыкновенный честный житель Криклвуда, что он ходил куда-нибудь покупать продукты для своей жены или матери, а когда он заговорит, то, вероятно, в его речи прозвучит такой же ирландский акцент, как у девушки из бара.

Буквально перед тем, как зазвонил телефон, Алану пришла в голову идея еще раз зайти в «Розу Килларни» и спросить у барменши, не знает ли она этого парня. Вполне может статься, что знает: судя по его виду, тот жил где-то поблизости. Конечно же, ты не пойдешь воскресным утром за покупками в другой район, если по соседству с тобой открыт магазин. «Даже если она не знает, попытаться стоит», – подумал Алан. Расспросив ее, он сделал бы все от него зависящее и мог бы отделаться от этого чувства вины и отвращения к себе: ведь он бездействует из страха перед тем, что случится, когда полиция найдет Джойс. «Следовало думать об этом до того, как я спрятался и оставил ее на произвол судьбы, а потом сбежал», – решил он, стараясь подбодриться.

Было половина второго, когда Алан вошел в «Розу Килларни». В баре сидело около дюжины человек, но парня с изувеченным пальцем среди них не было. Всю дорогу от автобусной остановки Алан гадал, окажется ли этот тип здесь, но, конечно же, он отсутствовал – скорее всего, был на работе. За барной стойкой трудилась все та же девушка-ирландка, вид у нее был усталый и угрюмый. Алан спросил у нее полпинты горького и, когда она поставила перед ним кружку, нерешительно спросил:

– Не думаю, что вы знаете, но вдруг… – Ему показалось, что девушка уставилась на него с каким-то неприязненным скептицизмом. – Не знаете ли вы, как зовут того молодого человека, который был здесь в прошлое воскресенье? – Неужели это действительно было так давно? Столь большой промежуток времени только добавлял абсурдности всему этому расследованию. – Лет двадцати с небольшим, темноволосый, чисто выбритый. – Алан поднял правую руку и левой охватил указательный палец. – У него на руке… – начал было он, когда девушка оборвала его:

– Вы из полиции?

Более самоуверенный человек подтвердил бы, что да. Алан, пытаясь придумать предлог для того, чтобы узнать имя и адрес незнакомца, помотал головой в знак того, что никакого отношения к служителям закона не имеет, и полез в карман в поисках вдохновения. Всё, что он смог добыть, – это пятифунтовую банкноту, портрет герцога Веллингтона.

– Он уронил это, когда уходил.

– Долго же вы ее несли, – хмыкнула девушка.

– Меня не было в городе.

Она быстро, жадным тоном произнесла:

– Конечно, я передам ему это. Его зовут Фостер, Марти Фостер, я хорошо знаю его.

Она выхватила купюру из пальцев Алана. Тот попробовал было настаивать:

– Не могли бы вы мне сказать…

– Вы что, мне не верите?

Он пристыженно пожал плечами. На него были устремлены взгляды нескольких пар глаз. Алан слез со стула и вышел. Если девушка хорошо знала этого парня и говорила о нем как о завсегдатае этого бара, то не мог же он быть похитителем Джойс, верно? Алан знал, что мог, ведь все это ничего не значило. Но, по крайней мере, Алан узнал имя парня – Фостер, Марти Фостер. Теперь он мог позвонить в полицию, сообщить имя Марти Фостера и описать его внешность. Алан пересек дорогу, зашел в телефонную будку и стал изучать список общественных телефонов. Номера полицейского участка Криклвуда в списке не было. Конечно, можно было позвонить прямиком в Скотланд-Ярд. Но Алана охватил суеверный страх – как будто, едва он заговорит, они немедленно поймут, кто он и где он. Он выскочил из телефонной будки и направился прочь, в сторону Эксмур-гарденс, где жила Элисон, с которой он якобы должен был сейчас встречаться. На самом же деле Алан искал телефонную будку, расположенную в менее людном и открытом месте.

К тому времени, как он ее нашел, он уже понял, что не станет звонить. Для него было куда важнее, чтобы полиция не выследила его, чем поднять тревогу и навести детективов на след Марти Фостера, который, скорее всего, не имел отношения к ограблению банка в Чилдоне. С такими мыслями Алан продолжил свой бесцельный путь. В маленьком торговом ряду среди овальных улиц, названных в честь горных хребтов, он набрел на журнальный киоск и купил вечернюю газету. Пролистав ее, ничего не нашел о Джойс. В четверть четвертого Алан решил, что уже вполне можно возвращаться к Уне, и повернул обратно на Криклвуд-Бродвей, чтобы дождаться там автобуса, идущего на юг.

Автобус уже подъезжал к остановке, и Алан хотел уже сесть на него, когда увидел девушку из «Розы Килларни». Она вышла из боковой двери пивной и пересекла Бродвей, направляясь в переулок. Автобус проехал мимо, но Алан не обратил на него внимания. Ему пришло в голову, что девушка могла направиться прямиком к Фостеру домой с деньгами. «Я бы сделал именно так, ведь это обычный поступок для честного человека», – подумал он, после чего горько усмехнулся над этой мыслью: ведь после всего, что он сделал, честным человеком он вряд ли мог считаться. Он пошел через дорогу следом за девушкой, жалея, что на улице никого больше нет, только они двое – ведь магазины и автобусные остановки Бродвея остались позади. Но девушка не оглядывалась. Она шагала уверенно, срезая углы, наискосок переходя улицы. Неожиданно вновь появились витрины: продуктовый магазин, прачечная, лавочка с греческими деликатесами. На дальней стороне улицы виднелась церковь, во дворе ее росли раскидистые платаны. Вдоль ближней стороны выстроился ряд трехэтажных домов из красного кирпича. Девушка свернула в ворота одного из них.

Алан ускорил шаг, но к тому моменту, как он достиг ворот, девушка скрылась. Он прочел имена над кнопками дверных звонков и увидел, что самый верхний подписан «М. Фостер». Быть может, сам Фостер и впустил барменшу в дом? Или это сделала его жена либо мать, которых воображение Алана ранее приписало парню с искалеченным пальцем? Остановившись у низкой ограды церковного двора на другой стороне улицы, Алан стал ждать, пока девушка выйдет. А что потом? Когда она уйдет, он тоже нажмет на этот звонок? Скорее всего, да. Он зашел в своих поисках слишком далеко, чтобы все бросить и покорно отправиться домой.

Время тянулось медленно. Алан притворился, что читает объявления на доске, потом действительно их прочитал – чтобы хоть чем-нибудь заняться. Он прошел по улице так далеко, как только мог, не выпуская из виду тот дом, потом прогулялся в другую сторону на то же расстояние. Зашел в церковный двор и даже внимательно рассмотрел церковь – судя по тому, что он видел, никакой архитектурной ценности она не представляла. И все же девушка так и не появилась, хотя прошло уже больше получаса.

Звонок, подписанный «М. Фостер», был самым верхним. Означало ли это, что тот тип живет на самом верху? Вряд ли, однако он занимал весь верхний этаж. Алан впервые поднял глаза к третьему этажу здания – там было три высоких прямоугольных окна. В одном из них, едва ли не прислонившись к раме, стоял молодой человек – неподвижно, в странно безжизненной позе, и даже с такого расстояния и через стекло от него веяло ощущением какой-то болезненной безнадежности. Но это не был Фостер – волосы у парня в окне были белокурыми. Алан отвел от него взгляд и, собравшись с мыслями, перешел улицу и позвонил в дверь.

Никто не спустился. Он снова надавил кнопку звонка, на сей раз более настойчиво, однако почему-то твердо был уверен, что ему не откроют. Что-то побудило его нажать звонок, расположенный чуть ниже и подписанный «Б. Флинн».

Он ожидал увидеть кого угодно, только не барменшу из «Розы Килларни». Когда она возникла в дверях – в домашней одежде, с чашкой чая в одной руке и сигаретой в другой, – Алану показалось, что он попал в один из тех кошмаров, что так мучили его в эти дни: туда, где абсурд становится повседневностью, а люди странным образом меняются местами.

Они не произнесла ни слова, а Алан понятия не имел, что сказать. Они просто смотрели друг на друга, и когда до Алана наконец дошло, что девушка испугана, что ее взгляд полон изумления, неприязни и страха, она вдруг сунула руку в карман своих брюк и извлекла оттуда пятифунтовую купюру.

– Забирайте свои деньги! – Она сунула банкноту ему в руки. – Я ничего не сделала! Почему бы вам не оставить меня в покое? – Голос ее дрожал. – Если хотите, можете отдать ему это сами!

Алан все еще ничего не понимал, но тем не менее задал вопрос:

– Он живет здесь?

– Наверху, рядом со мной. Он и его приятель.

Она сделал шаг назад, машинально потирая руки, как будто желая стереть с них следы грязи, оставленные банкнотой. Сигарета свисала у нее изо рта.

Алан понял, что она считает его полицейским, несмотря на все его отрицания. Она решила, что он – сыщик в штатском.

– Послушайте, – произнес он. – Как он говорит? У него есть акцент?

Девушка выкинула окурок прямо на улицу.

– Чертов английский, как и у тебя, – фыркнула она и захлопнула дверь.

Уна ждала его в прихожей. Входная дверь отворилась от нажатия руки Алана – видимо, женщина не заперла ее, чтобы проще было выглядывать на улицу и смотреть, не идет ли он.

Она бросилась к нему.

– Тебя не было так долго, – почти беззвучно выдохнула она. – Я тревожилась.

– Еще только начало шестого, – рассеянно отозвался Алан.

– Неужели твоя встреча с Элисон прошла так плохо?

Алан почти забыл, кто такая Элисон. Ему казалось нелепым, что Уна так беспокоится о счастливой довольной женщине, не имеющей отношения ни к ней, ни к нему. Однако надо было рассказать об этой встрече, которую он придумал, чтобы получить предлог для своего отсутствия.

– Она вела себя вполне рассудительно, спокойно и вежливо, – сказал он и добавил, думая на этот раз вовсе не о жене Пола Браунинга: – Но она считает, что я не должен был уходить от нее. Она говорит, что я разрушил ее жизнь.

Уна не ответила ничего. Алан проследовал за ней через большой дом на кухню, где она занялась приготовлением чая. Ее личико, похожее на мордочку летучей мыши, было нахмурено так сильно, что мимические линии казались старческими морщинами. Алан осторожно обнял ее.

– Что случилось?

– Встреча с Элисон тебя расстроила?

– Ничуть. Давай забудем об этом. – Он крепко прижал Уну к себе, думая о том, какая тоска – все это притворство. Ему так много придется выдумывать – переговоры с адвокатами, финансовые договоренности… Зачем он вообще сказал, что женат? Уна сама была замужем, так что тема брака между ними не поднималась. Ему показалось, что она, по крайней мере, отчасти прочитала его мысли, потому что слегка отстранилась от него и сказала:

– Я получила письмо от Стюарта. Вечерней почтой.

Она передала это письмо Алану. Написано оно было в радостном и доброжелательном тоне. Стюарт сообщал, что ему звонил отец и рассказал все об Уне и ее новом мужчине, так почему бы ей и ее Полу не уехать жить в коттедж в Дартмуре?

– Пол, ведь мы можем так сделать?

– Я не знаю…

– Мы можем просто поехать и посмотреть, если хочешь. Я могу написать женщине из деревни, которая присматривает за этим домом, и попросить ее проветрить и натопить его, и мы можем съездить туда на выходные. Эмброуз приедет домой в субботу, но я оставлю ему дом в безупречном виде. Он будет совсем не против моего отсутствия, наоборот, обрадуется, что наконец-то избавился от меня. Ведь это возможно, Пол?

– Я сделаю все, что ты захочешь, – ответил он. – Ты же знаешь.

Он сел пить чай, который она налила ему. Уна сидела за столом напротив него, облокотившись на столешницу и опершись подбородком на руки. Глаза ее сверкали радостным ожиданием. Алан улыбнулся ей в ответ, и улыбка его была полна нежности. Но как сильно ни любил он ее, как страстно ни желал провести рядом с ней всю свою жизнь, сейчас ему хотелось ненадолго остаться одному. Это было невозможно. Он подумал, что было бы жестоко заговорить об этом после того, как он якобы столько часов беседовал со своей женой. Но он отчаянно жаждал одиночества, необходимого, чтобы подумать, что же ему делать дальше.

Уна начала рассказывать ему о Дартмуре и о тамошнем коттедже. Алан решил, что это будет хорошее место, чтобы скрыться – после того, как он позвонит в полицию, полиция спасет Джойс и та расскажет правду о нем и об ограблении. Они никогда не додумаются искать его в частном доме, так далеко от Лондона. Но прежде чем позвонить в полицию и уж точно прежде чем куда-либо уехать, ему нужно собрать побольше сведений. Он должен точно знать, что похититель Джойс, парень с искривленным ногтем, разменивавший деньги в банке, и Марти Фостер – один и тот же человек.

– Может, уедем в пятницу? – спросила Уна.

Алан кивнул. Это давало ему три дня на действия.

Их взгляды встретились над столом. Его глаза были полны тревоги, ее – восторга, нетерпения и надежды.

Примерно в этот момент в двадцати милях южнее, в аэропорту Гатвик, приземлился самолет, на котором вернулся в Англию Джон Перфорд.

21

Найджел и Марти никогда не думали пересчитывать украденные ими деньги. Они сделали бы это только в том случае, если бы дошло до раздела финансов. Проснувшись утром во вторник, двадцать шестого марта, и выпив немного теплой воды, Найджел вытащил деньги из пакета, разложил их на кухонном столе и сосчитал. Он не знал, сколько они уже потратили, но осталось больше четырех тысяч – четыре тысячи пятнадцать фунтов, если говорить точно. То есть изначально они забрали из банка даже больше, чем думали. Найджел разделил деньги поровну и перевязал каждую из получившихся пачек черным чулком. Затем сложил их обратно в сумку вместе со связкой ключей от «Форда Эскорт».

Ни он, ни Джойс ничего не ели с тех пор, как прикончили банку куриного супа днем в субботу, да и два дня перед тем питались не очень сытно. Найджел уже не чувствовал голода. Не ощущал он и особой слабости или усталости – только головокружение. Видения будущего, в котором он повелевал Джойс, заменились еще более яркими картинами: там Марти оказывался в полной его власти в какой-то средневековой камере пыток. Найджел видел себя в черном плаще с капюшоном, он выдирал Марти ногти раскаленными докрасна щипцами. Как только он отсюда выйдет, он доберется до Марти, будет преследовать его до края земли, если нужно, а затем вернется и прикончит Джойс. Найджел не знал, кого он ненавидит больше, Джойс или Марти, но испытывал к обоим гораздо больше ненависти, чем к своим родителям: те доставили ему куда меньше неприятностей, чем эти двое, с которыми он связался по собственной воле.

С воскресенья Джойс бо́льшую часть времени просто лежала на диване. Она перестала мыть и расчесывать волосы, перестала чистить зубы. Пыль снова лежала повсюду, а постельное белье воняло кислятиной. Как только девушка поняла, что Марти не вернется, что она осталась наедине с Найджелом и что им больше нечего есть, она погрузилась в апатию, точно превратившись в зомби или полностью уйдя в себя. Из этого состояния ее на короткое время вырвал только звонок в дверь, раздавшийся днем в понедельник. Джойс хотела знать, кто это, и попыталась подойти к окну, но Найджел схватил ее и отшвырнул назад, зажав ей рот рукой. После этого они отдаленно услышали звонок в соседнюю комнату, и Брайди спустилась вниз. Найджел с облегчением вздохнул, а Джойс пришла в отчаяние: она поняла, что это, скорее всего, был сборщик пожертвований или коммивояжер.

На следующее утро она выползла на кухню только к двенадцати часам и, выпив чашку воды, нагнулась над раковиной, лицо ее побелело. Когда Джойс пила воду, она испытывала шок от того, что чувствовала, как струйка стекает по пищеводу вниз, в пустой желудок, до самого низа. Девушка не смотрела на Найджела и не заговаривала с ним, а когда встречалась с ним глазами, это вызывало у нее приступ истерического плача. Дважды в день она вяло тащилась к двери, и Найджел должен был понимать это как знак того, что ее нужно сопроводить в туалет. Джойс была слаба и сломлена – легкая мишень для вспышек ярости Найджела. Она считала, что для нее все кончено. Она больше не думала и не тосковала о Стивене и о своих родителях, она не замышляла побег, не заботилась о том, чтобы поддерживать себя в чистоте и пристойном виде. Кажется, прошли века с той поры, как она была непокорной и отважной. Она умирала от голода, как приказал ей Найджел, и полагала (это единственное, о чем она теперь думала), что будет слабеть все больше и больше, будет все меньше и меньше осознавать себя и окружающую обстановку, пока наконец не умрет. Вот и сейчас она подошла к двери и стала покорно ждать, пока Найджел не догадается вывести ее для отправления нужды.

Когда они оба вернулись в комнату, Найджел заговорил с ней. Он произнес ее имя. Она не ответила. Он не стал повторять имя девушки, выговаривать «Джойс» для него было почти мучительно, поэтому он просто сказал:

– Мы не можем оставаться здесь. Ты говорила… ты как-то сказала, что, если мы тебя отпустим, ты ничего не скажешь полиции.

Потрясение и голод вымыли из речи Найджела интонации диск-жокея и эклектические идиомы, оставив интонации, усвоенные в частной школе и в университете. Джойс рассеянно подумала, что у него красивый выговор, как у какого-нибудь актера в серьезной пьесе по телевизору. Однако смысл слов до нее почти не дошел. Найджел повторил свою фразу и продолжил:

– Если ты действительно именно это имела в виду, мы можем выбраться отсюда. – Он пристально смотрел на нее, его глаза мерцали. – Я дам тебе две тысячи, чтобы ты могла уйти отсюда и остановиться в каком-нибудь отеле на пару недель. Дай мне две недели на то, чтобы уехать из страны и скрыться. Затем можешь возвращаться домой и болтать, о чем хочешь.

Джойс обдумала его слова. Она сидела молча, нервно теребя подбородок, на котором вскочили несколько угрей. Через некоторое время она произнесла:

– А как же он? Как же Марти?

– Какой еще Марти? – рявкнул Найджел.

Джойс было трудно говорить. Когда она заговаривала, рот ее наполнялся слюной, а к горлу подкатывала тошнота. Но девушка старалась произносить слова внятно.

– Какой мне толк от этих двух тысяч? Я не смогу их потратить. Я не смогу сказать своему жениху. Это как деньги в игре «Монополия» – просто бумага.

– Ты можешь их приберечь, верно? Купи на них акции. – Советы отца, над которыми часто смеялись в коммуне, всплыли в памяти Найджела. – Купи чертовы акции Казначейства.

Джойс заплакала. Слезы медленно стекали по ее лицу.

– Дело не только в этом. Я не смогу взять деньги банка. Как я могу? – Она плакала, качая головой. – Я стала бы такой же плохой, как и ты.

Задыхаясь от ярости, Найджел рванулся к ней и ударил по лицу. Джойс повалилась на матрас, содрогаясь в рыданиях. Найджел отвернулся от нее и направился в кухню, где в пакете лежали деньги. Там же была и связка ключей, но он совсем забыл о серебристо-синем «Форде Эскорт», который спрятал в гараже доктора Болтона двадцать два дня тому назад.

Отдыхая на Крите, доктор Болтон и его жена получили телеграмму, извещавшую о том, что мать доктора Болтона скончалась. Старой миссис Болтон было девяносто два года, она была прикована к постели, но тем не менее если у кого-то умирает мать, то, каковы бы ни были обстоятельства, этот человек вряд ли сможет и дальше безмятежно наслаждаться отпуском за границей. Доктор Болтон обнаружил «Форд Эскорт» еще прежде, чем достал чемоданы из собственной машины. Один из чемоданов он распаковал сразу после этого, чтобы добыть экземпляр «Дейли телеграф», в который были завернуты его сандалии. Прочитав газету и убедившись, что память его не подводит, доктор позвонил в полицию.

Полицейские приехали через полчаса. Доктора и миссис Болтон попросили составить список всех, кто мог знать, что на их гараже нет замка, и мог быть в курсе, что они уезжают в отпуск.

– Наши друзья, – возразил доктор Болтон, – не из тех людей, что грабят банки.

– Я в этом не сомневаюсь, – кивнул детектив, – но у ваших друзей могут быть знакомые, которые общаются с людьми куда менее респектабельными, или дети, друзья которых вообще не являются респектабельными.

Доктор Болтон вынужден был согласиться, что это вполне возможно. Список получился очень длинным, и семейство Таксби было включено в него только утром во вторник, когда миссис Болтон как следует порылась в памяти. Она не могла вспомнить, говорила она миссис Таксби о том, что уезжает в отпуск, или нет. В этом случае, сказал детектив, все, что находится под сомнением, нужно не упускать из виду, а заносить в список – так, на всякий случай. Миссис Болтон заявила, что это смешно, Таксби совсем не такие люди.

– Возможно, у них есть дети? – поинтересовался детектив.

– Ну да, конечно, – ответила миссис Болтон, – единственный сын, очень милый, интеллигентный и ответственный молодой человек, который в данный момент учится в Кентском университете.

Этот ответ свидетельствовал, что мать Найджела была не совсем честна, когда рассказывала подругам о делах своего сына.

Несколько часов спустя после того, как миссис Болтон сообщила эту важную часть информации полиции, с ними наконец связался Джон Перфорд. Его задержал не страх и не нежелание говорить – он просто вообще не знал, что чилдонское отделение банка ограблено. Его мать практически забыла об этом событии. В конце концов, все произошло более трех недель назад, менеджер и кассирша наверняка уже мертвы, и это, несомненно, трагедия, Бог свидетель, но жизнь ведь продолжается. Именно так она оправдывалась, когда Джон увидел в газете крошечную заметку об обнаружении машины. Он рассказал обо всем своему деловому партнеру, в том числе и о шашнях на заднем сиденье машины с Джиллиан Грумбридж.

– Я не знаю, как мне быть, – говорил он. – Может, я зря их подозреваю? Ведь Марти Фостер был моим одноклассником.

– Это не аргумент, – возразил партнер. – Были люди, которые учились в одном классе с Гитлером, если уж на то пошло.

– Ты считаешь, я должен позвонить в полицию?

– Конечно, должен. Что тебе терять? Если хочешь, я пойду с тобой. Они тебя не съедят. Наоборот, примут, как родного.

На самом деле в полиции к Джону Перфорду отнеслись не особо благосклонно. Они поблагодарили его за то, что он пришел к ним, они весьма оценили то, что он сумел точно указать на карте кафе, где встретился с Марти Фостером и Найджелом Как-Его-Там, однако долго ругали за то, что он выложил посторонним людям такую информацию, и, к вящему ужасу Джона, спросили, знает ли он, сколько лет Джиллиан Грумбридж?

Полиция ухватилась за достаточно редкое имя – Найджел. У четы Таксби из списка доктора Болтона был сын по имени Найджел. Полиция выехала в Элстри. Доктор и миссис Таксби сообщили, что их сын уехал в Ньюкасл, и дали адрес Кенсингтонской коммуны. Там детективы допросили мать Саманты. Та тоже заявила, что Найджел в Ньюкасле. Отец Марти Фостера не знал, где его сын, в глаза его не видел уже два года и видеть не желал. Полиция разыскала миссис Фостер, которая жила со своим любовником и его тремя детьми в общинном доме в Хемел-Хемпстед. Она не видела Марти несколько месяцев, но когда в последний раз разговаривала с ним, он сидел на пособии по безработице. Сыщики немедленно принялись разыскивать адрес Марти Фостера в картотеке Министерства социального обеспечения.

Найджел достал из рюкзака свой загранпаспорт и стал его читать. «Мистер Н.Л. Таксби; дата рождения: 15.1.58; род занятий: студент; рост: шесть футов; цвет глаз: синие». Паспорт использовался только дважды – Найджел не принадлежал к тем юным любителям развлечений и приключений, которые путешествуют автостопом по Европе или гоняют фуры в Индию. Он думал о том, что может улететь в Боливию, или Парагвай, или еще куда-нибудь, где не действует экстрадиция. У него останется тысячи полторы фунтов, а когда он будет там, то свяжется с какой-нибудь газетой, «Ньюс оф зе уорлд» или «Санди пипл», и сможет продать им свою историю – за сколько? Пять штук? Десять?

Еще дважды он просил Джойс взять две тысячи в уплату за молчание, и еще дважды она отказывалась. На этот раз он приблизился, наставив на нее пистолет, и смотрел, как она вздрогнула и медленно начала поднимать руки к лицу. Найджел рассеянно подумал: возможно, от долгого голодания она чувствует себя так же, как он, – словно под воздействием одного из тех веществ, которые не отупляют, а делают голову пустой и легкой, изменяют сознание и искажают зрение. Как бы то ни было, она смотрела на него, словно на призрак или на чудовище. Найджел подумал, не пристрелить ли ее сейчас, чтобы оставить все деньги себе. Но был разгар дня, и за стеной были слышны шаги Брайди, а из-за другой стены, из комнаты старого Грина, доносился свист чайника.

– Зачем же ты тогда об этом говорила, если не собиралась этого делать? Зачем ты говорила, что будешь молчать? – Найджел сунул пачку денег Джойс в лицо и провел банкнотами по ее щекам, размазывая слезы. – Здесь больше, чем ты можешь заработать за год. Или ты предпочтешь лежать, истекая кровью до смерти, чем получить две тысячи? Так что?

Девушка оттолкнула деньги и спрятала лицо в ладонях, но ничего не сказала. Найджел сел. Стоять прямо было трудно – его шатало. Он четко осознавал, что делает все неправильно. Ему не нужно было молить об услуге, надо было заставить ее силой, однако он продолжил упрашивать:

– Послушай, не нужно даже двух недель, дай мне просто достаточно времени, чтобы убраться из страны. Ты можешь пожить в большом отеле в Вест-Энде. И никто никогда не узнает, что у тебя есть эти деньги, – ты ведь можешь их потратить. Ты понимаешь, что можешь пойти к ювелиру и купить дорогие часы или кольцо?

Джойс встала и направилась к двери, где и замерла, безмолвно ожидая. Найджел подошел, прислушался и отпер замок. Девушка прошла в туалет. За дверью Брайди играл транзисторный приемник. Найджел напряженно ждал, гадая, какой смысл глухому старику ставить на плиту чайник со свистком. Вот опять он свистит… Найджел слышал, как свист прекратился, и думал о мистере Грине, пока в голове не сложился четкий план. Он даже изумился, почему раньше не догадался рассматривать мистера Грина в таком аспекте. Никто никогда не говорил со стариком, потому что он никого не понимал, как бы громко они ни кричали; и сам Грин никогда ни с кем не заговаривал, потому что их ответы были для него бессмыслицей, он сам это знал. Конечно, этот план был только временной мерой и мог не сработать в любом случае. Но это было единственное, что Найджелу удалось придумать, и если ничего не получится, то хуже все равно не будет.

Мысль о том, чтобы наконец получить хоть какую-то еду, заставила его вновь ощутить голод. Рот наполнился слюной, теплой и слегка солоноватой. При помощи еды он сможет заставить Джойс прийти в себя, а возможно, сумеет и подкупить ее. Она вышла из туалета, и Найджел поспешно втолкнул ее в комнату. Затем стал разыскивать по всему жилищу лист бумаги или конверт, но преуспел в этом не больше, чем Джойс, когда ей требовалось написать записку. И если ей пришлось воспользоваться клочком бумажного пакета, то Найджел оторвал кусок упаковки от пачки сигарет, так и не выкуренных Марти. На этом куске тонкого картона он вывел: «Лежу с гриппом. Вы не купите мне большой батон белого хлеба?» Из всех съестных припасов он, не думая, выбрал именно хлеб, вполне в мужском стиле. В эту записку Найджел завернул фунтовую купюру. Джойс лежала на диване лицом вниз, но он подумал, что если исчезнет из ее поля зрения дольше, чем на пару минут, или спустится хотя бы на три ступени вниз по лестнице, то девушка выскочит за дверь, вопя во всю глотку. И откуда только силы возьмутся, как будто она минуту назад съела полную тарелку отбивных! При мысли о еде рот Найджела снова затопил прилив слюны, омывая все полости и едва не вытекая из уголка губ. Он вышел на площадку и подсунул записку под дверь мистера Грина, не забыв подписаться: «М. Фостер».

Мистер Грин выходил из дома почти каждый день. Он прожил много лет в одной и той же комнате, поэтому предпринимал прогулки, даже если ему нечего было покупать. Не останавливало его и то, что путь обратно на третий этаж каждый раз давался ему мучительно. Записка, появившаяся у него под дверью, когда он наливал себе пятнадцатую чашку чая за день, сильно его встревожила. Не то чтобы мистеру Грину хотя бы в голову пришло не выполнить изложенную в ней просьбу. Он боялся молодежи, особенно молодых мужчин, и готов был не только специально сходить за хлебом, но и сделать куда больше, лишь бы не разозлить высокого блондина или низенького брюнета, кто бы из них ни был Фостером. Старика тревожило, что он не знает, имел ли в виду его сосед цельный батон или нарезку, а еще тот факт, что ему доверили фунтовую банкноту: мистеру Грину эта сумма все еще казалась огромной. Но, допив свой чай, он взял авоську, надел пальто и вышел.

Неподалеку от дома по пути в магазин к нему привязался молодой человек в синей куртке. Мистер Грин предположил, что тот хочет разузнать дорогу куда-то. Он сделал так, как всегда: покачал головой и продолжил идти, хотя молодой человек был настойчив, и отделаться от него оказалось не так-то просто. Поскольку нарезка была дороже, чем цельный батон, мистер Грин ее не купил. Он приобрел большой овальный батон белого хлеба, с хрустящей корочкой и еще теплый, бережно завернул его в тонкую пергаментную бумагу и в соседнем магазине купил газету «Ивнинг стандард». За нее он уплатил из собственных денег. Затем прошаркал, окруженный своей приватной тишиной, по шумному Бродвею, возвращаясь домой другой дорогой, но при этом стараясь не слишком задерживаться – было бы неправильно и нехорошо заставлять больного человека ждать.

На полпути вверх по лестнице ему пришлось остановиться, чтобы отдохнуть. Брайди Флинн, идущая домой из «Розы Килларни», поравнялась с ним и прошла мимо, даже не попытавшись заговорить с ним, но из любопытства прочла записку, лежавшую расправленной на плоском столбике перил. Затем девушка скрылась за поворотом лестницы. Мистер Грин положил сдачу с фунтовой банкноты – пятидесятипенсовик, две монеты по десять пенсов и один пенни – на записку и тщательно завернул в нее мелочь. Затем с трудом вскарабкался на третий этаж. На площадке он положил газету на пол у дверей Марти Фостера, батон в упаковке – поверх газеты, а кулечек с монетами – поверх батона. Потом постучал в дверь, но ждать не стал.

Найджел не сразу подошел к двери. Он подумал, что стучит, должно быть, старый Грин, но не был в этом уверен, к тому же у него был повод нервничать. С того момента, как он подсунул записку под дверь Грина, дверной звонок звонил несколько раз – не меньше пяти, если точнее. Во второй раз, когда он зазвонил, Найджел прижал Джойс в углу дивана и уткнул ствол пистолета ей в грудь, сняв предохранитель. Лицо девушки посерело, она не издала ни звука, но Найджел сам не знал, как выдержал эти минуты. Он слушал, как звенит, звенит звонок, – кто-то там, внизу, нажимал кнопку, – и непроизвольно стискивал зубы и напрягал мышцы.

Примерно полчаса спустя после этого раздался стук в дверь. Найджел по-прежнему, хотя и менее напряженно, удерживал Джойс под дулом пистолета. Заслышав стук, он ткнул стволом ей в шею. Когда из комнаты мистера Грина снова донесся свисток чайника, Найджел осторожно подошел к двери и чуть приоткрыл ее левой рукой, правой продолжая наставлять на Джойс пистолет. На площадке никого не было. Брайди принимала ванну, он видел ее силуэт через матовое стекло в двери ванной комнаты.

При виде хлеба, при запахе, просочившемся сквозь тонкую обертку, у Найджела закружилась голова. Он схватил батон вместе с газетой и кульком мелочи и пинком захлопнул дверь.

Джойс тоже увидела и учуяла хлеб. Она приглушенно вскрикнула и шагнула к нему, вытянув руки. Пистолет в руке Найджела все еще был направлен на нее, но она почти не замечала этого.

– Сядь, – скомандовал Найджел. – Ты получишь свою долю.

Он не стал искать нож, чтобы разрезать хлеб, а просто разломил. Батон был мягким и очень пышным и еще не совсем остыл. Найджел сунул кусок Джойс и вонзил зубы в свой ломоть. Забавно, он часто читал о том, как люди ели просто хлеб, без масла, колбасы или чего бы то ни было еще – в основном в древние времена или, по крайней мере, достаточно давно, – и гадал, как это так. Теперь он понял. Голод сделал хлеб безумно вкусным. Найджел съел почти половину батона, запив чашкой воды с виски. Теперь, когда его голод несколько утих, можно было взяться за вторую по значимости покупку, принесенную мистером Грином, – газету. Еще не закончив жевать, Найджел принялся пролистывать страницу за страницей.

«Форд Эскорт» нашли в гараже доктора Болтона. Не то чтобы там было сказано так прямо: в газете было напечатано «в сарае в Эппинг-форест». «Теперь они меня выследят, – подумал Найджел. – Через коммуну, через того парня-мебельщика, школьного дружка Марти». Он резко повернулся к Джойс.

– Послушай, все, о чем я тебя прошу, – это тихо посидеть чертовы два дня. Это по тысяче фунтов за день. Всего два дня – и можешь рассказывать что хочешь. – На Найджела снизошло вдохновение. – Тебе даже не обязательно оставлять деньги себе. Если ты такая честная дура, можешь вернуть их банку.

Джойс ему не ответила. Она сгорбилась, потом согнулась пополам от боли. Свежий хлеб терзал желудок, пустовавший в течение пяти дней. «Ей так же плохо, как Марти, так же плохо, как этому безмозглому болвану», – мимолетно подумал Найджел, и тут его тоже пронзила боль, как будто железные пальцы впивались в его внутренности.

По крайней мере, это обуздало его желание прикончить весь остаток батона. Самый сильный приступ боли миновал примерно через полчаса. Джойс лежала ничком на матрасе и, похоже, спала. Найджел смотрел на нее с ненавистью, к которой примешивалось отчаяние. Он думал, что следует поставить ей ультиматум: или она забирает деньги и обещает молчать один день, или он ее пристрелит. Это единственный способ. Он не мог вспомнить точно, но был уверен, что отпечатки его пальцев остались где-то в «Форде Эскорт», и полиция наверняка сличит их с отпечатками в коммуне: в доме его родителей искать нечего, там все поверхности ежедневно вытирали начисто. Джон Как-Его-Там, который возит мебель, может рассказать о его знакомстве с Марти Фостером, и тогда… сколько времени им понадобится? Возможно, они уже в Ноттинг-хилл, сличают отпечатки. Бывал ли Марти когда-нибудь в коммуне? Это Найджел тоже никак не мог вспомнить.

Если он сбежит в Южную Америку, то не будет никакой разницы, пристрелит он Джойс или нет. Он мог бы попытаться сделать это, когда в доме не будет никого, кроме старого Грина. Найджел очень хотел это сделать, он знал, что получит от этого удовольствие. Хотя он уже знал вид из окна наизусть, так, что мог точно его нарисовать или набросать его план, но тем не менее подошел к окну еще раз и выглянул, чтобы проверить определенные особенности места. Дом примыкал только к одному из соседних зданий. Найджел распахнул окно – впервые с тех пор, как в эту комнату въехал Марти, – и высунулся наружу. Джойс не пошевелилась. Ему нужно было убедиться, что на третьем этаже соседнего дома в окнах нет занавесок, – он помнил, что так было когда-то давно, до того, как все это началось, и он еще волен был приходить и уходить в любой момент и слоняться по улицам сколько вздумается. Соседний дом он видел довольно отчетливо. Все было именно так, как помнил Найджел. Квартира была пуста, а значит, за стеной кухни не было никого, кто мог бы услышать выстрел. Скорее всего, жильцы нижних этажей целый день были на работе.

Найджел уже нырнул обратно в комнату и собирался закрыть окно, когда заметил человека, стоящего на противоположном тротуаре. Захлопнув створки, Найджел запер их на шпингалет. Что-то знакомое было в мужчине, топчущемся на тротуаре, хотя Найджел не мог вспомнить, где видел его прежде. Человек был одет в джинсы и темный пуловер, поверх которого носил куртку или ветровку на молнии. Его средней густоты каштановые волосы не были ни особо короткими, ни длинными. Выглядел он лет на тридцать пять.

Найджел решил, что никогда раньше не видел этого типа, но спокойнее ему не стало. Возможно, тот человек кого-то ждал, но тогда он выбрал странное место – у церкви возле поворота с Чичели-роуд. Это мог быть полицейский, сыщик. Возможно, это он постоянно звонил в дверь. Найджел прикинул, что одежда мужчины выглядела совсем новой, а манера держаться казалась несколько скованной, как будто он не привык так одеваться и ему было в этом неуютно. Полисмен в штатском? Найджел заставил себя отвернуться от окна, сесть и еще раз пролистать газету. Когда десять минут спустя он снова подошел к окну, мужчина уже ушел. Найджел слышал, как захлопнулась дверь в комнату Брайди, вниз по ступеням простучали ее шаги – соседка ушла на работу.

22

Алан был почти уверен, что это не та комната. Молодой человек со светлыми волосами, который только что открыл окно и высунулся из него, словно намереваясь позвать швейцара, – это, должно быть, Грин, чьей фамилией подписан третий звонок. После того как окно закрылось и сердитое лицо исчезло, Алан пересек дорогу и несколько раз нажал этот самый третий звонок. Он стоял несколько секунд, давя пальцем на кнопку, но никто не ответил и не вышел.

Алан двинулся прочь и зашел в магазин на углу, чтобы купить газету. В этот момент он увидел, как мимо прошла девушка по фамилии Флинн. «Надо еще раз поговорить с ней», – решил Алан. «Роза Килларни» должна была открыться через десять минут.

Со вторника он приезжал в Криклвуд вот уже во второй раз. Мог бы приехать еще и в среду, но не мог так обойтись с Уной, не мог продолжать лгать ей. Кроме того, Алану казалось, что он исчерпал все вдохновение, отпущенное для изобретения предлогов, когда во вторник сообщил ей, что ему нужно наведаться к своему адвокату, поговорить об Элисон. Уна приняла это объяснение без единого слова. Она была занята приготовлениями к пятничному отъезду: писала письма, относила лучший парадный пиджак Эмброуза в чистку, заказывала доставку газет на дом, начиная с субботы. Но вылазка во вторник не принесла ничего, Алан ни на шаг не продвинулся вперед. Хотя он провел бо́льшую часть послеполуденного времени, наблюдая за домом и прохаживаясь по соседним улицам, он не видел, чтобы кто-нибудь входил в здание или выходил, – даже девушка-ирландка.

Вернувшись, он вынужден был сказать Уне, что был у адвоката, и рассказать, что тот ему передал. Он поведал, что ему пришлось оставить свою часть дома Элисон, и эта ложь далась ему легко, потому что в ней была изрядная доля истины. Алан был удивлен и тронут, когда Уна ответила, что с его стороны это было правильно и великодушно, но как же он должен себя чувствовать, ведь он столько лет трудился, чтобы приобрести этот дом!

– Должно быть, ты считаешь меня слабовольным человеком, – промолвил он.

– Нет, почему? Потому что ты отдал дом своей жене без борьбы?

Конечно, он имел в виду вовсе не это, но откуда ей было знать? Алан желал сказать ей, кто он такой на самом деле. Но если он скажет, то потеряет ее. Он совершил слишком много проступков, за которые никто не смог бы простить его, даже Уна: воровство, предательство Джойс, ложь, приписанное себе чужое прошлое…

В тот вечер они пошли гулять вместе с Цезарем и Энни, но в среду провели весь день вдвоем. Они нашли кинотеатр, в котором шел «Доктор Живаго», потому что Алан не видел этот фильм. После сеанса они, что логично, отправились пообедать в русском ресторане на Олд-Бромптон-роуд, потому что Алан никогда не пробовал русскую кухню. Когда они вернулись домой, из Сингапура позвонил Эмброуз – там было девять часов утра.

– Он был очень мил, – поведала потом Уна. – Сказал, что все, конечно, понимает и желает мне счастья, но мы должны обещать, что будем приезжать к нему в гости на выходные. Я сказала, что обязательно.

Алан подумал, что не будет так беспокоиться о Джойс, когда уедет в Девон и не сможет ускользать в Криклвуд каждый день, – потому что знал, что в четверг снова отправится туда. Идею ему подала Уна, когда сказала, что купит им билеты, сделает все заказы, а потом отправится к парикмахеру. Алан решил, что это его единственный шанс. Он может уйти после того, как она выйдет из дома, и вернуться до того, как она придет. Ему обязательно надо поговорить с девушкой-ирландкой или с Грином, раз уж Фостер не отвечает на звонок в дверь. Наверное, не трудно будет узнать, во сколько Фостер приходит домой с работы, а затем перехватить его и под каким-либо предлогом поговорить с ним. Продолжая выдумывать эти предлоги, Алан взял со столика в прихожей в Монткальм-гарденс коричневый конверт с надписью «Местный житель» и сунул в карман. В конверте были агитационные листовки, напечатанные к выборам в совет округа, предстоящим в мае. В конце концов, не имело никакого значения, если Фостер сразу же вскроет конверт и увидит, что листовки предназначаются жителям округа Кенсингтон и Челси, а вовсе не Брента. К тому моменту Алан уже услышит его голос.

Стоял холодный серый день, куда более характерный для Англии, чем любая другая погода. Небо было затянуто ровной серой дымкой – ни единого проблеска солнца, ни единой капли дождя. Алан порадовался, что на нем ветровка, хотя и не было ветра, от которого нужно было защищаться, только резкий сердитый холод, обжигающий щеки так, как будто их кто-то злобно щипал, согласно народному выражению.

Он начал с того, что несколько раз подряд нажал звонок Фостера. Потом немного побродил и предпринял еще одну попытку. Алан был потрясен, когда увидел, что из дома выходит старик, потому что к этому моменту отчего-то решил, будто в здании, несмотря на перечень фамилий над звонками, живут только девушка-ирландка и тот светловолосый молодой человек. Старик был глух. Алан перехватил его чуть дальше по дороге и попытался спросить его о Фостере, но решил, что излишняя настойчивость будет жестокостью, своего рода издевательством. К тому же ему было стыдно, хотя вокруг не было никого, кто мог бы услышать его крики.

Алан попробовал нажать кнопку под надписью «Флинн» и, поскольку там тоже никто не ответил, вернулся на Бродвей и выпил чашку чая в кафе. Он предположил, что, должно быть, проглядел, как девушка пришла домой, потому что когда он снова вернулся к тому дому и тщетно нажимал кнопку звонка Грина, то краем глаза заметил, как ирландка сворачивает на Чичели-роуд, явно направляясь из дома, а не домой. На внутренней полосе газеты «Ивнинг стандард» была заметка о том, что машина, похищенная в Чепел-Сент-Пол, обнаружена в Эппинг-форест. «Машина похитителей в лесном укрытии». Однако больше в газете не было ничего об ограблении, передовицы были озаглавлены «Мужчина застрелен в казино» и «77 человек погибли во время землетрясения в Ираке». Алан брел по широкому тротуару, где сквозь асфальт проросли деревья, пока не дошел до «Розы Килларни». Когда пробило пять часов, дверь вышла открывать сама девушка по фамилии Флинн.

Брайди боялась человека в ветровке только короткое время – те несколько секунд, что промелькнули между моментом, когда она открыла ему дверь, и возвращением пятифунтовой банкноты. Теперь она уже не испытывала страха перед ним, но все же была не особо рада его видеть. Она нутром чуяла, что это полисмен. Он сказал ей «добрый день», из-за чего Брайди стало казаться, что час намного более ранний, чем на самом деле, и она не могла отделаться от мысли, что до одиннадцати часов, когда бар закрывается, еще очень, очень много времени. Она ничего не ответила, только кивнула и неспешно, в подавленном настроении прошла обратно за барную стойку, уже оттуда спросив нейтральным тоном, что подать посетителю.

Алан ничего не хотел, но, как всегда, спросил полпинты горького пива, а потом предложил Брайди выпить вместе с ним. Она выбрала джин с тоником. Тогда-то в голове у нее и зародилась идея. Хотя девушка никогда и не думала вызывать полицию или идти в участок, чтобы кого-нибудь сдать, но если полиция сама приходит к ней – это ведь совсем иное дело! А она хотела отомстить Марти Фостеру за то, что он ее оскорбил и унизил перед всеми посетителями пивной. Она не верила в подлинность истории о том, что Марти якобы уронил пять фунтов, выходя из «Розы Килларни». Скорее всего, мужчина в ветровке выслеживал Марти, потому что тот был замешан в воровстве или даже в более тяжких нарушениях закона. Брайди не собиралась спрашивать, за что разыскивают Фостера. Она слушала, как полицейский – или кто он там – рассказывает о том, что нажимал звонки у входа, но ему никто не ответил, о старом Грине и о ком-то еще, кого, похоже, считал Грином (половину из этого она так и не поняла). Когда он завершил рассказ, девушка сообщила:

– Марти Фостер болен гриппом.

– Так вот почему он не вышел на звонок, – сказал Алан, наполовину самому себе, а потом уже обратился к Брайди: – Полагаю, он не встает с постели.

Она ничего не ответила, только раскурила сигарету и посмотрела на него, аккуратно побалтывая напитком в своем стакане.

– Если я приду повидать его завтра, вы впустите меня? – спросил мужчина.

– Я не хочу никаких неприятностей.

– Вы только впустите меня в дом. Я не имею в виду его комнату. Я знаю, что вы не сможете это сделать.

– Ну, если я открою дверь, а кто-то оттолкнет меня и поднимется наверх по лестнице, – со вздохом произнесла Брайди, – то разве я виновата? Во мне и роста-то всего пять футов два дюйма.

– Я приду после обеда. Часа в четыре, хорошо? – уточнил Алан.

Брайди не сказала ему, что завтра у нее выходной, и поэтому она будет дома весь день, так что он мог бы прийти и в десять, и в двенадцать, да хоть вечером, если угодно. Она только кивнула, подумав, что у нее будет много времени, чтобы передумать. Потом слезла со стула и скрылась за дверью служебного помещения. Алан был уверен, что она выйдет только тогда, когда появятся другие посетители. Он допил свое пиво и отправился на остановку тридцать второго автобуса.

Когда он вернулся в дом на Монткальм-гарденс, Уна все еще не пришла. Было почти шесть часов. Она появилась в пять минут седьмого с бутылкой вина «Монбазийяк» к ужину – они оба любили это вино. Прошло довольно много времени – они даже успели поужинать, – прежде чем Алан осознал, что Уна побывала дома в его отсутствие. Юбка и джемпер на ней были другие, не те, которые она надела, чтобы пойти на вокзал и к парикмахеру. Но она не спросила его, где он был, а он не стал рассказывать. Они вместе спустились вниз, чтобы попрощаться с Цезарем, потому что завтра уезжали с Паддингтонского вокзала в пять тридцать – раньше, чем он вернется домой.

– Пришлите мне открытку, – попросил Цезарь. – Лучше всего с изображением дартмурской тюрьмы. Когда-то я ездил посмотреть на нее и на то, как заключенные трудятся на полях, бедолаги. Вы знаете, что гласит надпись над ее дверьми? «Parcere Subjectis» – «Щадите узников».

Это прощание дало Алану полное ощущение, что они действительно уезжают, – равно как и вид купленных Уной билетов. Он пожалел, что договорился с девушкой-ирландкой на послеобеденное время, а не на утро, но теперь уже было поздно что-либо менять. И к тому же это время было самым удобным для его замысла – теперь он мог позвонить в полицию и немедленно после этого покинуть Лондон. Полицейские проследят звонок до телефонной будки в Лондоне, но к тому времени Алан уже будет на пути в Девон. Конечно, если ему вообще придется звонить – вполне может оказаться, что след ложный, а Марти Фостер ни в чем не виноват.

Тем вечером, сидя у себя в комнате, он сказал Уне, что не собирается разводиться с женой. Он сказал ей так потому, что это было правдой. Мертвец не может развестись. Он больше не хотел лгать, не хотел внушать ей ложные убеждения.

– Я по-прежнему замужем за Стюартом, – ответила она.

– У меня никогда не будет возможности развестись с нею, Уна.

Она не спросила почему. Просто сказала, разумно и весьма практично, как будто они сравнивали качества путешествия, допустим, на поезде или на самолете, первым классом или вторым.

– Просто если у нас будут дети, я хотела бы быть замужем.

– Ты хотела бы иметь детей? – с изумлением переспросил он.

Наконец путано и многословно Уна рассказала ему о Люси. Этим она открывала ему последнюю частицу себя, в то время как он – так ему подумалось, – не открыл ей ничего.

Приснившийся Алану сон был первым за несколько минувших ночей. Он был в поезде, скованный наручниками с двумя другими людьми. Это были Дик Хейшем и Эмброуз Энгстранд. Они не заговаривали с ним, и он не знал, куда они его везут. Но тут поезд исчез, и они оказались на тусклой и унылой болотистой равнине, где на каменных столбах висели огромные ворота, а над воротами виднелась надпись: «Parcere Subjectis». Ворота открылись, и эти двое ввели его внутрь. Навстречу ему вышла женщина. Сначала он не видел ее лица, но что-то подсказывало ему, кто она такая, как часто бывает во сне. Это была Пэм и Джиллиан, и каким-то образом еще и Энни. Так было, пока он не увидел ее лица. А когда увидел, то оказалось, что она не является никем из них. Это была Джойс, и по лицу ее струилась кровь из раны на голове.

Алан усилием воли вырвался из этого сна, ища рядом с собой Уну. Он протянул руки, произнес ее имя – и проснулся окончательно, увидев, что она стоит возле бюро, открывая ящики и вынимая из них вещи.

Сработала привычка – и Алан закричал на нее, не контролируя себя:

– Что ты делаешь? Зачем ты роешься в моих вещах?

Лицо Уны побелело.

– Ты не должна трогать эти вещи. Что ты делаешь?

– Я хотела их упаковать перед отъездом, – пролепетала она.

Уна еще не дошла до ящика, где лежали деньги. Алан вздохнул, закрыл глаза и задумался о том, как долго он сможет прятать от нее эти деньги, когда они будут жить вместе и все у них будет общим. Одежда, которую Уна собиралась упаковать, выпала у нее из рук, и женщина стояла потерянная и страдающая. Алан подошел к ней и обхватил ладонями ее лицо, бережно подняв так, чтобы смотреть ей в глаза.

– Извини. Мне приснился дурной сон. Я сам не знал, что говорю.

Она прижалась к нему.

– Раньше ты никогда на меня не злился.

– Я на тебя вовсе не злюсь.

Они вместе вернулись в постель, и Алан обнял ее, понимая, что она ждет, чтобы он занялся с ней любовью. Но он ощущал лишь беспокойство и возбуждение – но не сексуальное. Скорее, ему мерещилось, будто то дело, которое он назначил на грядущий день, подарит ему свободу любить Уну в полной мере, душой, телом и разумом. Теперь он ясно видел: если он докажет, что Марти Фостер и грабитель из банка – одно и то же лицо, и сообщит об этом в полицию, то искупит все неправедные поступки по отношению к Джойс и себе самому, все, что совершил в день ограбления. Алану казалось, что когда он преодолеет это препятствие, то перед ним откроется счастливая и спокойная жизнь с Уной. И в этой жизни такие помехи, как отсутствие имени, работы и быстро убывающие деньги, будут лишь незначительными досадными мелочами.

Найджел и Джойс доели батон хлеба утром в пятницу. Наступил еще один серый день, но на этот раз омраченный мглой. Найджел задумался, можно ли попросить старика Грина еще раз купить им еды – на этот раз, конечно, не хлеба. Даже такой старый глухой кретин может засомневаться, способен ли больной гриппом человек в одиночку съесть за день большой батон белого хлеба. Найджел слышал свист чайника в комнате мистера Грина, а затем шаркающие шаги через площадку к туалету, но не стал подходить к двери.

Первым делом, проснувшись, он выглянул из окна – нет ли вчерашнего наблюдателя. Но на улице никого не было. Найджел обозвал себя сумасшедшим психопатом – с чего он взял, что полиция будет действовать подобным образом? Полицейские не станут слоняться под окнами, они войдут внутрь. Они будут вооружены огнестрельным оружием. Они эвакуируют всех жителей из ближайших домов и будут кричать ему в мегафон, чтобы он выбросил свой пистолет и выпустил Джойс.

Улица выглядела так, как будто подобная драма на ней не могла развернуться, – некогда респектабельный, но пришедший в упадок пригород Лондона. На улице не было ни души, если не считать женщину с детской коляской. Найджел решил, что мужчина, которого они видел вчера на тротуаре, не больше походил на полицейского, чем эта женщина. А если кто-то постоянно звонит в дверь – ну, возможно, это электрик, наверное, уже пора снимать показания счетчика. Однако, несмотря на все эти заверения, Найджел знал, что нужно уходить. Объяснения этому чувству не было, если не считать заметки в газете. Найджел знал, что его родители пойдут на сотрудничество с полицией, когда та доберется до них через Болтонов. Они сдадут его, не думая ни о чем, кроме того, чтобы быть так называемыми хорошими гражданами; они сломают головы, гадая, где он может быть, просеют свою память в поисках всех друзей, которые у него когда-либо были.

– Просто посиди тихо двенадцать часов, – сказал он Джойс, – а потом звони в главный офис банка и рассказывай что хочешь обо мне и этом месте, и возвращай им деньги. – И добавил, подумав о том, какая это бездарная трата: – О боже!

Джойс ничего не сказала. Сейчас, как и бо́льшую часть ночи, она ломала голову над тем, можно ли выйти из этой ситуации с честью. Найджел решил, что она снова решила заупрямиться. Вот стоило дать ей еды, и она опять сделалась неуступчивой!

– Я могу убить тебя, ты же знаешь, – напомнил он. – Теперь, когда все сказано и сделано, это будет проще. И так я смогу оставить себе все бабло. – Он наставил на нее пистолет, держа его в вытянутой левой руке.

Джойс слабым голосом произнесла:

– Если я скажу «да», мы сможем уйти отсюда сегодня?

Объявление Марти Фостера в розыск заставило патрульного полицейского, в участок которого входила Чичели-роуд, вспомнить кое о чем. В одно туманное утро он обнаружил молодого человека, скорчившегося на ступенях часовни, и помог ему добраться до кабинета доктора Мискина, где больной, все еще опираясь на руку патрульного, прошептал регистратору: «Моя фамилия Фостер, Марти Фостер». Все это вспомнилось ему в пятницу, и он сразу же сообщил начальству. Доктор Мискин направил сыщиков в больницу в Уиллесдене, где Марти находился в палате вместе с десятком других больных.

Марти чувствовал себя уже намного лучше. Не считая того, что ему приходилось постоянно оставаться в четырех стенах, в больнице ему даже нравилось. Медсестры были весьма миловидными и жизнерадостными девушками, и Марти каждый день изрядное количество времени проводил за болтовней с ними. Однако ему не хватало сигарет и ужасно недоставало спиртного. Врачи сказали, что минимум шесть месяцев ему нельзя брать в рот ни капли алкоголя.

То, что у него будет возможность что-то делать или не делать в ближайшие шесть месяцев, сильно подбодрило Марти. Он был даже рад теперь, что Найдж не пришел. Он не хотел больше видеть ни Найджела, ни Джойс, ни, если уж на то пошло, этих проклятых денег. Он был рад избавиться от них; ему казалось, что он очистил себя тем, что добровольно отказался от своей доли и вообще ушел в сторону. У Марти действительно возникло ощущение, что тем самым он как будто вернул время назад, изменил прошлое и остался непричастен к каким-либо преступлениям.

И какое же неприятное потрясение ждало его после обеда в пятницу, когда больные лежали в постелях, вкушая дневной отдых. Марти поднял голову от подушки и увидел двух явных полицейских в штатском, которые четким шагом вошли в палату. Сопровождала их симпатичная медсестра, которой он всего за пять минут до этого строил глазки. Теперь она выглядела мрачной и ошеломленной. Марти подумал, хотя и совсем не этими словами, что миновали дни вина и роз[45] и беспечной болтовни с девушками. А потом полицейские подошли к его кровати и отгородили ее ширмами.

Первым делом Марти солгал им. Он назвал в качестве своего адреса первое место, где проживал в Лондоне, – самовольное поселение в Килбурн-парк. Потом заявил, что четвертого марта был у матери, уже два месяца не видел Найджела Таксби и никогда в жизни не бывал в Чилдоне. Через некоторое время он частично изменил показания, дал другой фальшивый адрес и сообщил, что сдал свою квартиру Найджелу Таксби, который, наверное, и совершил ограбление и похищение в сговоре с пропавшим банковским менеджером.

По ту сторону ширм остальные обитатели палаты взволнованно перешептывались, строя предположения. Марти облачили в халат и перевели в отдельный бокс, где допрос начался заново. Он уже наговорил столько вранья, что ни полиция, ни его собственный адвокат не верили ни единому его слову, и по этой причине адвокат отсоветовал ему выступать свидетелем на суде.

Через пару часов Марти все-таки назвал свой настоящий адрес, но к тому моменту эти сведения уже были найдены в картотеке Министерства социального обеспечения.

Немногочисленная одежда Алана уже была уложена в чемодан, но положить туда деньги он не решился. Предположим, Уна в последний момент спросит, нет ли в его чемодане места для каких-нибудь ее вещей. Кроме того, он не был уверен, что будет распаковывать его в одиночестве. Пожалуй, следовало купить портфель с отделением на молнии. В это отделение можно положить деньги, а в основное – книги, писчую бумагу и прочие мелочи такого рода. На время Алан засунул ворох банкнот в карманы брюк и ветровки. Они довольно сильно выпирали, и когда Уна, уходя, чтобы забрать парадный пиджак Эмброуза из чистки, пришла поцеловать Алана (они всегда целовались при каждой встрече и расставании), он не осмелился прижать ее к себе, как ему страстно хотелось.

Ее уход решил проблему того, как ему самому выскользнуть из дома. Было почти три часа. Алан написал записку: «Уна, случилось кое-что, о чем мне следует позаботиться. Встретимся на Паддингтонском вокзале в 5. С любовью, Пол». Записку он оставил на столике в прихожей, вместе с ключами от дома, которые Уна вручила ему три недели назад.

23

Джойс дала Найджелу ответ, которого он ждал, но теперь уже сам Найджел ей не поверил. Он не мог ей доверять. Он так и видел, как в аэропорту проходит через то помещение, где всех проверяют, нет ли у них бомб; вот он приближается к двери, ведущей к самолету, – и тут перед ним возникает человек, а второй кладет руку ему на плечо сзади. Если Джойс просто собирается отдать эти деньги в банк, у нее нет резона соблюдать данное ему обещание. «Она нарушит свое слово, как только я скроюсь из виду», – думал он.

Значит, он убьет ее, как только дом опустеет.

Найджел не знал, кто живет на первом этаже, но этих людей определенно не бывало дома весь день. Рыжеволосая девушка и ее «дружок» часто отсутствовали. Брайди работала неполный день, но всегда уходила хотя бы на пару часов. Найджел подумал, что, возможно, тело Джойс может лежать здесь много недель необнаруженным, но велики были шансы на то, что полиция явится уже в эти выходные и выломает дверь. К тому времени он уже будет далеко, все это не будет иметь почти никакого значения. Приятно было думать, что во всем обвинят Марти и дадут ему срок если и не за убийство, то за другое тяжкое преступление.

Из комнаты Брайди доносились звуки – ирландка не пошла на работу к одиннадцати часам. В три она все еще ходила по комнате, включала транзистор. Найджел упаковал свои вещи в рюкзак Самантиной матери. Он надел свои самые чистые джинсы, из той партии, что Марти относил в прачечную, и куртку, в карман которой сунул загранпаспорт. В кухне, над раковиной, снял тупой бритвой Марти неопрятную желтую щетину, пробившуюся на подбородке и верхней губе. Побритый и причесанный, Найджел выглядел вполне респектабельно – сын доктора, славный и ответственный молодой человек, решивший отдохнуть за границей во время пасхальных каникул в университете.

Джойс тоже оделась для выхода на улицу, нацепив на себя как можно больше теплых вещей – две футболки, блузку и пуловер. Она уложила две тысячи фунтов вместе с вязанием в сумку, в которой Марти когда-то принес шерсть для этого самого вязания. Потом обратилась к Найджелу – голосом и тоном, напоминавшими прежнюю ее манеру держаться куда больше, чем все, что он слышал от нее уже пару недель. Она заявила, что не знает, как ее пустят в отель в таком виде – без пальто, обутую в резиновые шлепанцы. Найджел не стал утруждать себя ответом. Он знал, что ни в какой отель Джойс не пойдет. Он ждал только, когда уйдет Брайди.

Ирландка ушла в половине четвертого. Найджел слышал, как она спускается по лестнице, и из окна следил за тем, как она удаляется по направлению к Чичели-роуд. А что насчет рыжеволосой жилицы со второго этажа? Он колебался: идти ли на риск, не зная точно, дома ли рыжая? И тут зазвонил телефон. Найджел ненавидел телефонные звонки. Ему всегда казалось, что это может быть полиция, или его отец, или Марти – тот вполне мог сказать, что возвращается домой на машине «Скорой помощи» и что его втащат наверх на носилках два крепких санитара.

Телефон звонил долго. Никто не спустился, чтобы снять трубку. Найджел успокоился, ощутив свободу и уединение. Последние отзвуки телефонного звонка умолкли, и он уже удовлетворенно вслушался в царящую в доме тишину, когда ее разбил звонок во входную дверь.

В магазине неподалеку от Мраморной Арки Алан купил портфель, куда сложил деньги. Чемодан с вещами он оставил в камере хранения на Паддингтонском вокзале. Он с веселым удивлением рассматривал себя в зеркальной витрине магазина. Алан решил надеть свой старый костюм, потому что носить его в чемодане было тяжелее, чем на себе, и плащ – потому, что собирался дождь. С портфелем в руке он выглядел точь-в-точь как банковский менеджер. На секунду ему стало не по себе: было бы глупо, если бы его опознали буквально в последний час. Но он понимал – никто его не узнает. Он выглядел теперь намного моложе, счастливее и увереннее в себе. «Я мог бы заключиться в ореховую скорлупу и считать себя королем необъятного пространства, – процитировал он про себя, – если бы не злые сны мои…»[46]

В Криклвуд Алан прибыл немного позже условленного часа; в десять минут пятого он подошел к знакомому дому и нажал кнопку звонка. Сначала он позвонил в комнату Марти Фостера, потому что был шанс, что кто-то ответит, а Алан не хотел без необходимости тревожить Флинн. Однако ответа не было. Он пробовал снова и снова, а потом нажал кнопку звонка девушки-ирландки. Отчего-то ему пришло в голову, что и здесь никто не отзовется, что она могла забыть об уговоре или просто плюнуть на свое обещание и уйти. «Действительно, она ведь ничего и не обещала», – подумал Алан с упавшим сердцем.

Конечно, на такси он сможет доехать отсюда до Паддингтона за четверть часа, с этой точки зрения беспокоиться было не о чем. Он сделал шаг назад и посмотрел на окна, которые показались ему сейчас многочисленными глазами, уставившимися на него в ответ. Быть может, дверные звонки просто не работают. Стоя у подъезда, он не слышал сверху ни звука. Но ведь в понедельник Флинн вышла, когда он позвонил…

По улице шел тот самый глухой старик с авоськой в руках, в авоське лежали несколько консервных банок и упаковка чая. Алан кивнул ему и улыбнулся, и старик кивнул и улыбнулся в ответ, с выражением одновременно недоверчивым и заискивающим. Затем неспешно сунул руку под пальто, под пиджак, извлек из кармана жилета ключ и, поставив на крыльцо авоську, отпер входную дверь.

Зная, что говорить со стариком бесполезно, но чувствуя, что нужно хоть как-то извиниться за свое поведение, Алан пробормотал что-то неопределенное о людях, которые не отвечают на звонки. Потом протиснулся мимо него в короткий коридорчик и, оставив старика на крыльце вытирать ноги, начал подниматься по лестнице.

Едва заслышав дверной звонок, Найджел направил пистолет на Джойс и заставил ее пройти в кухню. Она поняла – причина в том, что у дверей кто-то был, и Найджел боялся, что это полиция, но у девушки не было причин надеяться, что приход полицейских помешает ему выстрелить в нее. На его лице отражалась какая-то животная паника, но это животное было скорее тигром, чем кроликом, и Джойс осознала, что он пристрелит ее прежде, чем произойдет что-либо еще. Он даже снял пистолет с предохранителя.

Найджел приказал девушке сесть на стул и зашел сзади. Джойс сидела сгорбившись, и он уткнул дуло пистолета ей в затылок. Левой рукой стал шарить на сушилке, на верху книжного шкафа и в ящике под сушилкой, в поисках веревки. Он нашел ее в ящике и как можно крепче привязал руки Джойс к спинке стула. Потом сдернул со стопки банкнот черный чулок, отложил пистолет и ухитрился завязать девушке рот. К этому моменту звонок прозвенел несколько раз; теперь звонили в комнату Брайди. Найджел закрыл Джойс на кухне и вернулся в жилую комнату, чтобы прислушаться. Снизу донесся негромкий стук закрывшейся входной двери. Наступила тишина, больше никто не звонил.

Затем послышались шаги на лестнице. Найджел сказал себе, что это, должно быть, идет старый Грин. Он убеждал себя в этом секунды две, но потом окончательно понял, что эти шаги не могут принадлежать семидесятипятилетнему старику с ревматизмом, – нет, это шел человек в расцвете лет. Шаги звучали все выше – вот они уже на площадке, где расположена ванная, вот поднимаются по последнему пролету. Здесь они затихли, словно в нерешительности. Найджел тихонько подкрался к двери и приложил к ней ухо, вслушиваясь в тишину снаружи и гадая, почему этот человек не стучит в его дверь.

Алан не знал, какая из дверей ему нужна. Их было три, на выбор. Сначала он постучал в комнату, выходящую на боковую часть дома, ту, которая ни к чему не примыкала. Затем в ту, которая была прямо напротив лестничного пролета, поскольку оставшаяся, должно быть, вела в комнату окнами на улицу, где, как предположил Алан, обитал светловолосый молодой человек по фамилии Грин. Старик медленно и тяжело тащился вверх по лестнице. Алан отошел в сторону и попытался некой странной пантомимой изобразить, кто ему нужен. Но как просигналить «Фостер» на языке глухих? Старик покачал головой, отпер дверь, в которую Алан только что стучал, и вошел внутрь, закрыв дверь за собой. Алан попробовал стукнуть в дверь, ведущую в третью комнату. Он ждал, уверенный, что слышал с другой стороны звук чьего-то дыхания – близко, у самой двери.

Найджел вложил пистолет в самодельную кобуру, висящую под курткой, и отпер старый замок большим железным ключом. За дверью был всего один человек. Вероятнее всего, он знал, что в комнате кто-то есть, так что безопаснее будет впустить его, чем оставить стоять там. Найджел открыл дверь.

Человек, стоявший на площадке, был одет в костюм и плащ и держал в руке портфель. Такого Найджел не ожидал. Лицо человека показалось ему смутно знакомым, но он немедленно отбросил мысль о том, что это тот самый мужчина, который наблюдал за домом. Это был – Найджел уверился в этом еще до того, как тот достал толстый коричневый конверт, – какой-то агитатор или исследователь рынка.

Алан сказал:

– Я ищу мистера Фостера.

– Его нет дома.

– Вы хотите сказать, он живет здесь? В этой комнате?

Ответом ему был безмолвный кивок.

– Мне казалось, что он болен… – Алан едва не умолк, видя выражение этого красивого молодого лица. Изначально на нем отражалось только удивление, затем – все нарастающая подозрительность. Но Алан твердым голосом продолжил: – Мне казалось, что он сидит дома с гриппом.

При этих словах лицо блондина прояснилось, он пожал плечами. Марти Фостер наверняка был где-то здесь, в этом Алан был уверен. Он не для того зашел так далеко, чтобы сдаться сейчас, на пороге жилища Фостера. Дверь медленно смещалась, она вот-вот должна была закрыться перед ним. Дивясь собственной смелости, он выставил ногу, словно навязчивый коммивояжер, и заявил:

– Я хотел бы на минуту зайти, если вы не против. – И шагнул в комнату, оттеснив с дороги блондина, хотя тот был выше и моложе.

Дверь закрылась за его спиной. Они смотрели друг на друга, Алан Грумбридж и Найджел Таксби, не узнавая один другого. Найджел подумал: «Он не агитатор, он не из больницы – так кто же он?» Алан окинул взглядом комнату: неубранный матрас, россыпь хлебных крошек на сиденье стула, пластиковый пакет с торчащими из него вязальными спицами. Фостер вполне может быть в помещении за той, другой дверью.

– Я должен его увидеть, – настаивал он. – Это очень важно.

– Он в больнице.

Из-за дальней двери донесся приглушенный удар, за ним последовали другие – как будто по полу стучали ножками стула или стола. Алан посмотрел на дверь и холодным тоном спросил:

– В какой больнице?

– Я не знаю, я ничего больше вам не могу сказать. – Найджел слышал, что Джойс пытается освободиться от веревки, которой была привязана к стулу. Так он и знал. Он встал между Аланом и кухонной дверью, нащупывая под курткой пистолет в кобуре. – Вам лучше уйти. Я ничем не могу вам помочь.

Было без двадцати пять. Алан назначил Уне встречу в пять, они уезжают из Лондона – разве того, что он сделал, не достаточно?

– Ухожу, – согласился Алан. – Но кто тогда за той дверью? Ваша девушка?

– Верно.

Алан пожал плечами. Он уже направился к выходу из комнаты, когда Найджел, поспешив открыть перед ним дверь на лестницу, крикнул через плечо:

– Хорошо, куколка, еще пара секунд, и ты можешь выходить.

Алан замер. Он гнался за одним голосом – и нашел другой. «Посмотрим, что у вас в кассах, куколка…» Он медленно повернулся, в висках билась кровь. Найджел открывал дверь на площадку. Алан был в ярде от этой двери, возможно, всего в сотне ярдов от телефонной будки. Но он больше не мог думать, гадать, предполагать. Он просто пересек комнату полудюжиной шагов и распахнул другую дверь.

Джойс уже высвободила руки и теперь вынимала изо рта кляп. Алан едва смог узнать ее: такой она была тощей, изможденной, с потускневшим взглядом. Но она узнала его. Едва он произнес первые слова, обращаясь к Найджелу, она узнала его голос – голос человека, о котором ей говорили, будто он убит. Она бросила черный чулок на пол и шагнула к Алану, не промолвив ни слова, лицо ее выражало немую мольбу.

– Где второй, Джойс? – спросил Алан.

– Он ушел, – прошептала она и положила руки ему на плечи, спрятав лицо у него на груди.

– Пойдем, – сказал он и обвил ее плечи рукой, прижав к себе, а потом повел прочь, тем же путем, каким пришел сюда.

Найджел ждал их у двери с пистолетом в руке.

– Отпусти ее, – потребовал он. – Отпусти ее и убирайся, она не имеет к тебе никакого отношения.

То, как он это сказал, и еще в большей степени те слова, которые он использовал, заставили Алана рассмеяться. Не имеет к нему никого отношения? Это Джойс-то, с которой совесть связала его куда теснее, чем он когда-либо был связан с Пэм, и даже прочнее, чем с Уной?.. Он издал сухой смешок, скептически глядя на Найджела. А потом сделал шаг вперед, еще теснее прижав Джойс к себе правой рукой, укрывая ее в своих объятиях. Услышав грохот выстрела и крик девушки, он вскинул левую руку, чтобы защитить ее лицо, и вместе с Джойс рухнул на пол.

Вторая и третья пули попали Алану в грудь, но это было не больнее, чем два удара кулака.

24

Найджел схватил пачку банкнот, которые отдал Джойс, и сунул в пакет, к остальным. Он в последний раз спешно окинул взглядом комнату и увидел портфель, лежащий на полу всего в нескольких дюймах от правой ступни Джойс. Расстегнув его, Найджел увидел в нем пачки банкнот, и запихал портфель в свой рюкзак. Затем открыл дверь и перешагнул порог.

Выстрелы отдались в доме оглушительным раскатом, так громко, что заставили мистера Грина выйти из комнаты. Брайди, возвращавшаяся домой, сочтя, что назойливый визитер уже ушел, услышала грохот со второго пролета лестницы. Никто из них даже не попытался задержать Найджела, который захлопнул за собой дверь комнаты Марти и бросился вниз по ступеням. Преодолевая пролет за пролетом, он разминулся с рыжеволосой девушкой, которая крикнула ему вслед:

– Что случилось? Что происходит?

Он не ответил ей, прыжком одолел последние ступени, пробежал по коридорчику и выскочил на улицу. Было всего пять часов, но уже сгущалась темнота – над городом нависли плотные дождевые тучи.

Рыжая девушка поднялась наверх. Брайди и мистер Грин смотрели на нее, не говоря ни слова.

– Боже мой, – вымолвила рыжая, – что это был за шум, словно выстрелы? Этот парень, как его там, ну, блондин, он только что вылетел отсюда, словно пробка из бутылки.

– Не спрашивай меня, – отозвалась Брайди. – Лучше спроси у этого свинтуса Фостера. Они с ним приятели.

Мистер Грин прошаркал к двери комнаты Марти и стал стучать в нее кулаком. Потом к нему присоединилась рыжеволосая девушка.

– Я не знаю, что делать. Я спросила бы у своего дружка, но он еще не вернулся с работы. Думаю, надо бы звякнуть в полицию. Ведь мы же не можем оставить это так, верно?

– Это серьезный шаг, очень серьезный… – начала было Брайди, но ее прервал мистер Грин. Он смотрел вниз, на пол. Из-под двери по линолеуму с рисунком «под дерево», точно между домашними тапочками старика, вытекала струйка крови.

– Господи Иисусе, – произнес мистер Грин. – О, Господи Иисусе…

Рыжеволосая девушка прижала руку к губам и бросилась вниз, к телефону. Брайди покачала головой и снова начала спускаться по лестнице. Она решила, что благоразумие – основная часть гражданской сознательности и что лучше она внеурочно выйдет на работу в «Розе Килларни».

В комнате, по другую сторону двери, Алан лежал на полу, держа Джойс в объятиях. Он ощущал холод и усталость, дышать ему было трудно, потому что щека Джойс была плотно прижата к его рту и носу. Но ничто не заставило бы его пошевелиться и потревожить Джойс – она так уютно спала, была такой спокойной. Он сам чувствовал себя спокойным и очень счастливым, хотя был не совсем уверен, где находится. Ему казалось, что они, должно быть, на берегу моря, потому что на губах его был привкус соли, а по рукам текла влага. Однако это место, где бы оно ни находилось, также создавало ощущение высокого и обширного сводчатого зала. Память Алана была ясной. Он повторял про себя: «“Увы! – сказала королева Гвиневера, – теперь мы оба погибли!” – “Госпожа, – спросил сэр Ланселот, – не найдется ли здесь, в ваших покоях, каких-нибудь доспехов, чтобы мне прикрыть мое тело? Если найдется, то дайте мне их скорее, и я, милостью Божией, быстро умерю их злобу”. – “Воистину, – сказала королева, – здесь нет ни лат, ни шлема, ни щита, ни меча, ни копья…”»[47].

Остальное он вспомнить не мог. Там было еще много, но, наверное, это все равно сейчас неважно. Что-то о том, что королева желала, чтобы ее схватили и убили вместо него, а Ланселот сказал: «Упаси меня Бог от такого позора!» Алан улыбнулся такому негодованию, которое он хорошо понимал. Улыбаясь, он ощущал, как что-то соленое наполняет рот и стекает из уголка губ. Давление на лицо и грудь стало невыносимым, и он решил, что нужно попробовать все-таки подвинуть Джойс немного. Но она оказалась слишком тяжелой для этого. Он так устал, что не мог ни поднять руки, ни повернуть голову, слишком устал, чтобы думать, вспоминать или даже дышать. Он только беззвучно прошептал: «Пойдем спать, Уна…»

Дверь начали ломать, но он этого уже не слышал. Сержант и констебль, прибывшие из Уиллесден-Грин, сначала предположили, что их вызвали на какие-то разборки между соседями, потому что рыжеволосая девушка по телефону выражалась очень невнятно. Однако при виде крови, тремя узкими струйками вытекающей из-под двери, они поняли, что тут нечто более серьезное. Одна из панелей двери уже подалась, когда на площадке появились двое бравого вида полисменов в штатском и офицер в форме. Они не знали ничего о том, что произошло в комнате или на площадке. Они пришли сюда потому, что Скотланд-Ярд разыскал адрес Марти Фостера.

Дверь открылась от следующего же сильного удара. К тому времени чета с первого этажа тоже поднялась наверх, и рыжеволосая девушка стояла тут же, и когда они увидели, что там, в комнате, женщины дружно завизжали. Сержант из Уиллесден-Грин велел им разойтись и захлопнул дверь.

Двое на полу лежали, обнявшись, в луже собственной крови. Лицо и волосы Джойс были испачканы кровью из раны на голове, и сначала полиции показалось, будто вся кровь принадлежит ей, а вовсе не мужчине. Старший детектив опустился на колени рядом с лежащими. Он был восприимчивым человеком, и работа не притупила в нем чувствительности. Детектив с изумлением смотрел на выражение лица мужчины – оно было спокойным, почти довольным, губы, казалось, сложены в полуулыбке. «В бой я ринусь, и восхитится смерть, что столь же страшен мой меч, как страшная ее коса…»[48] Чтобы проверить у девушки пульс, детектив отвел руку мужчины и увидел в груди у того две раны – одну под сердцем и одну выше, – а потом заметил, что две из трех струек крови, текущих за порог комнаты, остановились, не получая нового притока.

Но пульс под его пальцами был сильным и ровным, веки дрожали, мышцы сокращались.

– Слава богу, – произнес детектив, – слава богу, что не оба мертвы.

Найджел сумел не испачкаться в крови. Сердце его билось неровными толчками, все тело содрогалось – но только потому, что он кого-то убил. Он был рад, что убил Джойс, и жалел, что не сделал этого намного раньше. Брайди не обратила бы внимания, старый Грин вообще не в счет, а рыжеволосая кошелка может только задавать глупые вопросы соседям. Теперь он оставит все это в прошлом и отправится в аэропорт. На такси? Найджел был уверен, что ему ничего не грозит, но тем не менее не хотел светиться на оживленном Криклвуд-Бродвей.

С другой стороны, для него было даже лучше, что уже начался час пик и вокруг было много людей. Найджел чувствовал себя почти невидимым в такой толпе. Он зашагал на юг, стараясь по возможности держаться улиц, тянущихся параллельно Шут-ап-Хилл, не выходя на главную магистраль. Но тут у него было еще меньше шансов поймать такси. Дойдя до Килбурна, он вышел на Хай-роуд. Уже горели уличные фонари. Миновала половина шестого, с неба заморосил мелкий дождик. Найджел нащупал в пакете связку ключей от «Форда Эскорт». Если уж Марти, этот безмозглый болван, сумел угнать машину, то он тем более сможет. Найджел стал выискивать подходящий автомобиль в переулках.

Прошло почти полчаса, прежде чем он наткнулся на «Форд Эскорт», к которому подошел один из его ключей. Это была машина медно-золотистого цвета, припаркованная на Брондсбери-Виллас. Теперь оставалось выехать на Хэрроу-роуд или Аксбридж-роуд, а там уже появятся дорожные указатели с направлением на аэропорт. Дождь разошелся всерьез, прогнав людей с улицы. Сначала Найджел ехал по маршруту автобуса, хорошо ему знакомому, по Килбурн-Хай-роуд, а за станцией Килбурн свернул направо. Время приближалось к половине седьмого, но с тем же успехом могла быть и полночь – на улицах почти не было людей, да и дорожное движение стало редким. Найджел подумал, что нужно сесть на первый же рейс, на который он сможет купить билет. Неважно, куда лететь, – в Амстердам, Париж, Рим; из любого места он потом сможет отправиться в Южную Америку. Единственное, что его тревожило, – пистолет. Его не впустят в самолет с оружием из-за всех этих угонов. Есть ли в Хитроу камеры хранения? Если есть, то он положит пистолет туда и через некоторое время, когда станет безопасно, а сам он будет богат и сможет приобрести любой ствол, какой захочет, вернется и заберет этот пистолет в качестве сувенира, как напоминание о его первом преступлении. Но он не будет охотиться с ним за Марти Фостером – этот тупица не стоит таких усилий. Кроме того, благодаря тому, что Марти слинял, он, Найджел, провернул все в одиночку и всю добычу получил тоже один, разве не так?

Доехав до конца Кембридж-роуд, он задумался: ехать ли прямо по Уолтертон-роуд или свернуть налево на Ширленд-роуд? Прямо, решил Найджел. Поэтому он взял чуть вправо перед въездом на Уолтертон-роуд и резко затормозил позади машины, неожиданно остановившейся на желтый свет. Найджел был уверен, что водитель проедет под светофор и не остановится. Передний бампер «Форда Эскорт» замер в одном-двух дюймах от заднего бампера другой машины. А вдруг, когда зажжется зеленый свет, тот водитель сдаст назад?

Позади «Форда» никого не было. Найджел переключил передачу на задний ход и нажал на акселератор. Машина рванулась вперед и с неожиданно громким лязгом въехала в зад стоящего впереди автомобиля. Найджел закричал от ярости. Он опять по ошибке включил не ту передачу!

В той, другой машине, малолитражном «Ситроене Дайан», сидели четверо мужчин, и все они уставились на него через заднее стекло, выкрикивая ругательства и потрясая кулаками. Водитель вышел. Это был здоровенный, мощного сложения чернокожий детина, примерно ровесник Найджела. На этот раз Найджел успешно врубил задний ход и сдал назад. Детина догнал его машину и ударил кулаком в стекло, но Найджел рванул вперед, едва не сбив его, и помчался на высокой скорости через перекресток, где только что снова зажегся красный свет, а потом прямо по Ширленд-роуд в незнакомый пустынный район.

«Дайан» преследовал его. Найджел выругался и свернул направо, а потом налево и оказался на улице, дома вдоль которой стояли пустыми в ожидании сноса. Их окна были заколочены досками, а двери забиты листами ржавого железа. Зачем он свернул сюда? Нужно быстро вернуться назад и попытаться найти Килбурн-лейн. «Дайана» позади уже не было. Найджел опять повернул налево, и оказалось, что «Ситроен» ждет его там, развернувшись боком поперек узкого пустынного переулка, где никто не жил и не горел ни один фонарь. Водитель и остальные трое стояли, перегородив улицу наподобие кордона. Найджел затормозил.

Водитель направился к нему, и с ним – белый парень. Найджел опустил боковое стекло – что еще оставалось делать?

– Послушай, чувак, ты мне весь багажник помял. Что скажешь?

– Да, что скажешь? – подхватил второй. – И какого черта ты вообще оттуда дернул? Ты его едва не переехал, знаешь ли. Это машина его старика.

Найджел ничего не сказал. Он вынул из кобуры пистолет и направил на них.

– Боже, – произнес белый парень.

Найджел распахнул дверцу «Форда», вылез и пошел на них. Они отступали, он преследовал. Двое других стояли позади «Дайана». Один из них крикнул что-то и побежал. Найджел запаниковал. Он подумал о деньгах, о том, что к этим четверым может прийти подмога, а его машина заперта «Ситроеном»… Он вскинул пистолет и нажал на спуск. Пуля ударила в дверцу «Дайана», не попав в бегущего человека. Найджел выстрелил снова, на этот раз в одну из задних шин чужой машины, но после этого спусковой крючок больше не двигался. Затвор отошел назад, оставив ствол открытым, и пистолет выглядел пустым. Должно быть, кончились патроны. Найджел стоял, раскинув руки и чувствуя, как в горле встает удушающий комок. Потом бросил пистолет на дорогу и помчался обратно к машине.

Четверо мужчин застыли при звуке выстрела и удара пули о металл – даже тот, который убегал. Теперь он медленно возвращался обратно, глядя на бесполезный пистолет, валяющийся на мокром асфальте, а остальные двинулись вперед, свесив руки, точно гориллы. Найджел рывком распахнул дверцу «Форда», но прежде, чем он успел сесть в машину, они набросились на него. Белый напарник водителя оказался первым – он размахнулся и впечатал кулак в подбородок Найджелу. Тот завалился назад и сполз по мокрому боку автомобиля. Двое чужаков схватили его под руки.

Они перетащили его через тротуар и проволокли через пролом в стене, где когда-то были ворота. Там они рывком прислонили его к кирпичному фасаду здания и начали бить кулаками по лицу. Найджел закричал: «Не надо, пожалуйста! Помогите!» – и начал отползать в сторону по битому стеклу и ржавому железу. Один из них сжимал в кулаке какой-то тяжелый металлический предмет, и Найджел ощутил сильный удар по голове. Он осел на мокрую траву, и чужаки начали пинать его по ребрам. Он не знал, сколько это продолжалось. Может быть, только до того, как он прекратил кричать и ругаться, извиваясь, сжимаясь в комок и прикрываясь руками в попытках защитить свое избитое тело. А может быть, до тех пор, пока он не потерял сознание.

Придя в себя, он обнаружил, что лежит у стены и что у него болит все тело, от головы до пят. Но была и другая, более страшная боль, от которой у него горели голова и шея. Найджел поднял покрытую синяками и порезами руку к шее и нащупал там длинный осколок стекла, глубоко вонзившийся в тело. Он всхлипнул от ужаса.

Каким-то неимоверным усилием Найджел сумел подняться на ноги. Оказалось, что он лежал на груде битого стекла. Дрожащими пальцами скребя по шее, он извлек похожий на кинжал окровавленный осколок. При виде крови, которая струей стекала на куртку и уже просочилась до самой рубашки, Найджел снова рухнул наземь. Он чувствовал, как кровь толчками вытекает из раны, нанесенной стеклянным кинжалом. Он попытался закричать, но издал только слабый придушенный писк.

Найджел забыл о машине, о деньгах, о побеге в Южную Америку. Он забыл про пистолет. Все исчезло из его сознания, кроме отчаянного желания жить. Он должен найти улицу, там будет свет и люди, и кто-нибудь поможет ему, остановит красный поток, струящийся из его шеи и уносящий жизнь.

Он едва полз, цепляясь за землю слабеющими пальцами, и не знал, что движется по кругу. В какой-то момент он понял, что лепечет, как когда-то Марти: «Не дайте мне умереть, я не хочу умирать», – а потом те же слова, которые говорила Джойс: «Пожалуйста, прошу вас…»

Двигаясь наполовину по-пластунски, наполовину на четвереньках, Найджел почувствовал, что выполз на твердую поверхность. Улица. Должно быть, он на тротуаре, он сумел добраться. Он пополз дальше, ища место, где было бы светло, – все дальше и дальше по мокрому бетону под дождем.

Твердая поверхность закончилась, началась трава. Он попытался убраться прочь с этой травы, ее не должно быть на улице, это неправильно, это галлюцинация, обман осязания. Голова Найджела уперлась в деревянную изгородь, у подножия которой росли какие-то мягкие холодные пучки. Там он и остался лежать. Потоки дождя лились на него с неба, смывая кровь и грязь.

Много позже, в предрассветные часы, патрульный полицейский наткнулся на покинутую машину и на пистолет. В машине все осталось так, как бросил Найджел: его рюкзак и пакет, паспорт и похищенные деньги – шесть тысяч семьсот семьдесят два фунта. Поиски самого Найджела длились недолго, но он умер еще до того, как его нашли. Он лежал в садике на задворках пустого дома, и всю эту длинную дождливую ночь улитки ползали по мокрым прядям его золотистых волос, оставляя слизистые дорожки.

25

Поезд ушел, а Пол так и не появился. Тогда Уна отправилась обратно на Монткальм-гарденс. Должно быть, его задержало то, что где-то там «случилось». Можно ведь уехать и более поздним поездом, хотя у них нет зарезервированной плацкарты. Уна решила не строить страшных предположений. Эмброуз говорит, что такие предположения – одни из самых разрушительных фантазий, и если кто-то склонен им предаваться, то должен постоянно твердить себе: большинство вещей, о которых человек тревожится, никогда не случаются в действительности. Кроме того (это тоже говорил Эмброуз), нет смысла воображать вещи, лежащие за пределами твоего опыта. Одно дело – представлять автокатастрофу или нападение грабителей, если мы пережили подобные вещи сами или если нечто подобное случилось хотя бы с кем-то из наших друзей. И совсем другое – если мы рисуем себе такие картины, как это чаще всего бывает, по описаниям в литературе. Никто из тех, с кем Уна когда-либо была знакома, не погиб в автокатастрофе, не был ограблен и не упал под поезд. Ее опыт бедствий ограничивался тем несчастным случаем, когда ее дочка обгорела до смерти.

Она выпила чаю, помыла за собой чашку и заново прибрала кухню. Зазвонил телефон – но оказалось, что кто-то просто ошибся номером. В семь часов она перечитала записку Пола. Почерк был не очень разборчивым, возможно, там было написано не «5», а «8». Что, если он подумал, будто поезд отходит в восемь тридцать, а не в пять тридцать? В последние несколько дней он был таким рассеянным и странным, что вполне мог перепутать. Уна причесала волосы, надела плащ и опять поехала на Паддингтонский вокзал – на этот раз на такси, а не на автобусе. Пола там не было.

Хотя еще один поезд на Девоншир отходил позже, Уна забрала свой чемодан из камеры хранения, где оставила его в пять тридцать, потому что ей казалось, что тем самым она задабривает, если не дразнит, Провидение. Так уж странно действует Провидение: если ты купишь зонтик, то месяц будут стоять сушь и жара, а если ты заберешь багаж с вокзала домой, то придется тебе снова тащить его на вокзал. Эта мысль подбодрила Уну, и за то время, пока такси везло ее под непрестанным ливнем по Бэйсуотер-роуд, она убедила себя, что Пол, должно быть, ждет ее на Монткальм-гарденс с длинной историей о каком-то скучном происшествии, которое задержало его.

Впервые Уна испугалась по-настоящему, когда приехала домой и увидела, что там его нет. Она спустилась на цокольный этаж и обнаружила бутылки со спиртным, которые Пол оставил у двери Цезаря вместе с запиской – мол, Цезарь, оставляю это тебе. Того дома не было, он поехал с работы прямиком к Энни. Уна налила себе бренди и выпила. Спиртное едва не заставило ее отключиться, потому что она ничего не ела с часу дня. Они намеревались пообедать в поезде. Уна попыталась следовать наставлениям Эмброуза и не думать о воображаемых катастрофах. Она сказала себе, что никто не подвергается ограблению в светлое время суток, никто не падает под поезд, если сам того не хочет, и никто не попадает в автокатастрофы, если у него нет машины.

Но затем ее собственный жизненный опыт подсказал ей, что могло случиться. Неоэмпирицизм в применении Уны поведал ей, что иногда делают мужчины и куда исчезают после того, как оставляют записку и уходят из дома одни. Она отбросила эту мысль. Он обязательно позвонит, а потом придет. Уна достала из холодильника кусок сыра и отрезала ломоть от свежего батона хлеба, который купила для Эмброуза. Она попыталась заставить себя поесть, и это ей удалось, но это было все равно что есть опилки, а потом закусывать жвачкой.

В десять часов она стояла в его опустевшей комнате, глядя на бюро, где раньше лежали бумаги или письма, или фотографии, которые Пол от нее прятал. Теперь Уну отчего-то пугало, что он оставил в прихожей ключи, хотя с его стороны это было вполне естественно, разве не так?

Должно быть, когда она уходила сегодня днем, ему позвонили. Уна знала, кто мог звонить, – вероятно, та единственная персона, которой он давал этот номер. Разве она не звонила и раньше, назначив ему встречу? После той встречи, того визита, Пол сильно изменился. Уна поднялась наверх и села в кресло в безупречно обставленной гостиной. Она сняла телефонную трубку, чтобы проверить – а вдруг телефон неисправен? Но в трубке раздавался длинный тоскливый гудок. Письмо Стюарта лежало на каминной доске – Уна оставила его там, чтобы Эмброуз мог прочитать. Теперь она сама перечитала это письмо, ту часть, где Стюарт выражал надежду, что она будет счастлива со своим новым мужчиной.

Несколько минут она сидела, прислушиваясь, как дождь заунывно барабанит по окнам, и думая, что такого ливня не было давно, не меньше месяца. Месяц назад она даже не была знакома с Полом. Уна потянулась за телефонным справочником. Увидев его имя на странице, она задрожала. «Браунинг, Пол Р. Эксмур-гарденс, 15, СЗ2». Уна пристально посмотрела на строчку с его именем, коснулась телефонной трубки, но передумала и начала расхаживать по комнате туда-сюда. Затем, решившись, быстро набрала номер. Три гудка, четыре. Уна уже подумала, что никто не подойдет, но тут гудки оборвались и женский голос сказал:

– Алло! Элисон Браунинг слушает.

– Скажите, пожалуйста, мистер Пол Браунинг дома?

– Кто его спрашивает?

Он же сказал ей, верно? Это не было бы для нее новостью. И все же…

– Я его знакомая. Он дома?

– Мой муж уже лег спать. Вы знаете, сколько сейчас времени?

Уна повесила трубку и некоторое время лежала на полу, обессиленная. Потом встала, поднялась наверх и легла в постель в своей комнате, где не спала вот уже три недели. Три недели – какой крошечный промежуток времени, ничто, вполне подходящий срок для милого приключения или небольшой интермедии в жизни. Спать не дает тревога, но не горе, и Уна в конце концов заснула.

С тех пор как Эмброуз уехал, газеты на дом не доставляли. С Рождества Уна не слышала звука, с которым толстая пачка прессы падает через щель почтового ящика на коврик у двери. Вчера вечером любой звук, донесшийся от входной двери, разбудил бы в ней надежду – но теперь уже нет.

Уна спустилась вниз и взяла одну из газет. Заголовки передовиц кричали: «Джойс жива!» и «Девушка из банка приходит в себя в больнице». Ниже была большая фотография девушки, лежащей на носилках. Но было и другое фото: мужчина стоит в саду вместе с какой-то женщиной и пожилым человеком. Этот снимок привлек внимание Уны, потому что мужчина был немного похож на Пола. Но ей подумалось, что теперь любой мужчина с задумчивыми глазами и мягкими очертаниями губ будет напоминать ей Пола. Это должно было случиться. Она отправилась в гостиную и стала читать газету, чтобы скоротать время.

«…Характер ран Алана Грумбриджа наводит полицию на мысль, что он погиб, защищая Джойс. Она пришла в себя вскоре после того, как была доставлена в больницу. Рана на ее голове оказалась поверхностной, как заверяет ее лечащий врач, а потеря памяти вызвана потрясением. Девушка не помнит о том, как в нее стреляли, так же как и о событиях прошедшего месяца, в течение которого ее и мистера Грумбриджа держали в плену в съемной комнате на третьем этаже одного из домов в северном Лондоне…»

Уна дочитала статью и перевернула страницу, ожидая приезда Эмброуза.

Примечания

1

То есть пять купюр по 1 фунту стерлингов и три по 5 фунтов стерлингов. – Здесь и далее прим. пер.

2

Имеется в виду Мария I Тюдор (1516–1558), первая коронованная королева Англии (с 1553); также известна как Мария Кровавая (или Кровавая Мэри), Мария Католичка.

3

Вид злаков родом из Южной Америки. Цветет высокими белыми метелками, поэтому часто используется как декоративное растение.

4

«Агапэ» – древнегреч. ἀγάπη, переводится как «любовь», однако написание латиницей (Agape) носители английского языка могут прочесть и так, как указано далее.

5

Вера Линн (р. 1917) – английская певица, популярная во времена Второй мировой войны.

6

Песня из мюзикла Р. Роджерса «Подруга» (1926).

7

Популярная песня 1930-х гг.

8

«Академия Дотбойс-Холл» – частная школа для мальчиков в произведении Чарльза Диккенса «Николас Никльби», по суровости обращения с учениками сильно напоминает тюрьму.

9

Т. е. около 180 см (1 фут равен 30,48 см).

10

Кокни – коренные уроженцы Лондона.

11

Ярд равен 0,91 м.

12

Кретьен де Труа (ок. 1135 – ок. 1183) – средневековый мастер рыцарского и куртуазного романа.

13

Гвиневера (Гвиневра, Джиневра) – супруга легендарного короля Артура, изменившая ему с Ланселотом, одним из рыцарей Круглого стола.

14

Тристан и Изольда – легендарные герои рыцарского романа XII в.

15

Особая схема краткосрочного кредита.

16

1 пинта равна 0,57 л.

17

Под «кошкой» в данном контексте подразумевается девятихвостая плетка, которой исторически осуществлялись наказания.

18

Настольная игра, в которой из букв составляются слова (аналог русского «Эрудита»).

19

Т. Мэлори. «Смерть Артура» (пер. И. Берштейн).

20

Чичеряка – сленговое именование лица гомосексуальной ориентации.

21

1 дюйм равен 2,54 см.

22

Пьеса Джона Миллингтона Синга, написанная в 1907 г.

23

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. Получила известность во время Крымской войны.

24

Международная сеть розничной торговли.

25

1 галлон равен 4,55 л.

26

Ирландская национально-освободительная организация, борющаяся за независимость Северной Ирландии.

27

Роман Э. М. Фостера.

28

Тарамасалата – блюдо греческой кухни. Представляет собой смесь из копченой тресковой икры, лимонного сока, оливкового масла и чеснока, используется в качестве закуски.

29

«Маркс и Спенсер» – крупнейший британский производитель одежды и одноименная сеть магазинов и торгово-развлекательных комплексов.

30

Общее название для немецких концлагерей в ведении люфтваффе, где содержались летчики-военнопленные.

31

К. Марло, «Трагическая история доктора Фауста», сцена XIII. Пер. Н.Н. Амосовой.

32

Несколько поколений семьи Форсайт – герои цикла произведений Дж. Голсуорси под общим названием «Сага о Форсайтах».

33

Мебельный стиль в духе XVIII века, названный так по фамилии мастера эпохи рококо Т. Чиппендейла.

34

Литтон Стрейчи (1880–1932) – английский писатель. Приобрел известность благодаря циклу биографий «Выдающиеся викторианцы».

35

Североамериканская леворадикальная организация (1973–1975), совершившая ряд ограблений банков и убийств.

36

Райнер Вернер Фасбиндер (1945–1982) – немецкий кинорежиссер, сценарист, актер, драматург. Один из лидеров «нового немецкого кино».

37

Персонажи романа Джорджа Дюморье «Трильби».

38

В Великобритании, США и ряде других стран – судья, выясняющий причины необычных или подозрительных смертей.

39

Знаменитое сочинение Л. фон Захер-Мазоха.

40

Рейд особых подразделений Армии обороны Израиля для освобождения заложников – пассажиров самолета компании «Эйр Франс», захваченного 27 июня 1976 г. террористами из организаций «НФОП» и «Революционные ячейки». По приказу террористов самолет их приземлился в аэропорту Энтеббе близ Кампалы, столицы Уганды. Впоследствии террористы оставили в заложниках только граждан Израиля и лиц еврейского происхождения. Для их спасения руководство ЦАХАЛа разработало и 4 июля того же года провело операцию, в ходе которой были убиты трое заложников, все террористы и 24 угандийских солдата, ранены 5 израильских коммандос и погиб командир группы подполковник Йонатан Нетаньяху. 24 часа спустя угандийские офицеры убили заложницу, пребывавшую в близлежащем госпитале Кампалы.

41

Дик Уиттингтон – персонаж английской легенды, бедный юноша, которому было предсказано, что он разбогатеет и трижды станет лорд-мэром Лондона; впоследствии это предсказание сбылось. Его прототипом послужил Ричард Уиттингтон (ок. 1354 или 1358–1423), английский средневековый купец.

42

Бхагван Шри Раджниш (наст. Чандра Мохан Джеин), известный также как Ачарья, а позднее как Ошо, – индийский духовный лидер и мистик, вдохновитель религиозно-культурного движения Раджниша. Проповедник нового образа жизни, выраженного в погружении в мир без привязанности к нему, жизнеутверждении, отказе от эго, медитации, ведущей к тотальному освобождению и просветлению. Помимо того, он отстаивал свободу сексуальных отношений, в отдельных случаях устраивал сексуальные медитационные практики, за что заслужил прозвище «секс-гуру».

43

Строка из сонета Ф. Сидни в пер. А. Шараповой.

44

Виндалу – популярное индийское блюдо, завезенное в Гоа португальскими моряками. Традиционный рецепт полагает наличие следующих обязательных компонентов: свинина, уксус и чеснок, плюс смесь острых приправ (гарам-масала и/или карри).

Дхал (дал) – традиционный вегетарианский индийский пряный суп-пюре из разваренных бобовых. Часто для вкуса добавляют порошок карри, кокосовое молоко, лимонный сок, помидоры, чеснок и обжаренный лук.

45

Английское крылатое выражение, означающее, что беззаботные времена прошли. В частности, было произнесено губернатором Нью-Йорка Хью Кэрри в 1975 г., во время финансового кризиса.

46

Цитата из пьесы «Гамлет» У. Шекспира, акт II, сцена 2, пер. А. Кронеберга.

47

Т. Мэлори «Смерть Артура». Пер. И. Берштейн.

48

Цитата из пьесы «Антоний и Клеопатра» У. Шекспира, акт III, сцена 13, пер. М. Донской.

Content

Рут Ренделл
Пусть смерть меня полюбит

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания