Александр Прозоров, Андрей Посняков

Пропавшая ватага

***

Разработка серийного оформления С. Власова

Иллюстрация на обложке В. Ненова

© Прозоров А., Посняков А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2015

Глава I. Весна 1585 г. Троицкий острог

Друзья-враги

Атаман Иван Егоров сын Еремеев, высокий, плечистый и вполне еще молодой, хоть и уже вошедший в солидную мужскую стать – как-никак, под тридцать, – поглядев на спящего в колыбели сынишку, привлек к себе жену, погладил по плечу, уселся на лавку рядом и, покусав губу, негромко молвил:

– Эх, милая моя Настя, чую, грустновато тебе здесь, в остроге дальнем…

– Да что ты, милый!

Супружница вскинулась – совсем еще юная, стройненькая, как девчонка, с распушенными по плечам локонами цвета теплой коры каштана.

– Что ты…

– Нет, не спорь, – мягко возразил Иван. – Уж я-то знаю. Чувствую, вижу. Что у нас тут? Три десятка казаков ныне осталось да дикарки местные. Подружки-то – Олена, Онисья с Авраамкою – тоже, пожалуй, скучают…

– Да некогда нам скучать, милый! – Настя прильнула к мужу, заластилась, словно кошка, взобравшаяся к любимой хозяйке на руки – вот-вот замурлычет. – Работы-то в остроге много.

Атаман вздохнул:

– Работа работой, а хочется иногда и многолюдства, праздника!

– То-то я и смотрю – ты нынче грустен, не я!

Улыбнувшись, юная атаманская женушка приспустила кухлянку, обнажив нежную шею, чуть тронутое загаром плечико. Оглянулась невзначай на сынишку – тот спал, счастливо пуская пузыри – да запустила руку под рубаху мужу.

– Теплый ты какой, милый… горячий…

Губы супругов слились в поцелуе, поначалу легком и быстром, словно дуновение весеннего ветерка, пахнущего мимолетным запахом пряных степных трав, а затем – постепенно – тяжелеющем, наливающемся жаркой сладостью, негой и страстью. Озорно сверкнув глазами, Настя стянула с мужа рубаху, чувствуя, как крепкие мужские руки гладят под нарядной кухлянкою – подарок подружки, Тертятко-нэ – спину, плечи, а вот горячие пальцы, поласкав пупок, дотронулись до груди, сжимая соски…

Застонав, Настя откинулась на ложе, чувствуя, как любимый супруг ловко и быстро освобождает ее от одежды – вот стащил, бросил на лавку кухлянку, узкие оленьи штаны… Прикрыв глаза, дева подалась навстречу, чувствуя, как нахлынувшая вниз живота горячая волна накрывает ее с головою, а душа уносится куда-то высоко-высоко в небо. И не стало вокруг ничего – ни хором, пусть небольших, зато – атаманских! – ни острога, ни блеклого северного неба, озаренного сиянием двух солнц: обычного, весеннего солнышка и яростного светила народа сир-тя, зажженного в незапамятные времена злобной колдовской силой.

Жар колдовского солнца слабо доходил до острога, поставленного казаками на самом краю владения сир-тя, полуострова, прозванного народом ненэй-ненэць – «Я-мал», что на их языке и значило – «край земли». Пылающее светило давало жизнь и благоденствие не только колдунам и их народу, но и множеству злобных и коварных тварей: свирепым зубастым двуногам – ящерам высотой с колокольню, зубастым нуерам, огромным длинношеям, водяным змеям, толщиной с добрую вязанку дров. Да кого только тут не водилось! Колдуны сир-тя умели заставить всех исполнять их волю… всех, кроме явившихся два лета назад казаков. Крепкое воинское умение, пищали и пушки, и паче того – Божье слово и сила животворящего Креста оказались сильнее заговоров сир-тя, многие города колдунов пали, и много золота обрели казаки – затем сюда и явились! За тем и послали еще по осени небольшой отряд в поход по дальним селениям – ближние-то уже давно были разорены, а их золотые идолы пополнили общую казну ватаги. Поселки, правда, все были по большей части мелкие, на крупные и богатые города – имелись у сир-тя и такие – пока не хватало сил. Да и с мелкими-то пришлось повозиться – окруженные гнусными тварями и надежной защитою оберегов, селения колдовского народа представляли собой далеко не легкую добычу, и, если бы не беспечность да самомнение колдунов, вряд ли ватажникам удалось бы добиться того, что они уже сделали, разорив немало земель, награбив немало золота. Впрочем, золота много не бывает – это в ватаге твердо знали все. Отрядец, опять же, послали, как только запаслись по осени мясом шерстистых слонов – товлынгов. А что еще зимой делать-то? На печи лежать? Вот и выкрикнул на кругу уважаемый всеми казак Матвей Серьга – мол, а не пойти ли малой ватажкою в набег лихой дальний? Людишек тамошних, силы еще казацкой не ведавших, примучить, золотишко добыть – худо ли? Знамо дело, не худо. Так и порешили на кругу, ватажку отправили, Матвея атаманом поставив. Окромя самого Серьги еще несколько уважаемых казаков с нею отправились – десятник Силантий Андреев, казак осанистый, справный, да Ганс Штраубе, кондотьер немецкий, давно уже за своего ставший, да сам отец Амвросий – слово Божие северным дикарям нести возмечтавший. Остальные ватажники – все молодежь неженатая, им в поход дальний – любо: племянник Силантия Кудеяр Ручеек, Семенко Волк, кудрявый Евлампий с дружком своим Никодимом да прочие такие ж. Ушли по осени – и с той поры – ни слуху ни духу. Ни сами не возвернулись, ни вестников-гонцов не прислали. Тревожило то атамана сильно.

Вот и сейчас…

Погладив жену, Иван уселся на ложе, задумчиво потерев на правом виске оставленный татарской стрелою шрам.

– Что закручинился, любый? – снова прильнула жена. – Ватажку Матвея вспомнил?

– Умная ты…

– Ничего, – Настя весело засмеялась. – У Матвея тоже супружница умная. Ах, Митаюки-нэ… Я даже по ней скучаю, ага. И по Устинье… Устинья…

Юная атаманша вдруг нахмурилась и вздохнула:

– Все до сих пор гадаю – чего ж она так… взяла вот – и сгинула.

– Не сгинула, а на Печору-реку, в острог Пустозерский, подалася, – напомнил Иван. – А с ней – и воздыхатель ее малолетний, Маюни – шаман да проводник знатный. С ним не пропадет!

– Ага, не пропадет… Коли он ее нагнал!

– Нагнал, – убежденно тряхнул головой атаман. – Маюни – остяк, почти местный.

– Устинья на меня все сердилась, – Настя снова вздохнула. – Слухи ползли, будто я про нее говорила невесть какую чушь! А я ведь… ни разу! Никогда!

Юная атаманша, неожиданно всплакнув, припала к мускулистому плечу мужа, глянула искоса:

– Ты-то хоть мне веришь, Иван?

– Верю, – погладив супружницу по волосам, казак улыбнулся. – За Устинью я не волнуюсь, не-ет… А вот за Матвея да ватажку его… Неужто – сгинули?

– Да не может такого быть, чтоб сгинули! – Настя передернула плечами. – Что они, дети малые? Опытных казаков полно – сам Серьга, да Ганс, да Силантий, да отец Амвросий в придачу! И вообще – в первый раз, что ли? Зелья порохового у них полно, припасу боевого в избытке. Тем более – Митаюки…

– Да, Митаюка все пути-дорожки здешние добре ведает, – степенно согласился Иван. – Хорошая жена Матвею досталась. Жаль только – не венчаны, да и детишек пока Бог не дает.

– Потому и не дает, что не венчаны! – Настя фыркнула, накидывая кухлянку – показалось, будто невдалеке, у крыльца, послышались чьи-то шаги.

Мимо кто шел? Иль к атаману с делом каким? Хм… и какие дела-то в такую-то рань? Солнце вон за окном еще не показалося, да и колдовское не в полную силу светит – сиреневой луною над дальним лесом висит.

– Нет, все ж таки, мыслю, должны бы они к весне либо гонца послать, либо сами явиться, – одеваясь, рассуждал сам с собой атаман. Так и на кругу решено было.

Настя не слушала мужа. Поднялась, да, колыбельку качая, в мысли свои погрузилась. Про Устинью задумалась, про Митаюки, про все свое житье-бытье.

Прав ведь и Иван, прав – иногда такая скука нахлынет, что просто волком выть хочется! Вспомнится город родной, ярмарки многолюдные, веселье! Вроде б и не шибко-то хорошо жила Настя, а вот, поди ж ты, плохое-то почти что и не вспоминалось, все больше – хорошее. Как с девками на качелях качались, как пироги ели, сладкие, с ревенем, как… А потом – полон татарский, насильничанье и пустота – тьма. Не казаки бы, не Иван… где б сейчас была-то? Да и все остальные девы… Ах, Устинья, Устинья, жаль, что острог покинула, ну да, дай бог, остяк Маюни ее догнал, отыскал, теперь, поди, вместе обживаются на Пустозерье… Ага, обживаются! На какие шиши, интересно? Доли-то своей молодой остяк не забрал, да и вообще, похоже, о ней не думал – за Устиньей следом кинулся. Ну, рыбу-зверя запромыслить умеет, к артели какой-никакой пристанет – проживут. Иное беспокоит боле – ватажка Матвеева. Неужто и впрямь – сгинули? Этакие-то опытные казаки? Да еще и Митаюки с ними – дева рассудительная, умная, к мужу своему, Матвею Серьге, привязчивая, да и так – для всех в остроге хорошая. С каждым поговорит, каждому улыбнется, для каждого слово доброе молвит – краса дева! Так-то оно так… но вот раньше Насте казалось, что добрей да услужливей Митаюки, кажется, и нет человека, а сейчас… сейчас вот так почему-то не кажется. Почему? Поди, разбери. Может, просто потому, что саму-то Митаюки Настя давненько уже не видела.

По крутым ступенькам крыльца застучали сапоги – значит, не показалось, и впрямь шел кто-то. И кого это с утра-то пораньше принесло?

Вот – слышно было – ходок шумно высморкался, стукнул в дверь:

– Дозволь доложить, господине.

– Доложить? – выйдя в неширокие сени, атаман отворил дверь. – А, это ты, Якиме. Заходи, заходи, садись вон на лавку, в горнице.

Верный атаманов оруженосец Яким, перекрестившись на висевший в углу образок Николая Чудотворца, поклонился скромненько – весь из себя неприметный, простоволосый, молчальник, слова лишнего клещами не вытянешь. Ростом невысок, однако жилистый, сильный, а ходил всегда неслышно, как тень.

– В море что-то не то, атамане, – откашлявшись, доложил Яким.

Егоров невольно напрягся:

– Что значит – не то? Колдуны на драконах своих кружат?

– Не колдуны, господине. Думается – лодка.

– Почему думается? – повел плечом атаман.

– Далеко еще, видать плохо. С юга идет, с колдовской землицы…

– Или вдоль берега кто-то с Печоры-реки плывет-добывается, – озабоченно перебил Иван. – Эх, труба моя зрительная куда-то задевалась! С осени найти не могу. Сейчас бы пригодилась – увидели бы, кто там веслами машет. Ла-адно, так поглядим – пошли.

Оба – впереди атаман, следом за ним – оруженосец – вышли из недавно сложенной избы и зашагали к надвратной башне острога, выстроенного казаками на небольшом островке посреди холодного северного моря, чтоб никакому зверью хищному – а на том берегу таковых многонько шлялось – не донырнуть, не доплыть было. Добрый острог сложили – шагов триста в длину и двести в ширину, могучие стены из засыпанных камнями и галькой срубов высотой в пять человеческих ростов, еще и подвесной мостик, и ворота с башнею – на нее сейчас и подымались, с нее и махал часовой – молодой казак Короедов Семка. Отрок еще безусый совсем, одначе в походах опытен и к пороховому наряду падок зело.

– Здрав будь, атаман-батюшка! – браво выпятив грудь, выкрикнул Семка.

– И тебя да хранит Господь. – Иван одобрительно покивал, показывая, что зоркостью караульщика весьма даже доволен. – Ну, что там насмотрел?

– А вон! – парень махнул рукой к югу, где посреди синего моря маячила темная точка.

– Может, какой зверь морской? – прищурил глаза атаман. – Или ктой-то из зубастых гадов. А зубастые сами в этакую холодрыгу не полезут – знать, колдуны направили.

– Может, и зверь, – тихо промолвил страж. – Токмо думается мне все же – лодка. Вона как волна-то играет.

– Да, похоже, лодка, – атаман присмотрелся. – И весла – вижу теперь. Челнок малый, не струг… И кто бы это мог быть-то?

– А не Матвеевы ли то казаки? – неожиданно предположил Короедов.

Иван дернул шеей:

– Те не с той стороны должны бы. Скорей – народец морской морей промышлять вышел, да вот отнесло к колдовским берегам. Ладно, что гадать? Подождем – увидим.

Ждали недолго – едва заметная точка, подгоняемая ловкими взмахами весел и ветром, вскоре превратилась в узнаваемый облик обтянутого шкурами челнока, в котором сидели двое. Лиц было не разобрать, однако правивший челноком человек вел свое суденышко вполне уверенно – прямо к причалам.

– Может, из пищалицы пальнуть? – запоздало предложил Семка. – Для острастки!

– Я вот тебе пальну! – Атаман уж хотел было отвесить парню подзатыльник, да вовремя передумал – не солидно как-то.

Спустился – верный Яким следом – во двор, махнул рукой воротным, что открывали да спускали мосток. Все сделали быстро, ни одна петелька не скрипнула, ни один ворот – слава богу, уж чего-чего, а рыбьего жира в остроге хватало, да и сала тюленьего имелось в избытке – чего хочешь смазывай!

Перепрыгнув через плоский камень, Иван остановился в нескольких шагах от причала, у покачивающихся на мелкой волне стругов, глядя, как ловко, привязав челнок, на берег выбрались двое. Атаман улыбнулся – узнал уже. Распахнул объятия…

– Вот кого не ждал, гости дорогие! Ну, рад! Рад.

– И мы рады, да-а…

Поклонившись, произнес Маюни, юный остяк, проводник и шаман, еще по осени отправившийся вслед за любовью своей, Устиньей. Девушка тоже поклонилась, однако вслух ничего не сказала и поплотней запахнула кухлянку, словно бы замерзла… или просто все еще была сильно обижена.

– Рад, что вы оба вернулись в здравии! – Иван похлопал хрупкого с виду остяка по плечу и еще раз добавил: – Рад.

– Мы не вернулись, однако, да-а… – Темно-зеленые, цвета еловых лап, глаза Маюни сверкнули обидой и вызовом. – Долю свою заберем и уйдем, да. Ведь доля-то мне положена?

– Ах, вот вы зачем… – Егоров задумчиво потрогал шрам и продолжал дальше, впрочем, без всякого гнева, лишь с грустью: – Жаль, жаль… Я-то думал… Однако – что ж, неволить не буду. Долю свою заберешь, добра ты ватаге сделал немало. Однако допрежь того – заходите же, отдохните с дороги. А вечером о странствиях своих поведаешь!

Шаманенок неожиданно улыбнулся:

– Поведаю, да!

Потом обернулся, показал на Устинью, так и не проронившую еще ни слова:

– Ус-нэ краса ныне жена мне!

– Рад!

– Позволь, атаман, чум на бережку поставить. В остроге мы ночевать не хотим.

– Чум? – почесал затылок Иван. – Да ставь, твое дело. В острог-то – что? Совсем не пожалуете?

– Я приду, да-а, – остяк стукнул себя кулаком в грудь. – Вечером. Она, – он кивнул на Устинью. – Нет.

– Понимаю – обижена. Интересно только – за что? Ла-адно… – холодно улыбнувшись, Егоров махнул рукой. – Устраивайтесь, я прикажу, чтоб вам не мешали.

– Благодарствую, атаман.

– А ближе к ночи – жду.

– Маюни? Устинья?! – покормив сына, Настя радостно сверкнула очами. – Так они живы? Вернулись! Вот радость-то!

– Не особо-то они радостны, – сквозь зубы промолвил Иван. – Видеть никого не хотят, в острог не идут, чум себе разложили наособицу. Да и не вернулись – Маюни за долей своей приплыл.

– За долей… – тихо повторила дева. – Вот оно как. Видать, не оттаяла сердцем Устиньюшка.

– Да что про нее такое наговорили-то, что пришлось с острога сбежать, мать так-растак? – атаман в сердцах выругался.

Настя закусила губу:

– А ты будто не знаешь?

– Так, краем уха слыхал что-то… Да дел у меня нет других, что ли, как только в сплетни бабьи влезать?! Да ты не серчай – напомни. Может, и скумекаем чего? Остяка мне отпускать больно уж неохота, проводник славный… да еще и бубен у него. А сила у того бубна против колдовских чар – почти как у Божьего слова… Меньше, конечно, но – почти.

– Я знаю, милый… – Атаманша ловко перепеленала ребенка и продолжала, усадив сынишку на пол, забавляться сделанными из деревянных чурок игрушками. – Ты просишь напомнить… Слухи вдруг пошли про Устинью. Ну, помнишь, как ее тогда дикари-людоеды снасильничали? Ну, эти… зверолюди-менквы. Она еще тогда руки на себя наложить хотела?

– Да помню.

– Так вот, осенью, вдруг ни с того ни с того и пошли слухи: мол, так сладко с менквами, прости господи, спариваться, что кто один раз попробует, то и мужиков боле иных не надобно! Про то глупые девки сир-тя, полоняницы наши, всем гуртом обсуждали, смеялися да Устинью пытались расспрашивать. Вот и я, грешная… спросила. Просто так, ничего дурного не думала! Вот дура-то! Как думаешь, может, стоит сходить к Устиньюшке, помириться, прощения попросить за любопытство свое глупое?

Опустившись на корточки, Иван погладил по голове сына:

– Не знаю даже. Ну, попробуй, сходи.

– Сейчас нянька явится… Должна бы уже прийти… ага, вон она.

Нянька, одна из молодых девиц сир-тя по имени Аллиш-ка, явившись, первым делом бухнулась на колени да принялась что-то лепетать, видать, прося прощения за то, что поздно нынче явилась – проспала, дескать.

– Ладно, ладно, – махнула рукой Настя. – Играй вон, присматривай… а я быстро управлюсь.

По-девчоночьи легко юная супружница атамана, выскочив из избы, пробежала по подвесному мосту да спустилась вниз, к причалам, на бегу махая рукой оправлявшимся за рыбою казакам, как раз садившимся в струг. Молодежи – Тошке Игумнову, Ухтымке, Яше Вервеню и прочим – всем скопом, уважаемым же, матерым казакам – каждому по отдельности нашлось слово:

– Здрав будь, дядюшка Кондрат! Как рука, не болит ли?

– Ничо, Настенушка. Ныне прошла уж! Слава те господи, отболела.

– Удачи во всем… и тебе, кормщик добрый, Кольша!

– Тебе тоже удачи, Настя. Чего к нам не захаживаешь?

– Зайду еще. Да ведь и так, почитай, с Авраамкой твоей все время вместе. Ой, Михей! Ты что же, дубинищей своей рыбу бить собрался? Смотри, распужаешь только.

– Рыбу, Настена, не рыбу – а вдруг зверь какой? Морж или нуер чертов?

– Да нуер-то по такой хладной воде не пожалует.

– Ла-адно, Бог вам в помощь!

– И тебе…

– Добра жонка у нашего атамана, – посмотрев вслед убегающей деве, одобрительно засмеялся здоровяк Михейко Ослоп, прозванный так за любимое свое оружье – изрядных размеров дубину, в бою запросто валившую всадника вместе с конем.

– У Серьги тоже добрая – Митаюка, – промолвил кто-то из молодых казаков. – Где ж только запропастился?

– Атаман сказывал – круг вскорости собирать будет, – уверенно пояснил Михейко. – Решать, на выручку кто пойдет. Путь-то их, слава богу, известный. Ну… почти…

Яшка Вервень встрепенулся и потер руки:

– Я б с радостию пошел!

– И деву свою младую оставил бы? Ась?

– Так ведь, дядько Кондрат – не навсегда ж! Выручим своих и…

– Я б тоже пошел!

– И я.

Один Михейко ничего не кричал, молча отвязывал причальный канат да думал – никому не мешая, не торопясь, – как всегда и любил. Умен был бугаинушка – не отнимешь! Правда, мало кто про ум его ведал, пожалуй, один лишь атаман и знал точно. Сейчас дубинщик подумал вдруг про Настю и Митаюки. Другим эти девы просто к слову пришлися, а он вот взял и сравнил. Обе – Митаюки с Настеной – чем-то похожи были, не внешне, конечно, а внутренне – обе дружелюбные, улыбчивые, только… Только вот взять Настю – и на глазах она, и когда не видать – одно и то же про нее – хорошее и доброе! – думается, а вот про супружницу Матвея Серьги – немножко не так. Михейко вот вспомнил – ежели на глазах Митаюки, тут где-то, рядом трется, так кажется, что одним видом своим душу греет, будто милее ее и нет никого в целом свете, а с глаз долой, то уже немного не то – да, и миленькая она, и добронравная, и хорошая-то для всех, а все же… не так, как ежели на глазах, рядом. Очаровывает, что ли, Митаюки одним своим видом? Так ведь и очаровывает, бугаинушка давно к сей деве присматривался, все думал-гадал – не чаровница ли? Теперь вот рассудил так – чаровница, тут и думать нечего! Так вот и к лучшему, пусть даже и мужа своего Матвея Серьгу Митаюки очаровала, так ведь любит его по-настоящему – это и слепому видать. Так что, выходит, все чары ее – казакам на пользу.

Отчалил струг, выперся веслами на полную воду – по указу кормщика Кольши Огнева казаки подняли мачту, вздернули парус, поплыли, хватая ветер, не ходко – в этих местах рыбы почти везде полно, далеко ходить незачем.

– Ух ты, гляньте-ка – шатер чей-то! – оглянувшись, с удивленьем воскликнул Ухтымка, казак уже женатый, однако сохранивший вечную свою почти детскую удивленность – ух ты! – за что и прозвали когда-то Ухтымкой.

– То Маюни-остяк с Устиньею возвернулся, – со знанием дела пояснил Яшка Вервень, тоже уже женатый на субтильной красавице Ябтако-нэ, что была родом из дальних северных земель, когда-то разграбленных ватагой во время бесшабашного и лихого налета.

Молодую полоняницу казак – так уж вышло – в жены взял честь по чести – испросил руки у ближайшего родственника, старшего брата, ныне обретавшегося бог знает где, в странной компании местного колдуна-изгоя Енко – приблудного дружка самого атамана Егорова. Да многие казаки брали в жены местных – а те не дичились, на сожительство шли с охотою, понимали вроде, как когда-то та ж Митаюки или подружка ее Тертятко-нэ – уж лучше один мужчина, чем скопище. В общем-то, всем было от того хорошо – и (понятно) казакам, и полоняницам-девам, коих никто уже не охранял и не считал за пленниц. Все вместе – посадом, у стен крепости-острога – и жили, кто в чумах, а кто и в недавно срубленных избах, путь и небольших, да зато своих, личных.

– А чего ж остяк-то – наособицу решил? – вытянув тощую шею, поинтересовался Игумнов Тошка. – И как у них с Устиньей-то?

– Хорошо у них с Устиньей, – выказывая свою осведомленность, снова заважничал Вервень. – Вроде как муж и жена теперь, мне про то Семка Короед сказывал, а ему – Яким.

– Ой, Короед! – отрываясь на миг от тяжелого рулевого весла, вплеснул руками кормщик. – Нашли кого слушать. Семка соврет, недорого возьмет.

Яшка шмыгнул носом:

– За что купил, за то, робяты, и продаю. А правда иль нет – судить не берусь.

– Дак чум-то – точно остяка? Маюни?

– Его. Так Семка сказывал, с ночной сторожи сменясь.

– Хэ! Семка.

– Да вон он, остяк-то, на бережку с острожкою! Небось рыбки набить вышел. Эй, Маюни!!! Эге-е-ей!

Казаки замахали руками, стоявший на камнях с острогою остяк вздрогнул, поднял глаза… заулыбался, махнул:

– Пусть ваш день будет рыбным! Да поможет вам Нум-Торум и повелительница вод, великая гагара.

– Эй, э, остяк! Заходи вечерком к костерку. Посидим, покушаем!

Ничего больше не отвечал Маюни, лишь снова помахал проплывавшему мимо стругу рукой, да вдруг почувствовал, как защемило сердце.

В Доме девичества ее прозвали Меретя – Быстроногая, – и прозвали не зря, Меретя все время торопилась, всегда: где бы можно было пройти пешком – бежала бегом, где б посидеть или вообще прилечь – волчком вертелась, в спокойствии ей было плохо. Когда пришли белокожие варвары, уничтожив селение и забрав с собой оскверненные статуи великих богов, быстрые ноги все же не помогли Меретя спастись – попалась, как белка в ловушку, в плен, правда, там с ней ничего плохого не делали – пару раз только и возжелали, может, потому что Меретя казалась куда младше своих лет, да и вообще выглядела не особенно привлекательно – угловатая, тощая, почти безгрудая, с несуразно большими коленками и остреньким, сильно выдающимся вперед носом. Да уж, не красавица, не дали боги… Зато дали покровительницу – Митаюки-нэ, жену одного из варваров и… и колдунью, это уж Меретя хорошо чувствовала. Не то чтоб Митаюки-нэ особенно покровительствовала этой несуразной девчонке, нет, просто пару раз просила о каких-то мелких услугах – кореньев для амулетов выкопать, цветов нарвать, а уходя с мужем в дальний поход, протянула Меретя засушенный стебелек таволги, обмотанный какой-то нитью. Меретя догадалась сразу – чай, не дура! – не простой это стебель – амулет наговореннный.

– Не знаю, пригодится ли, – поведя плечом, сказала тогда Митаюки-нэ. – Но пусть у тебя будет. Ежели что – он тебе скажет, что делать.

Так и пролежал сухой стебель таволги всю зиму засунутым за притолочину под навесом, где обычно казаки раскладывали вечерами большой костер, варили, жарили, ели да сидели – смеялись. Не только казаки сидели – все девы тоже. И Меретя. Ни разу таволгин стебель о себе не напомнил, да девушка уже и забыла про него, как вдруг сегодня поутру…

Еще солнце не встало, а Меретя уже почувствовала что-то не то. Словно что-то острое кололо в бок, куда-то влекло. Едва протерев глаза, Быстроногая поняла – куда. Под стреху, к таволге! Вытащенный из тайника стебель уже не казался сухим, наоборот, он был живым и… опасным, словно ядовитая змея. Как змея, он раскачивался из стороны в сторону и, кажется, даже шипел! А взятый в руку – властно указывал путь, тащил куда-то… Куда-то на побережье, за болотце, на дальний островной мыс, где высился чей-то недавно поставленный чум. Небольшой совсем, маленький… и к этому чуму Меретя шла не одна! Впереди, с распущенными волосами цвета дубовой коры, бежала белокожая дева. Они пока все были для Быстроногой на одно лицо, но эта… эта, кажется, жена самого главного вождя!

Меретя чуть сбавила шаг, отстала… затаилась в густых зарослях можжевельника, искоса поглядывая на зажатый в ладони стебель – что-то он еще попросит, что?

– Устинья! – подойдя к чуму, негромко позвала Настя. – Ты здесь?

– Здесь, – немного погодя из чума послышался усталый голос.

Полог откинулся, и Ус-нэ выбралась наружу – в расшитой ракушками и ремешками кухлянке из тонкой оленьей кожи, в таких же штанах и мягких полусапожках-торбасах. В такой одежде не жарко в зной, не холодно в непогоду, и мошка, гнус, ее не прокусывает. Ватажники тоже шкуры выделывали, шили.

Поначалу Устинья вроде бы обрадовалась, но тут же закрылась, спряталась, словно в раковину улитка.

– Зачем ты пришла?

– Спросить. Просто спросить, – поспешно пояснила юная атаманша. – Спрошу – и тут же уйду, коли ты совсем не желаешь меня видеть.

Беглянка кивнула:

– Ну, спрашивай.

– Всего-то и спрошу малость – почему? – Настя покусала губы и, потупив взор, исподлобья посмотрела на собеседницу.

– Что – почему? – скривилась Устинья. – Ты спрашиваешь, почему я убежала из острога, уплыла в утлой лодке куда глаза глядят? А ты сама не…

– Нет! – Настя торопливо вскинула голову. – Я хочу знать вовсе не это. Другое – почему ты виноватой считаешь меня? Я ведь чувствую это… так?

– Так ты же и раз… разболтала, растрезвонила всем – а еще подруга…

– Я?! Да кто тебе о этом сказал?!

– Так ты сама и спрашивала – вспомни?!

– Я… я просто так. Из любопытства дурного. Но слухи… они шли и раньше, их девы сир-тя распускали…

– Проклятые колдуньи!

– Не все они колдуньи. Им кто-то мог приказать… кто – еще не догадалась?

– Ты думаешь – это дело рук Митаюки? – удивленно моргнула Устинья. – Но… зачем ей?

– Я пока над этим не думала, – со вздохом призналась Настя. – Хочешь – давай вместе порассуждаем?

Стебель таволги в руках прячущейся неподалеку девчонки дернулся, изогнулся, словно боевой лук, готовый пустить отравленную стрелу прямо в сердце врага! Явственно запахло медом – таволга иногда именно так и пахла, – а еще – кровью, видать, амулет был заговорен на крови.

Что-то словно б ударило Устинье в голову. Будто бы кто-то вкрадчиво зашептал на ухо, напоминая весь давний позор, – менквы, насильники… никакой мужчина так не может…

– Господи-и-и-и!!!

Девушка дернулась, синие очи ее вновь вспыхнули обидой и гневом.

– Нет! – тряхнув головою, громко выкрикнула Ус-нэ. – Ступай прочь! Уходи сейчас же. Я не желаю с тобой говорить.

– Но…

– Уходи! Прошу же!

И столько было во взгляде Устиньи озлобленности, обиды и отчаяния, что Настя решила не искушать дальше судьбу, в конце концов, насильно мил не будешь. Махнула рукой да зашагала обратно к острогу, грустная и немного обиженная. Ну, ведь не виновата она ни в чем, не виновата! А кто тогда виноват? Митаюки? Так и впрямь – ей-то это зачем? Муж ее любый, Матвей Серьга, вроде бы на Устинью-то не заглядывался. Он вообще ни на кого не заглядывался, в очи смуглокожей ладе своей смотрел, словно привороженный. Привороженный…

Нет, нет, это не Митаюки – кто-то из своих сболтнул, кто знал. Знамо, из дев кто-нибудь, а может, и казаки – они тоже не хуже баб сплетни сводить любят.

– Эй, Маюни – как улов? Много добыл белорыбицы?

– Атаман?

Остяк сделал вид, будто только что заметил лодку и сидевшего на веслах Егорова. Скривился, правда, тут же улыбнулся – вести себя иначе казалось юному шаману как-то не по-людски. Сам атаман ни ему, ни жене его, красавице Ус-нэ, ничего плохого не сделал, разве что супружница атаманская, Настя, несдержанной на язык оказалась… Но сам-то Иване Егорович…

– Проходи, атаман, к моему костру – гостем будешь, да.

Этого Иван и хотел – переговорить с парнем заранее, до созыва казачьего круга. Может, и получится уговорить остаться, ну а нет, так попытаться хотя бы.

– С удовольствием рыбки твоей отведаю, коли зовешь.

Отдав улов Устинье, атаману глубоко поклонившейся, Маюни уселся рядом с только что разведенным костром, подкинул плавника да сухих веток, благодаря колдовскому солнцу кустов на островке хватало, хватало и хвороста, хоть на зиму, конечно, заготовляли дровишки на материке – тащили, сплавляли морем толстенные бревна. Они же и на избы шли – кто хотел строиться.

– Ну, рассказывай, – присев рядом на камень, тихо промолвил Иван. – Как Устинью свою нашел, как зиму пережили, до Печоры-реки добрались ли?

– Не добрались, – вздохнув, односложно ответил Маюни. – Зиму на берегу переждали.

Атаман недоверчиво вскинул глаза:

– Это у моря-то Студеного? Без избы, без печки?

– Чум сладили, охотились – так и жили, – пожал плечами остяк. – Я Ус-нэ уже едва ль не мертвой нашел. Хорошо, Митаюки-нэ подсобила, подсказала, где суженую мою искать! А я ведь ее не любил, Митаюку, злобной колдовской тварью считал, обзывал всяко… а она – вон как! Теперь совестно, стыдно, да-а. А здесь не останемся, не проси, атамане. Ус-нэ моя с позором жить не сможет. Не может и в тундре, в тайге, к людям хочет. Потому и за долей пришел. В Пустозерском остроге избу сладим… или еще в какой земле.

– Да уж, Строгановых обойти не получится, – Иван негромко рассмеялся. – Лучше, правда, к поморам, на Студеное море уйти. Но то – далеко больно.

– А где это? – заинтересовался остяк. – Как далеко?

– То тебе в Пустозерье скажут, – атаман, зевнув, отмахнулся. – Да и зачем вам туда? Чай, и Строгановым добрые проводники да звероловы нужны – с голоду не помрете. Но и своим умом жить вам не дадут, о свободе забыть можете.

– Дом свой поставим, – упрямо повторил Маюни. – Избу. Заживем.

– А ты сможешь – в избе-то?

– С ней… – остяк с улыбкой кивнул на чистящую рыбу супругу. – Везде смогу! Великие боги исполнили мечту мою сокровенную – жену такую дали, да-а. Теперь мне боле ничего и не надобно.

– Окромя изб, хоромин, людишек…

– Люди – то не мне, – скривился юноша.

Атаман покивал:

– Знаю, знаю – ей. Ну, коль так решил – упрашивать-неволить не стану. На кругу, думаю, согласятся все. Все тебя знают, уважают. И Устинью твою…

– Вот за Устинью-то мне и боязно. Не сможет она здесь, руки на себя наложит, да-а.

Иван ничего не сказал, лишь развел руками: а что тут скажешь – прав Маюни! На каждый роток не накинешь платок, слухи так запросто не пресечешь. Да и не столько в языкастых казаках да бабах дело, сколько в самой Устинье. Коли здесь останется, ей всегда, до скончания веков в каждом взгляде будет насмешка чудиться, а в каждой улыбке – злой похотливый хохот. Кто ж такое выдержит-то, а?

– Спасибо за рыбу, Маюни… – молча сжевав ароматный, жаренный в углях кусок, поблагодарил атаман. – И тебе спасибо, хозяйка. Ты уж на нас не держи зла.

Устинья неожиданно улыбнулась, спокойно и как-то грустно, но тут же опустила глаза, украдкой взяв за руку молодого супруга. Тот обернулся, шепнул что-то ласковое… Иван попрощался, ушел, понимая, что ни Маюни, ни Устинью он больше не увидит в остроге никогда. Что ж, тогда лучше расстаться друзьями.

Вечером, когда Маюни ушел на круг, Устинья, управившись с делами, прилегла в чуме. Сон не шел, да она и не думала спать, просто так, размышляя, лежала… А еще чувствовала что-то такое, не очень хорошее, вот будто бы под лопаткой свербило, словно бы укусил кто. А потом вдруг – точно так же – засвербило в боку. Поворочалась дева, выбралась из чума наружу – на вечерней-то зорьке уже было прохладно. И тоже чувствовалось, будто что-то не так! Что…

Ус-нэ вдруг услышала за спиной едва слышный шелест, обернулась… и увидела невдалеке белого златорогого оленя и важенку. Олень бил копытом, словно пытаясь затоптать что-то, а важенка жалобно блеяла… пока не исчезла вдруг вместе с оленем.

Покачав головою, встревоженная – не впервой уже такое видение – Устинья, перепрыгивая через серую россыпь камней, бросилась к тому месту, где только что стоял олень, наклонилась, на коленки встала… искала – что, непонятно, хотя… Вот! Стебель таволги! А таволга-то здесь, на острове, не росла, холодновато для нее было! Странный какой-то стебель… нитью синей опутанный… словно бы специально – сноровку – кто-то его здесь посадил, воткнул.

Дева недолго думала, выдернула стебель – по ладони полоснуло до крови, словно ножом, – сопротивлялся стебель, вырывался, вертелся, словно змея, только что не шипел! У кого другого, может, и вырвался бы, да только не у Ус-нэ! Добежала дева до моря, сунула руку в воду… придавила таволгу плоским камнем – лежи, остывай. Пошла обратно к чуму – и снова увидела белого оленя и важенку – те весело промчались мимо, исчезли. И под лопатками не чесалось больше, и в боку не свербило. Нигде. Что это ж за стебель такой? Чей?

На созванном вечером казацком кругу по первому вопросу – о доле Маюни – разногласий не возникло. Все разом подтвердили – выдать. Остяк вышел на середину, к костру, поклонился на все четыре стороны, улыбнулся застенчиво, поблагодарил.

– Люб ты нам, парень! – кругом послышались возгласы.

– Может, зря уходишь?

– Еще повремени!

– Благодарствую всем вам, да.

Не поддался юный остяк на уговоры, да атаман иного и не ждал. Что ж, пусть уходит, хотя и жаль.

– Долю твою поутру выдам, с рассветом, – улучив момент, шепнул Иван. – Подождешь?

Маюни улыбнулся:

– Не, в чум пойду, к жене. Утром явлюсь, да.

– Добро, – атаман махнул рукой. – Увидимся.

Другое нынче тревожило Егорова, давно уже не давало покоя – судьба пропавшей ватаги Матвея Серьги.

– Вот что, други, – чуть помолчав, негромко начал Иван. – Про наших все мы думаем, все возвращения ждем – уж пора бы!

– Пора, атамане, пора! – нестройным хором поддержали ватажники. – По зиме еще должны были вернуться – ан нет.

– Смекаю – надобно на поиски малую ватажку отправить! – Молодой казак Игумнов Тошка вскочил на ноги, азартно ударив шапкою оземь. – Вызнать все, может, и подмогнуть.

– Сметливый ты у нас, Тошка, – почесав бороду, глухо засмеялся осанистый Кондратий Чугреев. – Гли-ко, без тебя бы не догадалися.

– А я что? – парень смущенно зашмыгал носом. – Я-то и говорю, что все…

– Правы вы все, други, – повысил голос атаман. – Ватагу отправить надо. Не верю я, чтоб сгинули все Матвеевы казаки безвозвратно – быть такого не может! Пусть и немного их, так там один Штраубе целого десятка стоит!

– Да, немец – казак опытный, тороватый, – ватажники согласно закивали, переглянулись. – И Силантий Андреев – не молодь.

– Отца Амвросия еще вспомните!

– Да и сам-то Матвей Серьга…

– Вот и я говорю, – спокойно кивнул Иван. – Не могли такие люди сгинуть. Отчего ж тогда не вернулись? Не прислали гонца? Ну, други, у кого какие мысли есть?

Казаки задумались, зачесали заросшие затылки…

– Может, струг у них на камень налетел, так пешком идут, – предположил Яшка Вервень. – Вкруголя, по бережку пробираются, чудищ да колдунов обходят – дорожка неблизкая, вот и подзадержались.

– Все одно, Яша, должны были уж прийти. Не век же им хаживать!

– А может, окружили их. – Костька Сиверов, поднявшись, пригладил волосы. – Обложили плотно – не дернешься и гонца не пошлешь.

– А еще могли золота столько захватить, что еле-еле тащат, – под общий смех высказался Короедов Семка.

– Эко ты Сема, загнул – еле-еле!

– Ну а что? В тех-то краях колдовской народец непуганый. А наши добычи набрали – отяжелели, не до спешки им.

– Твои бы слова, да Богу в уши, Семка, – посмеявшись, атаман посмотрел на молодого пономаря Афоню Спаси Господи, после ухода Матвеевой ватаги необычно сдержанного, молчаливого.

Ну а как же иначе? Тяжкий крест ныне нес Афоня – окормлял острожников Божьим словом заместо ушедшего с Серьгой отца Амвросия. Службу исполнял честно и себя держал как и следует – ни с какой полоняницей-девкой не путался, а токмо молился часто, поддерживал порядок в Троицкой церкви да время от времени брал челнок, навещал часовенку, пустынь, на безлюдном островке еще отцом Амвросием выстроенную. Там – в одиночестве полном – молился, лампадки жег да с Господом Богом беседовал. Ватажники Афоню зауважали – парень, кажется, не только внутренне изменился, но и внешне – ввысь еще больше вытянулся, оставаясь таким же худым, как и раньше, однако угловатость прежняя исчезла, появилась в движениях некая неторопливость, осанистось, как и положено степенному пастырю.

Уловив атаманов взгляд, Афоня поднялся, откашлялся:

– Мыслю, всяко быть может, как вы говорите – и так, и этак. И гадать тут нечего – надобно посылать отрядец. Сам готов идти с радостию и словом Христовым!

– Нет уж, Афонасий, – тут же возразил Иван. – Христово слово и в остроге не лишнее. Не ты – так кто? Других-то священников у нас и нету. А ватагу на поиски тотчас же и соберем, сам ее и возглавлю… Тише, тише, казаки, не шумите! Дело непростое, опасное, я ж, как вы знаете, в походах опытен, да еще и удачлив. С собой возьму человек с дюжину, уж не обессудьте, кого выберу, остальные здесь останутся – в остроге, чай, тоже порядок нужен, нужна и защита – вдруг да нападут поганые? Зима кончилась, лето скоро – самое время им и напасть. Ну, бог даст, до той поры мы все возвернемся с удачею.

– За себя кого мыслишь оставить, атамане? – поморщившись от кострового дыма, негромко поинтересовался Чугреев Кондрат.

– А тебя, Кондрате, и мыслю. – Иван добродушно прищурился и погладил шрам. – Тебя да Яросева Василия. А кто промеж вами главным, кто в помощниках – то пусть сейчас круг решит. А, казаче?

– Любо атамане, любо! – одобрительно зашумели собравшиеся.

– Кондрат – мужичин степенный, уважаемый…

– Да и Вася-то Яросев не худ!

Так и постановили. Старшим в остроге на время отсутствия атамана выбрали Чугреева, помощником – Яросева. Оба за доверие поблагодарили, поклонились кругу да, помолившись, клятву служить с достоинством принесли.

Егоров руки потер да усмехнулся довольно:

– Ну, вот и славненько. Теперь – о ватаге. Думаю так – морем, на малом струге по северному пути пойдем, в реки крупные заворачивать станем, из пушек бить, чтоб издалека слыхать было. Оружия и припасу возьмем изрядно. Значит, опытный кормчий нужен – ты, Кольша!

Вскочив, Кольша Огнев поклонился. Круг загудел одобрительно – что и говорить, Кольша – кормщик опытный, справный, с таким не пропадешь.

– Ты, Якиме, тоже со мною… Вы, парни!

– Мы? – сидевшие у костра рядом молодые ватажники Тошка Игумнов и Ферапонт Заячьи Уши обрадованно переглянулись.

– Вы, вы, – подтвердил Иван. – Собирайтеся!

– Да мы…

– Ты, Михей, вижу, тоже не прочь? Так давай, прекословить не буду.

Бугаинушко радостно поклонился.

– А вот вы, парни, здесь остаетесь, – атаман перевел взгляд на Яшку Вервеня с Ухтымкой. – Жен своих молодых берегите да помните – это пока тут, в остроге, тихо, вскорости же может быть и лихо! Кондрат, Василий – вот вам два десятника!

Михейко Ослоп между тем подошел к Егорову и что-то шепнул, указывая рукой на скромненько сидевшего Короедова.

– Припас пороховой зело ведает? – удивленно переспросил Иван. – Стреляет добре? И когда ж научиться успел? Хорошо. Семка!

– Я, атамане! – дернулся отрок.

– Тоже с нами пойдешь! За припасом оружным, за пушками да пищалями следить будешь.

– Благодарствую, господине… И вы, казаки, благодарствуйте.

Пряча глаза, Семка не знал – огорчатся ему или радоваться. С одной стороны, здесь, в остроге, явно было б спокойнее, но с другой – в дальнем (с самим атаманом!) походе можно было добыть не только почет, уважение и славу, но и добычу изрядную – увесистый кусок золота да прелестных молодых дев! А то все прежние лихие набеги как-то миновали Короедова стороной – по натуре трусоватый, парень на рожон не лез, не высовывался и всегда оставался в остроге. Ни тебе добычи, ни честно заработанных девок! Но сейчас вот… Прямо не знаешь, что и думать. Да что уж теперь, когда сам атаман… когда круг… Теперь уж – как Бог даст! Авось пронесет, спасет от лютой смерти, как раньше спасал.

Набрав на кругу отряд, атаман дал каждому задание – готовиться к походу: посмотреть струг, подсмолить, подлатать, если надобно, набрать припасу оружного, поставить дополнительно пушек, луки да самострелы не забыть присмотреть, вдруг да дожди зарядят? В сырую погоду фитиль плохо горит, пищальки могут и не выстрелить. С другой стороны, «хитрая» винтовальная пищалица атамана (называемая немцем аркебузой) в любую погоду могла палить, потому как колесцовым замком снабженная: колесико, пружина – искра, однако снаряд сей тонкий, грязи боится, фитилек в этом смысле куда как надежнее… вот только ежели дождь…

Пока отряд набрали, пока каждого – почти каждого – выслушали, покуда посовещались да путь наметили, не заметили, как за дальним, на том берегу, лесом забрезжили-заблажили рассветы, один – золотисто-алый – привычный, свой, другой же – сиренево-палевый – от колдовского разгоравшегося на новый день солнца.

Догорая, таял синими углями костер; негромко переговариваясь, казаки, зевая, расходились почивать – кто здесь, в остроге, а кое-кто – и «на посаде», в недавно поставленных избах да чумах – с черноглазыми прелестницами под боком.

Краем глаза заметив неслышно подошедшего остяка, Иван кивнул Михейке Ослопу:

– Пошли, друже, подмогнешь кой в чем. А ты, Маюни, жди. Мы сейчас. Получишь свою долю, не сомневайся!

Спустившись в ледник, занимавший весь внутренний двор острога, атаман быстро прошел меж большими плетеными корзинами с запасами мороженой рыбы и мяса, обогнул бочонки с холодной брагой (пару таких распили сегодня на кругу) и, остановившись перед ворохом недавно выделанных тюленьих шкур, обернулся:

– Ну-ко, посвети, Михей.

Бугаинушко поднял повыше смолистый факел.

Иван наклонился, резко откинув шкуры – под ними, в яме, тускло блеснуло золото. Колдовские побрякушки, украшения, позолоченные черепа, уродливые идолы из разных селений… Это еще кроме тех, что были прикопаны в землю.

– Да-а… – не выдержав, прошептал Михей. – Однако!

– Запасец изрядный, – присев на корточки, Егоров зацепил пальцами ворох цепочек и ожерелий. – Сколько ж у остяка нашего доля? Так и забыли определить. Ну, мыслю – этого хватит. И вот еще… Что скажешь, Михей?

– Маюни – проводник справный, – опустив факел пониже, тихо промолвил Ослоп. – И добра нам немало принес. Одначе не токмо о нем одном речь сейчас. Устинья-то, чай, настрадалась…

– Ах, да, – дернулся Иван. – Устинья. Хоть и не положено бабам… а все ж нехорошо обижать. Гм… А вот!!!

Немного подумав, атаман бросил обратно в яму груду браслетов и, наклонившись, вытащил небольшого идола – кривоного, с большим животом и сплющенным ударами отца Амвросия достоинством, размером с локоть и весом примерно с четверть пуда.

– Полагаю, этого хватит.

– Да уж, – Михей хохотнул. – И я так мыслю – остяк не обидится. Да не жаль!

– Не жаль – это уж точно.

В желтовато-оранжевом свете факела тускло блестело уродливое лицо божка с узкими, вытянутыми к вискам глазами и тонкими, искривленными в недоброй ухмылке губами.

– Вот ведь чучело, – сунув идола под мышку, усмехнулся Егоров. – Смотрит!

– Будто что злое задумал, – бугаинушка покосился на божка и поежился. – Я б его в церковь сначала отнес…

– Ничего, – поднимаясь наверх, неожиданно рассмеялся Егоров. – У Маюни бубен есть – не хуже молитв в таких делах помогает.

Оба солнца – и желтое, обычное, и разгоравшееся колдовское – светили сидевшему на веслах остяку в левый глаз, бирюзовые волны несильно били челноку в борт, в море же отражалось синее, чуть тронутое белыми бегущими облаками небо. Как-то уж слишком быстро бежали облака, и Маюни все чаще с тревогой посматривал в небо.

– Не налетел бы ветер, не принес бы волну. Иначе на берегу ждать придется, да.

– Не придется, – сидевшая на носу Устинья, одернув кухлянку, прикрыла глаза…

Остяку вдруг показалось, что супруга его с кем-то разговаривает. Он догадывался – с кем, и потому не мешал, даже не трогал висевший на поясе бубен, да и некогда было – работал, греб.

Ветер вдруг резко ослаб, а потом задул снова, но уже не так сильно, не тревожно, а, скорее, приятно – холодил нагревшуюся от солнца спину.

Маюни не говорил ни слова, не мешая жене общаться с духами, Устинья же, успокоив ветер, погрузилась в свои – не очень-то веселые, но и не особо грустные – мысли. Татарская пленница, дочь разоренного и опозоренного Строгановыми боярина из сгинувшего в лихую годину опричнины рода, Ус-нэ хорошо понимала, что особого спокойствия там, куда они плывут, не будет. Печора-река, конечно, не строгановская вотчина, но все же – близко, слишком близко. Да и кто знает, может, Строгановы уже наложили на Пустозерский острог свои жадные руки, и тогда… Правда, кто сможет узнать в супруге лесного охотника испуганную боярскую девочку? Лет-то сколько прошло. А, впрочем, не так уж и много. Это в колдовской земле казалось – с десяток годков пролетело, не меньше, а на самом-то деле – всего-то три года! Три! На Пустозерье-то еще и знакомые могут встретиться – по той, прежней, жизни, знакомые – приказчики, купцы, мореходы. Узнает кто, донесет?! Будет уже спокойствие… Строгановы памятливы и мстительны, как все богатеи – мелочны и жестокосердны.

Нет, на Печоре-реке лишь пересидеть, в лесах заимку сладить, а потом… потом – в Архангельский городок поселиться, у воеводы тамошнего разрешения испросить, поставить избу. Золота, слава богу, – с избытком. Выходит, не зря все, не зря… Однако – честно сама себе признавалась Устинья – злато это что-то вовсе ее не радовало, точнее, не так радовало, как вроде должно было б. Будто украли они это золото, приобрели не по праву. Да и сам идол – надменный, страшный – словно бы насмехался: мол, подождите, поглядим еще, как все сложится – так, как надобно вам… или – мне!

Ус-нэ чувствовала исходящую от божка опасность, но старательно гнала свой страх – дурацкий, притянутый за уши. Ну, подумаешь, идол! Просто – золота кусок.

К тому же, если что – помогут Белый олень и важенка. Те самые, что приходили всегда, с тех пор, как Ус-нэ побывала в сверкающем мире смерти, там бы и осталась навсегда, кабы не Маюни. Маюни… муж. Пожалуй, это куда лучше, нежели какое-то там золото. Любит! Уж с таким-то супругом с голоду не пропадешь, другое дело, сможет ли он жить в городе, среди множества людей? А сможет! Никуда не денется. Будет себе по лесам шляться, охотиться, а на ночь – домой! В родню избу… да что там в избу, на столько злата можно и настоящие хоромы справить! Двор постоялый открыть или какое купеческое дело завести. Там поглядим, посмотрим, сообразим. Деньги деньгами, но всякому малому человеку следует к какому-то большому прибиться – так и безопаснее и сытнее, одного-то всякий обидеть может. А кто в Архангельском городке главный? Воевода. Ему и челом бити, ему и подарок – божка этого разменять на гульдены да дукаты, на серебришко мелкое. Челом бить, а там…

Девушка неожиданно озорно улыбнулась да, скинув кухлянку, зачерпнула горстью воды, брызнула на супруга. Тот обернулся:

– Ой! Ты что разделась-то?

– А жарко! И ты, милый, кухлянку сними. Постой, помогу лучше.

Подбежала – голая по пояс, – сдернула с мужа оленью рубаху, погладила по плечам.

– Ах, моя милая!

Юный остяк бросил весла, повернулся к жене, обнял за бедра, целуя в пупок. Потом потрогал руками тяжело вздымавшуюся девичью грудь, застонал, закусил губы, стаскивая с верной супруги узкие оленьи штаны, бросил на дно челнока шкуру…

Теплые лучи солнца золотили белое тело Ус-нэ, ее стройные бедра, высокую грудь с темно-розовыми твердеющими сосками, кои Маюни тут же принялся покрывать поцелуями, чувствуя, как ударила в голову кровь. Устинья прикрыла глаза, с трепетом отзываясь на ласки и ощущая жгущий внизу живота жар. Раздвинув колени, она притянула мужа к себе, выгнулась и тяжело задышала, устремляясь душой в чистое и высокое небо.

Лишь колыхался челнок. То ли от волн, то ли… Нет, скорее, от волн – похоже, вновь поднялся ветер, развернувший суденышко поперек.

– Сейчас, милая…

Приподнявшись, Маюни схватил весло и вдруг замер. Позади челнока, в полете стрелы, высилось неизвестно откуда взявшееся судно, огромный, куда больше струга, корабль с узорчатой, словно боярские хоромы, кормой и белыми, в два ряда, парусами на трех высоченных мачтах!

– О, великий Нум-торум! – потянувшись к бубну, с удивлением прошептал остяк. – Это еще что за чудо?

Глава II. Весна 1585 г. П-ов Ямал

Весельев Хойнеярге

Дом главного колдуна славного города Хойнеярга старого Еркатко Докромака располагался невдалеке от храма мужского бога и представлял собой не какую-нибудь там хижину, а вполне просторное жилище, крытое тонко выделанной шкурой нуера. Зубастый череп хищника был укреплен над входными воротами, выполняя функцию оберега, дюжина имевшихся в доме покоев-комнат выходила в большую овальную залу с шестью колоннами из мощных стволов лиственницы, привезенной из далеких южных земель. Свет в залу попадал через круглое отверстие в крыше, в случае дождя закрывавшееся прозрачной паволокой из крыльев стрекоз, впрочем, с дождем Еркатко умел неплохо справляться – как-никак колдун, и все его за то уважали. Пусть даже в Хойнеярге только, так ведь и город-то не маленький, огромный – целых пять тысяч душ, этакое-то многолюдство!

Покровителем города считался веселый бог Хоронко-ерв, в честь которого частенько устраивались праздники-карнавалы – с пьяным весельем, песнями, танцами, веселыми девками, уж никак не обходилось без них. Праздники привлекали в Хойнеярг множество гостей не только из близлежащих селений, но и из самой столицы. Правда, некоторым столичным гостям Еркатко Докромак был все же не очень-то рад. Вот как сейчас…

Вытянув ноги, старый колдун в задумчивости возлежал на ложе, две юные наложницы в набедренных повязках и в ожерельях из перьев чесали ему пятки специальными заговоренными палочками из самшита, что, по мнению колдуна, было совершенно необходимо для сохранения телесного здоровья и поддержания твердости духа. Полуголые рабыни исполняли свое дело старательно, посматривая на своего господина с плохо скрытым страхом – Еркатко Докромак слыл человеком веселым, только вот веселье его было несколько определенного склада.

– Сильнее, сильнее чеши! – отвлекшись вдруг от своих мыслей, колдун с неудовольствием посмотрел на ту невольницу, что сидела слева.

Девушка вздрогнула, нажав на палочку с такой силой, что та не выдержала и с треском сломалась.

– Ну вот, – погладив лысую голову, огорченно промолвил старик. – Всегда так! Экие нерадивые мне достались помощницы. Подь сюда, дура!

Девушка поднялась с колен, встала – худенькая, даже можно сказать, тощая, с недавно оформившейся пухленькой грудью.

Колдун больше с нею не разговаривал, усмехнулся, пробормотав заклинание, подчинившее несчастную девушку своей злобной воле. Повинуясь приказу колдуна, юная рабыня дернулась и, сорвав с себя набедренную повязку, склонилась, упершись руками в колонну. Старец поднялся с ложа, похотливо погладив невольницу по спине, потом вдруг отошел, уселся, глянул на вторую девчонку, ударил колдовским словом. Та – тоже худенькая, только ростом чуть выше первой и с не такой крепкой грудью – послушно побежала за колонны, сняла висевшую на стене плеть и, подойдя к незадачливой своей подружке, с размаху ударила. Раздался сдавленный крик, наложница стегнула еще раз, и еще…

– Да кто так бьет? – вскочив с ложа, издевательски воскликнул колдун. – Дай сюда плеть! Смотри… вот как надо!

Он ударил с оттяжкой, умело и с удовольствием, так, что едва ль не фонтаном брызнула кровь. И тут же ласково погладил несчастную по плечу, протягивая ей плетку:

– А теперь ты попробуй… Вспомни, как она только что тебя била, и не стесняйся. Ну!

Теперь наложницы поменялись. Девушка с окровавленной спиной хлестала свою плачущую напарницу с такой силой, что Еркатко довольно потирал руки и хохотал, а потом, развалившись на ложе, вытянул руки:

– Ну, идите теперь ко мне обе! Да смотрите, будьте нежны и ласковы, а ежели выйдет как в прошлый раз, то я вас…

Рабыни быстро стащили с колдуна одежду, обнажив старческую кожу, желтую и сморщенную, как брюхо беременной самки волчатника. Старый похотливец довольно засмеялся, показав такие же желтые, как и кожа, зубы, вытянутое, как морда волчатника, лицо его засияло блаженством и похотью, колдун тяжело засопел, схватил одну из наложниц за волосы, и вдруг…

– К тебе славный вождь Та-Ертембе, мой господин. Говорит – по важному и неотложному делу.

– Пусть подождет! – рыкнул старик. – Хотя… Ладно.

Еркатко махнул рукой – все равно любовные игрища были уже безнадежно испорчены. Ладно, в следующий раз, быть может – вечером, ночью… Тем более хитрый старец хорошо представлял себе, зачем именно явился военный вождь. Верно, все по тому же делу, что с недавних пор тревожило и самого колдуна.

– Скажи вождю – я рад его видеть! – милостиво кивнув слуге, Еркатко Докромак накинул на узкие плечи накидку и цыкнул на дев. – Прочь пошли, пиявки! Ежели и вечером такими вялыми будете – скормлю вас священному дракону. Как раз ему подойдете, нуерихи тощие, дракон-то наш косточки погрызть любит.

Рабыни испуганно переглянулись и тут же убежали прочь, едва не столкнувшись с вошедшим в залу вождем – высоким мосластым мужчиной лет сорока с круглым и плоским, как блин, лицом, испещренным многочисленными шрамами и татуировками. Такие же рисунки, изображавшие славные победы и толпы униженных пленников, покрывали и руки, и грудь вождя, виднелись из-под короткой нерпичьей куртки, бог ато расшитой речным жемчугом и причудливыми раковинами с далекого побережья. Волосы на голове сего славного воина дыбились причудливыми рогами могучего трехрога, к поясу была прицеплена нефритовая палица с изящной, отделанной золотом рукоятью.

– Рад видеть тебя, славный Та-Ертембе!

К приходу высокого гостя Еркатко Докромак переместился с ложа в высокое кресло, подле которого стояло еще одно такое же, правда, чуть ниже.

– Садись, садись славный воин, угощайся, ешь, пей, что душа пожелает.

– Хороший у тебя столик, уважаемый Еркатко, – усаживаясь, Та-Ертембе скосил глаза на четырех обнаженных дев, стоявших на коленях, упираясь руками в пол, так, что их напряженные спины являли собой столешницы с яствами в золотых блюдах.

– Они что же, вообще не шевелятся? – удивился вождь.

– Не шевелятся. И не говорят. Я велел вырвать им языки, – спокойно пояснил колдун. – Так что мы с тобой можем спокойно обсуждать все дела. Ты ведь, славный Та-Ертембе, пришел поговорить со мной о визите столичного гостя?

Вождь покивал головой:

– Тебя не обманешь, почтеннейший Еркатко! Именно за этим я и пришел – решить, что нам всем делать. Зачем явится гость? Кто он, откуда?

– Посланец Великого Седэя, надо полагать, – старик скромно прищурил глаза. – Зовут его Хасх-Веря, колдун третьей степени посвящения.

– Третьей степени? – презрительно скривился гость. – Всего-то!

Еркатко нахмурился:

– Не забывай – это столичная степень! Хасх-Веря силен и умен, в Седэе ему доверяют.

– Иного б и не отправили.

– Это верно, верно. Так! – Старый колдун понизил голос до свистящего шепота, похожего на шипенье ядовитой змеи. – Он послан посмотреть, приглядеться, а потом – доложить. А доложить, скажу тебе, славный Та-Ертембе, можно всяко.

– Так, может быть, мы устроим ему…

– Достойный прием – это само собой, – согласно покивал Еркатко. – Пышный, но вместе с тем – скромный. Пусть знает – мы здесь не просто сами по себе живем, но еще и стараемся править, как надо всем. Все для блага славных богов и наших жителей! Вот главная наша забота. А что жители?

– Жалуются, мой уважаемый друг, – вождь шумно вздохнул. – Фонтан, что у храма Хоронко-ерва, говорят, так и не сделали, так мертвым и стоит. А зачем им фонтан? Воду-то все берут из озера.

– Фонтан – для красоты и славы богов, – подняв костлявый палец, наставительно заметил старец. – Можно, конечно, заставить воду и так бить, без всякого ремонта – но, только на время, на время только. Тем более посланец сразу почувствует колдовство. И что скажет?

– Что?

– Что мы пускаем ему пыль в глаза, вот что! А нам это надо?

Гость почесал затылок:

– Так что же, лучше совсем не делать фонтан?

– Да нет же, мой славный друг, делать! – с неожиданным хохотом воскликнул колдун. – Вот прямо сейчас и делать, ты скажи ремесленникам – пусть делают основательно, не торопясь, чтоб приезжий гость видел – власти города – мы! – стараются, не отвлекаясь даже на высоких визитеров.

– Умный ты человек, Еркатко! – Та-Ертембе хлопнул в ладоши и потянулся к высокому золотому кубку, что стоял как раз меж лопаток одной из столешниц-дев. – А еще можно велеть менквам посыпать дорожки к храмам и Дому девичества красивым белым песком.

– Не можно, а нужно, мой славный друг! Я скажу помощникам, они пригонят спинокрылов – возить песок. Только вот менквов лучше б не надо – больно уж они вонючие. Пусть песок рассыпают мускулистые юноши и красивые юные девушки, это будет радовать взор нашего высокого гостя!

– Да, но они могут не согласиться! – скривив губы, возразил вождь. – Скажут – что мы, рабы? Менквы?

– Согласятся, друг мой, – колдун успокаивающе махнул рукой. – Я-то на что?

– Ох, прости мой великий…

– Ладно, ладно, выпьем-ка лучше ягодного вина, это хорошее, малиновое.

– Так малина ж еще не созрела!

– У кого как, мой друг, у кого как.

Еркатко самодовольно прищурился, с удовлетворением ощущая пелену исходящей от гостя зависти. Все правильно, все так и должно быть – простые людишки (даже военные вожди) должны завидовать могуществу колдунов и знать свое место.

– Да что там говорить про наших жителей! – сделав долгий глоток, усмехнулся колдун. – Живут, ни в чем горя не зная. Жируют просто за наш, колдовской, счет! Безопасно: обереги по всем дорогам поставлены – никакой враг не пройдет, сытно – каждый день помощники мои зверье да птицу пригоняют на мясо – свежуй, вари, жарь! Никто не голодает, врагов нет…

– Ты забыл о белых варварах, святейший колдун, – хмуро напомнил гость. – Они сильны и опасны.

– Белые варвары? – Еркатко громко расхохотался. – А где они есть-то? Сидят на своем островке в промозглом море, не смеют и носа высунуть.

– Однако и войску Великого Седэя оказалось не под силу их выкурить.

– А зачем их выкуривать?! Зачем войско слать? – азартно возразил старец. – Лучше наслать болезни, мор, голод. Сами и убегут… кто жив останется.

– Болезни, мор? А ведь верно.

Та-Ертембе уважительно хмыкнул: при всех своих недостатках старый колдун изрекал иногда весьма умные мысли, хоть частенько и вел себя как полный дурень. Ну, последнее, верно – старческое.

– Эх, имел бы я вес в Великом Седэе, – продолжал бахвалиться колдун. – Давно бы белых варваров выгнал. Давно б!

– Так, может быть…

– Не может! Слушать меня там никто не станет. Не потому, что задумка моя плоха, плох я сам – тем уже, что не родился и не живу в столице.

Та-Ертембе снова крякнул: опять его почтеннейший собеседник высказал мудрую мысль! Да-а, не такой уж он дурак, каким иногда кажется. Сам-то вождь, кстати, насчет столицы точно так же думал.

– Думаешь, славный мой друг, я не знаю, почему посланец едет именно к нам? – брызжа слюною, распаленно продолжал старик. – Не знаю, кто донес? Не только на меня – и на тебя… на всех нас.

– Доносчик?!

– Доносчица! – Еркатко Докромак одним махом опрокинул кубок с вином. – Есть тут у нас одна обиженная, думаю, ты уже догадался, о ком я.

– Неужели… – вождь похлопал глазами. – Осмелюсь предположить, неужели это – старая Эрве-пухуця?!

– Именно так, друг мой! Эта ведьма совсем спятила на старости лет, Дома девичества ей уже мало, власть подавай!

– От баб все зло, – кивнув, убежденно промолвил гость. – Особенно от старых баб, никому уже не нужных. Вот и злятся – власть им подавай. А баба во власти, как нуер среди речных рыб – всем плохо. Так что, старуха Эрве всерьез захотела властвовать? Меня и тебя собой подменить? Ничего у нее не выйдет! Хоть тысячу раз донесет.

– С властью-то – да, не получится, – старец согласно кивнул. – Не было еще никогда такого позора – бабу во власть ввести. Но вредить-то она – вредит! Гадит!

– Так ее бы…

– Не время! – с шумом выдохнул Еркатко. – Кто знает, какие у нее покровители в Седэе? Боюсь, вполне могущественные, вот так-то, мой славный друг.

– Так что же нам делать? – растерянно спросил гость.

– А ничего! – дернув головой, колдун хрипловато рассмеялся. – Просто ждать. Приедет посланец – встретим, покажем все, что хочет видеть, все по-честному покажем, безо всякого колдовства – заклинанье он враз почует. Пусть видит – мы с тобой приличные люди, все о жителях, не о себе печемся, трудимся во благо их и на славу Великого Седэя не покладая рук. Никаких безобразий не устраиваем! А то доносят тут некоторые…

– А что доносят? – заинтересовался вождь.

Колдун отмахнулся:

– Да так. Врут всякое. Так я к чему – подождем, когда посланец уедет, а потом, чуть погодя, и займемся старой Эрве-пухуця. Чую, надо ее из Дома девичества выживать, не к добру такая наставница.

– Колдунья Эрве-пухуця в Доме девичества главная, – задумчиво повторил гость и, скосив глаза на столешниц-дев, негромко спросил: – А?

– Завтра же велю скормить их священному дракону, – хмыкнув, заявил старик. – Нет! Сегодня же. Нет, нет – здесь мы можем говорить совершенно спокойно, мой друг.

Та-Ертембе не отрывал взгляд от «столешниц».

– А если посланец спросит – откуда у тебя эти рабыни? Это же не менквы, наши.

– Клятвопреступницы, воровки и лица, ругающие власть и поносящие богов! – усмехнулся Еркатко. – Из милости я их у себя пригрел, из человеколюбия. По уму – так давно надо отдать всех дракону.

– Вот-вот, – неожиданно поддакнул вождь. – Посланник тебе именно это и скажет.

– Думаешь?

– Уверен, мой друг! Избавился б ты от всех своих наложниц… хотя бы на время.

– Избавлюсь, – хмуро махнув рукой, Еркатко Док ромак вдруг просиял улыбкой. – Скажи-ка мне, любезнейший вождь, давно ль ты пробовал брагу, что варит из волчьих ягод распорядитель гостевого дома некий Гардатко Истой? Вот уж, скажу тебе, пойло!

– Слыхал про Гардатко Истоя и бражку его, – уклончиво ответствовал гость. – Правда, пробовать еще не доводилось.

Вот тут вождь соврал – и старый колдун это сразу почувствовал, – пил, стервец, а как же! Только никак не хотел признаваться – бражка Гардатко Истоя считалась напитком предосудительным, слишком уж крепким – для простонародья разве что.

– Ничего, сейчас ее принесут, люди к Гардатко уже посланы. – Еркатко подмигнул гостю. – Надо хоть чем-то себя нынче порадовать.

– А не…

– Не! Мы ж немножко.

– Немножко – это можно, – охотно согласился воин. – А столик твой я б на твоем месте обязательно дракону скормил, уважаемый.

– Скормлю, друг мой! Сказал же – скормлю.

Чуть колыхнулась теплая пелена воздуха. Неслышно выскользнула из-за колонн фигура в бесформенной – до самых пят – хламиде, поклонилась, шепнула что-то.

– Доставили уже? – оживился колдун. – Вовремя.

Ну, так чего ж ты ждешь? Неси!

Неслышный слуга тотчас же удалился и сразу вошел обратно, неся на золотом подносе изрядных размеров кувшин с запотевшими боками.

– Холодненькая, – облизнулся вождь. – Эх!

Член Великого Седэя, колдун третьей степени посвящения великомудрейший и целомудреннейший Хасх-Веря, был не особо доволен полученным нынче заданием. Проверить каких-то там местечковых властителей, колдуна и военного вождя из провинциального, забытого всеми богами городишка – невелика честь! Да не просто проверить, а по доносу некой Эрве-пухуця, старой знакомой одного из влиятельных членов Седэя, от чьего слова зависло многое, слишком многое, чтобы Хасх-Веря отнесся к поручению спустя рукава. Нет, проверить надо было как следует. Не то чтоб носом землю рыть в поисках различного рода злоупотребления, но и не закрывать глаза, во всем разобраться, обо всем доложить Седэю толково и обстоятельно, подтвердив тем самым свою услужливость и компетентность. Выполнить поручение добросовестно, пусть оно и несколько не по чину, а уж там вполне можно было рассчитывать и на ответную благодарность… может быть. А может, и нет – в Седэе нынче такие тварюги собрались – только держись. Нуеры бесхвостые! Отрыжки драконьи! Гнилозубы!

Сдержав ругательный порыв, колдун придержал летучего ящера, на шее которого и расположился без особых удобств, не считая седла да богато украшенной сбруи. Позади и рядом летели еще шестеро таких же небесных всадников, безмолвно сопровождавших посланца Великого Седэя. Всего шестеро. Больше для почета – пусть, сказать по правде, и недостаточного, – нежели в целях безопасности. Кто осмелится поднять руку на колдуна? Хотя, если брать тех же белокожих варваров, то… Нет, те пока сидели у себя на острове тише воды, ниже травы… правда, с севера, из городов безголовых тотемников, дошли тревожные слухи о появившихся там белых разбойниках… во всем слушающихся некую колдовскую деву, прекрасно знакомую Хасх-Веря. Митаюки-нэ – ну кто еще там мог быть-то? Хасх-Веря чувствовал ее чары. Раз Митаюки держит варваров под контролем, значит, все не так плохо, несмотря на многочисленные жалобы старост разоренных селений. Да и нуер с ними, со старостами, какая Великому Седэю разница, кто будет управлять тамошними городками? Правда, Митаюки – женщина, а женщины не должны править. Разве что в виде исключения, с высшего соизволения Великого Седэя. Но пусть пока пребудут с ней боги, с Митаюки, север – далеко, и тамошние жители – сплошь необразованная и тупая деревенщина, поклоняющаяся скотам – утонченным столичным колдунам малоинтересны. Куда меньше, чем тот же Хойнеярг, чтоб ему провалиться! Ах, проклятые деревни! Когда же, когда сыщется хоть одно настоящее дело! Не война, нет, упаси боги. Какое-нибудь не очень опасное, но важное поручение в достаточно крупном городе, где можно сделать имя. Можно ли сделать имя в Хойнеярге? Весьма сомнительно, хм. Хотя при определенных обстоятельствах, наверное…

– Прилетели, господин, – мысленно доложил один из сопровождающих. – Вот город, а вот – гостевой двор. Туда и сядем?

– Нет.

Хасх-Веря, наклонив голову в неизменном черепе-маске, с вялым любопытством рассматривал раскинувшийся на большом острове, окруженный синими волнами озера город, с красивым, крытым позолоченной крышей храмом местного веселого бога Хоронко-ерва. Другой храм, с мертвой головою дракона, был все же главный, символизирующий мощь и величие хмурого мужского бога, коего в каждом селении именовали по-разному, а истинное же его имя не дозволялось знать никому, кроме особо посвященных жрецов – членов Великого Седэя. Бог плодородия и войны, бог мужской силы и смерти! Золотой идол был надежно укрыт внутри вытянутого в длину храма, мертвой драконьей головой выходящего воротами на главную городскую площадь, а хвостом тянувшегося к дому молодых воинов.

– А где проживает славный Еркатко Докромак, местный колдун? – осматриваясь, уточнил на лету посланник.

– Вот его дом, с блестящей крышей, – сопровождающий почтительно указал рукою.

– Что это – золото? – изумился колдун.

– Нет. Хорошо выделанная кожа нуера.

– Да-а… А дом-то немаленький, – про себя хмыкнул посланец. – Этот Еркатко Докромак, я вижу, от скромности не умрет. Туда и садимся! Вон, прямо во двор.

– Но господин…

– Я сказал – вы исполнили.

– Слушаюсь, великий господин!

Бросив ящера вниз, сопровождающий спикировал во двор первым, за ним приземлились еще двое, остальные же продолжали кружить в небе – для почета и так, на всякий случай.

Мысли местной охраны и слуг многомудрый Хасх-Веря заблокировал, еще находясь в воздухе – чтоб не рыпнулись, раньше времени не доложили. В результате и охранявшие дом воины, и слуги застыли недвижными идолами – даже глазами не хлопали от удивления, лишь тупо смотрели вперед да столь же тупо отвечали на задаваемые посланцем вопросы.

– Хозяин? Чей хозяин – наш? А-а-а… Он там, дома, в зале. Не, не один, с гостем. Почтеннейший военачальник славный господин Та-Ертембе изволил еще с утра припожаловать.

– Ага, военный вождь, значит, в гостях? – Хасх-Веря прислушался к доносящимся из дому воплям. – То-то я и смотрю, вернее сказать – слышу. Что ж, пойду, погляжу. Вы будьте здесь! – обернувшись, приказал он сопровождающим. – В дом никого не пускать, и самим не входить без моего зова.

Как обычно, ссутулившись, посланник Великого Седэя спокойно вошел в дом, привычно отключив заклинанием обереги – справился с ними шутя, чай, не столица! Вошел, пошел на вопли и, заглянув залу, в изумлении хлопнул глазами!

Много чего на своем веку повидавший, почтеннейший Хасх-Веря, конечно, предполагал, что местные владетельные господа у себя дома могут развлекаться, как их душенька пожелает, но чтоб тако-ое! Да еще зная о скором прибытии высокого гостя!

Было чему удивляться, было и на что посмотреть. Самые уважаемые люди города – великий колдун и военный вождь, голые, в чем мать родила, сидели верхом на таких же голых девках, ползавших по полу на карачках, и, подгоняя «дракониц» пятками, с веселыми воплями мутузили друг друга молодыми побегами папоротника, верно, приготовлены поваром для супа. При этом подбадривали себя самыми гнусными словесами и откровенно святотатствовали, поминая всуе многих достойных богов.

– А вот, клянусь задницей Хоронко-ерва – поистине добрый удар, не так?

– Добрый? Х-хо! Да как бы не так, уважаемый друг мой! Разве это копья у нас? Настоящее копье должно быть крепким, как детородный орган великого мужского бога, а это… Это не знаю – и что?

– Да-да, копья-то наши квелые… как мысли Великого Седэя!

– А вот я сейчас тебя, друг мой! Ого-го! Вперед, вперед, вперед! Поскакали, у-у-у!!!

– Подгони-ка свою драконицу, мой славный соперник!

– Сейчас… погоню. Пощекочу ей палкою между ног!

– Хо-хо-хо!

– Ха-ха-ха!

– Хэк!

Хасх-Веря громко хлопнул в ладоши, сотворив весьма сильное заклинание на покой. Непростой был наговор, но весьма действенный, быстрый, правда, для его действенности нужен был амулет из кожи волчатника, настоянный на крови двенадцати девственниц. Такой амулет, многократно усиливающий любое заклятье, у посланника Великого Седэя был волею пославших. И сила его оказалась на высоте: не успел еще нежданный гость решить – напустить на себя непреклонную суровость или, наоборот, посмеяться, – как оба бесшабашных «всадника» замертво свалились на пол. Так же полегли «драконицы».

– А хорошо в сем краю диком живут! – поглядев на сопящих дев, ухмыльнулся посланник. – Весело! Ни в чем себе не отказывают. Вино вон пьют… брагу.

По-хозяйски усевшись в кресло, посланник Великого Седэя потянулся было к кувшину… понюхал… и, тотчас же отдернув руку, вытащил из-за пазухи оберег. Обычный – даже у самого захудалого сельского колдуна при себе – лист болиголова, заговоренный на чужую порчу и сглаз. Листок на глазах увял, едва поднесенный к кувшину.

– М-да-а, друзья мои, – Хасх-Веря задумчиво покачал головою. – А брага-то ваша – порченая!

Оба пришли в себя лишь ближе к ночи – и старый колдун Еркатко Докромак, и его гость, славный военный вождь Та-Ертембе.

– Ну, здравствуйте! – издевательски бросил им посланник. – Как спалось?

– Ой! – Еркатко обхватил руками свой голый череп и что-то пробормотал, как видно – заклинание от головной боли.

Махнул рукой и сторону вождя – тому тоже требовалась срочная помощь. А уж после этого оба – и хозяин, и гость – удивленно воззрились на посланца:

– А ты… а вы…

– Я – Хасх-Веря, посланник Великого Седэя, – скромно представился колдун.

– А-а-а!

– Да-да, это именно меня вы и ждали. Весьма, кстати, своеобразно, хотя и довольно весело, надо сказать. Представляю, как будут хохотать члены Великого Седэя!

Посланец произнес эти слова вроде бы как шутя, однако темные, глубоко запавшие глаза его оставались холодными, злыми.

– Так это все брага, – попытался оправдаться старик Еркатко. – Ну, Гардатко Истой, ну, я тебя…

– Гардатко Истой, я так понимаю, распорядитель здешнего гостевого дома, – холодно уточнил Хасх-Веря.

– Да, так. А еще он…

– Прислал вам эту брагу, – посланник нахмурился. – Только не говорите мне, что это он ее заговорил!

Хозяин дома удивленно моргнул:

– А что? Брага была заговорена? Но как же…

– Вот и я гадаю – как это вы этого не почувствовали? – качнув головою, усмехнулся высокий гость.

– Но мои обереги! – Еркатко Докромак встрепенулся, вскочил, убежал за колонны. – Что за дела? И этот оберег целый… И здесь. Ни один не завял! Какая порча?

– Очень умело напущенная. Кем-то умным, вашим, кстати, врагом.

– Эрве-пухуця?

– Нет, вряд ли это старуха. Впрочем, рад, что вы ее открыто признали врагом. Догадались…

– Погодите-ка, уважаемый Хасх-Веря… – Старый колдун вновь убежал за колонны и вернулся уже с оберегом – обыкновенным кленовым листом, заговоренным на порчу.

Помяв лист в ладони, Еркатко Докромак прижал его к кувшину. Лист оставался такой же, какой и был – свежий, зеленый.

– Хм, – озадаченно покачал головою старик. – Какой же тут наговор?

– А вот посмотрите-ка!

Высокий гость вытащил свой болиголов-оберег, уже воспрянувший было… но тут же снова увядший, едва только колдун провел им над кувшином с брагой Гардатко Истоя.

– О, великие боги! – воскликнул Еркатко. – Клянусь семью дочерьми Сиив-Нга-Ниса, здесь какое-то сильное колдовство!

Хасх-Веря покровительственно улыбнулся:

– Не только сильное, но еще и очень тонкое, незаметное для твоих оберегов. А ты ведь не последний колдун, уважаемый!

– Да уж, – приосанился старик. – Не из последних. Однако оберег… да-а-а… Вот так Гардатко!

– Думаю, хозяин гостевого дома тут ни при чем, – посланец почмокал губами. – Он что – колдун?

– Нет, но старуха Эрве-пухуця…

– Не могла! – рассерженно прикрикнул Хасх-Веря. – Разве ты, уважаемый, не чувствуешь, что это мужское колдовство? Сильное, тонкое, хитрое! Не-ет, ведьмы на такое не способны. Ищи недруга среди мужчин… И это должен быть молодой колдун, наглый и сильный! Который за что-то тебя невзлюбил.

– Да нет у меня врагов среди колдунов, – подумав, неуверенно промолвил Еркатко. – Завистники – да, есть, но чтоб враги… Тем более наделенные такой силой.

– Значит, надо искать этого колдуна, коль ты его не помнишь, – посланник Великого Седэя саркастически хмыкнул.

Сейчас его занимало не столько глупое положение, в котором очутился здешний великий колдун, а то – кто в том был виноват, кто приложил руку. По всему выходило – этот неизвестный обладает недюжинными способностями, коих, правду сказать, и сам-то Хасх-Веря вряд ли б заметил, и его обереги остались бы бессильными, коли б не амулет Великого Седэя. Заговоренная кровь двенадцати девственниц, умерщвленных зубами дракона, обладала великой силой. Если б не она…

Посланник чувствовал – этого неизвестного колдуна надо обнаружить, отыскать во что бы то ни стало – ибо пока по каким-то причинам тот имел намерение таиться, а потом… Кто знает, что у него на уме? У колдуна, обладающего столь дивной силой! Найти, привлечь на свою сторону… либо уничтожить всей мощью Седэя!

– Говоришь, брагу доставили со двора Гардатко Истоя? – еще раз уточнил Хасх-Веря. – Ты, уважаемый, всегда у него берешь?

– Ну, допустим, не всегда. – Старик нахмурился, но тут же изобразил на желтом лице улыбку. – Но довольно часто.

– И об этом многие знают?

– Ну… не думаю…

– Знают! – хлестко бросил гость. – Значит, там, у Гардатко, и надо искать. Тихо! Сидеть! Сам пойду… ты же, уважаемый, и ты, славный вождь – вы оба будете оказывать мне всю необходимую помощь.

– Да мы… Да ты только скажи!!!

Оба высших правителя города разом пали на колени, вверяя свою судьбу в руки высокого гостя. Такая покорность посланцу понравилась, причем Хасх-Веря четко чувствовал всю ее искренность. Эти люди клялись в верности на полном серьезе, без дураков, да еще как клялись! Именем мужского бога и именем повелителя смерти Темуэде-ни, семью дочерьми могучего Сиив-Нга-Ниса и Хозяином Священной березы, что всякий раз спасает мир от неминуемой гибели.

– Потом поговорю с вами, – устало зевнув, махнул рукой Хасх-Веря. – Приготовь мне покои, кислое питье и постель, уважаемый Еркатко Докромак.

– А…

– А все остальное будем делать завтра. Так что до завтра, мои верные друзья.

Посланец Великого Седэя мог быть доволен – порученное ему дело исполнилось сразу, можно сказать, едва только вошел. Теперь можно было смело давать отчет о том, что неизвестный доброжелатель – старая Эрве-пухуця – прав, то есть права, моральный облик городских властей Хойнеярга оставляет желать много лучшего, и, по-хорошему бы, стоило их сменить и казнить другим в назидание, чтоб так уж сильно не наглели, великих богов и Седэй последними словами не честили б, не поносили. Будь на месте Хасх-Веря кто другой, он так бы и сделал, чем вызвал бы похвалу Великого Седэя… и все. Но вот Хасх-Веря все ж был умудрен не столько годами, сколько практическим опытом, ибо всю свою сознательную – на службе Седэю – жизнь провел не столько в столице, сколько – с различными поручениями – в таких вот дырах, как этот Хойнеярг… оказавшийся не такой уж и дырой. Город как город – пять тысяч душ, не столь уж и мало. И его похотливые и склонные к легкому разврату властители нынче преданны Хасх-Веря и будут и дальше исполнять все, что он прикажет. Так зачем же таких людей губить? Пригодятся еще. Вот отыскать бы того колдуна… эх… Хорошо, хорошо, что перед дорогой представители Великого Седэя торжественно вручили посланцу амулет на крови девственниц. Если бы не он… Ладно, еще посмотрим, что там за колдун! Еще потягаемся! С этаким-то амулетом…

В то, что у Еркатко Докромака не было могущественных врагов, Хасх-Веря, конечно же, не поверил, а потому уже с утра пораньше заставил старика вспоминать всех более-менее подходящих личностей, каким-либо образом от него пострадавших за последние несколько лет.

– Ну-у… – Старый колдун задумался, почесал лысую голову. – Те, кто был, тех уж нету…

– А может, кто и есть? Кто-то такой остался, я ведь чувствую. – Хасх-Веря внимательно посмотрел прямо в глаза собеседнику и, подхлестнув мыслью, повысил голос. – Ну?

– Был один такой, – неохотно припомнил старик. – Енко Малныче его звали, молодой наглец, осмелившийся… За что и был приговорен к казни Великим Седэем, но, нуер бесхвостый, бежал!

– Что-о?! – вот тут-то посланник по-настоящему изумился, хотя, честно сказать, чего-то такого и ждал. – Бежал? Наплевав на волю Седэя?! Действительно – наглец. И как это ему удалось, интересно? Он что, сильный колдун?

– Не сильный, но… Не без способностей, – скрепя сердце признал Еркатко Докромак. – Этот может снахальничать, да. Но… о нем давно ничего не было слышно, говорят – убили.

– Убили? – высокий гость усмехнулся. – Врут. Впрочем, проверим. Где там у вас заведение достойного Гардатко Истоя?

– Я отправлю туда людей!

– Нет!!! – Глаза посланника злобно сузились. – Не посылай. И сам не ходи! И вообще, прежде чем что-то предпринять, советуйся со мной.

– Так и сделаю, уважаемый господин Хасх-Веря! А гостевой дом тут недалеко, на берегу, напротив рощи, что ведет к Дому девичества.

– Напротив рощи, говоришь? Угу…

В зависимости от обстоятельств Хасх-Веря умел напускать на себя любой вид – мог прикинуться могучим воином, выходцем из знатного рода или простолюдином – крестьянином с серпом и даже безродным бродягою. Сейчас же колдун почти не прикидывался, сказался, как есть – чужим.

– Видишь ли, уважаемый, я прибыл сюда на праздник в честь вашего веселого бога…

– О, это ты поспешил, мой господин! – огорченно развел руками осанистый толстяк Гардатко Истой. – Праздник красок Хоронко-ерва у нас еще только через семь дней!

– А что такое семь дней? – рассмеялся посланник. – Это всего семь ночей. Которые, я надеюсь, пройдут весело, можно даже сказать – пролетят.

– Ты, уважаемый, имеешь в виду веселых и ласковых дев?

– Не только их, но еще и твою знаменитую брагу! Не в том ли амбаре ты ее хранишь?

– В том, – трактирщик горделиво проследил за взглядом гостя. – Там хорошо, прохладно. Ты проходи в дом, уважаемый. Сейчас я велю принести.

– Да будут все боги благословенны к тебе и твоему делу!

Вежливо поблагодарив хозяина, посланник прошел внутрь, в харчевню, где, исходя золотистым жиром, уже жарился на вертеле изрядный кусок нежного мяса молодого спинокрыла.

Нет, Хасх-Веря вовсе не подозревал хозяина – ведь тот не был колдуном, а зайти в гостевой дом мог любой. Вот колдун и вошел… Только вот его появления посланник что-то не ощущал, хотя и должен был – даже амулет девственниц не помогал! Неужто и правда этот неизвестный колдун обладает столь могучей силой? Нет, не может быть – силою колдуны все примерно равны, иначе б не было никакого Великого Седэя, а был бы кто-то один – главный!

– Желаешь кисель, господин, или, быть может, ягодного вина? – Гардатко Истой прямо-таки излучал любезность. – Могу провести прямо в покои, или присядешь здесь?

– Тут посижу, отдохну, – улыбнулся гость. – И от вина не откажусь, принеси-ка, любезный, кувшинчик.

– Тотчас исполню, мой господин! Может, отведаете жареной рыбки?

– Попозже. Во дворе, под навесом – скамья. Там, пожалуй, и сяду.

– Как угодно, почтеннейший господин, как угодно.

Хасх-Веря не просто сидел – напряженно прислушивался к собственным ощущениям. Если здесь побывал колдун, он должен был оставить след – остатки заклинания на хозяине, слугах или, скажем, привратнике, увядшие обереги и прочие мелочи, кои посланник с удесятеренной силой амулета девственниц почуял бы сразу. Но вот что-то не чуялось. Не было ничего, что ли? Или – неизвестный колдун оказался так силен? Так такого просто не может быть, о наделенном столь необыкновенной колдовской силой человеке давно бы знали… Так в чем же дело? А если…

Представитель Великого Седэя неожиданно хмыкнул и совсем по-мальчишески хлопнул себя по лбу!

Ну, конечно же! Нельзя отыскать то, чего нет. Не было здесь никакого колдовства, брагу просто отравили, что-то подсыпали, обошлись без наговора – травками. Кто бы то ни был – он умен и хитер, этого не отнимешь. Явился под видом гостя… Впрочем, почему «под видом» – именно гостем, приехал кого-нибудь навестить или просто – на праздник. Если так, тогда дело за малым – подробненько расспросить хозяина и слуг: кто у них вчера ночевал… или позавчера, или чуть раньше – в то время, когда варили брагу.

– Брага? – поставив на стоявшую рядом со скамьей бочку кувшин с вином, Гардатко Истой довольно потер руки. – Да уж, брага у меня знатная, не стану скромничать – о том все в городе ведают! Увы, господин, сейчас я ее предложить не могу – вчера только поставлена – во-он в тех кувшинах, в углу – поспеет лишь через три дня.

– В каких-каких кувшинах?

– Да вон, за навозной кучей. Там собака еще.

Хасх-Веря давно уже разглядел большие, вкопанные в землю кувшины, увидел и изрядных размеров пса – пегого, с желтыми подпалинами и оскалом, словно у волка. Пес имел вид вполне недобрый, такой, какой и должен быть у настоящего сторожа. Широкий ошейник из кожи нуера, такой же кожаный ремешок, пасть, усеянная острыми зубами, – чужой к кувшинам не подойдет, тут и думать нечего. Значит, подговорили кого-то из слуг… или самого хозяина? Нет, зачем это ему надо? Влезать в городские интриги для простолюдина – себе дороже, а Гардатко Истой впечатления идиота не производил.

– Что, господин? Нет, никаких гостей в последнее время не было, ты, уважаемый, первый. Так до праздника масок еще далеко! Вот тогда-то народ и пожалует – всем места не хватит, во дворе спать будут. Так желаете рыбки?

– Гм… а, пожалуй, неси.

Хлебнув терпкого малинового винца, посланник встал со скамьи и неспешно прошелся по обширному двору гостевого дома в сторону кувшинов с поспевающей брагой. Зорко охранявший бражку пес вскинулся и угрожающе зарычал, оскалив желтые зубы.

– Тихо, тихо…

Колдун уже собирался огреть псину заклятьем, как вдруг замер, почувствовав нечто, что давно уже ожидал ощутить. Что-то такое, едва уловимое… кто-то уже заговаривал пса! И остатки заклятья еще оставались, еще не растворились полностью, Хасх-Веря это хорошо чувствовал… благодаря амулету во многом, да. А заклинаньице-то оказалось слабым, так себе, и наложено этак по-ученически старательно, но все равно – слабо. Словно ребенок шалил. Ребенок?

– Эй, хозяин! Ну, где там твоя рыба?

– Несу, господин, несу… Мальчик? Не, нет у меня таких слуг. Был когда-то один, в привратниках, наглый да вороватый бездельник, пришлось его выгнать да вот, завести собаку. Как звали? Нойко. Нойко Дрянная Рука. Так и прозвали за то, что он, поганец, у Дома девичества за девками молодыми подглядывал – как купались, и… Нет, господин, где он сейчас, я не знаю. С кем дружил? Да пес его… Живут тут, неподалеку, его возраста примерно… может, с ними и дружил, того точно не ведаю.

Опрашивать окрестных мальчишек Хасх-Веря сам не пошел, вернулся в дом Еркатко Докромака да послал слуг, точнее сказать, колдунов младшего извода, коих, если по уму, еще и колдунами-то назвать было нельзя, так, прихлебатели. Облачком солнце загородить, вызвать град, ветер – не более. Выбрав двоих, помоложе, посланник лично проинструктировал обоих и проследил, чтоб оделись соответствующим образом – попроще, как все. Узкие набедренные повязки, безрукавки змеиной кожи, на шеях – бечевки с оберегами простенькими.

– Упаси вас боги корчить из себя колдунов или бывалых воинов, – наставлял соглядатаев посланник. – Вы – так, мелочь, едва-едва в дом воинов принятая. Приехали на праздник из… не, не из столицы… хотя – пускай! Больше к вам внимания от местных отроков будет. Особо не задавайтесь, дружелюбными будьте, вкусных заедок с собой возьмете – угощать будете. Игры еще детские не забыли? Ну, вышибала там или еще что…

– Драконов хвост, – несмело промолвил один из парней.

Хасх-Веря несколько опешил:

– Кто драконов хвост? Ты на кого, змеиная голова, ругаешься?

– Игра такая – «драконов хвост», – поспешно пояснил соглядатай. – Кстати, и «змеиная голова» – такая тоже игра есть, это когда встают вместе, а потом разбегаются, и кто последний…

– Да-а, – посланник Великого Седэя озадаченно покачал головой. – Вижу, парни, я в вас не ошибся. Ну, ступайте себе, вечером жду с докладом.

Молча поклонившись, парни ушли. Колыхнулись в дверном проеме циновки.

– Да-а, – снова протянул Хасх-Веря. – Это кого же Седэй мне в помощники определил? Сущих, право слово, детей! Им бы еще в игры играться. Не знаю уж, будет ли толк.

Три дня юные соглядатаи Великого Седэя ошивались средь местной пацанвы совершенно зря. Нет, конечно, со многими познакомились, вечерами затевали игры, только вот по существу дела, увы, доложить пока было нечего. Тем не менее Хасх-Веря терпеливо ждал, и наконец дождался. Один из слуг – молодой Хавюр-та, – явившись как-то ближе к ночи, доложил, мол, дружки ему показали одну старую заброшенную хижину с плоской крышей.

– И что в той хижине? – зевая, перебил колдун.

– В хижине ничего такого, мой господин. Все дело в крыше.

– В крыше?

– Парни говорят, с нее хорошо купающихся дев видать.

– Тьфу ты, разрази тебя Сиив-Нга-Нис! Разве ж я тебя о девках спрашивал? Разве за тем посылал? Ах ты бездельник, бесхвостый нуер, вонючая отрыжка трехрога! Да я тебя…

Парень испуганно бросился на колени:

– Не гневайся, господин! Я просто хотел сказать… кое-что узнал ведь…

– Про девок-купальщиц узнал, двуног гнилозубый?!

– Про чужака, господин.

– Та-ак… – Хасх-Веря сразу же перестал ругаться. – Что за чужак?

– Не совсем чужак, господин. Старый их знакомый, как зовут, они не говорят пока, – не вставая с колен, быстро промолвил помощник. – Крыша-то от берега далеко, никаких там девок не видно – я это им сразу сказал, так они засмеялись, мол, есть у знакомца их волшебный глаз, точнее сказать – труба, так эта труба далекое близким делает. Знакомец дружков моих новых обещал эту трубу парням на время дать, хоть сам над ними смеялся – мол, девок на том берегу мало, и ходят они не часто, коли б часто – так и он бы пришел взглянуть.

– Хорошо, Хавюр-та! – выслушав, посланник довольно кивнул. – Завтра приведешь меня к своим знакомцам. Пока же ступай отдыхать.

– Слушаюсь, мой господин.

Вновь колыхнулась циновка. Хасх-Веря, не раздеваясь, улегся на ложе и задумался. Ну, вот оно – похоже, все подходило к концу. Уже завтра в его руках окажется юный отравитель, под воздействием заклинаний новоявленные дружки Хавюр-та сами знакомца своего приведут, покажут… все так…

Нет! Не так! Так – лишь все испортить можно!

Посланник аж вздрогнул, подпрыгнул на ложе. Тот неизвестный колдун – хитер, и колдовство не использовал, опасался, а он, Хасх-Веря, что же, глупее? Прибегнуть сейчас к заклятьям означало бы резко насторожить неизвестного, дать ему понять, что идет охота! Колдовство он почует обязательно – затаится, ляжет на дно, исчезнет. Потом всплывет где-нибудь и незнамо как еще себя проявит. А что скажут завистники в Великом Седэе? А то и скажут – Хасх-Веря, мол, недоглядел, не оправдал доверия, его вина – и амулет на крови девственниц ему зря давали.

Не-ет, не будет того, не будет! С этим колдуном тоньше надо, хитрее. Обойтись, елико возможно, без наговоров да заклятий, без чар. Просто умом, хитростью и грубой силой. Этого уж ни один колдун не почует.

Рассеянно походив по комнате, посланник позвал хозяина. Старый Еркатко Докромак явился сонным, однако с поклоном, да и вообще всем своим видом словно бы говорил – чего изволите?

– Эрве-пухуця, – напомнил колдун. – Она все еще хозяйка в Доме девичества?

– Так, господин. Змея старая, тьфу!

– Хорошо, – гость покивал головой. – Позови-ка ее в гости завтра, прямо с утра. Скажи, кое-кто из Седэя хочет поговорить.

– Старуху?! – неприязненно скривился Еркатко. – Сюда?

– Старуху. Сюда. Я не ясно выразился, мой друг?

– Будет исполнено!

– И собутыльника своего, вождя… как его…

– Та-Ертембе, господин.

– Да, он тоже пусть придет, но попозже, к вечеру. Его воины мне тоже понадобятся.

Заброшенных хижин в Хойнеярге, как и в других подобных ему городках, было не так уж и мало. Сир-тя всегда предпочитали общую – почти у всех на виду – жизнь: общий котел, общая трапеза, общие веселье и горе. В хижины приходили только спать, да не особо за дома свои и держались – ежели что (пожар или какая другая напасть), выстроить новое жилье – легко и быстро. Покорные менквы вкопают столы, навесят циновки, покроют пальмовыми листьями крышу – вот и готова хижина, вселяйся, живи да радуйся. Бросали же жилища по разным причинам – кто-то умер, кто-то стал стар, а кому-то и просто разонравились соседи или место. Брошенных домов хватало, иные завалились уже, а в других еще можно было жить припеваючи.

Одна из таких хижин располагалась на западной оконечности острова, невдалеке от моста, рядом с заливным лугом и заросшим высоким камышом берегом, в окружении невысоких, с желтыми листьями, пальм, орешника и кленов. Вплотную к дому росли колючие густые кусты черной и красной смородины и крыжовника, видать, прежний хозяин любил побаловать себя ягодами.

Опальный колдун, изгой Енко Малныче тоже не отказывал себе – ел горстями да вспоминал иногда верного друга – яйцеголового ящера Ноляко, ныне пущенного на вольный выпас в непроходимую чащу. Ноляко тоже любил смородину, вот, полакомился бы.

– А, вон ты где, – откинув легкую травяную циновку, в дверном проеме появилась стройная красавица Сертако-нэ, бывшая при колдуне то ли женой, то ли наложницей, то ли просто верной подругой.

Зеленоглазая, с рыжевато-черными, распущенными по плечам волосами, Сертако, в одной набедренной повязке и короткой безрукавке из тонкой кожи важенки, выглядела сейчас столь аппетитно, что Енко едва не подавился ягодами, и это несмотря на то, что буквально только что провел с любимой бурную и жаркую ночь.

Что же говорить о других двух учениках колдуна-изгоя, молчаливом и вечно хмуром Ясавэе из далеких северных краев и местном мальчишке Нойко по прозвищу Дрянная Рука. Ясавэй-то еще сдерживался, стеснялся, а вот Нойко… тот глаз с полуголой девчонки не сводил, облизывался да чесал загорелый живот.

– Повезло нашему господину, да-а!

– Нойко, Ясавэй, – махнув рукой Сертако, Енко Малныче выбросил ягоды и подозвал обоих. – Что там с Еркатко?

– Все, как ты и думал, господин! – выпятив тощую грудь, гордо доложил мальчик. – Оба, и старый хрыч, и этот дурак вождь, ужрались так, что совсем стыд потеряли, принялись на голых девках скакать да меж собой биться…

– А ты откуда про то знаешь?

– Все слуги видели. Рассказывали – обхохочешься. Хорошая трава оказалась, хозяин!

– А кроме слуг? – Енко неожиданно нахмурился. – Там ведь гость должен был пожаловать… важный.

– Был гость, – закивал отрок. – И сейчас еще есть, там, у старика, и живет. Правда, зачем приехал – не знаю.

Молодой колдун скривил губы:

– Ну, зачем – догадаться не трудно. Эрве-пухуця! Зря, что ли, я ей через девок почти полгода нашептывал, подзуживал. Теперь старому хрычу покою не будет, ага!

– Господи-ин… – сложив на груди руки, просительно протянул Нойко. – А вот когда в городе власть наша станет… тогда Ясавэю и мне жениться можно будет?

– Ясавэю – можно, – Енко Малныче хитро прищурился. – А тебе – рановато еще.

– Как это – рановато? – оскорбился мальчишка. – Да я…

– Знаем, знаем. Любишь ты на голых девок смотреть.

– Так чего ж в этом плохого? Красиво же!

– О! ты смотри – ценитель какой выискался, – посмеявшись, колдун вновь принял самый серьезный вид и негромко спросил: – Там, в гостевом доме, точно без колдовства обошлись?

– Да обошлись! – резко заверил Нойко. – Чего там и колдовать-то? Зашли во двор да сыпанули зелье в кувшины. Скажи, Ясавэй!

– Все так и было, – подтвердил Ясавэй. – Правда, я у ворот стоял, а там, у кувшинов – собака.

– Так собака-то меня знает, я ж там раньше жил!

Вот тут Дрянная Рука слукавил, так, чуть-чуть. Чуть-чуть сколдовал, чего уж – больно уж грозным пес показался, пришлось унять. Именно что «чуть-чуть» – а «чуть-чуть» не считается, не о чем и говорить.

Енко Малныче тоже не заподозрил юного своего помощника, да и не старался – на Сертако отвлекся, облизнулся… в дом, что ли, пойти? Да этих обоих куда-нибудь услать…

– Сходили б, что ли, парни, за рыбой.

– Да-да-да! – обрадовался Нойко Дрянная Рука. – Сходим, вечером явимся, ага. Наловим… правда, Ясавэй? А я еще к ребятам загляну, новости пособираю.

– Это правильно, – колдун одобрительно кивнул. – Смотри только там, осторожней.

Парни ушли, Сертако скрылась в хижине, и Енко, набрав в горсть черной смородины, пошел следом. Все пока хорошо складывалось, так, как надо. Не только старого тюленя Еркатко Докромака унизить удалось, но и военного вождя, да еще в присутствии важного столичного гостя! И ничем Енко себя не выдал – никакого колдовства не использовал, один только ум да еще ловкость, не столько свою, сколько – помощников, учеников. Тихо действовал, особенно не наглея, не торопясь, понимал – ежели хоть чем-то себя выдаст, ежели вспомнят про него – всю колдовскую мощь супротив бросят! Потому осторожничал, но вроде бы неплохо пока выходило – власть на смех поднять, потом тихой сапой самому к власти пробиться, для чего нужно было доверие к себе вызвать, правда, так далеко Енко пока не заглядывал, да и рассчитывал при том не только на свои силы, но и на помощь белых друзей с Троицкого острога, у которых, в случае чего, думал отсидеться.

– Эх, Сертако, – войдя в хижину, Енко широко улыбнулся. – Скоро заживем с тобой, как люди.

– Для того еще потрудиться надо, – стащив через голову безрукавку, тихо отозвалась девушка. – Очень много потрудиться, ага.

– Потрудимся. Мы и сейчас не бездельничаем, верно, милая?

Усевшись рядом с возлюбленной на ложе, молодой человек нежно погладил девушке грудь, захватил между пальцами соски, сжал, чувствуя, как те на глазах наливаются соком, твердеют…

Осторожно уложив Сертако на ложе, Енко принялся целовать ее грудь и плоский животик с темной манящей ямочкою пупка, а затем, сорвав набедренную повязку, поласкал лоно – горячее, томное, терпкое. Тяжело задышав, девушка прикрыла глаза, и Енко лег на нее сверху, прижал к себе, с жаром целуя в губы. Сертако дернулась, с уст ее сорвался слабый стон, а руки обхватили, оплели поясницу любимого… зашаталось, заскрипело старое, крытое оленьей шкурою ложе…

– Очень хорошо, друг Ясавэй, – на ходу радостно балаболил Нойко. – Пока ты ловишь рыбу, я пробегусь по друзьям, разузнаю все городские новости…

– Соберешь все сплетни!

– Ну, можно и так сказать, – мальчишка ничуть не обиделся. – Именно это ведь и просил хозяин!

– Собирай, собирай, – хмыкнул Ясавэй. – Я где всегда буду – у омута.

Махнув ему рукой, Нойко свернул к храму веселого бога Хоронко-ерва и скрылся из глаз за раскидистою акацией.

Ясавэй погладил прихваченную с собой острогу – пусть хозяин и запретил строго-настрого использовать любое заклятье, но ведь он, Ясавэй, охотник – обойдется и без колдовства, без рыбы никто не останется. Это Нойко – безрукий, а уж Ясавэй… Северный охотник, это вам не городской бездельник, так-то!

Оба ученика колдуна, поначалу соперничающие едва ли не до открытой вражды, нынче были вполне довольны друг другом. Каждый занимался тем, что было ему ближе – Ясавэй тайно следил за теми, на кого указывал хозяин, а еще и охотился, и ловил рыбу, Нойко же ошивался среди гущи народа, ничего и никого не боясь и чувствуя себя как рыба в воде. Кому – что.

Вот и сейчас Дрянная Рука бежал на встречу с дружками едва ль не вприпрыжку. И последние сплетни узнать, и… заняться кое-каким – весьма приятным – делом. Если, правда, приятели не обманули. Нет, а с чего им врать-то? Мол, каждый вечер на дальнем мысу – целое сонмище дев! Ниоткуда купальщиц не видать – кусты, обереги, – а вот с крыши – запросто. Тем более с помощью волшебной трубы, той самой, что Нойко прихватил в остроге у белых людей, да что там говорить – у самого главного их вождя! Не то чтоб специально готовился выкрасть, просто как-то увидал – лежит себе труба на скамейке, поблескивает… ну и взял, а чего ж ей зря-то валяться?

Ох, какая труба! Все, что далеко, таким близким делает – все во всех подробностях видно!

Приятелей Дрянная Рука заметил еще издали – на углу, у рынка крутились – то ли замыслили что-то украсть, то ли его, Нойко, ждали, точнее, не столько самого Нойко, сколько его трубу. Все старые знакомцы, не то чтобы друзья, а так, вместе крутились. Лопоухий Илко, вечно сопливый Някоця, Ичша по прозвищу Рыбий Хвост. С ними еще какой-то незнакомый парень, длинный, худой.

– Хэй-гей, парни! Да пребудет с вами Хоронко-ерв.

– И тебя да не оставят заботами боги. Это вот, познакомься, Хавюр-та, почти из самой столицы!

– Как это – почти? – ухмыльнулся Нойко.

– Ну, деревня там у нас, рядом, – Хавюр-та смущенно моргнул.

– Так бы и сказал, что из деревни! – хохотнул Дрянная Рука. – Ну, что стоим? Когда вы говорите, девчонки на берегу собираются?

– Да как раз скоро. Второй день подряд! Да в великом множестве!

– Так уж и во множестве? – усомнился владелец волшебной трубы. – Небось одна-две, да и те уродки, смотреть не на что.

– Какое одна-две? Их там с дюжину!

– Тоже мне – «великое множество».

– Красивые, грудастые, титьки аж до пупа – во!

– Да откуда вы знаете-то? Без трубы-то там и хвоста нуерова не видно!

– Мы так думаем, друг наш Нойко, вот! – уверенно заявил Ичша. – Ты лучше скажи – дружку нашему новому Хавюр-те дашь посмотреть? А то он скромный, не спросит.

– Это смотря что он в обмен предложит. – Дрянная Рука оценивающе осмотрел новичка. – Вы – что-нибудь интересное расскажете, а он…

– А я – вот! – Хавюр-та разжал кулак, и на смуглой ладони его золотом блеснул браслетик.

– Ха! – разочарованно бросил Нойко. – Всего-то золотишка! Их у меня как грязи.

– И… вот еще, – новичок поспешно вытащил из-за пазухи небольшой обсидиановый нож.

– Ну, это еще куда ни шло. – Дрянная Рука с важным видом потрогал скол. – Острый!

– Смотри, не порежься.

– Ниче! Как-нибудь управлюсь. Ну, что стоим? Пошли, что ли?

Вскорости парни вольготно расположились на плоской крыше, была когда-то у не совсем бедных людей такая мода – плоские крыши устраивать, террасы на них ставить да спать. То-то веселуха соседям! Потому-то – по многочисленным жалобам на разврат – крыши такие лично Еркатко Докромак запретил, тоже еще, выискался высокоморальный цензор.

– Ну, где ваш бережок-то? – плотоядно подняв зрительную трубу к глазам, осведомился Нойко.

Някоця показал рукой:

– А вон!

– Ну-ну, – устраиваясь поудобнее, глубокомысленно изрек Дрянная Рука. – Поглядим. Ого!!!

Глянув в трубу, мальчишка не удержался от изумления: приятели его вовсе не обманули, девки на берегу были, да какие! Числом около дюжины, одна другой красивше! Явились они, как видно, только что – пришли из Дома девичества – кто в набедренной повязке, кто в оленьих штанах, а кто и в длинных льняных платьях с широкими лямками, открывавшими левую грудь. Да груди у них у всех вскоре открылись, у всех этих девок-купальщиц! Расположившись на бережку, девы тотчас же принялись скидывать с себя одежку, бегать, дурачиться, смеяться – потом побежали в воду, верещали, брызгались. Нойко аж рот раскрыл! Там одна, пышногрудая, ему очень понравилась. И вон та, с коричневыми сосками – тоже ничего… и вот эта, толстопопая, с лоном, как… Отрок так и представил – вот, протянет сейчас руку, и упрется прямо в мягкую грудь… нет, лучше – в твердую грудь, тугую. Вот сейчас… вот…

– Что, интересно?

– Еще бы!

– Другим-то дай посмотреть… Волшебную трубу вдруг властно потянули.

– Эй-эй! – встрепенулся Нойко. – Вы чего? Забыли, как договаривались? Сперва я смотрю, а уж потом только вы. Ну че?! Трубу-то отдайте, нуеры… Ой!!!

Тут только парнишка заметил, что друзей-приятелей вокруг-то и нет! А есть дюжина суровых молодых воинов во главе с каким-то сутулым дядькой и… и еще новенький… как его, Хавюр-та, кажется…

– Я так рад видеть тебя, славный Нойко Дрянная Рука, – разведя в стороны руки, сутулый улыбнулся мальчишке, словно лучшему другу. – Ну, идем же наконец ко мне в гости, идем.

– Не хочу я ни в какие гости! – встрепенувшийся было парнишка тут же увял, получив затрещину от стоявшего рядом воина.

Такую увесистую, что в голове загудело, а мысли спутались, и уж ни о чем не хотелось думать – ни о толстопопых девках, ни о чем другом, столь же красивом и приятном. Вообще – ни о чем.

Хасх-Веря спустился в стойло дракона сразу же следом за старым Еркатко. Зверь, спеленутый особым заклинаньем, почуяв запах людей, дернулся и зашипел, словно огромная змея. Впрочем, не такой уж он был и огромный – ростом всего лишь раза в два побольше Нойко и длиной локтей семь – от полосатого хвоста до узкой, почти крокодильей морды с небольшим кожистым выступом – рогом.

Дрянная Рука испуганно пятился – это, конечно, не могучий двуног со скалу размером, но все же опасный хищник, разорвет на куски запросто, вон когти какие на передних лапах, а зубищи-то, зубищи – брр!

Обликом обитавший в подземелье мужского храма дракон походил на двунога, только раз в пять меньше – мощные задние лапы и небольшие передние, длинный хвост, массивная голова на короткой шее, пахло от ящера кровью и требухой и еще какой-то гнилью, скорее всего, зверюга не брезговала и падалью или просто жрала все, чем ее тут кормили.

Чем именно кормили дракона, Нойко все же увидел – под желтоватым брюхом дракона, на старой соломе, валялась недогрызенная человеческая рука, откусанная по локоть. Изящная такая рука, белокожая, девичья, с узеньким золотым браслетиком на запястье.

– Видишь ли, юный друг мой, сей дракон ест людей по частям, – сутулясь, с любезной улыбкой пояснил посланник. – Пасть у него слишком уж узкая, да и вообще – маловат, целиком тебя не заглотит. Сначала руки откусит, потом – ноги или выдернет когтями кишки. А голову – уж напоследок, любит он, когда жертва еще живая, трепещет! Ну, парни, – без всякой паузы колдун обернулся к воинам. – Давайте его на корм.

Схватив Нойко за шею и за руки, воины проворно потащили его к дракону. Ящер обрадованно встрепенулся, забил длинным хвостом и, мигнув желтым злым глазом, плотоядно щелкнул пастью.

– Ай! – испуганно дернулся мальчик. – Подождите… Не надо-о-о-о!!!

Глава III

Весна – лето 1585 г. П-ов Ямал

Беспокойные времена

Ясавэй явился один, Нойко не пришел и ночью, и к утру. Напрасно Сертако выглядывала на улицу, да утром Енко и Ясавэй напрасно прошлись по рынку, обшарили все берега, расспросили прохожих – никто ничего.

– А так не может быть! – вернувшись в хижину, молодой колдун нервно потер ладони. – Не столь уж многолюден Хойнеярг, кто-нибудь да видел бы Нойко, сказали бы. Ну а раз не сказали, значит – что?

– Значит, кто-то парня прикрыл, – Сертако невесело усмехнулась. – Завесил колдовской пеленою.

– Да-да, – задумчиво покивал Енко Малныче. – Я тоже чувствую здесь какое-то колдовство. И это не тупые чары Докромака! Нет, тут все куда изящнее, тоньше. Не столичный ли это нуер постарался?

Сертако вскинула голову:

– А ему-то это зачем?

– Не знаю! Мальчишка – ни к чему, точно. Быть может, высокий гость почуял меня? Что ж, тогда поборемся, померяемся силой, а?! – Енко азартно выдохнул и расхохотался.

– Померяемся… – поправив безрукавку, глухо промолвила девушка. – Но, как только тебя почуют, вспомнят, сюда нагрянет множество колдунов, и весьма сильных. Ты надеешься победить их всех?

– А ты мудрая, – молодой человек потянулся к стоявшему на столе кувшину с кислым киселем. – Права, права – как только я себя выдам, мы тут не протянем и пары дней. Но и без колдовства не обойтись, как же иначе противостоять чужим чарам? Да и Нойко неплохо бы выручить, хоть он того и не заслуживает.

– Ты думаешь, он еще жив?

– А мертвый он никому не нужен, – резонно заметил колдун. – Жив, жив – и сейчас рассказывает про нас… или чуть позже расскажет. Уж будьте уверены, колдуны из него вытянут все… Правда, я пока не чувствую чужих заклинаний… и это пугает. Неужто никакого колдовства нет? И этот визитер из столицы никакой не колдун, просто явился с обычной проверкой. Может, и так…

– Ты ж сам только что сказал, господин, что Нойко прикрыли колдовской завесой, – напомнил скромно стоящий в углу Ясавэй.

Енко дернул шеей:

– Это могли сделать и местные. Поверьте, мне ничего не стоит эту завесу прорвать! Только если там и вправду колдун. Нет, надо что-то похитрее придумать. И поскорее покинуть это место, спрятаться.

– Ты хочешь найти другую хижину? – переспросила Сертако. – Такую же развалюху?

– Нет, – колдун покачал головой и хитро прищурился. – Я хочу поселиться там, где колдуют. Тогда и сам смогу проявить свою силу. И никто меня не определит, даже первостепенные колдуны Дан-Хаяра!

– Инте-ересно, – девушка скептически хмыкнула. – Ты предлагаешь перебраться в храм Хоронко-ерва? Или к мужскому богу? Идея хорошая. Только вот куда мы денем жрецов?

– С ним и будем жить, – ухмыльнулся Енко. – Точнее – с ней.

– С кем это?!

– А вам обоим не кажется странным, что столичный гость до сих пор живет в доме у старого тюленя Еркатко? И туда почти каждый день наведывается военный вождь, славный Та-Ертембе? Ведь так, Ясавэй?

– Да, каждый день приходит, – кивнув, подтвердил юноша. – Пьют малиновое вино, разговаривают. Только я не знаю, о чем – слуги не знают.

– Вот видите! – снова засмеялся колдун. – И это вместо того, чтоб тотчас же доложить Великому Седэю обо всех тех безобразиях, что творила эта парочка – вождь и старый колдун. Значит, гостю зачем-то нужны они оба, а вот старуха Эрве-пухуця, похоже, что не нужна.

– А при чем тут Эрве-пухуця? – Сертако с отвращением передернулась, не очень-то хорошие воспоминания остались у нее о хозяйке Дома девичества.

Енко побарабанил пальцами по кувшину с киселем:

– Вы что, забыли, кто донес на Еркатко? И сколько сил я потратил, чтобы разжечь вражду между похотливым нуером и старой ведьмой?

– Ты… ты хочешь спрятаться в Доме девичества?!!! – ахнула Сертако.

– Не именно там, а где-нибудь рядом, скажем – в саду, – колдун невозмутимо повел плечом.

– Я туда не пойду! – тряхнув головой, решительно заявила девчонка. – Эта мерзкая старуха, она…

Зеленые, вытянутые к вискам, глаза ее вспыхнули гневом, щеки раскраснелись…

– Пойдешь, – спокойно молвил колдун. – Будешь улыбаться, кланяться… и, если надо – разделишь с нею постель! Да-а, именно так, и не возражай мне!

Енко Малныче резко повысил голос:

– Поверьте, я знаю, о чем говорю – это единственное наше спасение. Затаиться, залечь – и колдовать спокойно. Ну, Сертако, родная! Нежели я хочу тебе зла?

Прижав девушку к груди, колдун ласково погладил ее по волосам.

– Даже и не знаю, – прошептала Сертако. – Все равно, эта старая ведьма… Ладно! – девушка резко выпрямилась. – Пойдем, коль уж решили.

Енко Малныче качнул головою:

– Сначала я поговорю со старухой. Вы пока подождете на берегу.

Допив кисель, все трое покинули хижину и отправились к озеру, к отмели, заросшей густым кустарником и камышом. Стоял утренний туман, весьма плотный, такой, что противоположного берега и вовсе не было видно, лишь кое-где угадывалась темная стена леса.

– Вот, здесь и ждите. Место удобное.

– Господин, – поковыряв босой ногой песок, Ясавэй несмело повернул голову. – А мы не зря таимся?

Колдун сверкнул глазами:

– Зря? Поясни!

– Ведь у Нойко узнают все. И о тебе – тоже.

– Узнают – да, – покивал Енко Малныче. – Но так же узнают и кто такой Нойко – врун, хвастун, выдумщик. Умный человек поверит ему?

– Поверит. Но не во всем.

– Вот именно. Останется сомнение, сомнение в моей силе. И если эту силу больше не почувствуют, тогда решат, что мы все же сбежали, ушли.

– Станут искать. Вышлют погоню.

– Обязательно вышлют. И пусть! А мы отсидимся здесь, а уж потом уйдем – спокойно, не торопясь, как и положено солидным людям, – колдун мечтательно прищурил глаза, красивое, слегка скуластое, лицо его, обычно несколько надменное, со всегдашней усмешкой, вдруг на миг сделалось добрым и радостным, как у играющего ребенка. – А может, и не придется никуда уходить, если боги будут к нам милостивы. Подождем, затаимся! Ну, Ясавэй-нэ, что ты голову-то повесил?

– Нойко бы выручить, – тихо промолвил юноша.

– Выручим, – колдун пригладил пышную шевелюру и потрогал висевший на груди золотой амулет. – Сначала определим, где его держат. Желательно без колдовства.

– Я знаю в лицо всех слуг Еркатко Докромака, – улыбнулся Ясавэй. – Не зря же следил. Выясню!

– Вот и славно. – Енко Малныче подмигнул возлюбленной и вдруг настороженно повернул голову к озеру. – Вроде как кричит кто-то.

– Не человек, – прислушалась Сертако. – Какой-то зверь… спинокрыл или волчатник. О! Вот снова! Слышите?

Протяжный и какой-то грустный вопль, скорей даже – стон, донесся с того берега, увязая в тумане.

– Нет, это не спинокрыл…

– Конечно, не спинокрыл! – колдун неожиданно расхохотался. – Это другого рода ящер… родной мой, друг.

– Друг?! Неужель ты думаешь…

– Да, это Ноляко! Я знаю. Видно, соскучился, зверище, почувствовал, как мне сейчас тяжело.

– Да ну, – отмахнулась девчонка. – Быть такого не может.

– Не может? Смотри!

Енко едва слышно свистнул, и, точно в ответ на его зов, из тумана раздался протяжный вопль.

– Ну что? Слышали?

– Не зови! – дернулась Сертако. – Куда мы его денем?

– Пока никуда, – мягко заметил колдун. – Разве что… чуть позже.

– Хорошо иметь такого верного ящера, – с некоторой долей зависти прошептал Ясавэй. – Я б тоже хотел. Заведу! Вот только освою ученье.

Пришурясь, атаман Иван Егоров сын Еремеев посмотрел на только что скрывшееся за облаком солнце. Настоящее, золотисто-желтое, живое… Колдовское – яростно-сиреневое – светило висело куда как ниже и, казалось, прожигало насквозь.

– Да, жарковато сегодня, – подойдя, промолвил бугаинушка Михейко. – Вода в заливе нагрелась – не было бы беды.

– Думаешь, длинношей забредет или двуног? – усмехнулся Егоров. – Могут, конечно, но… больно уж они далеко.

– Пешие-то драконы – вряд ли, – здоровяк привычно поиграл мускулами. – А вот твари морские – могут. Какой-нибудь зубастый ящер, нуер.

– Нуеры в реках больше.

– И все ж… Я б, атамане, по берегам надежную сторожу выставил. С пищалями, со всем снаряженьем. Чтоб ежели вылезет из воды какое чудище – так враз!

– Дельно говоришь, – одобрительно кивнул старшой.

Иван всегда знал, что здоровяк Михейко, на вид – тупая бугаина, обладает острым умом и недюжинной смекалкой, много чего знает, но не рассказывает – стесняется, опасаясь показаться умнее других и тем собеседников своих обидеть. И бывают же столь деликатные люди, Михейко Ослоп – как раз из таких.

– Ты что задумчивый такой, друже Михей? Со стругом непорядок?

– Со стругом-то как раз порядок, атамане. Вона, гляди сам!

Чуть впереди, как раз по тропинке, за большим плоским камнем, где и стояли сейчас собеседники, у полувытащенного из воды струга копошились ватажники – что-то подделывали, конопатили, красили.

– Сиверов Костька сказал – добрый струг, – пояснил здоровяк. – Небольшой, однако вместительный и быстрый.

– А с осадкой как?

– Подходящая осадка – в локоть. Пройдет по любым рекам.

– Это хорошо, что пройдет, – покивал атаман. – Переволакивать-то нам несподручно – хочу пушек побольше взять, хороших, бронзовых.

Бронзовые литые пушки действительно были куда лучше чугунных либо железных, сварных. Во-первых, куда как легче, что в дальнем походе имело решающее значение, а во-вторых – намного безопаснее для самих пушкарей, в случае чего, перед разрывом на стволе появлялось вздутие, железные же разрывало сразу, и тогда обслугу осколками рвало в куски. Рвались, бывало, пушки-то, ничего вечного в мире нет.

– Так что тебя кручинит-то, Михей?

– С Афоней вчерась до поздней ночи беседовали, – тихо отозвался бугай. – Про нестяжателей, про Нила Сорского – тому еще и ста лет не прошло. Говорят, и государь наш, Иоанн Васильевич, дед родной Иоанна Васильевича нынешнего, да продлит Господь годы его, к нестяжателям тем склонялся, да вот помер. Афоня того Нила Сорского и сторонников его еретиками честит, а я вот думаю – зря ли? Чтоб церква – для молитвы токмо, а не землями, не людьми володеть.

– Согласен, мысли-то у нестяжателей добрые, – немало подивившись теме ночной беседы, степенно отозвался Иван. – Да только так часто бывает, что за доброю мыслью диавол стоит! Вон Лютера-немца вспомни. Тоже ведь так все говорил, а потом что? Церквы порушили, бог атства да земли забрали… и кто потом стал богатством тем да землею владеть? Сильные мира сего – короли, князья да графы! Ты вот смекай – ране с одной стороны – церковь сильная, с другой – светские князья. Что выходит?

– Равновесие!

– Вот то-то и оно. А коли равновесия нет? Человек слаб… даже – церковный. Лютер – что еще, мне литвин один про Кальвина рассказывал, того, что женевским папой прозвали. Тоже на словах одно проповедовал, а на деле? Костры запалил человечьи, запретил одежды красивые, веселье, праздники.

– Да-а, друже атамане, – покивал Михей. – Начинается-то оно всегда хорошо. Вон и во французской земле таких гугенотами прозывают. С католиками который год воюют, друга дружку бьют почем зря, храмы рушат. Хорошо, что Русь-матушку Господь бог от такого упас!

– О, гляди-ко! – присмотревшись, атаман указал рукой в небо, где над тем берегом, над лесом показался летающий всадник верхом на драконе с кожистыми крыльями и длинной зубастой пастью. – Опять колдун соглядатая послал. Давненько не было! Интересно, это они к чему?

– Думаю, не соглядатай это, – мотнул головой Михей. – Просто граничный страж. Близко сюда не летит, да и дракон у него бесхвостый, такие вообще далеко не летают, слабые. Митаюки как-то обмолвилась – мол, таких при дозорах воинских держат: облететь, осмотреть что-нибудь. Для дальней сторожи бесхвостые ящеры не годятся никак.

Бугаинушка оказался прав – небесный всадник еще помаячил немного да скрылся вдали, словно бы упал, растворился в лесу.

Ватажники законопатили-подлатали струг быстро да, оставив покуда на берегу сохнуть, пошли собираться сами. Нужно было пересмотреть все оружие, боевой припас, амуницию – шлемы, ремни, кольчуги, панцири-латы. Все делали обстоятельно, однако и весело – с шутками-прибаутками, со смехом. Молодой, но уже опытный и много чего повидавший казак Ухтымко, сияя синими своими глазами, рассказывал про то, как бить двуногих драконов, огромных зубастых ящеров высотой со скалу:

– Главное, не бояться – зверь он и есть зверь, умишка немного – да ядром в лапу ему попасть, туда, где когти, либо в шею, в ином месте шкуру только из крупных орудий можно пробить – больно уж толстая. В голову вообще лучше не палить – ежели ядро аль пуля в глаз не угодит – отскочит, зверюгу раззадорит токмо. Так что, козаче, лучше всего – в ноги. Чтобы запрокинулось чудище да встать не смогло.

– Со сноровкой-то, верно, можно дракону ноги и саблей подрезать, подскочить да по жилке – чик! – подал голос Семка Короед, коего тут же подняли на смех.

– Да дракон-то ждать не станет, подскочишь, подскочишь, так тебя самого – чик – и в пасть! Колыхайся потом меж зубищами. Вон, Костюху-то помните? А ведь добрый казак был.

– Я вот тут подумал, братцы, – не выдержал подошедший к ватажникам Михей. – Коль ноги у драконов слабое место… ой, посейчас глупость скажу.

– Говори, говори, Михее! Глупость – так мы правим, ага.

– Так вот я и думаю, коли у дракона двуного, у поганого зубастого чудища, ноги – слабое место, так не сделать ли из кольев острых ежи? Аль из железа сковать да разбросать по берегу, как «чеснок», от конницы вражьей?

– От чеснока толк есть, козаче! – одобрительно высказался кто-то из казаков. – Помню, как-то под Белой Церковью выскочили на нас мадьярские гусары…

– Потом, Яшка, про гусар расскажешь! – поднявшись на ноги, резко оборвал Василий Яросев, казак немолодой, опытный, справный. – Ты, Михей, обо всем посейчас же атаману нашему доложи, пущай кузнецов настропалит. А колья мы и сами навострим, верно, робята?

– Навострим, дядько Василий, знамо дело!

– Ужо драконам то не по нраву станет!

– Пущай токмо явятся!

Идея Михейки Ослопа пришлась атаману по вкусу, выслушав, он только хмыкнул – и как сам-то не догадался раньше, ведь использовал же подобное против конницы, мелкие, сваренные меж собой гвозди – «чеснок». Иван не стал откладывать дело в долгий ящик, дал наказ кузнецам, а больше – плотникам, железо-то все ж берегли, а навострить да связать-сколотить колья – это быстро, дешево и сердито.

На следующий же день – пока набранный на поиски ватажки Матвея Серьги отряд не ушел – Егоров послал всех на материковый берег, раскидывать-расставлять «драконий чеснок», маскировать в кустах да в подлеске. Дело простое и нужное – чего откладывать-то? Ух, Михейко, ну, голова, да еще какая!

Казаки работали споро, да и работой то назвать было трудно, скорей так, развлечение. Прихваченные с собой девки сир-тя разложили на бережку костер да готовили на нем пищу – варили ушицу, пекли на горячих камнях белорыбицу. Кое-кто из казаков, исполнив дело, подходил к костру, брал за руку приглянувшуюся деву, вел на полянку, в лес…

Молодой Яшка Вервень супружницу свою, ясноглазую Ябтако, тоже за руку взял:

– Ну, хватит уж хлопотать… хлопотунья. Идем… погуляем.

– Да за похлебкой надо бы присмотреть.

– Другие присмотрят…

– Ох, милый… эй, Меретя-нэ! Поглядишь, помешаешь? Вот спасибо, ага.

Выйдя на полянку невдалеке, супруги улеглись в траве, средь розового сладкого клевера, средь желтых одуванчиков и ромашек.

– У тебя глаза, словно звезды, – прошептал Яшка, снимая с юной супруги оленью кухлянку.

Обнажив грудь, припал языком к коричневым крупным соскам, ласкал, гладил, потом стащил с ненаглядной лосины, и сам быстро скинул одежку, чувствуя, что не может больше терпеть. Да и не вытерпел, чувствуя, что Ябтако так толком и не поняла, что случилось, слишком уж все произошло быстро.

Хотя… а куда им сейчас было спешить-то?

– Полежим, люба… помилуемся… Я тебя поглажу… тебе как больше нравится?

– Спинку мне погладь, – Ябтако перевернулась на живот, – и вот тут… ниже, где ямочки. На меня можешь сесть, ага… так… Ах, ах, милый…

Тощая большерукая Меретя заглянула на поляну просто так, нарвать для венка ромашек. Варево уже сварилось, и огонь девчонка затушить не забыла – чем теперь и заняться-то? Только венки и вить. Прибежала на полянку, сорвала ромашку… одну, вторую, третью… и вдруг застыла, услыхав чье-то громкое дыханье и шепот. Затаившись, Меретя отвела руками ветки смородины… О, великий Нга-хородонг! Что тут творится-то!

Девчонка едва не вскрикнула, да вовремя зажала себе ладонью рот – до чего любопытно стало. На краю полянки, как раз за смородиновым кустом, лежала лицом вниз нагая девчонка, Ябтако, сверху же на ней примостился такой же голый белокожий варвар, молодой, мускулистый, со шрамами. Как его звали, Меретя не знала, да и не стремилась знать, однако не уходила – больно уж интересное действо разворачивалось перед ее взором.

Голый варвар нежно гладил лежащую Ябтако по спине, иногда нагибался, что-то ласково шептал и целовал в шею. Девушка же, вытянув руки вперед, млела да время от времени что-то тихо говорила на варварском языке, словно бы подсказывала – и молодой воин послушно исполнял все наказы. Вот поцеловал возлюбленную между лопаток, а вот ладонь его скользнула в траву, к девичьей груди… протиснулась ниже, к лону… Чуть слышно застонав, Ябтако снова что-то сказала, и варвар, осторожно перевернув ее на спину, улегся сверху, задергался… Девушка застонала, разведя в сторону ноги, и страстные стоны становились все громче и громче, пока наконец руки ее, сведенные на голой спине воина, не поникли без сил, словно листья пальмы в безветрие.

Меретя тоже перевела дух, очнулась, чувствуя внизу живота тяжесть и жар. Ей вдруг сильно захотелось мужчину, чтоб навалился на нее, трогал бы грудь, терзал, мял. Что ж, варваров тут нынче много. Почти все здесь, надо только искать, не сидеть, как снулая сова.

Решив так, Меретя тихонько отползла прочь и, вскочив на ноги, побежала к морю.

Два солнца нынче припекали, перебивая друг друга, и сидевший у самой воды, на большом плоском камне, варвар разделся до пояса, подставив разгоряченное тело свежему ветерку. Тощий, совсем еще молодой, почти мальчик. Ах… такой не откажет, не прогонит. С таким не страшно.

Живенько скинув с себя всю одежду, Меретя кашлянула…

Сидевший на камне Семка Короед обернулся, с удивлением обнаружив за своей спиной совершенно голую девку – смуглую, угловатую, тощую, с непривлекательным, скуластым и плоским, словно шаманский бубен, лицом, узкими – щелочками – глазами и широким приплюснутым носом.

– Ого! – тем не менее изумился Семка. – Ты кто?

Просто так спросил, тут же вспомнив, что где-то он это чудо безгрудое видел – да среди полоняниц, где же еще!

Пока он раздумывал, страшноватая с виду девка не теряла времени даром – нагло уселась рядом, обняла… Конечно, будь у Короедова девки поприятней, он бы эту лошадину прогнал, а так… Так что-то защемило в грудине, едва только прикоснулся парень к тощей голой спине, почувствовал, как лезут к нему под одежку горячие девичьи руки, ласкают, а вот вдруг сжали напрягшееся достоинство так, что и все!

Не говоря ни слова, дева вдруг поцеловала Семку в губы и, встав, увела за руку в лесок, на мшаник. Там и уложила на спину, раздела, сама сверху уселась, прижалась бедрами. Короедов глаза закрыл – уж будь что будет. И вскоре снова воспрянул – нежные девичьи руки свое дело знали, младой казачина и сам уже с удовольствием оглаживал деву по бедрам, щупал едва заметную грудь, только вот глаза благоразумно не раскрывал, представляя на месте некрасивой девки… атаманскую жену Настю – красивую, крутобедрую, с нежной золотистою кожей и карими, с веселыми искорками очами. Вот кого бы… Вот бы с кем…

Хотелось бы с Настей – да. А пришлось – вот с этой.

– О-ох!!!

Выдохнул Семка, глаза распахнул. Сидевшая на нем девка заластилась, улыбнулась кривозубой улыбкой – Боженька, вот же страх-то!

– Тепель мы – я и ты, завсегда как муж жена будем! – по-русски просипела дева. – То так. – И добавила что-то по-своему, склонилась, видать, хотела, чтоб Семка ее поцеловал, обнял – да не тут-то было, ага!

– Муж с женой, говоришь? – дернулся, разобиделся Короед. – Да на хрена ж мне такая женушка?! В походе-то дальнем я, чай, покрасивше найду.

– Верной-верной тебе буду, да, – прижимаясь тощими бедрами, шептала на своем языке Меретя. – Жить будем вечно.

– Да отстань ты от меня, лошадина страшная!

Сбросив девку в мох, Семка поспешно оделся и зашагал прочь, к кострам.

Меретя, конечно, обиделась. Но не сильно. Парня-то рассмотрела все ж таки. Ну, что это за воин?! Собой не видный, тощий, костлявый даже, да и не осанистый – совсем еще дите. Такому бы соску, не титьки бабьи. Не-ет, не такой муж ей нужен! На этого-то так просто польстилась – захотелось, прямо невмочь терпеть. Желание свое удовлетворила – ладно, теперь и на холодную голову подумать можно, она ж вовсе не глупая, Меретя, славную Митаюки-нэ всегда внимательно слушала, все наказы запоминала накрепко.

И то, что всем пленницам надобно мужа хорошего выбрать – побыстрее, однако и не шибко-то торопясь. И еще от Митаюки Меретя про ведьму Нине-пухуця краем услышала, про то, как та самого главного здешнего жреца, отца Амвросия, соблазнила, да так, что тот, бедолага, даже на пустынном островке от нее укрыться не смог, как ни старался.

Стать женой шамана, жреца – вот это дело! Вот это Митаюки-нэ непременно одобрила бы, кабы была здесь. Тем более оставшийся в селении белых шаман весьма юн, пожалуй, никак не старше того парня, что только что млел в жарких объятиях Меретя. Получилось с этим, выйдет и с тем, и наплевать, что тощая, что плоская грудь. Молодым-то парням особой красоты не надо, им доступность – главное… Так этот молодой шаман, он сейчас как раз на том островке, верно. В «пустыне», как они говорят, в небольшом храме возносит хвалу богу Креста. Вон он, островок-то, острую крышу храма отсюда видать.

Больше Меретя не раздумывала, пробралась к челнокам, выбрала понезаметней, столкнула на воду, весло не забыв прихватить. Погребла умело, руки-то были жилистые, сильные, правда, раньше доводилось только по рекам-озерам плавать, а тут вот, по морю пришлось, хоть и ветра почти не было, а все ж какие-никакие – волны. Захлестывали, челнок в борта били. Едва не перевернулась девчонка, но все ж, слава богам, выгребла, меж двух серых камней причалила. Наскоро осмотрясь, выскочила, вытащила лодку, прислушалась. Точно – кто-то молился в храме! И голос был такой размеренный, спокойный… молодой.

Ухмыльнулась Меретя, одежку скинула, волосы на глаза напустила – так они куда как пышнее казались да и скулы прикрывали. Вечерело уже, солнышко алое в море садилось. Со стороны солнышка дева и зашла…

– И ныне, и присно, и вовеки веков, аминь!

Закончив молитву, Афоня перекрестился и, одернув рясу, надел на голову скуфеечку. Вышел из часовенки весь из себя умиротворенный, благостный. Вот ведь жизнь! Ответственность – да, но и службу божью справлять ведь кому-то надо. Афоня смел думать, что у него не худо то получалось. Нет, конечно, не так хорошо, как у отца Амвросия, но все-таки.

Казаки своего дьячка, несмотря на молодость и некую суетливость, уважали по-настоящему, и Афоня то чувствовал, старался во всех делах мирянам примером быть да службу вести старательно, со всем благолепием и надлежащим чувством. Да и работал: в остроге церковь Троицкую в порядке держал и не забывал о часовне. Нет, не зря отче Амвросий ее выстроил, на голом-то островке, в «пустыне» молитвы до Господа быстрее доходят! То и сам атаман признавал, человек умнейший. Сегодня вот припожаловать обещался, не один, с Михеем да кормщиком Кольшей Огневым – испросить удачи в пути, помолиться. Ждал их Афоня – пора бы! – вот и сейчас выглянул посмотреть на море. Глянул… а там!

А там женщина! Бесстыдница нагая, одалиска, во искушение диаволом посланная!

Перекрестился дьячок, висевший на груди крест святой поднял:

– Сгинь, сгинь! Пропади! Господи-и-и – Иисусе-е-е…

– Что ты кричишь, глупый? – прошептав по-своему, улыбнулась Меретя.

Вспомнив уроки Дома девичества, изогнулась, руками себя поласкав. По бедрам провела, по груди, подошла ближе, губы облизала.

– Ну, иди же сюда. Потрогай меня, не бойся!

Взяв руку дьячка, провела ею по животу, на грудь положила, сдавила пальцы, чувствуя, как твердеет сосок…

– Изыди!!! – вырвав руку, испуганно возопил Афоня. – Прочь! Прочь! Именем животворящего сего креста!

Господи, господи! Не дай бог, сейчас еще и атаман явится, этакое непотребство увидит! Вот ведь позор-то, позор!

– Сгинь, сгинь, поганица!

Искусительница, однако, не отставала – улучив момент, бросилась дьячку на шею, обняла, поцеловать попыталась.

– Да уйди ты!

Оттолкнув поганку, Афоня схватил прислоненное к оградке часовни весло и изо всех сил огрел им посланницу дьявола.

Та, закрывшись руками, попятилась и, как показалось дьячку, зашипела.

– Ага! – Афонасий воспрянул духом. – Вот тебе, вот! Н-на! Получи, сатана гнусная!

Меретя быстро отскочила в сторону – сей варвар орудовал веслом резко и неумолимо, и такие у него при этом были глаза, что дева сообразила быстро – убьет! Запросто. Да и больно было, в конце-то концов.

– Бесхвостый нуер! Отрыжка трехрога!

Выругавшись, похотливица разозленно плюнула, стараясь попасть варвару в глаз. Промахнулась да, уклонившись от очередного удара, побежала к лодке. Столкнула на воду, схватила весло, поплыла, глядя, как, показывая на нее, весело хохочут другие варвары – те, что плыли навстречу, на островок. Один – военный вождь, второй – здоровущий, третьего Меретя тоже видала, только не помнила, какое место тот занимал, был ли благородным или простолюдином. Да что теперь в этом! Теперь-то они ее запомнят, да молодой жрец разозлился… Казнят! Тут и думать нечего. Значит, возвращаться не нужно. Бежать! Тем более удобный такой случай – челнок. Проплыть вдоль берега, сколько возможно, потом выбраться – и в Хойнеярг. А там и рассказать, что людей-то у варваров маловато, что один их отряд пропал, а второй вот-вот на поиски выйдет. И всего-то останется в крепости три десятка воинов! Остальные – женщины, дети. А еще – пленницы. Такие, как сама Меретя. Уж эти-то варварам помогать не станут! Самое время напасть. Эх, уговорить бы только главного колдуна в Хойнеярге. Или хотя бы военного вождя. Так-то было бы славно! Собрать колдунов и воинов, послать могучих длинношеев, страшных зубастых двуногов, вонючих менквов… Все разгромить, сжечь. А женщин да детей – отдать на съеденье драконам! Вот тогда порадуется Меретя, отомстит за все свои обиды.

Мелькало в жилистых руках обиженной девчонки весло. Ходко плыла лодка. Остался позади остров с крепостью белых, слева показалась впадающая в залив река. Там где-нибудь и причалить. Отдохнуть, а дальше – вверх по реке. Сдаться поскорей первой же страже, обо всем рассказать, к жрецам, в Хойнеярг, попроситься. Ох, помоги, повелитель смерти, грозный Темуэде-ни! Вот, возьми мою кровь!

Специально прикусив язык, беглянка семь раз плюнула в море:

– Возьми мою кровь! Помоги!

Появление летучего всадника произвело недоброе впечатление на атамана. Хоть и понимал, что прав, скорее всего, Михей, что не соглядатай то был, специально к острогу посланный, а просто обычный приграничный стражник, но тем не менее на душе у Ивана было как-то нехорошо, неспокойно. Даже моленье в часовенке, в «пустыне», не помогло, тем более перед ним увидали в челне растрепанную нагую девку.

Ладно хоть Афоня обсказал, как на духу, как было дело, Иван с Михейкой да кормщиком Кольшей Огневым позабавились преизрядно, а отсмеявшись, переглянулись с тревогою: интересно, куда девка та похотливая подалась? Уж ясно, не обратно в острог, знать, к своим колдунам, за леса, за болота. Поди, доберется, коли какая-нибудь зубастая тварь по пути не сожрет. Доберется и что скажет? Мол, острожников можно голыми руками брать? Почитай, казаков-то и нет, одни бабы да детушки малые и остались?

Ну, положим, голыми руками острог взять трудно, да и невозможно почти, даже колдовством самым черным, но тем не менее пастись бы немножко надобно. Подумав и посоветовавшись, решил атаман Иван Егоров с поисковым отрядом горячку не гнать и не торопиться. Посидеть в остроге с недельку, до праздника рождества крестителя Господня Иоанна Предтечи, немножко выждать, а уж там, со Христом и молитвами – в путь.

Так вот и порешили – на рождество Иоанна Предтечи, помолясь, и отчалить. А ныне пока молились заступнику народа воинского – святому Николаю Угоднику. Молились да песни по вечерам пели:

Ой, кто, кто Николая любит,

Ой, кто, кто Николаю служит,

Тому святый Николай

На всякий час помогает!

Помогает… Ну, это кому как. Язычникам как-то – не очень. Ну, так на то они и язычники. Вот, как Нойко…

Казалось, напрочь забытый всеми, несчастный парнишка сидел в глубоком подземелье храма мужского бога и тосковал, со страхом прислушиваясь к утробному урчанью дракона, временами – голодному, злому, но большей частью – сытому и довольному, кормили чудовище до отвала! В кровавом подземелье хватало еды – томившиеся там пленники (и пленницы) были привязаны друг за другом к большой и прочной балке, подпирающей наверху золотую статую великого и грозного божества. Каждый день проголодавшееся чудовище, жадно клацая зубами, пожирало крайнего, после чего на некоторое время успокаивалось и довольно урчало, а безмолвные жрецы подтаскивали к крайнему концу балки очередную жертву.

Как видно, для большего устрашения узников наверху зияла изрядных размеров дыра, сквозь которую в узилище проникал дневной свет, дрожащий и тусклый. Ужасный ящер, похоже, неплохо видел и в темноте, не нуждаясь в свете – но так, в полутьме, было страшнее, – приговоренные к страшной смерти люди могли в подробностях лицезреть ожидавшую их участь во всем ее омерзении.

Как и бахвалился сутулый колдун, дракон мужского бога не был настолько большим, чтобы, подобно двуногу, заглотить свою жертву сразу, одним хапком. Нет, он поедал ее по частям, откусывая руки и ноги, со смаком взрезая когтями живот и с хлюпаньем втягивая в себя окровавленные сгустки истерзанных внутренностей. Пару раз Нойко уже имел сомнительное удовольствие наблюдать подобный омерзительный пир – чудовище уже успело по очереди растерзать двух девушек, над чем, посмеиваясь, наблюдали сверху, через лаз.

Вчера ящер растерзал последнюю узницу… остался один Нойко.

Мальчишка сначала кричал, пытаясь добиться справедливости в той мере, в какой она ему виделась сейчас:

– Эй, кто-нибудь! Я же вам все рассказал, все! Вы ж обещали… у-у-у-у…

В ответ раздавалось лишь злобное шипение ящера, ворочавшегося в своем пропитанном кровью углу. Нойко попытался было ударить его по мозгам силою своей мысли – куда там, никакие заклинанья не действовали, этот быстроногий дракон – охотник, и мозг его развит вполне… не то что маленький умишко огромного – до небес – длинношея!

Да, увы, это было так… а, скорее, ящер просто-напросто был прикрыт оберегом, коего Нойко, правда, не чувствовал в силу неразвитости своего дара. Еще ведь в учениках ходил.

Дабы не сойти с ума от ожидавшей его ужасной участи, дабы последние часы его были бы окрашены хоть какой-то радостью и покоем, несчастный узник пытался представить себе что-нибудь хорошее, доброе из того, что когда-то было в его короткой, но довольно-таки бурной жизни. Вот только хорошее и доброе почему-то не вспоминалось, а вдруг привиделось, как когда-то, года два назад, он, Нойко, с приятелями украли у торговца красивые перья – дело было как раз перед праздником масок. Украситься, правда, не успели – торговец привел воинов, и воришки получили плетей, да таких смачных, что плечи ныли полгода.

И все равно – плети плетьми, а весело тогда было! А еще веселее вышло, когда удалось спрятаться в песке у девичьей купальни! Нойко даже улыбнулся, вспоминая одну светлоокую девчонку – как она зябко трогала ногой воду, как раздевалась, медленно вешая одежку на малиновый куст, сначала сняла тонкую оленью рубаху, потом… Нет! Не так! Сначала – набедренную повязку, а уж потом – рубаху. Красивая такая рубаха была, расшитая всякими висюльками и золоченой узорчатою тесьмой. А грудь, грудь какая была у той девчонки? Большая или маленькая? Вот вспомнить бы! Кажется, большая, как спелая дыня… Нет! Как дыня – это у другой, не такой красивой, а у этой – как персик, да!

Нойко облизнулся и вдруг услышал урчанье совсем рядом с собой! О, бог и! Что, ящер проснулся? Ведь, кажется, недавно же спал! Пообедал упитанной с виду девицей… правда, та была без сознания или вообще мертва, а этого хищные драконы-длиннохвосты не любят, им нравится, когда жертва трепыхается, сопротивляется даже, они ведь охотники, да.

Вот ведь тварь – лезет! Ступает когтистыми лапами… вот уже явственно чувствуется дыханье. О, бог и – неужели – все? Ах ты ж морда зубастая, такое воспоминание додумать не дал! А-ну, подойди-ка… А вот тебе, на!

Сжав кулак, разозленный парнишка изо всех сил ударил подошедшего ящера по голове, прямо меж глаз, по мягкому и чувствительному наросту… По мягкому? Ага, как же! У Нойко аж слезы из глаз потекли – так зашиб руку. Словно бы по камню ударил… Ужасный же ящер, ударив хвостом, обиженно заклекотал, будто жаловался кому-то. Чего ж сразу-то не разорвал?

– Ну, жри же, тупая скотина! Жри! – яростно выкрикнул мальчик.

– Сам ты тупая скотина, – отозвался откуда-то до боли знакомый голос. – И верного друга моего попрошу не обзывать.

– Ноляко!!! – узнал шлемоголова Дрянная Рука. – Господин Енко! Что ж ты сразу-то… А где же тот…

– Здешний длиннохвостый дракон? Да бегает где-то, не знаю, – выйдя из темноты, пожал плечами молодой колдун, как всегда элегантный, красивый – в узких черных штанах из змеиной шкуры и такой же куртке.

Погладив верного ящера по шее, колдун резким движением стального ножа (подарок атамана Егорова) освободил Нойко от пут и, бросив «Иди за мной!» скрылся в каком-то лазе.

Узник даже богов поблагодарить не успел – настолько все произошло неожиданно и быстро. Правда, на полпути, когда узкий подземный ход вывел беглецов к обрывистому берегу озера, Дрянная Рука все ж таки пришел в себя, обретя обычную свою самоуверенность и наглость.

– Ой, какой бережок знакомый! А не сюда ль ходят купаться из Дома девичества? Или мерзкая старуха Эрве-пухуця запретила своим девам…

– Не ругай бабушку! – Енко Малныче с ухмылкой оборвал подростка. – Если б не она – скормили бы тебя сейчас дракону. Кстати, во-он на том бережку уже. Видишь, деревья гнутся?

– Ага, вижу, – рассеянно покивал Нойко. – Только дракона не вижу.

– Это ж тебе не двуног со скалу ростом! Длиннохвост – ящер хитрый, к добыче всегда незаметно подкрадывается.

Мальчик вдруг замер:

– Так ты… Ты использовал колдовство, мой господин?

– Пришлось, – молодой человек пожал плечами. – Все равно уходить – приезжий колдун оказался слишком уж умным, он нашел меня даже у старухи. Или я сам дурень – пытался спрятать мужское колдовство в девичьем доме… Ладно, хватит болтать, поплыли.

– Как поплыли? – дернулся Дрянная Рука. – Вот прямо так, без всякой лодки?

– Ты плавать не умеешь, что ли?

– Умею, но… Но там, в лесу – стража.

– А длиннохвост на что? – подталкивая паренька в воду, расхохотался Енко. – Поверь, стражам сейчас есть чем заняться.

Не раздеваясь – не особенно-то много на нем и одежды было, узкая набедренная повязка да безрукавка, – Нойко нырнул в воду сразу же следом за своим господином и его верным ящером Ноляко – чем-то напоминавшим ужасного зубастого дракона о двух мощных ногах, только гораздо меньше по размерам – в два человеческих роста длиной и высотой в полтора. Голова ящера заканчивалась каким-то подобием клюва, а на макушке имелся круглый костяной вырост, очень похожий на шлем, такой, что никакой удар не страшен, потому и назывался сей зверь шлемоголовом, любил вкусные папоротники, яйца, личинок да змей, а вид имел вполне себе устрашающий, грозный.

Нынче Ноляко был без седла и без сбруи. Енко Малныче, подплыв, обнял верного друга за шею, Дрянная Рука же, недолго думая, ухватился за хвост.

Стояла звездная ночь, теплая и напоенная пряным запахом трав и цветущих деревьев, наполненная многочисленными звуками: клекотом ночных птиц, щелкающей серенадой цикад, чьим-то отдаленным рычаньем и воплями. Отражаясь в темных водах озера покачивалась золотая луна, от берега к берегу протянулась сверкающая дорожка, а наперекрест ей – сиреневая, от увядшего на ночь колдовского солнца.

Выйдя из воды, беглецы сразу же встретили Сертако и Ясавэя – те явно их поджидали, обрадовались, Сертако даже чмокнула мокрого Нойко в щеку:

– Слава богам, ты опять с нами.

– И я рад, – засмущался парнишка. – И куда мы теперь пойдем, интересно?

– Туда, где нас вряд ли достанут, – надевая на шлемоголова седло, хмыкнул колдун.

Дрянная Рука понятливо покивал:

– В крепость, значит. К нашим бледненьким незагорелым друзьям. Ой! Только вы им про волшебную трубу не говорите! Ее тот гад сутулый забрал!

– Хорошо иметь таких друзей, – взъерошив парнишке волосы, тихо промолвила Сертако. – И такое место, где всегда можно отсидеться.

Посланец Великого Седэя, великий жрец Хозяина Священной березы, колдун третьей степени посвящения почтеннейший господин Хасх-Веря был не на шутку взбешен. Уже с утра посланец почувствовал что-то не то и, когда доложили о пропаже священного дракона, резко хватанул кулаком об стол:

– О, забери вас Темуэде-ни! Думаю, это не первая плохая новость, – выругавшись, колдун сплюнул на пол и гневно сверкнул глазами. – Дракона могли выкрасть, чтоб потом обменять или просто сожрать, получив от священного мяса великую силу! Я даже подозреваю, кто бы это мог сделать… Но, увы, почему-то не чувствую ничего.

Несколько успокоившись и почмокав губами, Хасх-Веря повернулся к хозяину дома, почтительно стоявшему в дверях:

– Вот что, любезнейший. Собираемся! Навестим-ка старую твою знакомую Эрве-пухуця. Впрочем, судя по пропавшему дракону, птичка, скорее всего, уже улетела. Но все равно – идем!

– Да-да, идем, великий господин! – Еркатко Докромак подхалимски улыбнулся. – Уж мы у этой старой ведьмы все выспросим! И пусть только попробует не ответить.

– Думаю, не так-то много она и знает, – затягивая пояс, буркнул гость. – Вряд ли больше того, о чем давно догадался я. Да! – усаживаясь в носилки, посланец Великого Седэя вдруг обернулся на старика. – Надеюсь, ты уже принял все необходимые меры, мой любезнейший друг?

– Да, я сообщил воинам про дракона, и… Хасх-Веря громко застонал:

– Идиот!

Лицо старого колдуна вытянулось:

– Не понял, мой господин?

– Ха! Он не понял! – возмущенно всплеснув руками, посланник выбрался из носилок и жестом отослал слуг. – Тогда поясню. У тебя, друг мой – у те-бя! – похитили священного дракона, увели прямо из храма, выкрали, словно какого-нибудь быка. И ты хочешь растрезвонить об этом на весь город? Чтоб все смеялись над твоим позором! Тогда можешь собираться на покой.

– Вот теперь понял, господин. – Еркатко Докромак всегда остро чувствовал настроение сильных мира сего, и сия способность отчасти заменяла ему ум. – Я тотчас же прикажу умертвить всех стражников храма мужского бога и всех жрецов.

– А жрецов там много?

– Всего двое. У нас же небольшой храм.

– Тогда умертвляй. И побыстрее! У твоих жрецов могут оказаться весьма длинные языки.

– Слушаюсь, мой господин! Так я…

– Стой! – Хасх-Веря придержал старика за локоть и, хищно прищурясь, напомнил о воинах: – Так кому ты что приказал?

– Никому. Просто поговорил с Та-Ертембе… с нашим другом.

– Та-Ертембе – это хорошо. Заедем сначала к нему. Впрочем, я сам заеду, один – ты, уважаемый, разберись со жрецами и стражниками.

Позвав носильщиков и слуг, Хасх-Веря махнул рукой и, убаюкиваемый плавным покачиванием паланкина, принялся думать дальше. Похоже, он тут был вынужден думать за всех. Может, не на тех сделал ставку? Хотя уже поздно менять… по крайней мере – сейчас не время, не до того.

Великий вождь Та-Ертембе встретил высокого гостя, как и полагалось, с почетом, с угощением и пряными танцами обнаженных дев, так что, следуя этикету, Хасх-Веря не сразу приступил к делу, да, впрочем, не успел приступить. Вошедший слуга негромко доложил об еще одном госте – явился Еркатко Докромак. Вошел, поклонился, глянул на посланца в смущении, словно нагадивший кот.

– Ну? – предчувствуя недоброе, посланник скосил глаза. – Что еще плохого случилось, мой любезнейший друг?

– Они уже знают, мой господин, – понуро доложил старый колдун. – На всех площадях судачат о сбежавшем драконе. Смеются. И, что обидно, говорят, будто мы его и не кормили совсем, оттого, мол, и убежал.

– А вы его кормили? – язвительно осведомился гость.

– А как же! Совсем недавно принесли в жертву четырех вполне упитанных дев, да еще тот мальчишка… Он, правда, тощий, костлявый… Но длиннохвосты любят иногда косточки поглодать.

– Ох, разберусь я с теми, кто пустил такие слухи! – военный вождь Та-Ертембе угрожающе схватился за палицу. – Только попадутся… Ух!

– Что ж, делать нечего, узнали так узнали, – Хасх-Веря махнул рукой и прищурился. – Это хорошо, уважаемый Еркатко, что у тебя хватило ума сразу же доложить. Теперь умертвлять никого не надо, да и тайну хранить нечего, коль она уже никакая не тайна. Другие слухи пустим – дескать, дракон сбежал сам по себе, из-за халатности стражи. Со стражею – разобраться, назначить виновных и показательно наказать! С драконом же… Да что уж с ним теперь – поймают так поймают, а нет, так и хвост нуеров с ним, и задница длинношея. Другого дракона заведете, не столь прожорливого – не такой уж знаменитый у вас и храм. А то скажите, пожалуйста, четырех упитанных дев ящеру мало! Перекормили вы его, вот что.

– Воинам что сказать, господин? – выслушав, почтительно осведомился вождь. – Чтоб ловили дракона или чтоб не ловили?

– Да все равно, не в драконе дело! – посланник яростно сверкнул глазами. – Того, кого бы мне надобно поймать, твои воины все равно не словят… и это не их вина. Я так понимаю, обереги вокруг города у вас старенькие?

– Ну… они вообще-то действуют, мы каждые восемнадцать дней проверяем, – смущенно кашлянул Еркатко Докромак. – Как и положено.

– Каждые восемнадцать дней, – скривившись, передразнил Хасх-Веря. – Мозги-то мне не парьте. Хорошо, если хоть раз в полгода проверите, так?

– Ты мудр, господин, – старый колдун поклонился.

– Так что обереги ваши старые, – тихо протянул гость. – Знающий человек справится с ними запросто… о воинах я уж и не говорю. Ладно! Рано или поздно, а мы с ним свидимся!

– С кем, господин?

– Земля великого народа не так уж и велика. Хотя… – Хасх-Веря погладил лысину и, почесав за ухом, махнул рукой. – Дозоры пускай тоже посматривают. Мало ли, заметят кого? Друг мой Та-Ертембе, ты как с дозорами связь держишь? Посыльными?

– Посыльными, это если срочное что-то, а так они сами время от времени посылают кого-нибудь. Вот и сейчас прислали, девку какую-то привели.

– Девку? – заинтересовался гость. – А что за девка?

– Говорят, на реке ее с челна сняли – сюда, к нам плыла с каким-то сообщением важным.

– Так ты ее выслушал?

– Не успел еще, – поправив висевшую на поясе палицу, вождь презрительно оттопырил нижнюю губу. – Да эти бродяги всегда так говорят – мол, с вестями важными. Чтоб дозорные не прибили случайно, а девки – чтоб не насиловали. Не-е, клянусь семью дочерьми Сиив-Нга-Ниса, веры этим словам нет.

– И все же послушаем, – поднял руку посланник. – Может, видела эта девка чего? Давай-ка ее сюда, друг мой.

– Слушаюсь! – четко, по-военному вытянувшись, Та-Ертембе подошел к дверному проему и, откинув циновку, что-то приказал часовому, после чего обернулся: – Может быть, сразу призвать палача?

– Потом призовем, ежели нужен будет, – покладисто покивал Хасх-Веря. – Славный Та-Ертембе, это у тебя что в кувшине? Надеюсь, не забористая бражка Гардатко Истоя?

– Что ты, что ты, господин! Это славное малиновое вино.

– Ну, так прикажи своим слугам налить это славное вино, что стоишь-то?

– Сейчас, господин… Я просто не осмеливался…

Выпив вина, все трое немножко подобрели, расслабились, а старый Еркатко Докромак даже позволил себе откинуться на спинку резного креслица и вытянуть ноги.

Приведенная воинами дева великому колдуну не понравилась. Вся какая-то угловатая, грязная, плоская, словно камбала, а уж глаза – щели какие-то узкие, а не глаза – и этак нехорошо сверкают.

– Ну, дщерь, – Хасх-Веря милостиво скривил губы в улыбке. – О чем ты нам поведать хотела? Говори все толком, ни одной мелочи не утаивай.

– Я и не собиралась утаивать, великий господин, – низко поклонилась дева. – Прикажешь – сама кое-что расскажу, или, если хочешь, спрашивай.

– Ну, расскажи, – посланник махнул рукой. – Поведай, что хочешь, а мы послушаем. Да! Ты откуда сама-то? Какого рода, как зовут?

– Меретя я, из рода славного Ниир-Га-Нума, что в селении Саран-гек жили, белыми варварами сожженном.

– И тебя, значит, белые варвары увели в плен.

– Да, так, великий го…

– Ну, ты рассказывай, рассказывай.

Меретя рассказала все, что хотела, все, с чем пришла, и в голосе ее явственно сквозила обида, а еще – желание отомстить. Хасх-Веря видел насквозь все чувства девчонки и одобрительно качал головой.

– Так ты говоришь, всего три десятка воинов? – выслушав, уточнил посланник.

– Да! – Меретя кивнула. – Остальные – женщины и малые дети. И еще – пленницы. Такие же, как я. Они могут открыть ворота… или как-нибудь еще навредить.

– Это неплохо, неплохо, – задумчиво пробормотав, Хасх-Веря глянул на Та-Ертембе. – Что скажешь, великий вождь?

– У нас – три сотни воинов! – радостно ухмыльнулся тот. – Сильных, непобедимых, умелых. Мы прихлопнем бледнокожих варваров, как навозную муху. Навсегда покончим с набегами, да! Думаю, надо объявлять поход!

Хитрый посланец Великого Седэя поспешно стер с лица выражение озабоченности, заменив его на ничего не значащую улыбку. Он прекрасно помнил, как бесславно закончилась прошлогодняя попытка штурма обиталища белых. Тогда и самому довелось участвовать, да еще на первых ролях. Хорошо – все тогда обошлось, и Хасх-Веря смог избавиться от своего соперника, северного выскочки Нгара-Сэвтя, а еще – в глазах Великого Седэя превратить поражение в… почти победу. Не так-то и много защитников было тогда в крепости белых варваров, а со стороны сир-тя имелись и воины, и колдуны, и могучие ящеры, и свирепые неукротимые менквы. Не помогло ничего. Но ведь сейчас… Если варваров и в самом деле осталось около трех десятков… А ведь девка не лжет – колдун прекрасно чувствовал это. Тогда что же? Пускай дерзает местный военный вождь, а он, посланец Великого Седэя, поможет, если хорошенько попросят. В конце-то концов, он явился сюда вовсе не за тем, чтобы устраивать военные набеги. Выгорит дело – тогда уж можно и провозгласить себя славным победителем, ну а если все кончится крахом – так местные и виноваты, не прислушивались к мудрым советам, захотели нахрапом все, быстро… Честно говоря, конечно, неплохо было бы разрушить до основания осиное гнездо варваров, к тому ж там или по пути можно надеяться кое-кого отыскать, встретить – того самого пресловутого беглеца, похитителя драконов.

– Так я собираю воинов?

– Ваше дело, – повел плечом Хасх-Веря. – Со своей стороны могу лишь обещать всяческую помощь. Двуноги, длинношеи, нуеры, менквы и прочие твари. Призовем, сделаем!

Войско собрали быстро, за один день, да и что было собирать-то – просто послали гонца в дом воинов да призвали желающих на площади перед храмом веселого бога Хоронко-ерва. Многие пошли слухи о том, что белых осталось всего три десятка, распространились еще с утра. Оружия – луков, стрел, палиц, обсидиановых мечей да коротких копий – тоже хватало с избытком. Что касаемо прочих «союзников», то и тут обошлось без сюрпризов: здешние охотники (они же и воины) прекрасно знали места обитания всех более-менее крупных ящеров и нуеров. Правда, особенно-то крупных тварей тут давненько не видели – семейство скалоподобных длинношеев еще по осени откочевало на север, обглодав все здешние пальмы, что ж касаемо зубастых двуногов, то один такой жил невдалеке, на берегах лесного озера, другой же недавно сдох. То ли от болезни какой помер, то ли так, от старости – неизвестно.

– Да и не надо крупных, – размышлял вслух Хасх-Веря, хорошо помнивший, что может сделать с драконами гремящее оружие белых. – Надо кого помельче, попроворнее, таких, в которых сложно попасть.

– Возьмем длиннохвостов, рогачей, длиннорылых коргов да тех же волчатников, – охотно поддакнул Еркатко Докромак. – Свирепости и силы у них хватит с избытком. Вот только как они окажутся в крепости?

– Хороший вопрос, – посланник задумчиво потер виски. – Кажется, раньше использовали трехрогов и палицехвостов.

– Да, это то, что надо!

– Вовсе нет, – отрывисто возразил Хасх-Веря. – Там глубокий ров и мощные, с насыпью стены. Ни трехрогам, ни уж тем более палицехвосту туда просто не подобраться. Думаю, не нужно лишнего тупого зверья, достаточно просто забросить в крепость мелких хищных драконов и менквов. Пусть там пустят кровушку, остальное доделают воины.

– Да как же мы их туда… ах да, та девка сказала, что пленницы могут открыть ворота…

– Я бы на это не очень рассчитывал, – посланник покусал тонкие губы. – Не стоит считать врагов дураками. А вот те длинношеи, которые на север ушли… Ты, уважаемый Еркатко, смог бы их пригнать? Хотя бы двух-трех, много не надо.

– Это любой колдун может, – усмехнулся старик. – Мозги-то у длинношея с орех!

– Хорошо. Пригонишь. Только сразу – к крепости. Прямо сейчас и отправляйся, чего тянуть.

– Слушаюсь, мой господин.

Вскочив с кресла, Еркатко Докромак поклонился и поспешно покинул покои. Хасх-Веря же остался размышлять, и тонкие губы его кривились в довольной улыбке: использовать могучих длинношеев так, как он только что решил, похоже, еще никто никогда не решался. Просто не доходили мысли, а у него вот, дошли.

Огромный, как остров, зверь, с длинной шеей и маленькой головкой… в которую очень трудно попасть. Вблизи если только. Так ведь главное, чтоб длинношей подобрался к крепости, чтоб лег на нее всей своей огромной тушей, ну а дальше… дальше пусть будет мертвый. Мертвый мост! И тут уж главное не зевать… А еще приготовить небесных всадников, чтоб проносились над головами врагов, осыпая стрелами и заколдованными червяками водяных змей, чтоб не давали покоя, чтоб… В конце концов – в крепости всего-то около тридцати воинов. Всего!

О, это было великое войско и великий поход, с ожидаемой славной победой! С разрывавшей грудь гордостью Меретя во все глаза смотрела на отряды мускулистых воинов, умелых и ловких – не чета бледнокожим увальням дикарям. Воины щетинились копьями, синели щиты, на деревянных шлемах гордо развевались перья, панцири из кожи драконов покрывали священные руны побед. Вот бы потом, после победы, с одним из таких воинов…

Вдруг пахнуло падалью и какой-то вонью. Меретя поморщилась, глядя на уныло бредущих менкков, длинноруких, с сильным бочкообразым телом и массивными надбровными дугами, свирепых людоедов, выстроенных в колонну силою местных колдунов.

За менквами покорно тянулись драконы. Самые разные: когтистые, с вытянутыми крокодильими мордами, длиннохвосты, размерами с большой и красивый дом, небольшие – чуть выше человека – красномордые белобоки с узкими полосатыми хвостами, приземистые сутулые тупорылы, узкомордые сутулые хватоеды, рогачи с выростом на морде. Все эти драконы-ящеры были чем-то похожи – длинные и мощные задние ноги, мускулистый хвост, усеянная многочисленными зубами пасть и несуразно маленькие передние лапы, вооруженные острейшими когтями. У кого-то когти убирались, втягивались, у кого-то – нет, тем не менее сборище шипящих и каркающих кровожадных тварей вид имело весьма угрожающий и свирепый. Точно так же выглядел и скалоподобный двуног с пастью величиной с храм, правда сейчас здесь двуногов не было, все твари размеры имели поменьше. Однако тоже – тот же рогач – от носа до кончика хвоста около двадцати локтей, да в два с половиной воина высотой, тоже не маленький зверь, не кошка.

Передвигались драконы немного по-разному – кто, как рогач, по-медвежьи переваливался на задних лапах, а кто-то, как белобок или длиннохвост, выступал совсем по-куриному, смешно вытягивая шею, – только не кудахтали, а злобно шипели. Что же касаемо хватоедов, так те вообще помогали себе передними лапами, сутулились… как тот важный колдун, что тогда поверил ей, простой, никому не нужной девчонке.

Обернувшись, Меретя поискала глазами трехрогов и щитомордов. Не нашла и тому подивилась – ясно, что водных-то хищников – всяких там нуеров, остромордов, змей – не видать, но чтоб этих? Кто ж будет стены ломать? А-а-а, их, наверное, погнали вперед, ведь все эти ящеры весьма неповоротливы и тихоходны. А вот и спинокрылы – этих, понятно, на мясо гонят, надо же в походе всех чем-то кормить, а до охоты может и не дойти время.

Над головами вдруг захлопали крылья – низко, едва не доставая вершин деревьев, один за другим пронеслись всадники верхом на небесных драконах.

– Да-а, – мстительно прищурилась Меретя. – Вот это силища! Белокожим варварам придется туго.

Девушка тоже попросилась в войско, проводником. Слава богам, не отказали, и сейчас Меретя прикидывала, как будет выбирать себе пленных. Наверное, мужчин не дадут, скорее всего, их просто не оставят в живых или принесут в жертву великому мужскому богу, что ж, придется обойтись женщинами – покорная и красивая белокожая рабыня, исполняющая любое желание… а еще ее можно бить. Нужно! Или отдать кому-нибудь на ночь… пустить на компанию – веселись, душа! Пусть знают, как это… А свои – пусть завидуют! Так будет.

– Драконы на берегу, атаман! Войско вражье!

Доложив, молодой казак Василий Усов – он ныне возглавил крепостную стражу – замялся в дверях, дожидаясь, пока атаман выйдет из опочивальни.

– Драконы, говоришь? Войско? – тряхнув головою, Егоров прогнал остатки сна. – Михейко. Кондрат, Кольша – где?

– На башне воротной должны быть, – расторопно доложил казак. – Послали за ними уж.

– Добро.

Накинув на плечи добротный, красной камки, кафтан, недавно привезенный вернувшимися от Строгановых ясачниками, Иван прицепил к поясу саблю и, махнув рукой встревоженно выглянувшей жене, загрохотал по крыльцу сапогами.

Вот ведь как бывает! Как чувствовал, как знал – хорошо, что не ушел в поход сам, решил до Николы выждать.

Переговариваясь на ходу, к башне уже бежали ватажники, Михейко Ослоп помахал рукой атаману, догнал.

– Колдуны, грят, опять спокойно жить не захотели.

– Ничего, – придерживая саблю, на ходу бросил Иван. – Сладим. В первый раз, что ли?

– Да уж, не впервой, – Михей согласно кивнул, поднимаясь по узкой приставной лестнице вслед за атаманом.

С надвратной башни открывался шикарный вид на море и близкий, лежащий через залив берег, с темно-зеленым мхом, серыми валунами и темно-голубой дымкою уходящего в глубь полуострова леса. У леса наблюдалось некое ворошенье – даже без зрительной трубы атаман хорошо разглядел отряды воинов с копьями, длинноруких людоедов-менквов и уж более – ящеров, ужасных зубастых драконов.

– Что-то нынче двуногов не видно, – вглядываясь в даль, озабоченно протянул Костька Сиверов. – И длинношея ни одного нет. Передохли, что ли?

– Ага, нет, как же! Ты вон туда посмотри, – высморкавшись, Кондрат Чугреев мотнул головой влево, где в залив вытекала река, отсюда не видная.

Там, над высокими лиственницами и кедрами, покачивались на длинных шеях головы гороподобных ящеров, огромных и, в общем-то, вполне себе мирных, но ныне ведомых на бой злой колдовской волей.

– Эти-то коровушки нам горя добавить могут, – негромко протянул Кольша. – Далековато еще все… пока добредут.

– Однако время терять не след! – склонившись, атаман внимательно наблюдал, как бегут к острогу людишки с посада, в большинстве своем – девы, бывшие пленницы.

– Всех девок посадских немедля в амбаре запереть до особого указу! – живо распорядился Иван.

– Запереть? – Кольша Огнев хлопнул глазами. – Но они ж… они ж с казаками нашими живут, наложницы, жены…

– А я не живьем их сжечь предлагаю и не повесить, – язвительно перебил атаман. – Кто знает, что у них на уме? Вдруг да к своим захотят переметнуться? Вспомни ту девку, что в челне нам встретилась. Куда она делась? Не ее ль стараниями это войско тут?

– Дело говорит атаман, – согласно кивнул Михейко. – Наше же дело – исполнять, не спорить.

– Да кто спорит-то? Я ж просто так… так, просто… Иван позвал оруженосца и пару десятников:

– Сбирайте всех во дворе. Жен – тоже.

Собрались быстро – чай, беда пришла, и все от атамана слова мудрого ждали. Чего ждали, то и услышали. Егоров на лишние слова время не тратил, никого не утешал, словеса хвастливые не рассусоливал, говорил четко, по-деловому, приказывал. Также и исполнялось все – мухой.

– Вот что, женушки-девы, теперь и ваша помощь требуется, а за детьми пусть кто-нибудь один приглядит, ну, двое.

– Что делать-то, атамане? – Жена Кольши Огнева, бойкая рыженькая Авраамка выступила вперед, сверкнула глазами. – Ты только скажи!

– Пищалицы посейчас в оружейной возьмете, припас огненный. Дал бы и луки, да сила в вас не та. Со всеми вместе небо сторожить будете. Помните, сила колдовская на расстоянии слабеет резко, значит, чтоб нам навредить, колдунам тут надо быть, рядом. Да и так, сверху можно много какой дряни насыпать – змей зубастых, что из червяков малых за едину ночь выросли, вспомните, много от них народу погибло. Да что говорить! Так что вот вам задача: все, что к острогу летит, должно быть сбито, все, что плывет – потоплено. Кольша, давай со своими на струг, Яросев, Василий – на другой. С воды нечисть бить будете. Та-ак… пушки у нас как надо расставлены, ядер-припасу хватает, отстреляемся, отобьемся. Главное – в воздухе оборону держать, ну да, мыслю, бабоньки-девы, не зря ведь тренировались, лафеты из тележных колес ставили.

Лафеты – это придумал еще немец, Ганс Штраубе, чтоб в небесную цель ловчей бить: насаживали на шест колесо, чтоб крутилось, прилаживали к колесу пищаль – и на тебе, стреляй – куда как удобно.

– Не забывайте, на первый-второй разобьетесь и стрелять будете залпами, как учили. За старшую к вам Авраамку поставлю… Слышала, Авраамка?

– Исполню, атамане, что ж. А ну, девки – пошли за пищалями!

– Драконов летучих у них много быть не может, – отдав распоряжения, тихо промолвил Иван. – Не каждый ящер человека выдержит. Дюжины полторы, две – от силы. Эх, перебить бы всех на подлете, ну, это уж как пойдет. Да, Афоня где? Хорошо бы молебен!

– Уж давно все готово, атаман, – пригладив волосы, дьячок вышел вперед. – Хоть сейчас начинать.

– Начинай, – махнул рукой Егоров. – И пом ни – во время боя надобно беспрестанно молиться… Ну… все вроде сказал, все проверил. Теперь – ждать только.

Отслушав короткий молебен, атаман перекрестился и, надев на голову изящный испанский шлем морион, также привезенный с последним караваном, поспешно поднялся на башню. Хитрую, винтовую свою аркебузу с колесцовым замком он отдал Насте – та палить добре выучилась, – единственное, о чем жалел, о чем сейчас вспомнил – так это о подзорной трубе. Сейчас бы все как на ладони было.

С берега, со стороны леса, где хороводились чудища, вдруг послышался жуткий и густой рев, рев боли и ярости, ящеры, похоже, наткнулись на «чесноки», что вряд ли пришлось им по нраву.

Все же колдунам удалось довольно быстро обуздать распаленных драконов, направив их в нужное русло – к заливу, к неприступным стенам острога. Враги не мешкали, атака началась с ходу, прикрывая спущенные на воду плоты, первым делом полетели на башни крылатые ящеры.

– Залп!!! – махнул рукой атаман.

Грянули пищали, полетели от летучих ящеров кровавые клочья, с полдюжины драконов упали в морскую пучину, остальные в страхе повернули назад, но не улетели совсем, а сделали разворот по широкой дуге, заходя со стороны солнца. Девы проворно повернули пищали…

– Огонь!!!

И снова грохот, и смятение в небе, кровавые ошметки, яростный клекот и писк. На этот раз залп поддержали и канониры – рявкнули пушки, разнося в щепки плоты.

– Ага! – подняв чумазую физиономию к небу, Семка Короед погрозил кулаком неизвестно кому. – Ужо зададим вам перцу!

– Всыплем по первое число! – сверкая глазами, поддержал Ухтымка. – А ну, заряжаем, парни.

Семка проворно банником прочистил орудийный ствол, затолкал картуз с порохом, забил пыж, поднатужившись, закатил ядрышко, отрапортовал браво:

– К бою готов!

– Огонь! – снова скомандовал атаман.

На этот раз вражины успели увести плоты мористее, и смачный залп крепостных орудий не достиг цели… Зато достигли другие – с моря. Со стругов тоже ударили пушки, смешивая обломки плотов с пенными волнами и грязной кровью ящеров и менквов.

Атаман Иван Егоров все рассчитал правильно, вот только не предвидел опасности, исходящей от ползучих гор – длинношеев. Высотой с башни, один из исполинов – второй, верно, напоролся-таки на «чесночину» – мерными шагами выбрался на пологий берег и, не сбавляя шаг, вошел в воду, подгоняемый нервными мыслями колдунов. Раздаваясь, зашипели волны, скрывая гигантскую тушу почти наполовину… затем скрылся в воде и огромный горб, торчала лишь одна шея с уродливой несуразно маленькой головенкой, тупо смотревшей вперед.

– Огонь!!!

Напрасные хлопоты – ни одно ядро не попало в голову, да в такую цель можно было угодить лишь по счастливой случайности.

– Огонь!!!

Эх… мимо!

Ядра вспенивали воду, не причиняя никакого вреда длинношею… Вот огромный горб животного вновь показался из воды… под его защиту тотчас же ринулись плоты и лодки, поднимая крыльями ветер, с новой силой полетели на крепость драконы.

– Залп! – Атаман едва успевал командовать, соображая, какое направление прикрыть в первую очередь.

Пока выходило – воздух, но и исполинская туша длинношея тоже приближалась со всей своей неумолимостью.

– Все пушки на цель! – распорядился Иван.

А гигантская рептилия уже выбралась из воды и, без задержки миновав ров, вдруг встала на дыбы и с ревом полезла на стену.

Такого не ожидал никто, артиллеристы опешили, раскрыв рты…

– Залп!!! – скомандовал Егоров. – Да поможет нам Николай Угодник!

Вновь бабахнули пушки, на это раз – с успехом, несколько ядер продырявили чудовищу кожу и застряли в горбу, но сам длинношей этого, похоже, не чувствовал. Шел напролом, угрюмо и тупо.

– Заряжай!!! – У Ивана нехорошо заныло под ложечкой.

Что делать с исполином, он сейчас не знал, не представлял даже. Да и кто бы мог подумать, что огроменная тварь, пройдя по дну залива, запросто полезет на стены острога…

– Бабах!!!

Отложив в сторону пищаль, Афоня принялся молиться о чуде.

Слава богу, хоть летучую напасть пока удавалось сдерживать, и довольно успешно: молодцы, девы, стреляли на совесть, не зря учились! Только вот этот чертов длинношей портил все дело.

А если он своей тушей просто раздавит, прошибет стены? Или, по крайней мере, проделает хорошую брешь…

Снова залп…

И – о, чудо! – голова ящера дернулась, зашаталась, обливаясь кровью… и длинная шея гигантской твари бессильно упала на башню, словно оборвавшийся пеньковый канат.

Егоров едва успел отскочить, но все же измазался в кровушке… И тут же сообразил, какую пакость придумали колдуны. Не-ет, они вовсе не рассчитывали всерьез на то, что длинношею удастся проломить стену, главное, чтоб он туда залез, встал горбом – этаким мостиком, мостищем!

По мертвой туше сонмищем ползали разноцветные хвостатые драконы, менквы и прочая шваль, приготовленная колдунами для битвы. А воины выжидали на берегу – еще не наступило их время.

– Повернуть пищали! – замахал руками атаман. – Цель – чудище, спина и горб. Сейчас, сейчас попрут… Готовься… Пли!!!

Пробежавшие по туше мертвого длинношея твари, вот-вот готовые запрыгнуть на стену, были напрочь сметены двойным – пищально-пушечным залпом! Грохот стоял такой, что у многих казаков не на шутку заложило уши, а уж дыму было – не продохнуть, тем более ветер вдруг ослаб, почти совсем прекратился.

Бессильно повисли паруса стругов, белое едкое облако повисло над острогом, со смотровой башни стало не видно ни зги.

Вот еще напасть! А ну-ка…

Задыхаясь от дыма, атаман приказал, как смог:

– Заряжай, братишки. Незнамо куда, целься… Девы, давайте на стены, во дворе сейчас опасно, мало ли, тварь какая проникла…

– Да вроде никого не было.

Заскрипев лестницей, вынырнула из пороховой пелены Настя с атаманской винтовальною аркебузой. На груди ее, поверх неудобного летника с надставными, завязанными за спиной рукавами, забавно болталась берендейка – кожаная портупея с пороховым припасом и пулями. Двенадцать мерок-зарядцев с точно отмеренными дозами пороха, мешочек со свинцовыми пулями и две медные пороховницы, малая – с натруской, и большая – с запасным порозом. Да! Еще и рог с ружейным маслом. А вот огнива – как у стрельцов-пищальников – не было, ни к чему – замок-то у хитрой аркебузы колесцовый, без фитиля.

– Ну и чумазая ж ты у меня! – не выдержав, расхохотался Иван.

– На себя глянь… Ой!

Попятившись, Настя округлила от страха глаза и, сорвав с плеча заряженную аркебузу, не целясь, бабахнула с руки… угодив прямо меж глаз вынырнувшей из тумана зубастой крокодильей морде!

Особенного вреда чудовищу легкая аркебузная пуля не причинила, но на миг задержала… И Егоров, подскочив, от всей души рубанул по шее дракона саблей. Голову, конечно, не снес – зверюга-то крупная! – но горло, как следует, раскровянил, перешибив аорту. Фонтаном хлынула кровь, чудовище захрипело и, забив хвостом и когтистыми лапами, повалилось со стены во двор, да там и затихло.

Поднявшийся вдруг, словно по заказу, ветер унес пороховой дым прочь; обрадованные ватажники радостно восславили Господа, казацкие женки направили пищали на мертвую тушу чудовища, по которой упрямо лезли на стены юркие хвостатые драконы и менквы.

– Огонь!!!

Очередной залп смел с поверженного исполина всю нечисть, тут же, следом, выпалили и со стругов. Афоня снова перекрестился, глядя, как ветер быстро рассеял дым:

– Слава тебе, Богородица Дева Тихвинская, и тебе, Николай Чудотворец, слава!

– Огонь!

Тут же скомандовал Иван орудиям «второй смены» – снова грянул залп.

– Девки, берегите небо!

– Да мы посматриваем, атамане, ништо!

Задумчиво почесав шрам, Егоров свесился с башни, внимательно осматривая застрявшего на стене острога мертвого исполина, по которому снова ползли всякие недобрые твари, ползли себе на погибель, ядер да пуль да порохового зелья, слава богу, хватало… Пока хватало. А если поганые колдуны будут гнать зверье несколько дней подряд, неделю, месяц? Хотя месяц, конечно, вряд ли – драконов не хватит, а людоедов – тем более, не так-то их и много кочевало по берегам.

– Бить по туше! – обернувшись, приказал пушкарям атаман. – Самым крупным калибром.

Утробно, все разом рявкнули крепостные орудия, так, что башня аж затряслась, а пролетевшие с воем ядра величиной с человеческую голову вырвали из горба длинношея кровавые куски мяса.

– Вот так! – Иван довольно ухмыльнулся. – Посейчас живенько разденем тебя до костей. Давай, давай, парни!

Снова ухнули пушки, деловито обрабатывая мертвого ящера, за ними громыхнули орудия поменьше и пищали, сметая в ров ринувшихся было на стену людоедов. Напрасно те завывали, напрасно метали камни – далековато все ж было, не добросить, не попасть, камни – не ядра, а волосатые лапы менквов – не пушечный ствол.

– Огонь!!!

Ветер вовремя уносил дым, видать, Афоня не зря молился. Молодец, дьячок! Атаман на миг обернулся, перекрестился на сверкающий золотом крест церкви Святой Троицы и махнул рукой пушкарям:

– Залп!

Громыхнуло. За стеной послышались визги и яростный рев. А когда рассеялся дым, Егоров не поверил глазам своим: все мелкие драконы – длинохвосты, рогачи, крокодиломорды и прочие – вдруг обезумели, принявшись азартно терзать мертвую тушу, схватываясь меж собой за особенно лакомые куски. Быстренько оприходовав вкусную шею и хвост, добрались и до брюха – прогрызли, вскрыли острыми когтями, с жадностью пожирая кишки.

– Фу, мерзость какая! – передернула плечом Настя.

Зрелище и в самом деле было не для слабонервных – кровушка лилась рекой, зубастые драконы весьма проворно обгладывали огромный скелет, да и людоеды-менквы в стороне не стояли, все словно обезумели, еще бы – целая-то гора нежного парного мяса! Когда еще удастся так вот попировать?

– Что они делают? – колдун третьей степени посвящения, посланец Великого Седэя великий господин Хасх-Веря в ужасе закатил глаза.

– Жрут, господин, – подобострастно доложил стоявший рядом Еркатко.

– Вижу, что жрут, разрази их Темуэде-ни так и раз-этак! – выругался посланник. – Жрут, да. Но – почему жрут?! Почему и кем наше колдовство перебито?! Ведь главного белого шамана в крепости нет!

– Это та девка, Меретя, так сказала, что нет, – со страхом посматривая на кровавое пиршество, напомнил старик.

– Меретя?! – Хасх-Веря недобро прищурился. – Так вот кто заманил нас в ловушку. Ах, коварная дева, что ж… Где наш друг Та-Ертембе? Эй, кто-нибудь! Позовите вождя.

– Я здесь, великий господин!

Явившийся на зов колдуна военный вождь Хойнеярга выглядел весьма импозантно: расшитый бисером передник, амулеты, сияющий золотом панцирь, закрывающий грудь, голые, покрытые цветными татуировками руки. На поясе сего славного воина висела палица и деревянный, утыканный острыми сколами обсидиана меч, наносящий страшные раны, голову украшал шлем из черепа какого-то мелкого ящера, так, что темные глаза вождя сияли прямо из раскрытой, усеянной многочисленными клыками пасти.

– Прикажешь бросить на врага моих славных воинов? Мы готовы!

– Ты очень хочешь их гибели? – негромко спросил Хасх-Веря.

Вождь несколько опешил:

– Но… воины должны умирать!

– Должны, – согласился колдун. – Но не так глупо. Ты видел, что было с драконами?

– Видел, мой господин.

Та-Ертембе шумно вздохнул, с тоской посмотрев на непокорную крепость. Орешек оказался не по зубам!

– У них сильные жрецы, – тихо продолжил посланник. – И их боги им хорошо помогают. К тому же против нас колдуют не только они… кто-то еще… я чувствую, чую… Вот что, славный Та-Ертембе! Скажи своим воинам, пусть схватят ту девку, что привела нас сюда. Думаю, она заслужила долгую и страшную смерть.

– Исполним, мой господин!

– А отсюда мы уходим, – сутулясь, Хасх-Веря махнул рукой. – Что толку гнать воинов на верную гибель? Сделаем сейчас вот что, друг мой: рассредоточим всех людей широкою полосою и пойдем вдоль берега, уничтожая на своем пути все! Убивать всех, кого встретим – зверей, птиц, менквов и всякого рода бродяг. Ставить обереги на порчу, отравлять заговорами озера, заговорить деревья – чтоб гнили, чтоб ни одного бревна… Да, работа нелегкая. Но ведь ради нее мы сюда и пришли.

– Именно так, великий господин! – обрадованно вытянулся вождь.

Славный Та-Ертембе был далеко не дурак и прекрасно понял то, о чем высокий гость предпочел молчать. Не на крепость белых варваров отправилось войско, а устроить полосу выжженной земли дело нужное и многотрудное. Ну а по пути попытались было потрепать бледнокожих дикарей, так, не особенно и стараясь, бросили на их укрепления никому не нужных зверюг да людоедов-менквов. А предательницу, что хотела заманить войско в ловушку, вовремя выявили и казнили.

Военачальник улыбнулся: все же неплохо, когда твой покровитель – не идиот. Самому же посланнику вообще-то было не впервой вылезать сухим из воды и превращать поражение в победу. Высшая власть верит не делам, а докладам. Умные люди этим пользуются всегда.

Ни одного воина Хасх-Веря не потерял в схватке, ни одного колдуна. А вот с предательницы Меретя содрали кожу, с живой, после чего человеколюбивый посланник, морщась от криков, приказал бросить окровавленное тело драконам, и клыкастые чудища разодрали несчастную вмиг, быстренько прекратив все ее мучения.

– Ну не по нраву мне всякие там кровавые мерзости, пытки, – забираясь в носилки, признался почтеннейший Хасх-Веря. – И вообще, я очень добр, как вы, верно, уж заметили.

– О, добрейший господин наш! – подняли подобострастный вой прихлебатели-подхалимы. – Всемилостивейший!

После всего Хасх-Веря лично предстал перед членами Великого Седэя с отчетом. И был торжественно посвящен во вторую степень великих жрецов. Еркатко Докромак и военный вождь Та-Ертембе сильно укрепили свое положение – имея такого-то покровителя! Даже старая Эрве-пухуця, и та осталась при деле, так и продолжала заправлять в Доме девичества – хитрый посланник вряд ли знал римскую пословицу «Разделяй и властвуй», но суть ее понимал вполне. Если кто и пострадал от неудачного похода, так этот менквы да ящеры и, конечно, несчастная Меретя. А вот не рой другому яму, ага.

Часть ящеров да менквов казаки перебили, часть разбежалась, утратив сдерживающее колдовство сир-тя. Кто-то из драконов, стараясь не захлебнуться в прохладной воде, плыл к берегу… а кто-то – к острогу!

– О, господи, – атаман не поверил своим глазам. – Это кто еще?

– Похоже, что ящер, – свесившись с башни, присмотрелся Михейко Ослоп. – Башка – как яйцо, хвостище. Не просто плывет – челнок за собой тянет!

– Иди-ко! – Егоров прищурился и погладил шрам. – И вправду – челнок.

– Плывет кто-то. Уж точно не враги – гости.

– И выберут же времечко. Ништо, подождем… Хо!!! Кажись, знакомые старые… Енко!!! Вот так дела!

Приподнявшись в челне, колдун Енко Малныче радостно помахал рукою:

– Эгей, атама-а-ан! Гостей добрых примешь ли?

– Добрых – приму, – улыбнулся в усы Иван. – Только предупреждаю, работы у меня нынче много.

Вечером был устроен пир. Со скелета незадачливого длинношея сняли остатки мяса – парное, вкусное, как у коровы, – кости же хозяйственные, выпущенные из амбара девицы сир-тя потихоньку перетаскивали на посад – для изб, для чумов. Шибко помогал Ноляко – без помощи ящера вряд ли так быстро управились бы.

Полоняницы к подобному были привычны, а казаки дивились:

– Эвон, добер зверище, работяшшой!

– Да, не злой вроде. Ровно конь.

– Конь и есть. Вона и упряжь, а холка-то ровно седлом натерта.

Поставив на стол только что испеченный пирог-«длинношейник», Настя уселась на лавку, к гостям – в остроге Троицком пока что все было по-простому, без церемоний.

– А где Авраамка-то? – атаманская супружница тихонько ткнула локтем кормщика Кольшу Огнева. – Прийти ведь обещалась.

– Обещалась, – согласно кивнул тот. – Может, дите кормит. Да я уж Семку Короеда за нею послал.

Оглядев собравшихся веселым взором, Иван поднял кружицу с брагой:

– Ну, за победу, братцы!

Все дружно выпили, закусили, после чего принялись с жаром обсуждать штурм, причем говорили не попусту, не бахвалясь, а вполне по-деловому.

– Пушчонки малые хорошо б, атамане, повыше поднять. Дальше стрелять будут.

– Не худо бы и мостки для больших ядер устроить, чтоб катались.

– И воду, воду бы в бочонках на заборе поставить – пить.

После третьей кружки перекинулись на колдовство да молитвы. Тут уж Енко не очень-то скромно поведал, как чары чужие порушил.

– Нелегко было, да. Как бы сказал мой старый друг господин Штраубе – доннерветтер! Он, кстати, где?

– В поход дальний ушел. Ищем.

– Так вот, о заклятьях, – подвыпив, продолжал колдун. – Колдун ваш, Афонасий, сильно мне нынче помог, молитвы его мозги вражьи сковали, а тут и я…

– Я на зверюг не молил, – честно признался Афоня. – Так, победы испрашивал, в общем…

– Зверей я от колдовской власти увел. – Енко Малныче посмотрел на дьячка. – А ты, как я понимаю – вызвал ветер?

– Не, – покачал головой юноша. – И о ветре я не молил – говорю ж, о ниспосланье победы!

– Значит, ваш бог сам во всем разобрался… – Колдун задумался и продолжил уже куда тише: – Или кто-то другой.

На крыльце вдруг послышался топот, и в горницу, запыхаясь, вбежал Семка Короед.

– Во! – завидев парня, обрадовался кормщик. – Супружница-то моя – что?

– С другим я делом, – молодой казак взволнованно отмахнулся. – Атамане! В море – паруса! Не наши… чужие!

Глава IV. Весна – лето 1585 г. Архангельск – Карское море – Байдарацкая губа

К земле неведомой

Старый Джон Бишоп, владелец и капитан «Святой Анны», любил, когда к нему обращались – «сэр», хотя никаким «сэром» не был, не имея ни капельки благородных кровей. Даже не джентри, вообще – никто… впрочем, некий морской бродяга по имени Фрэнсис Дрейк – хороший знакомый и конкурент Бишопа – тоже долгое время был никем, а потом вдруг стал рыцарем и «сэром». Волею самой королевы, за все сотворенные им дела. Трепал испанцев, чего уж, как и многие, за что король Филипп требовал лиходеев повесить, королева-девственница время от времени так и поступала, надо же было хоть когда-то соблюдать приличия. Только вешали неудачников, удачливые выходили в «сэры».

Что и говорить, повезло Дрейку, а вот от Джона Бишопа, похоже, отвернулись и все святые, и сам Господь. Не то чтобы капитан «Святой Анны» был слишком уж набожным, как какие-нибудь, не к черту будь помянуты, пуритане, а все ж добрую англиканскую церковь не забывал, и хоть примерным прихожанином не был, тем не менее частенько жертвовал немалую толику добра церкви Святого Иакова в славном городе Плимуте. Жертвовал, жертвовал – а все что-то без толку! Налет на вышедший из Сан-Хосе испанский галион оказался неудачным, кроме серебра и золота, на проклятом корабле оказалось слишком много пушек. Да кто ж знал! Чертов испанец закрасил пушечные порты точно такой же краской, как и весь остальной борт – издалека казалось, плывет себе, не торопясь, мирный торговец. Вот старина Джон и повелся… А они ка-ак жахнули! Едва ноги унес, а «Святую Анну» пришлось потом долго ремонтировать в ближайшем английском порту – менять бизань и бушприт, заделывать пробоины, красить. Слава богу, «Святая Анна» была прекрасным судном, хорошо управляемым, с высокими мачтами – по два прямых паруса на фоке и гроте, и два косых – на бизани, высокой резной кормой и смещенной от бушприта – как у галиона – надстройкою. Для обычного плавания хватало и двадцати матросов, плюс сорок канониров для обслуживания двадцати пушек и еще около полусотни головорезов, нанятых Бишопом все в том же Плимуте, где в это время очень немногие рисковали выходить из дома ночью, особенно на тех улицах, что вели к портовым тавернам.

Там-то, в таверне «Единорог», Джон Бишоп и познакомился с Ченслером, человеком несомненного благородства и храбрости, удачливым капитаном, рассказавшим старому моряку о загадочной и далекой Московии, где можно делать деньги прямо из воздуха или, как сказал новый знакомый – из снега.

Нанявшись вместе со своим кораблем на службу в «Московскую компанию», Бишоп совершил плавания в холодный порт Архангельск с Ченслером, а после его гибели – и сам, один. В отличие о своего так не вовремя погибшего знакомого старина Джон в политику не рвался, на поклон к русскому царю Ивану не ездил, однако делал значительные подарки местному воеводе, а одного из его служащих – дьяка Тимоху – взял на полное содержание, а потому всегда был в курсе всех важных дел, творившихся даже и не в самой ближайшей округе. Хитер оказался «сэр» Бишоп, хоть и выглядел простачком, этаким гулякой-простолюдином. Рыжая бородища, такие же нечесаные патлы, широкое плотницкое лицо, красное, со сбитым набок носом (лет двадцать назад в каком-то кабаке постарались), маленькие, подозрительно смотревшие из-под нависших бровей глазки. Засаленный, но дорогой, синего бархата, камзол весь пропах вином, брабантского кружева воротник давно потерял былую белизну, зато нашитые на кафтан пуговицы сияли золотым блеском, а на поясе висел короткий палаш в узорчатых, обшитых сафьяном ножнах. Кроме ножен капитан всегда имел при себе и кистень, и небольшой узкий кинжал, что вполне мог пригодиться на узких улочках Плимута, да и в Архангельске тоже.

Здесь же, в Архангельске, Бишоп узнал от дьяка Тимохи о том, что соляные бароны Строгановы снарядили и отправили экспедицию в далекую страну Сибирь, откуда теперь получали весьма солидную прибыль. Новость сия сильно заинтересовала капитана «Святой Анны», особенно сейчас, когда после известия о смерти царя Ивана Васильевича многие бывшие в Архангельске англичане гадали – сохранит ли новый государь все привилегии английским купцам? Умные, посвященные в большую политику люди больше склонялись к тому, что не сохранит, и тогда придется на равных соперничать с теми же голландцами, шведами и прочим сбродом. Многие подались домой с первым же караваном, от Бишопа тоже сбежала часть матросов, да и почти все канониры ушли, а лиходеев-сорвиголов старик с собой не брал, на что они здесь, в Московии, когда сам царь покровительствовал английской торговле. Зачем кормить лишние рты?

Пожалуй, «Святая Анна» была сейчас единственным кораблем, что сушила паруса в архангельском порту холодной весной тысяча пятьсот восемьдесят пятого года. Именно так – единственным, поморские кочи «сэр Джон» за корабли не считал, хоть и признавал их особые мореходные качества в условиях сурового Северного моря. Плыть-то – плывут, идут то есть. Так, еле тащатся, а уж если бой, потопить их – раз плюнуть, потому как маневренности никакой, нормальных парусов нету, огромными-то полотнищами быстро ветер не ухватишь.

Стояла «Святая Анна», тихо покачиваясь на волнах, выжидала неизвестно чего, пока свободные от вахты остатки команды, зависнув в одной из портовых харчевен, уныло пропивали последние пенсы. Многие сейчас жалели, что не покинули упрямого старика с последним английским судном.

– А я верю Бишопу, – стукнув по столу опустевшей кружкой, первый помощник капитана шкипер Эндрю Уайт, тощий, сутулый, со впалой грудью и узким желтоватым лицом, обернулся, щелчком пальцев подзывая кабацкую теребень. – Эй, кто-нибудь! Еще кувшин тащите!

– Чего изволите, уважаемый сэр? – на хорошем английском (наблатыкались уже!) осведомился подскочивший молодец – румяные щеки, косая сажень в плечах. – Зелена вина или перевару?

– А рома нет?

– Есть и ром. Правда – из свеклы.

– Давай из свеклы… Как у вас говорят – «гуляй, рванина»! На!

С шиком швырнув на стол затертую серебряную крону (целых пять шиллингов!), шкипер запрокинул голову и громко захохотал.

– Господа, извольте!

Молодец проворно поставил на стол три большие кружки, полные какого-то жуткого красноватого пойла, неприятного даже на цвет, не говоря уже о запахе и вкусе.

– Это что, ром?! – презрительно скривил тонкие губы изящно одетый щеголь в сиреневом бархатном кафтане, украшенном шелковыми ленточками и жемчугом, с ослепительно белым воротником, с виду брабантским, как и у капитана, на самом же деле – местной, воронежской работы. И ничуть не хуже! А стоит – гораздо дешевле. В разы!

Красивое смуглое лицо щеголя украшали небольшие усики, черные как смоль волосы падали на воротник, на тонких пальцах блестели изысканного вида перстни, а в ухе – золотая серьга. Сего достойного господина звали Джеймс. Джеймс Фогерти, на «Святой Анне» он совмещал обязанности лекаря и палача, а в случае военных действий командовал отрядом морской пехоты.

– Вам не нравится ром, Джеймс? – поинтересовался третий собутыльник, осанистый, с брюшком и круглым толстощеким лицом самого добродушного вида.

Ричард Флемингс, главный канонир, все на судне его запросто звали «дядюшка Дик». Весельчак и не дурак выпить… да и вообще – не дурак, во время дальнего плавания он обрел себе занимательного собеседника и приятеля – доктора Фогерти, с которым в основном и коротал длинные ночные вахты.

– Так что же, не нравится?

– Вы, Дик, небось хотите, чтоб я предложил свою порцию вам? – засмеялся Фогерти. – А вот нет! Сам с удовольствием выпью. Эй, кабатчики! Тащи еще вина! Помните, парни, тот африканский берег? И тех черных рабынь?

– Помню, помню, – осклабился шкипер. – Была там одна черненькая.

– Не одна, Эндрю, не одна! Ну, еще вина закажем?

– А что, у тебя еще деньги есть?

– Есть вот это кольцо!

– О, Дик! Да ты у нас богач, оказывается.

Раздухарившиеся англичане, не обращая особого внимания на заполонивший таверну портовый сброд, подвыпившими голосами затянули старинную песню. Солировал палач-лекарь, обладатель густого и красивого баритона, безголосые же приятели лишь подпевали – невпопад, зато громко:

От Гулля и до самой Картахены

Все знали капитана «Маделэны»!

Эхма!

– Добрая английская песня! – расчувствовавшись, одобрительно бросил дядюшка Дик.

Фогерти усмехнулся:

– К вашему сведению, это сэр Джефри Чосер, мой дорогой друг. Отрывок из «Кентерберийских рассказов».

– Бывал я как-то в Кентербери, – узколицый шкипер Эндрю Уайт мечтательно прищурился. – Вот там, скажу я вам, девки!

– Здешние девки ничуть не хуже, – меланхолично заметил лекарь-палач. – Даже среди здешних кабацких гетер попадаются иногда истинные красавицы.

– Господа хотят девочек? – услыхав разговор, услужливо осведомился харчевный служка – все тот же румяный молодец.

Дядюшка Дик обернулся:

– Чего-чего?

– Гулящих, говорю, позвать? Настало время?

– А давай! – весело махнул рукой канонир. – Трех давай, зови. На всех! Я нынче угощаю!

– Чем платить будете, уважаемый господин?

– Вот, перстень. Пять фунтов за него отдал, клянусь святым Павлом! Хватит?

– Кольцо – это мне за услуги, а еще и гулящим надо.

– Не обидим гулящих! Да не в первый здесь. Зови!

– Тогда прошу покорно – в покои. Я покажу.

– Да мы и так знаем.

Молодец все же проводил желающих слегка развеяться посетителей на второй этаж, «в терем», толстяку Флемингсу даже помог подняться по лестнице.

– Вот и покои, господа. Прошу!

– Всегда говорил – однако, дороговаты здесь девы, – пробурчал себе под нос шкипер.

Фогерти обернулся:

– Так местному церковному владыке тоже надо дать, на церковь пожертвовать, задобрить. Чтоб косо не смотрел, не ярился.

– Ла-адно, Джеймс. Еще поглядим, какие здесь нынче девки!

Разведя гостей по покоям, румяный молодец подошел к неприметному старичку в черной скуфейке, скромненько сидевшему в уголке, на лавке. Поклонился, незаметно протянул перстень.

– Ну, что там, Феденька? – сверкнул глубоко запавшими очами старик.

– Гости аглицкие, дядько Федот.

– Знамо дело, аглицкие, – старче ухмыльнулся беззубым ртом. – Каких же иных взять?

– Денег при них особо нету, – шепотом зачастил молодец. – Однако кафтаны добрые, еще и обувка…

– Обувку басурманскую мы здесь не продадим! – дядько Федот сурово нахмурился. – Кафтаны – тоже. Если перелицевать токмо… Еще что молвишь?

– У цыганистого серьга золотая в ухе, опять же, колечки…

– Хватит, – причмокнув, оборвал старик. – К тем вон присмотрись. Обозники из самой Москвы… ишь, как серебришко мечут! Их нынче и пощупаем, с англицкими же немцами подождем – кораблишко их, похоже, тут надолго застрял. Да еще неизвестно, как новый государь к ним? Может, так же, как и батюшка его, покойный царь Иоанн Васильевич, земля ему пухом – со всей душою. Ненадобно пока гостей аглицких обижать. Обождем. А вот с обозниками – сладим. Гли-ко, там уж по пятому бочонку пошло!

Аккуратно повесив камзол на спинку грубо сколоченного полукреслица, Фогерти отцепил шпагу, прислонил ее рядом, в углу, чтоб всегда была под рукою, и, сбросив туфли, развалился на ложе. В небольшое, затянутое грязноватой слюдою оконце игриво бил солнечный лучик, отражаясь в золотом, с крупным синим сапфиром, перстне, который лекарь лет пять тому назад, будучи офицером в армии Франциска Алансонского, выиграл в карты у одного священника. Хороший был перстенек, Джеймсу нравился и, кажется, приносил удачу. Вот бы и на этот раз принес, а то что-то задержались нынче в этом забытом богом Архангельске, чертовой студеной дыре. Неужели старику Бишопу нынче изменило чутье? Не-ет, не может быть, старый черт хитер, как тысяча дьяволов, вовсе не зря он прикармливает местного сквалыгу Тимоху. Не иначе как узнал от него что-то важное, и теперь лишь выжидает удобный момент… для чего? А черт его знает! Можно только догадываться – капитан человек скрытный. А не собрался ли он добраться до Индии и Китая Северным морским путем? Есть там вообще этот путь? Ченслер считал, что есть, а он был человек умный, жаль, что глупо погиб. Спасал во время шторма какого-то русского. Вот и сгинул, земля ему пухом, вернее – холодная морская пучина.

В дверь осторожненько проскреблись:

– Могу я войти, сэр?

Все здешние портовые шлюхи – «гулящие», как их называли – с недавних пор пусть кое-как, но все-таки болтали по-английски.

– Заходи, заходи, не заперто, – отбросив галантность – какие, к черту, сантименты с портовой девкой? – отозвался Фогерти. – Вот ложе. Одежку свою можешь повесить на кресло.

– Я на скамью положу.

Вошедшая быстро разделась, сбросив с себя верхнее теплое полукафтанье и длинное платье из серой ткани, называемой на местном языке – пестрядь.

К приятному удивлению англичанина, гулящая оказалась вполне себе симпатичной, фигуристой, может быть, лишь слегка тощеватой. Но это даже и хорошо, что не толстая, тут, в дикой Московии, почему-то в чести жирные толстухи с ляжками, словно свиные окороки. Миленькое белое лицо, слегка тронутое веснушками, большие серо-голубые глаза, рыжие вьющиеся волосы, коротко, до плеч, обрезанные. Видать, бедолага попала-таки в облаву, что время от времени устраивали на падших девок местные церковные иерархи. Впрочем, и простые прихожане, «посадские», вполне могли устроить подобную травлю, неизвестно, правда, из каких побуждений – то ли из зависти, то ли из ненависти, что девки эти живут не как все, а скорее всего, просто желая выслужиться перед властью, в иные душевные порывы Фогерти, циник по природе, не верил и был в этом прав.

– Вы как хотите, сэр, чтобы я вас сама раздела… или разденетесь сами?

Усевшись рядом, нагая проказница обняла лекаря за шею, озорно заглянув в глаза.

– Ну, если так хочешь, раздень…

– Закройте глаза, сэр. Уверяю, вам так будет приятнее.

Джеймс послушно зажмурился. Интересно было – что придумает местная рыженькая гетера?

Ах, вот так… Нд-а-а… Однако! Ох…

Не в силах больше терпеть, англичанин повалил девчонку на ложе и, немного поласкав грудь, навалился, чувствуя, как все происходит слишком уж быстро, быстрее, чем нужно бы… Хотя…

– У нас с тобой еще много времени, верно? – улыбнулся Джеймс.

– О, конечно, сэр… Только нужно будет…

– Я заплачу, не сомневайся. Как мне тебя называть?

– Зовите Анной.

– Анна, я бы хотел заказать сюда вина. Такое возможно?

– Я скажу Феденьке…

Вскочив с ложа, юная гетера как-то бочком протиснулась к креслу и, живо накинув платье, точнее сказать, длинную, до самых пят, рубаху, выглянула в дверь, крича что-то по-русски – видно, звала пресловутого «Феденьку».

Давешний молодец явился на зов с большим кувшином кислой «мальвазеи», как называли здесь итальянское или греческое вино, и двумя на удивление изящными бокалами тонкого темно-голубого стекла.

– Ого! – изумился Фогерти. – Однако.

Выпив, он поцеловал гетеру в уста, запрокинул на ложе, задирая подол и покрывая поцелуями бедра, вот уже обнажил – и поласкал – лоно, пупок, грудь, восхитительно упругую, совсем не такую, как у большинства прочих «гулящих».

– Ах, Анна, все ж таки – до чего же ты хороша!

Девушка, закатив глаза, млела, откровенно наслаждаясь ласками, и Джеймсу вдруг на миг захотелось сделать для этой несчастной что-то хорошее, доброе… Денег побольше дать, что ли? Отвалить целый соверен! Нет, вообще-то соверена много. А, пожалуй, не к лицу кавалерам жадничать! Но это потом, а сейчас…

Сорвав наконец с гулящей рубаху, Фогерти принялся оглаживать юное упругое тело, провел ладонью по животу и бедрам, пощекотал пупок, захватил горячее от возбуждения лоно, затем сильно сжал грудь, накрыв страстным поцелуем нежный, приоткрытый в экстазе ротик, почувствовал, как дева затрепетала под ним, обняла, отдавая себя с неописуемым жаром.

Впрочем, нет, юная архангельская гетера не только отдавала, она и брала свое, желая не только ублажить, но и получить наслаждение елико возможно больше. И тут желания любовников оказались схожи, Джеймсу было приятно ласкать столь прелестную девушку, доставляя чувственную радость не только себе, но и ей. А еще было приятно, что Анна вовсе не скрывала своих чувств – закатывала глаза, стонала, облизывая языком губы, изгибалась, подобно странствующим ярмарочным акробатам, отзываясь на ласки каждой клеточкой, каждым движением своего юного, безумно горячего от нахлынувшей страсти тела.

Ах, как было славно – неописуемо приятно, радостно… И все же Джеймс вдруг почувствовал что-то не то. Эта рыженькая игривая бестия, позволявшая делать с собой практически все и получавшая от того удовольствие, почему-то избегала переворачиваться на живот, показывать спину…

Однако Фогерти все же сделал это, несмотря на сопротивление, обхватил гетеру руками за тонкую талию, перевернул… и отпрянул! Всю спину девчонки, нежную и восхитительно белую, наискось пересекал широкий кровавый рубец.

– А тебя били кнутом, девочка, – тихо промолвил Джеймс. – Хорошим кнутом, и от души. Еще один подобный удар – и перебили бы позвоночник. Не спрашиваю, кто. Нет-нет, не дергайся и не плачь, позволь мне осмотреть… я ж врач все-таки!

Англичанин протянул руку, потрогал:

– Так больно?

– Не очень.

– А так?

Девушка дернулась, закусила губу, гася стон.

– Понятно, – Фогерти ласково погладил гулящую по плечу. – Я скажу тебе, как сделать мазь. Ты умеешь писать?

– Н-нет.

– Тогда запомни, рецепт не очень сложный. Надо взять две части сока лопуха, три части меда, затем мелко истолочь подорожник… Ты слушаешь ли?

– Две части сока лопуха, три части меда, подорожник, – быстро перечислила девушка. – Я запомню, сэр, я умная.

– Только не вполне счастливая, – улыбнулся Джеймс.

Ему и в самом деле было жаль эту красивую молодую девчонку, попавшую в безжалостные жернова злодейки-судьбы. В конце концов, Фогерти вовсе не был злым человеком, что же касается должности палача, которую, надо сказать, он исполнял честно, без всякой брезгливости – так это была работа, а не веление души.

– Будешь натирать свой шрам два раза в день, утром и вечером… ну, или как выйдет, – промолвил Джеймс. – Вино в период лечения желательно не употреблять вообще. Обязательно сделай все, как я сказал, иначе можешь умереть в муках. Да-да, это не шутка!

В дверь осторожно, но настойчиво постучали.

Лекарь-палач понял голову:

– Кто там еще?

– Господин, время, – послышался знакомый голос кабацкого молодца. – Утро уже. Пора.

– Да-да, я уже одеваюсь.

Заправив в штаны белую кружевную сорочку, Фогерти прицепил шпагу, когда-то принадлежавшую какому-то важному испанскому гранду – нидерландский трофей. Усмехнулся невесело: если подумать, чем он лучше этой несчастной гетеры? Такой же наемник, ни кола ни двора, и все его вещи – эта шпага, перстень, серьга – чужие, отнятые у врагов по праву сильного.

Рыжая Анна, проворно одеваясь в углу, потянулась к поясу… как вдруг что-то выпало, со стуком упав на пол. Какая-то блестящая безделушка, гребень.

– Нет! – перехватив заинтересованный взгляд англичанина, девушка бросилась на колени, накрывая упавшую вещицу ладонями. – Это мое!

– Вот дурочка! – Фогерти рассмеялся. – Ты думаешь, я собираюсь тебя ограбить?! Просто любопытно было бы взглянуть. Покажешь?

– Ну… пожалуйста, смотрите, сэр.

Хлопнув длинными загнутыми ресницами, как ни странно, темными, а не рыжеватыми, Анна протянула безделушку Джеймсу.

Действительно, гребень. И – черт побери – золотой! Да еще какой изящной работы – ого!

– Забавный какой демон, ага…

По верху гребня, сверкая вставленными самоцветами-глазами, расселся угрюмый золотой божок с выпяченным мужским достоинством и самодовольной улыбкой, с поразительным блеском переданной неведомым ювелиром.

– Интере-есно, – возвращая вещицу, задумчиво пробормотал лекарь. – Я видел подобные в Африке. Откуда у тебя этот гребень? С какого-нибудь английского судна?

– И вовсе нет, – рыженькая успокоенно рассмеялась. – Не с английского, а с русского.

– С русского?!

– Я в прошлом году на Печоре-реке жила, в Пустозерье, – получив в подарок за проведенную ночь золотое кольцо, девчонка резко повеселела и разговорилась. – Там один струг морской с неведомых земель пришел, к Строгановым направлялся. Казаки-ватажники, косматые, смешные такие. У нас там в бане мылися, вот я и с одним…

– И потом этот гребень украла.

– Что вы, сэр! Подарок это.

Фогерти чмокнул рыжую в щеку и протянул золотую крону:

– Извини, если обидел.

– Да не обидели… сэр, – спрятав монету, девчонка потупилась и закусила губу, видать, к галантному обращению не привыкла.

– Вообще-то я не совсем «сэр».

– Да и я не Анна.

Оба встретились глазами и засмеялись разом.

– Так из каких же все-таки земель пришел тот струг? – прощаясь, словно бы между прочим, поинтересовался Фогерти.

Рыженькая наморщила носик:

– Казаки те сказывали, не так уж и далеко к ним плыть. Все вдоль берега моря студеного, на восход солнца. С неделю или побольше – смотря какой ветер.

– Ты хорошо говоришь по-английски, дева.

– Я старалась. Запоминала. Я умная.

– Счастье тебе, умная!

– И вам, сэр.

– Меня Джеймс зовут.

– А меня – Евдокия. Более ничего не скажу – прощай… Джеймс. Ты добрый.

– Прощай, Евдокия. Ты тоже весьма хороша.

Девчонку, конечно, было жалко. Но что он, Джеймс Фогерти, кондотьер, нищий искатель удачи, мог бы для нее сделать? Честно говоря, ничего. Хотя хотелось встретиться вновь…

Фогерти обернулся на лестнице:

– Евдокия, ты завтра…

– Завтра меня здесь не будет, Джеймс. Обратно в Пустозерье подамся… Так уж как-нибудь – деньги-то теперь есть.

– Тогда удачи!

– И вам да поможет бог, сэр.

На следующий день капитан явился на судно необычно поздно, уже ближе к полудню, сжимая под мышкой увесистый сверток, сильно вытянутый в длину и с каким-то странным изгибом. Накрапывал мелкий нудный дождик, все небо затянули плотные серые облака, на мачтах «Святой Анны» и стоявших рядом кочей уныло кричали чайки.

Буркнув что-то невнятное в ответ на приветствие вахтенного, «сэр Джон», не глядя по сторонам, прошел на корму в свою каюту, куда тотчас же велел прислать юнгу с местным медовым переваром, а чуть позже собрал всех офицеров, а к ним еще и лекаря с боцманом.

– Вот что, господа, – обведя вошедших недобрым взглядом, капитан хмуро почесал бороду и, хлебнув из кружки перевара, сообщил:

– Завтра с утра мы отправляемся на восток! Кто со мной – тот со мной, кто нет – не задерживаю.

Офицеры быстро переглянулись, но не ушли – знали, старый пройдоха, конечно, разъяснит, что к чему, однако далеко не сразу.

– Ну, что столпились? – опрокинув стаканчик, ухмыльнулся Бишоп. – Не знаете, где у меня кружки?

Сухопарый шкипер, кивнув капитану, подошел к резному шкафчику и, распахнув дверцы, достал четыре кружки.

– Юнга!!! – грохнув пустым стаканом об стол, неожиданно рявкнул «сэр Джон». – Эй, где ты там, разрази тебя дьявол!

– Чего изволите, сэр?!

Тотчас же возникший по зову капитана юнга (видать, где-то ошивался неподалеку, хитрец) – тощий, лет тринадцати, мальчишка с длинными нечесаными патлами, в коротких матросских штанах и робе, – низенько поклонился. Звали мальчишку Джереми, Джереми Смит, родители его раньше крестьянствовали в Ковентри, да после того, как тамошний лэнд-лорд, сэр Ричард Финдлей, согнал их с земли, расширив место для пастбища, подались было все на сукновальную мануфактуру, куда взяли, правда, лишь отца, старого Рона Смита, самого Джереми да его старшую сестру, вскоре умершую от истощения и непосильного труда. Да и старик Рон протянул недолго, закашлял, лег, да как-то после обедни и помер. Хоронили в долг, Джереми потом пришлось отрабатывать, покорно снося издевательства и побои, так бы и помер среди прялок от побоев надсмотрщиков иль просто-напросто надорвался бы, кабы бог не прибрал и матушку – от голода случился полный упадок сил. Матушку юный Смит хоронить не стал – денег не было, а в долг больше никто не давал. Помолился, малость всплакнул да подался в бега, бродяжничал с такими же, как и он сам, бедолагами, попрошайничал да по мелочи воровал. Слава Господу, в силу малого возраста законов против бродяг Джереми до двадцати лет мог не бояться, однако вот попался на воровстве, стянул у какой-то старухи на рынке в Плимуте какую-то мелочь. Старуха, зараза, оказалась зоркой – живо подняла шум да с неожиданным проворством бросилась в погоню. Ловили беднягу Смита всем рынком, поймали и потом долго били, пока совсем не избили в кровь. Тут только опомнились, поглядели – совсем малец еще… Да так и бросили на дороге, не стали и шерифа звать, тащить к мировому судье – светила парню виселица, несмотря на возраст. А тот отлежался в чьем-то сарае, правда, чуть не сдох, но ничего, выкарабкался, да потом бог помог – ошиваясь в порту (выпрашивал у матросов объедки), наткнулся на пьяного Бишопа – тому как раз нужен был юнга, прежний-то, стервец, сбежал, прихватив на добрую память все серебро из капитанской каюты.

Так вот и очутился Джереми Смит на «Святой Анне» и ходил на ней уже второй год, за еду и крышу. Ну, и морскому делу, конечно, учился – как же без этого? Притерпелся к качке, ловко лазил по вантам, брал на рифы паруса, а больше всего любил нести вахту марсовым: далеко видать и красиво кругом – море бескрайнее, небо синее с облаками, белые паруса судов.

– Тащи еще перевару, парень, – отрывисто бросил капитан. – И яблок моченых принеси.

Поклонившись, юнга убежал, и «сэр Джон», хитровато прищурясь, обвел взглядом собравшихся.

– Что, думаете, старый дьявол совсем сошел с ума или уже вусмерть пьян? Не-ет, не сошел и еще достаточно трезв. И я точно знаю, куда нам сейчас следует плыть! На восток! Сначала – к реке Печоре и от нее еще с неделю, а при неблагоприятном ветре – и две. Там лежит неведомая земля, откуда русские недавно привезли целый корабль бесценной слоновой кости!

– Слоновая кость? – господа офицеры опешили.

– Откуда в далекой Сибири слоны? – изумленно воскликнул шкипер Эндрю Уайт. – Это ж не Африка!

– Не знаю, откуда там слоны, – пробурчал капитан. – Но кое-что я вам сейчас покажу. Вот…

Сунув руку под лавку, он вытащил оттуда объемистый сверток, развернул…

– Моржовый клык! – воскликнул было боцман, осанистый малый с красным отечным лицом и большими руками, но тут же удивленно моргнул. – Не-ет… пожалуй что, не моржовый.

– Это похоже на бивни давно вымерших древних слонов, – негромко промолвил дядюшка Дик. – Я видел такие в доме одного местного купца.

Капитан азартно пристукнул кулаком по столу:

– Вот! Я тоже сразу определил, что к чему. И там, в той не столь уж и далекой земле, куда мы с вами отправимся, их великое множество!

– У нас мало людей, – осторожно напомнил шкипер. – Может быть, следует нанять местных?

– Не надо никого нанимать! – Старина Бишоп рявкнул так, что в большом кормовом окне зазвенели стекла. – Сами справимся. Бивни просто лежат на земле. Навалом! Только успевай собирать.

– Хорошее дело, сэр! – одобрительно закивал дотоле молчавший Фогерти, вовсе не собиравшийся рассказывать кому бы то ни было про золотой гребень, привезенный из тех мест, куда как раз и собиралась нынче «Святая Анна».

Этот гребень ведь кто-то сделал, и довольно искусно, значит, там есть туземцы, туземные города или, уж по крайней мере, селения – во в сяком случае, отряд в полсотни готовых на все головорезов уж никак не помешал бы! Однако говорить о том Бишопу бесполезно – старик упрям, уж если тот вбил что-то себе в башку, значит, так оно и будет. Сказал – никого не брать, и не возьмет ни одного человека. К тому же где тут сыщешь ландскнехтов-наемников? Местные поморы – мирные рыбаки-мореходы, все головорезы давно у Строгановых – и как бы не столкнуться с ними в той неведомой земле. С другой стороны, особенно-то опасаться нечего – «Святая Анна» доброе, быстроходное и маневренное судно, не то что местные убогие кораблишки, годные лишь для того, чтобы ловить рыбу и бить морского зверя. А на судне капитана Бишопа, между прочим, двадцать четыре двенадцатифунтовые пушки, по двенадцать с каждого борта, да еще по две восьмифунтовки на носу и корме, и это не считая фальконетов. Сила! Правда, в случае серьезного боя людей явно не хватит, ну да всегда можно просто взять и уйти, оставив неповоротливого противника далеко за кормою. Полный штиль в здешних северных морях редок, а «Святая Анна» может идти и при слабом ветре, парусов хватит.

– Значит, так, – допив вместе с офицерами кувшин местного перевара, старина Джон поставил блеснувший мутным серебром стакан. – Уайт и ты, Дик, осмотрите корабль, проверьте все! Боцман, сейчас соберите на корме матросов – я сам с ними поговорю, – а потом вместе с Фогерти посмотрите в трюмах припасы, чего не хватает, срочно докупим. Все. Идите.

Кивнув Бишопу, собравшиеся один за другим покинули капитанский салон.

Осмотром имевшихся в трюмах припасов Фогерти остался доволен: нужно было докупить лишь провизию – солонину да сухари, и то большей частью так, на всякий случай – плавание-то предстояло вдоль берегов, всегда можно было высадиться, пополнить съестное охотой или наловить рыбы. То же самое – с пресной водой.

– Да с харчами все в порядке, док, – хлюпнув вислым носом, махнул рукой боцман, Джек Стром из Дербишира. – А вот не мешало б вина! Лучше этого местного, перевару иль водки.

– Водка в кабаках, – напомнил Джеймс. – А там – дорого. Оптом нам вряд ли продадут.

– Значит, перевар – дешево и сердито, – боцман хохотнул. – Или как они здесь называют – «зеленое вино».

– Не зеленое, Джек, а «зелено». От слова – зелье.

Оружия, пороха да ядер с пулями, слава богу, хватало, уж об этом-то капитан всегда помнил, пополнял вовремя, да и не случалось в последнее время никаких военных действий, даже ни один шведский корабль не напал, а вот шторма – да, потрепали. Ну, так течь давно уж заделали, набили почти заново такелаж, рангоут починили.

Лекарь про себя усмехнулся: не столь уж и долго он в моряках, а вот поди ж ты, уже кое в чем разбирался, знал, что такелаж – это все веревки, а рангоут – все палки. Ничего особенно сложного.

– Так… а в этом сундуке у нас что? – нагнувшись, боцман распахнул крышку и, подняв повыше свечу, ахнул. – Дьявол меня разрази! Сокровища!!!

– Это всего лишь бусы, – присмотревшись, рассмеялся Джеймс. – Стекляшки. Для негритянских царьков приготовлены.

– Смотрите-ка, здесь и цепи!

– А это – для черных рабов.

– Да-а, видать, наш капитан всерьез об Африке подумывал.

С палубы донесся восторженный вопль – как видно, матросы поддержали старого Джона. Еще бы – просто немного проплыть, набить трюмы слоновой костью да с большой выгодой продать ее на Лондонской бирже! Всего-то. И каждому – доля!

– А ты-то что радуешься, Джереми? – охолонил паренька один из матросов. – У тебя с капитаном особый контракт – за еду.

– Ну и пусть, – сверкнув светло-карими глазами, отмахнулся мальчишка. – Я, между прочим, за вас радуюсь.

Сказал так и незаметно вздохнул да наскоро помолился Господу, лелея в себе надежду – неужто ни одного бивня в суматохе заныкать не удастся? Или вдруг да капитан на радостях в Лондоне деньжат отвалит? Хотя бы несколько серебряных монеток – и то дело. Уж нашел бы, где спрятать! Или – потратил бы, покачался бы на какой-нибудь ярмарке на качелях, коржей бы вкусных купил иль наелся бы до отвала бобовой похлебкой с солью. Когда деньги есть – многое себе позволить можно.

Северным майским утром, промозглым, дождливым и серым, «Святая Анна», осторожно, на бизани и блинде, выйдя из бухты, взяла курс на восток и на всех парусах помчалась к вожделенной цели. Ветер часто менялся: то дул прямо в корму, и тогда приходилось лавировать, чтоб одни паруса не затеняли другие, то вдруг резко затихал, чтоб через какое-то мгновенье с силой задуть в скулу – боцман свистел в дудку, и команда лезла на ванты, матросики работали как проклятые – судно шло галсами почти против ветра, периодически меняя курс.

– Да, уж за свою долю приходится хорошо поработать! – шутили моряки.

Для многих из них после долгой северной зимы и портового прозябания привычное морское дело было сейчас в радость, в охотку.

После обеда, ко всеобщей радости, показалось солнышко, и сам капитан, поглаживая бороду, сменил у румпеля шкипера Эндрю Уайта. Снова сменился ветер, на этот раз дул под небольшим углом в корму – бог, видно, услышал молитвы команды. Распустив все паруса, судно ходко пошло нужным курсом, оставляя за кормою белый пенистый след. Расслабленные матросы отдыхали прямо на палубе, привалившись к фальшборту. Кто-то спал, кто-то просто смотрел на море, а кто-то нежился, подставив солнышку натруженную спину. Три десятка матросов. Плюс юнга. Плюс боцман, лекарь-палач, главный канонир, шкипер. Тридцать пять человек, не считая самого капитана. Галсами-то упарились, старик Бишоп рисковал – в шторм управились бы едва ли. Почти все были б у парусов, а кому-то еще надо было б откачивать помпами воду.

– Ну, это смотря какой шторм, Джереми, – усмехнулся матрос Джефри Хопкинс, клейменый бристольский бродяга. – Да и вообще, «Святая Анна» – доброе судно, для управления ею даже в непогоду ненужно слишком уж много людей. Три десятка – в самый раз. Управимся!

Почесав смуглое от грязи плечо, юнга зевнул и потянулся:

– Поспать, что ли?

– Поспи, поспи, парень. Пока тебя капитан не позвал.

Хопкинс с ухмылкой погладил паренька по спине, и тот живенько отодвинулся. В дальних плаваниях матросы частенько использовали смазливых юнг вместо женщин, о чем не мог не знать юный Смит, подобной участи счастливо избежавший – во-первых, не такие уж и дальние были плавания, по пути «Святая Анна» всегда заходила в порты, где хватало гулящих девок, а во-вторых, Джереми очень редко мылся, даже и не умывался почти никогда, чтоб, не дай бог, никто б не засмотрелся. Пока помогало.

Слава Господу и всем англиканским святым, ветер почти все время держался почти что попутным, и судно не шло, а, можно сказать, летело по волнам со скоростью доброй почтовой кареты, делая по десять, а то и по двенадцать миль в час!

– Этак не проскочить бы нужное место, – шутили моряки, подталкивая на марсовую площадку расторопного юнгу.

Днем шли без остановок, лишь на ночь приставали к берегу – капитан осторожничал, путь-то все-таки был незнакомый. На исходе седьмого дня плавания старик Бишоп объявил долгую остановку. Немного отдохнуть, а самое главное – осмотреться. Если верить рассказам ушлого дьяка Тимохи, где-то в этих местах и должно было быть кладбище древних слонов – вожделенные бивни. Каждый себе так и представлял – вот они лежат на пологом бережку, большими кучами, россыпью… Бери да забрасывай в трюм.

– Марсовый, высматривай бухту! – подняв голову, прокричал капитан. – Да смотри, чтоб там была река, ручей или озеро. Какой-нибудь источник пресной воды.

– Слушаюсь, сэр! – свесившись с марсовой площадки, отозвался юнга.

Затем, как и положено, Джереми глянул вперед, гордый от порученного ему важного дела. Глянул… и сперва подумал, что двоится в глазах. Потом, прищурясь, присмотрелся, закрыл от солнца глаза ладонью… от одного солнца… и от другого!

Выругался да, быстро читая молитву, бросился по выбленкам вниз.

Подбежал к корме:

– Господин капитан!!!

– Ты зачем здесь? – грозно буркнул Бишоп. – Вахту кто нести будет?

– Господин капитан… Здесь два солнца, сэр!!!

– Что-о?!

– Сами смотрите!

Капитан, а следом за ним и все бывшие в этот момент на корме матросы и офицеры повернули головы в указанную юнгой сторону.

Желтое весеннее солнышко стояло довольно высоко, справа по борту, а вот впереди… впереди тоже было солнце! Висело над горизонтом маленьким, яростно пылающим шаром, словно бы издевалось!

– А жар-то от него идет изрядный, – вытянув руки, вполголоса заметил главный канонир. – То-то я и думаю, как-то необычно тепло стало. Словно в Африку идем!

Шкипер недоверчиво покачал головой:

– Может, это вовсе и не солнце.

– А что же?

– Но ведь… не может же быть, чтоб два! В Библии же не сказано.

– Не сказано, – сумрачно кивнул Бишоп. – А оно – вон. Святит. Вот что, а ну-ка, помолимся все! Господа, богородицу и всех святых помолим.

– Не обязательно, что это второе солнце, – поглядывая на не на шутку испуганных моряков, Фогерти попытался разрядить обстановку. – Может быть, просто вулкан.

– Вулкан?

– Ну да. Просто горят выходящие из него газы.

– Если это вулкан, то он может вдруг так громыхнуть, что…

– Сами же видите – он просто горит. Вполне себе спокойно. Повернем к берегу, поглядим – если там нет ни зверей, ни птиц – тогда уж точно дело плохо, а если есть…

– Верно, так и поступим, – отрывисто оборвал капитан. – Смит, сукин ты сын! Какого дьявола здесь ошиваешься? Марш на марсовую, высматривай бухту!

Дав юнге пинка, атаман махнул рукой боцману:

– Все по местам. Готовиться к смене галса.

Нужную бухточку Джереми приглядел быстро – небольшую, удобную, поросшую густым смешанным лесом и высокими папоротниками.

– Судя по папоротникам, там должна быть вода, – скомандовав поворот, довольно кивнул капитан.

Засвистели под канатами юферсы, скрипнули мачты, бросившиеся на мачты матросы поспешно зарифили паруса, оставив лишь блинд и бизань, ловившие слабый боковой ветер. Промеряя глубину, медленно и величаво «Святая Анна» вошла в бухту и бросила якорь на рейде.

– Назовем это место – залив Королевы-девственницы! – исполненный верноподданнических чувств, предложил шкипер. Бишоп насмешливо скривил губы:

– Неплохое название. Долго думал, уважаемый сэр? Я так полагаю, ты хочешь объявить эту землю английской колонией, а себя – ее губернатором? Не забывай о московитах, Эндрю. Думаю, это давно уже их земля – царя Федора или баронов Строгановых. Слишком близко к Печоре. Мы здесь лишь гости. Тихонько приплыли, взяли, что надо, и так же тихонько ушли.

– А если мы встретим здесь московитов или татар? – подойдя ближе, осведомился дядюшка Дик.

Капитан нахмурился:

– Вот когда встретим, тогда и будем думать, что делать. Если попадется какое-то официальное лицо, воевода, скажем, мол, идем северными морями в Китай.

– В Китай! Севером! – ахнул шкипер. – До такого даже Дрейк не додумался.

– А что Дрейк? – «сэр Джон» обидчиво вскинул брови. – Знавал я его. Обычный капер. Не хуже и не лучше других. Только что удачливее, ну, тут уж как кому повезет. А «Святая Анна» ничуть не хуже его «Золотой Лани». Лучше даже, малость покрепче будет! А вообще-то – строены они на одной и той же верфи. Ладно, хватит языками чесать! Боцман, готовить разведчиков к высадке!

Первая шлюпка, прихватив с собой восемь человек вооруженных мушкетами и палашами матросов во главе с боцманом, отвалив от высокого борта судна, быстро преодолела водную гладь и ткнулась носом в песок. Обернувшись, боцман весело помахал рукою.

– А птицы там есть, – смотрел в подзорную трубу шкипер. – И, кажется, я только что видел зайца… Господи – косуля! Барсук! Не знаю, как уж насчет бивней, а дичи здесь хватит.

Часа через два разведка вернулась с докладом: берега изобиловали птицей и дичью, невдалеке впадал в море неширокий ручей с каменистым руслом, а чуть дальше, на лесной опушке, имелось неглубокое озеро с широким песчаным пляжем. Никаких следов пребывания людей замечено не было.

– Ручей – это хорошо, – довольно покивал капитан. – И дичь – неплохо. И озеро. Сам с удовольствием поохочусь, думаю, и все свободные от вахты – тоже. Впрочем, кто-то может и рыбку ловить, а потом на песке поваляться.

Ответом был громовой вопль. Моряки – и матросы, и офицеры – не скрывали радости, не слишком-то часто выпадает в плавании что-то подобное. Теплое солнышко – даже два, если считать далекий пока что «вулкан», – рыбное озеро, полный дичи лес. Мечта моряка! Сказка! О втором солнце никто уже больше не вспоминал, неинтересно стало.

И снова отчалила шлюпка. На этот раз народу в нее набилось побольше – сам капитан, доктор Фогерти, главный канонир дядюшка Дик, повар и все свободные от вахты матросы, включая юнгу Джереми Смита.

Лес встретил их пением птиц, сладким ароматом цветущего шиповника и ласковым дуновением теплого ветерка, едва шевелившего листья деревьев.

– Господи, клены какие! – высадившись на берег, радостно осматривались моряки. – Липы какие красивенные! А дубы? А ясень? Тис? Прямо как у нас в Англии!

– Да есть ли в Англии такие здоровенные папоротники? А орешник? На орешник-то поглядите, братцы! Огромный какой.

– Так! – сноровисто зарядив легкую охотничью аркебузу с узорчатым прикладом, принялся распоряжаться Бишоп. – Вы четверо – в загонщики, ты и ты – со мной. Фогерти, Дик – вы как?

– Я, пожалуй, просто пройдусь, – пожал плечами лекарь.

Главный канонир почесал брюхо:

– А я половлю в ручье рыбку.

– Как хотите, – махнув рукой, капитан положил на плечо аркебуз и позвал охотников. – Ну, с богом, парни. Кажется, я тут видел фазанов!

– Неужели фазанов, сэр?

– Или каких-то других больших птиц.

– Русские называют их глухарями, сэр.

– Сам ты глухарь, Лесли!

– Да-да, именно так – глухарями и рябчиками.

Охотники удалились, остальные принялись ловить рыбу, а юнга Джереми Смит решил искупаться в озере – давно уже все тело от грязи чесалось. Где именно находится лесное озерко, он выспросил еще на корабле, у вернувшихся разведчиков. Правда, громковато расспрашивал, Джефри Хопкинс, вдруг положивший на юного Смита глаз, услыхал, хмыкнул и нехорошо ухмыльнулся. А уж здесь, на бережку, улучив момент, бросил удочку да зашагал следом за исчезнувшим в зарослях юнгой.

Никто ведь ничего не видел! Кто-то охотился, а кто-то ушел рыбачить к ручью, туда же подался на прогулку и лекарь-палач Фогерти. Хопкинс же, для виду посидев у залива, пробирался теперь по кустам, зорко выглядывая Джереми и ни на секунду не сомневаясь в успехе своего гнусного дела. Просто-напросто пригрозить мальчишке ножом – и сделать свое дело, а у потом пусть тот попробует что-то кому-нибудь вякнуть. Да и вякнет – а доказательства где? Слово против слова, тем более сам-то Хопкинс давно в матросах, опыту поднабрался изрядно, и капитан на многое закрывал глаза. Закроет и на этот раз – подумаешь, какой-то там юнга!

Махнув рукой рыбакам, Фогерти зашагал по узкой звериной тропке сначала вдоль ручья, а потом свернул в высокий сосняк, терпко пахнущий янтарной смолою. Там обнаружился еще один ручей, гораздо уже первого, вытекавший из бившего из-под корней огромной сосны родника с чистой ключевой водою. С удовольствием напившись, Джеймс сполоснул лицо и, внимательно осматриваясь вокруг, неспешно пошел дальше, к видневшейся меж сосновыми стволами полянке, окруженной густыми кустами. Дотошный лекарь все вокруг примечал, отмечая для себя любую мелочь: здесь вот удобно устроить привал, а вот тут – выстроить хижину… даже целую деревню. А это вообще похоже на распаханное когда-то поле, ныне заросшее ракитником, чертополохом и кипреем. Впрочем, нет. Просто большая поляна, а там, дальше, за лесом – луг, и снова лес – дубрава. Если здесь и были туземцы, то они, верно, жили где-нибудь поближе к вулканному солнцу. Вулканное солнце – именно так Фогерти называл про себя то непонятное светило, пока еще не осмотренное. Да и дойдут ли до него люди старого капитана Бишопа? Если найдут бивни, а уж тем более золото – вряд ли. Жаль, конечно, упускать подобный феномен, но что поделать – не оставаться же тут одному? Несмотря на некую авантюрную жилку, Джеймс все же был расчетливым реалистом и всегда привык рассуждать и поступать здраво, сообразуясь с текущим моментом. И сейчас вот раздумывал – может, рассказать капитану о золоте? Чтоб был готов к появлению дикарей, к возможной схватке… точнее сказать – к налету… Узнать, напасть, отобрать золото – и ходу. Дикари никогда не догонят судно, да и достойное сопротивление вряд ли окажут. Если все хорошо подготовить, конечно. А это уж само собой – народец на корабле тертый.

А рассказывать о гребне капитану – поздно. Спросит – чего ж раньше не говорил? И что ответить? Мол, просто раздумывал. Так что ни к чему, ни к чему… А вот самому нужно быть готовым ко всему… и на всякий случай носить с собой стеклянные бусы – вдруг да удастся обменять их на золотой самородок? В Новом Свете подобные случаи бывали, дикарь – он везде дикарь, язычник. То, что гребень сделали именно дикари-язычники, Фогерти ни капельки не сомневался: мусульманам запрещается изображать живых существ, а христианину просто и в голову б не пришло изготовить подобную мерзость – вздыбленное мужское достоинство. Но, черт побери, как искусно! Если у здешних дикарей много таких предметов, то… эх, лишь бы московиты не перехватили, впрочем, они уже перехватили – следовало быть осторожней. Ну да, в крайнем случае с московитами всегда можно договориться, все ж цивилизованные люди, иногда даже более цивилизованные, чем простой народ в Англии. Взять хотя бы такое восхитительное их изобретение, как «чорний банья», куда Джеймса как-то пригласил один знакомый дьяк. Бить себя веником, изнемогая от ужасного жара, на первый взгляд показалось англичанину изуверством, но вот потом… после… Когда под парок пошел и холодный квас, и неведомо откуда взявшиеся гулящие девки…

Лекарь вдруг насторожился, вдруг показалось, будто слева, из-за кустов, кто-то внимательно на него смотрит. На всякий случай вытащив шпагу, путник замедлил шаг… затем резко нагнулся и, подобрав корягу, с силой швырнул ее в кусты… оттуда тотчас же выскочило какое-то нелепое хвостатое существо, зеленая, с черными полосками, ящерица размером с волка! Длинный узкий хвост ее стелился по низкой траве, задние когтепалые лапы были заметно крупнее и сильнее передних, а в раскрытой пасти плотоядно торчали острые зубы. С шипением огромная ящерица исчезла в кустах, и Джеймс перевел дух, подумав, что если такое чудо вдруг вздумало бы напасть, то не так-то и легко было бы от него отбиться! Шпага, конечно, помогла бы… Но лучше – мушкет. Однако не таскать же его за собой по лесу – не очень-то удобно, да и тяжело… Однако и ящерицы здесь водятся! Если и остальное зверье такое же крупное, то капитанская охота выйдет знатной – никакому графу не снилась!

Усмехнувшись, Фогерти осмотрелся и направился в сторону видневшейся из-за деревьев полянки.

Сорвав с плеча аркебузу, старина Бишоп прицелился было, да с сожалением опустил ствол – далековато. Да и быстроногий заяц – не та добыча, на которую стоит тратить пулю.

– Во-он там, на борах, поглядите, – показал рукой капитан. – Сердцем чую, там должна прятаться хорошая дичь.

Матросы послушно побежали, куда было сказано, но совершенно напрасно – никого-то на борах не оказалось, даже самой пустяковой белки. Старый Джон расстроенно утер с шеи пот, как вдруг услыхал крик, донесшийся из-за ракитника, что разросся по краю лесного озера.

– Ты что орешь, Дженкинс, дьявол тебя разрази! – недовольно выругался капитан. – Хочешь распугать мне всю дичь?

– Та-ам… та-ам… – дрожа, словно осиновый лист на ветру, матрос выбежал из ракитника.

Длинная нелепая фигура его казалась какой-то пришибленной, словно бы моряк чего-то вдруг сильно испугался.

Бишоп поднял аркебузу:

– Что там, Дженкинс?

– Та-ам… следы, сэр!

– Следы – это здорово! – обрадовался капитан. – А чьи следы-то?

– Вам… вам лучше самому взглянуть, сэр.

– Что ж, поглядим…

Следом за дрожащим матросом Бишоп прошел сквозь ракитник, раздвигая тяжелые побеги руками и чувствуя за собой треск сучьев под ногами идущих загонщиков, от коих не было пока никакого толка.

– Вон, – выйдя к озеру, показал Дженкинс. – Вот и они. Следы!

И в самом деле, на песке четко отпечатались следы когтепалых лап, чем-то похожих на птичьи, но размерами, наверное, футов пять на четыре!

– Ничего себе курица! – удивленно присвистнул кто-то. – Это что же она, ростом во-он с ту сосну?

– Как бы не стать для нее червячками, ага!

– Посматривай, парни!

– Ну, хватит болтать, – старый морской волк недовольно отмахнулся. – Следы-то в самую чащу ведут. А доброй пулей, думаю, можно с любой курицей сладить. И представьте, кому-нибудь достанется ножка! С хрустящей корочкой… умм!

– Да-а… только в каком же котле такую варить, сэр?

– Варить не будем, зажарим. Хватит уже солониной перебиваться.

– Да уж, сэр, вот это я понимаю – дичь!

– Ну, особо-то гоняться за ней не будем, – капитан вдруг заметил и другие следы, куда как мельче. – А вот вам и кабан! Ну, что стоите?

Выйдя на поляну, Джеймс внимательно осмотрелся вокруг, в надежде увидеть примитивные хижины дикарей или хотя бы следы присутствия человека – засеянные поля, натоптанные тропинки, тучные пасущиеся стада.

Никаких хижин лекарь не увидел, как и тропинок, а вот стадо заметил! Слева, за папоротниками, на заливном, полого спускавшемся к небольшой речке лугу, густо поросшем клевером, паслись какие-то животные, то ли волы, то ли коровы – из-за папоротников не очень-то разглядишь.

Бывалый кондотьер Фогерти соображал быстро: раз есть коровы, должны быть и пастухи, к коим стоило бы присмотреться, хотя бы по виду прикинуть, кто они – русские, татары или все же местные дикари, между прочим, способные изготовлять чудесные золотые вещицы! Значит, не такие уж и дикари… быть может – татарские или московитские данники.

Прячась в высокой траве, Джеймс быстро добрался до папоротников, где отцепил шпагу и, положив ее под приметный куст, пополз, стараясь, чтоб ни одна веточка не шевельнулась. Никем не замеченный, лекарь подвинулся как можно ближе к лугу, так, чтоб можно было бы хорошенько рассмотреть пастухов, кои должны бы быть где-то поблизости, рядом со стадом…

Тьфу ты, черт! Запоздало подумав о собаках, выругался Фогерти. Однако, слава богу, ветер дул в спину и никакого лая не было слышно. Значит, не почуяли, но и пробираться дальше – опасно, лучше уж посмотреть отсюда, с пригорка.

Джеймс поднял голову, отводя рукою высокие стебли таволги и конского щавеля, присмотрелся… и глазам своим не поверил! На лужайке, у самой речки, мирно щипали клевер страшные шипастые чудовища размером с дом!!!

Ужасных тварей было трое, двое огромных, высотой в два человеческих роста – примерно три с половиной ярда – и около десяти ярдов длиной. Третий был примерно вполовину меньше, как видно – детеныш, с такой же, как у родителей, крокодильей мордой, мощными слоновьими лапами и ужасными шипами от холки до кончика хвоста. Пожалуй, таким хвостом можно было в щепки разнести любую шлюпку… и существенно повредить корабль. Впрочем, чудовища вели себя вполне спокойно, лакомились клевером да вкусным конским щавелем, никак не реагируя на порхавших вокруг птиц и быстро пробежавшего зайца.

Интересно, какие же хозяева у этих коровок? Нервно покусав губу, Фогерти осторожно подался назад, как вдруг откуда-то со стороны моря донеслись выстрелы и чей-то жутковатый и грозный вопль.

Насторожившись, шипастые «коровушки» дружно повернулись на звуки и, угрюмо наклонив уродливые головы, замахали хвостами, будто готовились к тому, что на них кто-то вот-вот нападет.

Плюнув, Джеймс схватил шпагу и, уже не прячась, со всех ног побежал к лесу, к своим. Впереди вновь громыхнул выстрел.

Затаившись в кустах, Джефри Хопкинс с интересом смотрел, как юный Джереми Смит, кинув одежку, пробует ногою воду. Попробовал, зашел по коленки, наклонился, поплескался… и, сделав еще несколько шагов, нырнул.

Джефри быстренько скинул рубаху и штаны, намереваясь тоже сигануть в озеро, а уж там… Однако не успел – предмет его вожделений, нырнув еще пару раз, отфыркиваясь, зашагал к берегу, где и улегся на желтый песочек, разбросав в стороны руки и подставив солнышку спину.

Что ж, так, наверное, и лучше. Похотливо ухмыльнувшись, Хопкинс вдруг резко обернулся – позади, в кустах, послышалось какое-то глуховатое ворчание, резко пахнуло падалью.

Матрос поморщился и, нагнувшись, прихватил нож, однако ворчание больше не повторилось, правда, Джефри никак не мог отделаться от нехорошего ощущения того, что кто-то на него смотрит. Этак внимательно разглядывает, прямо как он сам – юнгу. Неприятное было ощущение, что и сказать, однако Хопкинс быстро прогнал от себя сие наваждение – юный Джереми был сейчас рядом, один… Лучше момента и не придумаешь, и следовало спешить – вдруг да кто из охотников сюда – столь не вовремя – явится? И этот еще, чертов лекарь где-то ошивается неподалеку… Да-да, нужно спешить.

– Привет, Джереми! Как водичка?

– Ой!

Мальчишка поднял голову, улыбнулся – и Хопкинс счел это хорошим знаком. Погладил парня по плечу, ухмыльнулся:

– Ты мне всегда нравился, Смит. Хочешь стать моим дружком?

– Дружком? – хлопнул глазами юнга.

– Ну да, дружком. Сейчас мы с тобой обнимемся и все такое… Ну, не бойся же… чего ты?

– Н-нет! – подросток резко вскочил на ноги. – Я не хочу…

– А вот твоего хотения никто не спрашивает, тля! – Молнией выхватив нож, матрос приставил его к груди мальчишки, надавил, разрезав кожу до крови. – Будешь ерепениться, сдохнешь, и никто тебя здесь не найдет. А ну, ложись обратно. Живо! Вот так мой хороший, вот так…

Со страхом глядя на Хопкинса, Джереми медленно опустился на песок… и вдруг вскрикнул, отпрянул в неописуемом ужасе: позади похотливца, над кустами, вдруг поднялась огромная, чем-то похожая на ящеричную голова на длинной змеиной шее. Покачалась, раскрыла усеянную острейшими клыками пасть, извернулась и, схватив Хопкинса поперек туловища, проворно утащила в заросли, махнув на прощание длинным полосатым хвостом, скользким, как хвост ящерицы или гадюки.

Ничего себе ящерка – с трех добрых коней будет!

Юнга застыл в ужасе, не вполне соображая, как ему сейчас поступить – то ли нырнуть в озеро, то ли бежать в лес. А если чудовише, управившись с Хопкинсом, тотчас же бросится в погоню? Вдруг такие твари водятся в озере? Да, змеи ведь хорошо плавают и совсем не боятся воды. Не-ет… На корабль! Скорее на корабль – только там и спасение.

– Ой, Святая Мария, помоги, не оставь милостию своей…

Испуганно оглядываясь по сторонам и шепча молитвы, юный Смит, забыв про брошенную одежду, со всех ног бросился к морю. Где-то впереди, за деревьями, вдруг послышался чей-то ужасный вопль и прозвучало несколько выстрелов.

Старина Бишоп поудобнее пристроил аркебуз, дожидаясь, когда загнанный кабан выскочит из кустов и помчится прямо на него – себе на погибель. Охотничий азарт исказил красное лицо капитана «Святой Анны» – ну, вот сейчас, вот-вот… Давай же, клыкастый, беги!

Матерый, в полоску, кабан выскочил наконец из кустов… Но дальше произошло совсем не то, на что рассчитывали охотники. Бишоп не успел сделать выстрел, как вдруг из росшего неподалеку орешника, надо сказать, необычайно высокого и густого, наперерез зверю ринулась огромная омерзительная тварь, чем-то напоминавшая дракона из старинных преданий. Длинная вытянутая шея с головой, несколько напоминавшей конскую, только с большой клыкастой пастью, и раз в пять больше, мощные задние лапы, передние – какие-то несуразно маленькие, однако с весьма острыми когтями, позади чудовища развевался длинный могучий хвост, длиной больше десяти ярдов! Гнусная тварь, вытянув шею, ухватила кабана за спину, играючи, словно кошка мышь, подняв его в воздух. Истекая кровью, вепрь забился, завизжал. Бишоп запоздало выстрелил, и тотчас же грянул залп из пищалей других охотников. Пули, впрочем, не причинили чудовищу особого вреда, лишь вызвали ярость! Присев от грохота на задние лапы, ужасный дракон выпустил из пасти добычу и тут же бросился на ближайшего матроса. Просто, изогнув шею, накрыл его пастью, откусив голову, подобно тому, как дети кусают пирожное или купленный на ярмарке леденец. Послышался мерзкий хруст, и обезглавленное тело бедолаги оказалось под когтями дракона. Проглотив голову, тварь довольно зарычала и, махнув хвостом, принялась терзать когтями окровавленный труп.

Матросы замерли в немом ужасе, да так и стояли, пока капитан не махнул рукой:

– Уходим к роще. Бедолаге Хэмфри мы, увы, уже ничем не поможем.

Пока мерзкий дракон жадно пожирал добычу, незадачливые охотники укрылись в кленовой роще, где Бишоп приказал им остановиться и зарядить мушкеты.

– Но, капитан… Эта же волшебный дракон! – залепетал один из матросов, Лесли. – Мы ни за что не поразим его. Ни за что! Помогут только молитвы.

– Все же и пули ему вряд ли понравятся, – выйдя из зарослей, ухмыльнулся лекарь. – Однако у вас тут весело.

– Уж куда веселее, – угрюмо отозвался капитан. – Вы как здесь оказались, Фогерти?

– Просто вышел на выстрелы.

– И никогда подобного не встречали?

Доктор улыбнулся:

– Отчего же? Встречал. Трех, и гораздо более устрашающих. Правда, те мирно щипали траву.

– А этот вот прямо на наших глазах сожрал несчастного Хэмфри! Мы вот и думаем, как бы он не бросился за нами.

– Не бросится. – Фогерти повел плечом. – Я так полагаю, чудище уже сыто.

– Господи. Господи-и-и… – перекрестившись, тоскливо протянул Лесли. – Господи-и-и…

– Ну, хватит ныть, ослиные задницы! – Бишоп рассерженно выругался и сплюнул. – Кому сказал – заряжайте мушкеты.

– А вот это правильно, сэр, – вежливо поклонился Джеймс.

– Да что вы говорите?! – не отрывая глаз от жадно пожиравшего бедолагу Хэмфри чудовища, вдруг возопил Лесли, вовсе недаром прозванный – Заполошный Лес. – Может быть, нам стоит бросить все и бежать как можно скорее?! Я б так и сделал, клянусь всеми святыми! А, братцы?

Увидев сочувственные взгляды товарищей, Лесли с отвращением бросил мушкет… ловко подхваченный лекарем. И тут же повалился наземь от мощного удара капитанского кулака.

– А ну прекратить панику, трусы! – рявкнул Бишоп. – Зверей хищных не видели, что ли?

– Таких тварей – нет, сэр…

– А я вот помню, завелся как-то у нас в Дербишире медведь-людоед…

– Не, ну ты сравнил – такую тварь и обыкновенного медведя.

– А это – обыкновенная ящерица, – сноровисто заряжая мушкет, пошутил лекарь. – Только очень большая.

– И с клыками!

– Гнусная кровожадная тварь!

– А ну, тихо все! – капитан погрозил кулаком. – Я как охотник скажу. Если мы сейчас все отправимся к кораблю, чудище нас услышит, увидит и обязательно погонится – ибо это и есть инстинкт. Догнать убегающую добычу, схватить.

– Так что же нам делать, сэр?

– Пока подождем. Может, чудовище уйдет.

– А если не уйдет, сэр?

– Тогда будем стрелять, разрази вас дьявол!

– Капитан, – уперев заряженный мушкет прикладом в землю, негромко промолвил Фогерти. – Могу я дать вам совет, сэр?

– Ну, – капитан махнул рукой. – Говорите, Джеймс, чего уж.

– Я по поводу обороны.

Лекарь-палач хотел было поправить на голове шляпу, да вот не нашел – потерял где-то, наверное, в ракитнике у луга с шипастыми ящерами бросил. Хорошо, хоть шпагу забрать не забыл.

– Думаю, эту ящерицу по ее силе и боевым свойствам можно расценивать как конный эскадрон… Вы со мной согласны, сэр?

– Давайте, давайте, – покладисто усмехнулся Бишоп. – Вам, сухопутным воякам, тут, я вижу, сподручней.

– Именно так, сэр. – Фогерти хотел было почтительно приподнять утерянную шляпу, но лишь помахал над головою рукой. – Не стоит равнять дракона с обычной дичью, будем считать, что нынче у нас не охота, а война. А раз война, тогда… Вы позволите, сэр?

– Командуйте, Джеймс, тут все же не море.

– Сколько у нас мушкетов? Пять? – с благодарностью кивнув капитану, продолжал кондотьер.

Бишоп ухмыльнулся:

– Можете посчитать еще и мою аркебузу.

– Значит, шесть… точнее – пять с половиной. По три – два с половиной – на залп. Нам следует перейти вон туда, где толще деревья, – Фогерти показал рукой. – Вы трое располагайтесь ближе к орешнику, ищите себе упоры, мы же – и вы, сэр – займем позицию у той высокой сосны.

– Почему именно там? – буркнул капитан.

– Там много коряг, поваленных стволов и веток. Сами будете дальше командовать, сэр?

– Давайте, коль уж начали.

– Слушаюсь, сэр! – Джеймс чуть повысил голос. – В случае, если тварь бросится – первый залп – вы трое. Затем – по моей команде – мы. Не убьем, так отвлечем, а вы тем временем перезарядитесь и уж дальше, не дожидаясь команды – залп. Все трое разом! Думаю, стрелять лучше в голову или в грудь. В такую-то орясину трудно не попасть, главное, не трусить и подпустить ближе.

– А может, дракон на нас и не нападет, – тихо промолвил Лесли.

– Может, – лекарь согласно кивнул. – И это было бы славно.

– Тихо все! – неожиданно скомандовал капитан. – Замрите.

Доедавшее труп несчастного моряка чудовище вдруг насторожилось и, подняв голову, поводило окровавленной мордой, словно бы к чему-то прислушиваясь. Тягучая зеленоватая слюна, пополам с кровью, вязко стекала из пасти в траву, желтые, с черным вертикальным зрачком, глаза ужасного ящера зорко обозревали лес, из ноздрей вырывалось напряженное дыхание, гнусное зловоние коего, казалось, достигало устроенной моряками засады.

– Кого-то почуяло, – глухо прошептал Лесли.

Фогерти скривил губы:

– Уж точно – не нас.

– Там вроде бежит кто-то!

Кто-то из моряков кивнул на орешник, сквозь заросли которого продирался какой-то зверь, кабан или лисица… Впрочем…

– Смотрите-ка, это же юнга!

– Чего это он голый-то?

– Эй, Джереми!

– Тсс!!!

Поздно! Злобное чудище уже почуяло новую жертву, ноздри его расширились, желтые глаза сверкнули дьявольским пламенем.

– Эгей, кто-нибудь! – выбравшись на поляну, закричал юный Смит…

И тут же крик его застрял в горле – парень увидел дракона, стоящего совсем рядом, злобно бьющего хвостом и готового к нападению.

– О Святая Дева! – Мальчишка со всех ног ринулся к лесу, туда, где сидели в засаде моряки.

Мерзкий дракон немедленно дернулся и побежал следом за ним, смешно, по-куриному, поднимая задние лапы. Впрочем, сейчас всем было не до смеха, особенно Джереми.

– Эгей, – поднявшись на ноги, закричал Джеймс. – Давай сюда, живее!

Увидев своих, юнга резко прибавил ходу, да, на беду зацепившись ногой за корягу, свалился с ног.

Окровавленная пасть клацнула над ним острыми зубами, дракон промахнулся, проскочил мимо, но тут же развернулся, устрашающе приподняв хвост.

– А ну, давайте-ка ему в задницу, парни! Огонь!!!

Три мушкета бахнули разом, желтая задница ящера находилась от прячущихся англичан всего-то в полутора десятках ярдов – казалось, трудно было промазать. Одна из пуль – а то и пара (тяжелых мушкетных пуль, запросто проламывавших фальшборт корабля или кирасу пикинера), все ж таки угодила в цель, чудовище утробно завыло, подпрыгнуло, позабыв про несчастного мальчишку и со всевозрастающей яростью бросившись на неожиданного врага.

– Огонь! – спокойно перезаряжая мушкет, скомандовал Фогерти.

Грянувший дружный залп ударил в морду дракона, и порыв налетевшего ветра понес на чудовище густой пороховой дым… весьма не понравившийся раненой твари. Зверь завыл, встав на дыбы, забил передними лапами, заводил пастью, рассерженно фыркнул и вдруг, смешно ссутулившись, махнул хвостом и в три прыжка скрылся в ореховых зарослях.

Выбежавшие из-за деревьев моряки восторженно закричали.

Лекарь побежал к юнге, бледному, лежавшему на земле без движения, наклонился, побил ладонями по щекам:

– Эй, Смит! Как ты?

Подросток открыл глаза:

– А… где дракон?

– Убежал уже. Наши пули показались ему невкусными. Вставай, вставай. Парень! Пошли.

Едва успев запастись пресной водою, «Святая Анна» поспешно снялась с якоря и встала на рейде мористее, отойдя от берега мили на полторы. Утром же моряки устроили небольшой молебен за упокой души трагически погибших товарищей, после чего капитан Бишоп созвал в салон всех офицеров, включая лекаря-палача и главного канонира дядюшку Дика.

Правда, решить сии достойные господа ничего не успели – кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Кого там еще принесло? – нервно пробурчал старина Джон. – Ну, входите же! Кто?

Увидев трех вошедших матросов, хозяин «Святой Анны» удивленно вскинул левую бровь:

– Вам что еще надобно?

– Мы хотели поговорить… – несмело начал один.

– От всей команды, сэр.

– Просто… просто ребята не хотят дальше плыть.

– Хотят вернуться в Англию, сэр, а уж оттуда куда вам будет угодно – хоть к берегам Флориды, хоть в Африку.

– Та-ак…

Опираясь на огромные кулаки, Бишоп приподнялся над столом, словно грозная, вдруг показавшаяся на отливе скала. Красное лицо капитана скривилось, глаза сверкали гневом.

– Ах вы, трусливая сволочь! Да я…

Что бы сейчас случилось, никто не мог бы предугадать, вероятно, ничем хорошим сия сцена не кончилась бы, кабы не возникшая в дверях тощая фигурка юнги.

– Извините, сэр. Могу я доложить?

– Ну, что там еще? – не хуже давешнего дракона рявкнул старина Джон. – Что еще удумали эти подлые трусы?

– Слева по курсу лодка, сэр.

– Лодка? Что за лодка? – капитан уточнил уже совершенно по-деловому.

– Не знаю. Говорят, очень похожа на индейские пироги, сэр.

Глава V. Лето 1585 г. Байдарацкая губа, п-ов Ямал

Чужие паруса

Опершись коленом о бушприт, капитан вскинул подзорную трубу к левому глазу, правым он видел куда как хуже. Небольшая, болтавшаяся по волнам примерно в полумиле от корабля лодка действительно сильно походила на пироги дикарей-индейцев. Вытянутая, обтянутая звериными шкурами и весьма утлая с виду. Если на такой и плыть, так только вдоль берега – именно так дикари и плыли и, по-видимому, стремясь скрыться от корабля, проворно повернули к бухте.

Насколько смог разобрать старина Бишоп, в лодке сидело двое, судя по одежке – точно дикари, как их называли московиты – «самоеды».

– Догнать! – шагая обратно на корму, быстро распорядился «сэр Джон». – Вот нам и проводники. Думаю, Фогерти сможет быстро развязать им языки. А, Джеймс? – Капитан обернулся на лекаря, с любопытством глядящего в море. – Я в вас не ошибаюсь?

– Развязать языки – дело нехитрое, – пожав плечами, заметил тот. – Только вот как нам их понять? Вряд ли эти дикари знают английский, хотя бы даже в той мере, в какой знают его портовые архангельские шлюхи.

– Наверное, они говорят по-русски, – неуверенно заметил капитан. – А русский-то мы все немножко знаем. Ладно! Сначала поймаем, а там поглядим… Боцман! Готовьте команду на шлюпку. Канонир! Дать предупредительный выстрел!

– Слушаюсь, сэр!

Взвились паруса на мачтах. Засвистел в канатах ветер. Бросившийся к носовой пушке Ричард Флемингс по прозвищу Толстый Дик, дождавшись, когда расторопные помощники, затолкав в канал ствола восьмифунтовой носовой пушки полотняный мешочек – «картуз» – с заранее отмеренной дозой пороха (недавнее, кстати, изобретение), забьют пробойником пыж да закатят ядро, лично насыпал в затравочное отверстие мелкий порох да, взяв в правую руку пальник с зажатым тлеющим фитилем, левой перекрестил готовое к выстрелу орудие и оглянулся на юнгу.

– Скажи шкиперу, пусть возьмут чуть левее. Медленно пусть поворачивают, я уж там сам соображу.

Конечно, попасть из корабельной (как и из любой другой) пушки в столь малую цель, да еще раскачивающуюся на волнах, представлялось делом весьма затруднительным, так ведь капитан и не требовал разнести челнок в щепки. Просто дать предупредительный залп.

Выждав, когда нос корабля начал плавно смещаться влево, дядюшка Дик примерно прикинул расстояние и, сказав «С богом!» – опустил пальник.

Грянул выстрел, окутавшись плотным белым дымом, орудие откатилось назад, едва не сбив с ног прибежавшего любопытного Джереми. Впереди, прямо по курсу челнока, поднялся пенный бурун – упавшее в воду ядро едва не перевернуло суденышко.

– Эй, осторожнее, парень! – цыкнул на юнгу канонир. – Смотри, куда лезешь, без ног останешься запросто.

Посланное «Святой Анной» предупреждение на челноке проигнорировали напрочь, наоборот, принялись грести еще яростней.

– Ну, это уж выкусите! – ухмыльнулся шкипер, ловко направляя судно наперерез.

Матросы на мачтах зарифили паруса, оставив для маневра блинд на бушприте и еще один косой парус на бизань-мачте.

– Вот идиоты, – глядя на быстро приближающуюся лодчонку, хмыкнул «сэр Джон». – Они что же, всерьез полагают уйти от океанского судна? Клянусь мощами святой Агнессы, эти придурки корабля и в глаза не видывали!

– Тут могут быть московитские струги, сэр, – шкипер слегка переложил румпель левее.

– Я имел в виду добрый корабль, Эндрю, – с презрением пояснил капитан. – А не тупые дровяные баржи, которые русские почему-то почитают за морские суда… Да спускайте вы уже шлюпку, пора, тысяча чертей вам в глотки!

Челнок, ловко повернув, ринулся было прочь от загородившей ему путь «Святой Анны»… и тут же напоролся на вылетевшую из-за корпуса судна шлюпку. Один из сидевших в челне гребцов, бросив весло, тут же бросился в воду, второй замешкался… став легкой добычей англичан. Его… точнее сказать – ее, вблизи выяснилось, что это была девушка, – схватили, едва не перевернув лодку. Вынырнувшего же парня хотели взять на стрелу, да тот сам поплыл к шлюпке – сдался.

Пленных встречал сам капитан, стоявший на кормовой палубе, широко расставив ноги. Мокрая от морских брызг борода его победно топорщилась, на губах играла торжествующая улыбка. Рядом собрались все офицеры, включая вахтенного, и почти все матросы – конечно же, и любопытный юнга тоже.

– Рад приветствовать вас, уважаемый джентльмен, и вас, милая леди, на своем судне! – издевательски поклонился Бишоп.

Команда с готовностью захохотала.

– Ого, а девчонка-то, кажется, русская. Уж точно – не самоедка. Флемингс! – капитан перевел взгляд на переминавшегося с ноги на ногу матроса. – Что у тебя там за мешок?

– Это их мешок, сэр, – матрос кивнул на пленников. – Мы забрали его в челноке.

– Ну, так развяжи же его! Посмотри, что там?

– Что-то довольно тяжелое, сэр, – Флемингс поспешно развязал мешок и…

Все ахнули, как только матрос извлек наружу… сияющего на солнце идола, уродливого, кривоногого, с гнусной ухмылкой и похотливо вздыбленным органом детородной силы!

– П-похоже, он золотой, сэр!

– Дай сюда! – Бишоп подкинул трофей в руке, едва не уронив на ногу, и, шмыгнув носом, покачал головой. – Чистое золото! И весу в нем – фунтов десять будет.

Моряки радостно переглянулись, в их алчных глазах желтыми коварными искрами вспыхнуло золото, ни о каком возвращении речи уже не шло. Подумаешь, какие-то там чудовища, драконы… Коли у первого же попавшегося на пути дикаря – такое вот счастье!

– Это ваш? – на ломаном русском поинтересовался сэр Джон у пленников. – Откуда?

Парень и девушка – Маюни и Устинья-Ус-нэ – угрюмо молчали.

– Ну, что же, Фогерти, – недобро прищурился капитан. – Займитесь-ка вашим делом, развяжите этим дикарям языки. А девка-то ничего – фигуристая, – сэр Джон посмотрел на матросов и похотливо хмыкнул. – Может, мы и без палача обойдемся, а? Чего зря кости ломать?

– Кости ломать, – дело нехитрое, – усмехнулся лекарь-палач. – Только я не кости ломаю – людей. А здесь, полагаю, тот самый случай, когда вполне можно обойтись и без пыток. Одним добрым словом.

– Добрый вы наш, – высморкавшись, Бишоп махнул рукой. – Занимайтесь! Делайте что хотите, но чтоб к вечеру я уже знал все. И о золоте, и о бивнях.

– Тогда вот что, – Фогерти посмотрел на пленников. – Девчонку заприте пока в трюм и не трогайте, а парня отведите в мою каюту.

– Ого! – почесав толстое брюхо, неожиданно рассмеялся дядюшка Дик. – А я-то думал, Джеймс, что ты начнешь с девчонки.

– Думаю, до нее дело не дойдет, – доктор-кондотьер пригладил волосы, не отрывая внимательного взгляда от пленных. – Это влюбленные или даже супруги. Уверяю вас, уже очень скоро мы будем знать все.

Понуро поникшую девчонку матросы повели в трюм, парень дернулся было, едва не получив пинков, но лекарь-палач жестом отогнал матросов, на ломаном русском успокоив пленника:

– С твоей женщиной не сделают ничего плохого, поверь. А с тобой я просто поговорю.

Приведя Маюни в узкую, как пенал, каюту Фогерти, матросы усадили его на лавку, идущую вдоль переборки, сам же Джеймс уселся в свое любимое кресло напротив кормового окна, довольно глядя на пленника. Он даже предложил бы ему и вина или любое другое угощение… но не сейчас, хоть парень и выглядел щуплым, развязать ему руки было бы непростительной глупостью – кто знает, что на уме у этого дикаря? Никаких осложнений Джеймс не любил и не хотел, и нынче был уверен в том, что вполне справится с поставленной перед ним задачей. Единственное, что его слегка смущало, это плохое знание русского. Впрочем, на корабле и не сыскалось бы более лучшего знатока, да и самые простые слова лекарь-палач знал и считал, что в данном случае их будет вполне достаточно, не философские же трактаты с этим дикарем обсуждать?

– Я буду говорить, а ты слушай, – вытянув ноги, начал Фогерти, мешая русские и английские фразы. – Полагаю, русский ты знаешь, ну а не знаешь – так тем хуже для тебя и твоей девчонки. Если ты будешь отвечать – хорошо, и девушке ничего не будет, если же нет, мы ее даже не будем пытать – просто отдадим матросам, а уж они развлекутся как следует, уж будь уверен.

По глазам дикаря Джеймс понял, что попал в самую точку. Что ж, иного и не следовало ожидать.

– Первый вопрос – о золоте, но не прошу тебя показать путь в твое родное селение… покажи нам селения твоих врагов! Врагов, понимаешь? У них ведь тоже есть такие идолы? Ну же! Кивни, или твоя девчонка…

– Да, – сузив глаза, спокойно кивнул Маюни. – Есть.

– Вот мы уже и говорим! – Фогерти потер руки. – Отлично. Итак, продолжаем. Ваша земля лежит на восток отсюда… ммм… на восход солнца, так?

– Так, – согласился юный шаман. – Три дня пути в лодке.

– Значит, кораблю – дня полтора. Там много селений?

– Много. Идолов тоже хватает, да.

– Что значит «хватает», – не понял палач. – Кто и кого «хватает»? Зачем? А-а-а, ты верно имеешь в виду ужасных драконов?! Драконы, понимаешь… ну, такие, с огромными острыми зубами – амм!!!

– Драконов много, да.

– Это не есть хорошо.

– Золота тоже много. В каждом селении сыщете, да.

– Приятно слышать, – с довольной улыбкой покивал Джеймс. – Ты покажешь нам путь к землям твоих врагов? В селения, где много золота.

– Да, – коротко отозвался дикаренок. – Только мы – я и моя жена – должны быть вместе, да.

– В каком еще месте? Ах, вместе… Ну, свободных-то кают у нас, конечно, нет, – Фогерти задумчиво почесал за ухом. – Но все же мы попытаемся что-то придумать. Я скажу капитану. Да! Совсем забыл спросить о бивнях. Их тоже много? Ты знаешь, где? Бивни, понимаешь, на такие вот… Эх… Знал бы – учил бы русский. Ладно. О другом солнце ты мне, конечно, не расскажешь… я даже не знаю, как и спросить.

– Второе солнце? – переспросил Маюни. – Это колдуны, плохо, да.

– Кто есть – кол-ду-ни?

– Могучие шаманы!

– Шама… Ладно! Будем считать, что договорились. – Лекарь махнул рукой и повысил голос до крика: – Эй, кто-нибудь!

– Да, сэр? – в каюту заглянул матрос.

– Посторожи его, – приказал Фогерти. – А я пойду, доложу капитану.

Бишоп выслушал палача весьма благосклонно:

– Вижу, вы неплохо поработали, Джеймс. И, как всегда – как почти всегда – без всякого пыточного инструмента. Немногие на такое способны.

– Просто я умею разговаривать с людьми, сэр, – повел плечом лекарь.

– Хорошо, хорошо, просто отлично! – возбужденно меряя шагами салон, капитан азартно потирал руки. – Значит, селения дикарей, а там – немерено золота! Тысяча чертей, вот оно, оказывается, где, знаменитое Эльдорадо! На севере! А дурни испанцы искали в Америке, ха!

– Не такие уж и дурни, сэр, – негромко возразил Фогерти. – Вспомните Кортеса, Писарро… Если б в испанских не было до черта золота и серебра, мы бы не грабили их галионы.

– Вы правы, Джеймс, правы, – сэр Джон отмахнулся. – Да черт с ними, с испанцами. Если парень не врет, здесь ничуть не хуже, чем в Америке! Золото, дьявол всех разрази, золото! Мы вернемся в Англию обеспеченными людьми. Все! Каждый из моих моряков, до последнего юнги! Кстати, вы не спрашивали дикаря о слоновой кости?

– Спрашивал, но он, похоже, меня не понял, – досадливо отозвался лекарь-палач. – Как и я толком не разобрал, откуда и куда они плыли. Какие-то колду-ни, шама-ни…

– Думаю, они просто украли этого чертова идола. – Бишоп хитро прищурился. – Поверьте мне, это так и есть, или я совершенно не разбираюсь в людях. Украли и поплыли… в Пустозерский форт, я полагаю, куда тут еще плыть-то?

– Хм… пожалуй, и я соглашусь с вами, сэр, – покивал Фогерти. – Парень много рассказывал о селениях – думаю, не врал. И у меня сложилось впечатление, что ему тех дикарей нисколько не жалко, они для него – враги.

– Говоришь, он просит отдельную каюту для себя и своей юной жены?

– Да. И, думаю, в этом бы надо пойти навстречу.

– Откуда ж я возьму эту чертову каюту? – хмыкнул капитан. – Вы об этом-то подумали, Джеймс?

– Я могу уступить на время свою. Сам переселюсь к дядюшке Дику… к Флемингсу, думаю, он не будет возражать.

– Ну да, ну да, вы с ним любители посудачить. – Бишоп в задумчивости посмотрел в окно на синие, чуть тронутые белыми барашками волны. – Добрый ветер! Если так и будет дуть – быстро дойдем. Что парень сказал про драконов?

– А черт его знает, – потеребил бородку лекарь-палач. – Он много чего говорил, я понял только, что чудовищ – много, а о втором солнце – вообще ничего не понял. Увы, мой русский оставляет желать лучшего.

– Как и у всех нас, Джеймс, как и у всех нас… Эх, надо было прихватить с собой толмача… да кто ж знал? Хотя можно было предвидеть.

Заложив руки за спину, Бишоп повернулся к собеседнику:

– Думаю, драконы точно так же жрут дикарей, как сожрали наших несчастных парней. А значит, дикари как-то с ними справляются… а скорее, просто не селятся в тех местах, где эти самые драконы обитают, живут.

– Что ж, это не лишено логики, – согласился Фогерти. – Пойду еще поболтаю с девчонкой. Может быть, узнаю что-то про слоновую кость.

– Подождите, я с вами, Джеймс, – капитан поправил висевший на перевязи палаш и ухмыльнулся. – Вместе поговорим, заодно девку поближе рассмотрим.

Усевшись на узкую лавку рядом с Устиньей, Маюни крепко обнял жену и, погладив ее по шее, прислушался и тихо спросил:

– Что думаешь про все это, милая моя Ус-нэ? Что это за люди, почему у них такой странный корабль?

– Мыслю, аглицкие это немцы, любый, – тихо отозвалась девушка. – Больше у нас на северах взяться вроде бы и некому – аглицким торговым людям сам государь Иоанн Васильевич многие привилегии дал, я про то еще дома слыхала да люди сказывали, как Строгановы тому ярились. А корабль их добрый, на море – куда быстрее струга идет, и вместителен, и пушек на нем много, да и разворачиваться ловок, ты сам видал. Однако на реке от такого корабля толку мало, весел нет, одни паруса – живо схватит мель.

– Да-а, – согласно покивал остяк. – Глубина для него нужна изрядная. А люди здешние – злы, золото им не дает покоя. Вон как на идола накинулись, ровно на кость собаки, да. Так мыслю, однако, не надо их к острогу вести.

– Не надо, – эхом отозвалась Устинья. – Только боязно мне, я смерть чую. Старшой их, что с бородищею рыжей, человек жестокий, а тот, что с тобой долго так говорил – еще хуже. Умный! Не знаю, как и обмануть их.

– Обманем, – неожиданно улыбнулся Маюни. – Иль я не внук и правнук шаманов? Что-нибудь уж придумаю, не сомневайся, да. Однако для того время нужно… – остяк немного помолчал и, прищурившись, понизил голос, хотя и без того так говорил тихо: – Ты, милая, вроде бы ветер вызывать можешь.

– Да, иногда могу, – Ус-нэ не стала отрицать очевидное.

И в самом деле, с тех пор как она побывала в царстве смерти, где едва не осталась на всю жизнь, девушка иногда видела духов, мало того, даже общалась с ними, разговаривала и могла предсказывать погоду. Правда, пока ничего у них не просила.

– Милая Ус-нэ, ты можешь попросить духов утихомирить ветер?

Темно-зеленые, словно еловая хвоя, глаза остяка смотрели на супругу тревожно и строго. Юный шаман не очень-то понимал, почему потусторонние силы были столь несправедливы, что почти напрочь игнорировали его самого – внука и правнука великих лесных шаманов – и запросто общались с его женой – обычной русской девчонкой. Маюни же не мог общаться с представителями иного мира вот так запросто – только иносказательно, с помощью бубна и жертв.

– Я никогда еще… Но попрошу. Только ты не мешай мне, ладно?

Остяк молча кивнул и отвернулся, где-то в глубине души все-таки ощущая обиду: ну как это – она может, а он – шаман! – нет?!

Устинья подтянула под себя ноги, скрестила, как привыкла сидеть в чуме, уставилась невидящими глазами в белую прозрачную ночь, маняще сиявшую за кормовым окном корабля призрачным светом желто-красной луны и сиреневого, полуугасшего на ночь солнца, в незапамятные времена зажженного колдовским народом сир-тя.

Девушка ничего не делала, просто сидела, глядя перед собой и не обращая внимания ни на бьющиеся за окном волны, ни на свет луны и далеких звезд. Ничего не шептала, ни о чем не думала, просто сидела, недвижно и отстраненно, словно бы вновь вошла в тот солнечно-холодный мир – мир смерти.

За кормой судна вдруг словно бы расцвели дивные, неземной красоты цветы, пахнувшие так приятно, что от одного запаха этого – дурманяще-пряного, обволакивающего мозг сладкой поволокой волшебных грез, – хотелось остаться там, в том мире… впрочем, нет, уже в этом! Встали стеной кусты, потянулись в прозрачно-голубое небо травы, а в зеленевшей невдалеке дубовой рощице вдруг показались белый златорогий олень и важенка. Вышли, глянули на Ус-нэ… Олень важно кивнул и величаво скрылся в дубраве, а важенка осталась, посмотрела на Устинью добрым зовущим взглядом… так, что девушке захотелось ее погладить, приласкать… и пойти следом в этот чудесный волшебный лес, лес без хищников, без боли и смерти.

– Ну, милая?

Почувствовав что-то неладное, юный шаман дернул супругу за руку, словно бы выдирая ее из мягких объятий иного мира… и тронул пальцами бубен.

– О, великий Нум-торум, о, Калташ-эква, мать сыра земля… Ей еще рано уходить, рано! Она просто хотела кое о чем попросить…

– Ты что так разволновался, милый? – повернув голову, улыбнулась Устинья. – Ох, не знаю, смогла ли я…

– А ты в окно глянь! – Маюни кивнул на море, в один миг сделавшееся вдруг гладким, без всяких волн. – Ах, люба моя, люба. Что бы я без тебя делал? Эй, эй! Милая! – шаман подергал за рукав засмотревшуюся на море Ус-нэ. – Что ты там увидела? Опять…

– Там лодка, муж мой.

– Лодка? Чья лодка?

– Думаю, местная. Она привязана за кормой. – В синих, как высокое весеннее небо, широко распахнутых очах девушки заплясали золотистые чертики. – До утра не так уж и много, но мы успеем добраться до берега. Если поспешим!

– О жена моя! Ты хочешь…

– Бей в свой бубен, милый! Читай заклинания и молись своим богам – навевай на всех немцев сладкий и долгий сон.

– Сон… – остяк нахмурился. – Думаешь, это так просто сделать?

– Я помогу… попрошу…

– Нет уж! – встрепенувшись, Маюни схватил супругу за руку и решительно дернул шеей. – Ты уже попросила, хватит. Теперь я всем займусь, да!

– Хорошо, о, муж мой. Как скажешь. Ты ведь в нашей семье главный.

Отвязав от пояса бубен, юный шаман быстро пробежался по нему пальцами, чувствуя мерный, словно бы сам по себе набирающий силу рокот.

– О, Великий Нум-Торум… О, Калташ-эква… О, великие духи рек, лесов и болот… Слово, что лжет, далеко не уйдет, куда мышь бежит, туда и песец стремится, со злым поведешься, добра не наберешься, с хорошим человеком и без чума тепло… Уммм, уммм, да! Сон, сон, приходи сон… не к нам приходи, не ко мне приходи, не к жене моей молодой приходи… сон – сон, сон – не сон… Пусть у всех на большой реке сей веки станут тяжелыми, пусть все члены их расслабятся, пусть налетят, нападут сны… Уммм, уммм, да! Уммм, уммм…

Ночную вахту на «Святой Анне» нынче держали трое: добрый, простоватый и всего опасавшийся матрос Лесли по прозвищу Заполошный Лес, из Корнуэлла, дылда Фил Джонс из Плимута и юнга Джереми Смит. Все трое собрались у фок-мачты – хоть то и было строго-настрого запрещено, чтоб вахтенные точили промеж собой лясы, но ведь всегда болтали, каждую ночь – зато не спали, и то было дело.

Заполошный Лес, бывший крестьянин, после огораживаний потерявший свой надел и семью, до «Святой Анны» и побродяжничал едва ль не до виселицы, и побывал в работном доме, о котором до сих пор вспоминал с содроганием, правда, часто рассказывал. Как и сейчас:

– Вот помню, был у нас там надсмотрщик, здоровенный такой, на вид звероватый, с черной бородой, звали его… звали его… черт! Запамятовал, как уж там его звали. И вот как-то раз… Эй, парни! Фил! Джереми! Вы слушаете?

– Да это… – подняв голову, юнга посмотрел на рассказчика осоловелым взглядом. – Так что там твой здоровяк?

– Какой здоровяк? А-а-а… Эй, да вы что там, спите?

– Да кто спит-то?

– Да Фил же, чертова дылда! Ишь, привалился к мачте… Пни-ка его посильнее, Джереми!

– Ага, пни, – юнга с опаской взглянул на храпящего под фоком амбала. – А он спросонья ка-ак врежет! Нет, Лесли, ты уж, если так хочешь, сам пинай. Эй, Лес! Во дела! Тоже уснул, что ли? Эй, Лесли… А, черт с вами…

Махнув рукой на спящих, юнга Джереми Смит повалился на лежащий у самого фальшборта свернутый старый парус. Просто вдруг очень сильно захотелось спать, так сильно, что и не вымолвить! И противиться этому чувству не то чтобы никак не хотелось, а просто не было никаких сил. Веки словно сами собой тяжелели, голова становилась чугунной, и одурманивающий сон вползал прямо в мозг тихой сапой.

Уснули вахтенные. Смолк бубен. Осторожно выставив стекла, Маюни выбрался наружу первым и неслышно скользнул в холодное море, цепляясь за канат, связывавший разъездную шлюпку с кормою. Фыркнув, шепнул, подняв голову:

– Давай, Ус-нэ! Я тебя подхвачу, не бойся.

– А я ничего и не боюсь, – очутившись рядом с мужем в воде, усмехнулась дева. – Давно уже.

Забравшись в шлюпку, оба переглянулись и, довольно подмигнув друг другу, дружно заработали веслами. Стоял полный штиль, кормовой флаг с крестом святого Георгия на корме «Святой Анны» повис, словно тряпка, а кормовой фонарь тускло горел недвижной желтой звездою.

– А мы куда плывем, милый? – отфыркиваясь от брызг, внезапно озаботилась Устинья. – Ты думаешь – там берег?

– Я не думаю, милая. Я – знаю. На звезды-то посмотри, да.

– А чего мне на них смотреть-то? – тихонько засмеялась дева. – Ты у нас в семье главный. Куда ты, туда и я.

– Десять тысяч чертей и три гиппопотама в придачу вам в глотки!!! – не на шутку рассерженный, орал капитан Бишоп. – Это ж надо удумать – дрыхнуть на вахте! Чучелы ярмарочные! Задницы! Мххх…

Все трое бедолаг-вахтенных уже успели испытать на себе силу капитанского гнева – стоеросовая дылда Фил Джонс, постанывая, держался за печень, Заполошный Лес уныло почесывал челюсть, а юнга Джереми, хныкая, гладил ладонью скулу.

– Уроды! Рода человеческого изверги! Проходимцы! – брызгая слюною, орал старина Джон. – Гнусное отродье! Фогерти! Всем по двадцать плетей! Нет… по тридцать! По пятьдесят!

– Боюсь, пятьдесят они не выдержат, сэр, – осторожно попытался возразить лекарь-палач.

– Не выдержат? Да и черт-то с ними! – Капитан разъяренно пнул стоявшего ближе к нему Лесли ногой в бок. – Пусть подыхают. Другим будет урок. Я сказал – полсотни плетей! Каждому!

– Слушаюсь, сэр, – вытянулся Фогерти. – Разрешите исполнять?

Бишоп махнул рукой:

– Действуйте, Джеймс. Возьмите себе в помощники кого захотите.

– Спасибо, сэр. Вы изволите присутствовать тоже?

– Смотреть на их грязные задницы? – капитан «Святой Анны» чертыхнулся и сплюнул. – Вот еще не хватало. Нет уж, Джеймс, это ваша работа.

– Понял вас, сэр.

Погрозив всем оставшимся кулаком, Бишоп отправился к бушприту, где долго рассматривал в подзорную трубу близкий берег, вдоль которого уже с самого утра рыскала «Святая Анна» в напрасных поисках беглецов. Шлюпку, правда, нашли, брошенную – да что толку? Лес на берегу рос такой густой, что прочесывать его можно было бы до второго пришествия, да и то силами раз в десять большими, нежели нынешний экипаж судна. Несмотря на весь свой гнев – кстати, вполне справедливый, – сэр Джон все же сохранил достаточно ума, чтобы не посылать матросов на заведомо бесперспективное дело. Тем более все хорошо помнили про драконов.

– Прошу вас, Джереми, не стесняйтесь, – сняв камзол, Фогерти помахал в воздухе плетью. – Снимайте робу, ложитесь на козлы… Ну же!

– А… а почему я первый? – стащив через голову рубаху, дрожащим голосом осведомился юнга.

– Потому что твоя фамилия – Смит, – охотно разъяснил палач-лекарь. – А она у нас в Англии, пожалуй что, самая употребительная.

– Но ведь и Джонс, сэр, тоже…

– Ложись уже! – Фогерти махнул кнутом. – Хватит тут философствовать.

– Господи, господи… Святой Георгий… Святой Павел, заступник… Помогите, помогите, прошу…

Естественно, козлы для экзекуции были вытащены на палубу, так сказать, в воспитательных целях, однако нынче, в общем-то, не действующих – судно рыскало галсами, и вся команда была при деле – лазила по вантам в поте лица. Некогда было ни смотреть на бедолаг, ни реагировать на их вопли. Разве что канонир дядюшка Дик неспешно прохаживался рядом, утешая бедолаг вместо корабельного священника, отца Филомея, сбежавшего в Англию одним из первых, еще в Архангельске. Так и пришлось «Святой Анне» выйти в море без капеллана, а где ты найдешь англиканского священника на севере дикой Московии?

И паписта-католика-то не сыщешь, да и проклятые пуритане сюда еще не добрались.

– Ничего, ничего, Джереми, – как мог, утешал канонир. – Помни, что написано в Новом Завете – и это пройдет!

– Это не в Новом, это в Ветхом Завете написано, сэр, – улегшись, сквозь слезы поправил юнга, со страхом глядя, как дюжие, лично отобранные палачом-профосом матросы привязывают его за руки.

– В Ветхом, говоришь? – растерянно переспросил дядюшка Дик. – Ну-у, может быть…

– Просто знавал я как-то одного викария… Ой! Уже?

В ужасе закрыв глаза, Джереми почувствовал, как зловещая тень профоса затмила солнце, и тихо зашептал молитвы.

– Перестань молиться и слушай меня, разгильдяй, – так же шепотом перебил палач. – Первые три удара получишь как следует, до крови, так же и последние три. Все остальные ты не почувствуешь, но будешь орать и извиваться, как змей. Понял меня?

– Э… да, сэр!

– Ну, с богом!

Щелкнув, взметнувшийся в небо кнут со свистом рассек воздух и впился в белую спину юнги, рассекая кожу до крови.

– У-у-у-у, – дернувшись, непритворно завыл бедолага.

И снова удар…

– Ой, мама-а-а-а…

И еще…

И дальше вопли не стихали, юный Смит прекрасно запомнил все слова палача. Все ж не дурак… хоть и поспать любитель.

– Ой! Ай! Господи боже и все святые… У-у-у! Молодец!

Фогерти улыбнулся – кнут плясал в его руках, словно бы сам собою, свистел, щелкал со страшной силою, не причиняя юнге никакого вреда. Между прочим, великое искусство, подвластное только опытным палачам. Если что – можно в бродячем цирке выступать, запросто.

– Сорок пять… сорок шесть… сорок семь… А теперь – по-настоящему!

– У-у-у-у!!!!

Только не увлекаться, не задеть позвоночник – потом самому же и лечить.

– Сорок девять…

– Ай… у-у-у-у…

– Пятьдесят! Следующий.

Джеймс сменил плеть, подумав, что полсотни ударов – это уж старина Джон погорячился. По десятке разгильдяям – и хватит, а худосочному юнге вполне достаточно и полдюжины.

Ни Лесли, ни Фила, впрочем, Фогерти ни о чем таком не предупредил, а вот юнгу – обязательно. Молод еще, вполне мог бы и помереть просто от разрыва сердца.

– Сорок восемь… сорок девять… Пятьдесят!

Ху-у-у…

Утерев пот с лица, лекарь-палач тут же попросил принести свежую рубашку. Что и говорить – употел.

Подумав, Маюни и его супруга решили возвращаться в острог. Остяк, конечно, вполне мог начать жизнь на новом месте без каких-либо средств, однако Устинье – в прошлом – боярской дочери – такое дело не очень-то нравилось. Хватит уже, нажилась! Чум – лес, лес – чум, и, кроме родного мужа, ни единого человечка верст на сто вокруг. Тоска! Тут волей-неволей всякие олени с важенками видеться будут. А жить среди людей, в городе, на посаде, даже в рядке любом – это деньги нужны: избу для начала поставить, да кому надо дать. Все это Ус-нэ в отличие от супруга своего понимала прекрасно, а потому улыбнулась, да, усевшись на плоский камень, погладила милого по плечу, да посмотрела на море:

– Чай, до Троицкого-то острога отсель недалече…

– Острог? – юный шаман встрепенулся. – Но мы же только что…

– И что? Злата у нас больше нету, а без злата на месте новом – не жизнь. На боярина горбатиться хочешь или на воеводу? – Устинья задумчиво покачала головой. – Нет, милый, надо бы нам снова золотишком разжиться.

– Самим, без ватаги, никак, – скрипнул зубами Маюни. – В острог возвращаться надо. Атаман примет с радостью – снова заработаю долю, и тогда – уйдем.

– В острог, говоришь? – Хитрая дева поспешно спрятала улыбку, протянула задумчиво: – Ну-у, как у вас говорят – куда мышь, туда и песец. Куда ты, любый, туда и я.

– Лишь бы ты смогла выдержать! – вспомнив об обиде, встрепенулся остяк.

Ус-нэ сжала губы:

– Выдержу! В острог так в острог. Как ты решил – так и будет.

Светлая полярная ночь, тихая и теплая от близкого жара волшебного солнца, переливалась нежными палевыми облаками. Полупрозрачные, редкие, они таяли где-то вдали, стекая в мраморно-розоватое море.

С моря повеяло ветерком – влияние Ус-нэ кончилось.

– Пойдем, – дева поднялась на ноги и взяла мужа за руку. – Нечего тут рассиживать, мыслю – к ночи в остроге будем.

– К ночи – вряд ли.

– Ну, значит – на следующий день, завтра.

– Завтра будем, да.

– Ой, смотри-ка!

Устинья не удержалась, вскрикнула, увидев, как над недалеким мысом, над кустами и редкими соснами неслышно и величаво поплыли алые от рассветного солнышка паруса, а затем в бухте показалось и само судно, красивое и быстрое. Пройдя вдоль берега, корабль развернулся и зигзагами поплыл обратно, только хлопали в утренней тишине паруса, ловя ветер, да жадно кричали вечно голодные чайки.

– Добрый корабль, да, – завистливо скривился Маюни. – Не струг, лучше. Однако по реке – права ты, милая, – не пойдет, нет.

Прошагав с небольшими перерывами на отдых весь день, беглецы скоротали ночь и к полудню вышли к острогу. Давно уже тянулись знакомые места, подозрительно пустынные – не было видно ни настороженных охотниками ловушек, ни рыбаков, ни даже кочующих менквов.

– Чую, неладно что-то, да, – юный шаман погладил пальцами бубен. – Не может так быть, чтоб никого.

– Да, непорядок, – согласно кивнула Устинья. – Обычно казаки наши не сидят без дела. Сейчас бы уже на берег поплыли – за мясом, за бревнами. А – нету! Верно, случилось что-то. Ой, Маюни – и нам бы с тобой осторожнее надо.

Остяк повернулся к морю, прислушался, напряженно поглаживая бубен.

– Злое колдовство чую, да, – немного постояв, тихо промолвил шаман. – Рядом совсем.

Оп!!!

Из-за дальнего мыса донесся раскат грома.

– А молнии-то нет! – Маюни поднял глаза к небу.

– Так это ж тебе не гроза, – напряженно усмехнулась дева. – Это – пушки.

– Пушки?!

Снова донесся гром.

– А вот и пищали бьют. Залпом!

– Видать, напали враги.

– Пойдем-ка, милый, глянем. По-тихому берегом подберемся. Может, чем своим и поможем.

Выйдя на оконечность мыса, беглецы забрались в росшие на невысоком пригорке, почти у самой воды, сосны и, выглянув из-за стволов, разом хлопнули глазами: весь остров, где располагался острог, затянул густой пороховой дым, так, что не видно было ни зги, а вот на противоположном берегу, совсем недалеко от мыса, толпились какие-то люди… драконы, менквы…

– Воины! – сузив глаза, прошептал Маюни. – Опять колдуны напали, да.

– Ничего, отобьются… – Устинья пригладила растрепавшиеся волосы и задумчиво покусала губы. – А ветра-то нет, нашим и не прицелиться, не знать, в кого послать ядра.

– Что, милая?

– Да нет, я так, про себя просто…

Дева закрыла глаза, увидев златорогого оленя и важенку… улыбнулась обоим, как старым своим друзьям. Поднявшийся вдруг ветер быстро развеял дым. Стали хорошо видны мощные башни острога, недавно слаженная церковь Святой Троицы… и огромная туша, почти взгромоздившаяся на одну из стен.

– Длинношей, – тихо промолвил остяк. – Видать, колдуны пригнали, да.

Едва только рассеялся дым, как в остроге снова грянули пушки, за ними разом ухнули пищали. Тотчас же залп повторился, за ним – чуть погодя – еще один, и – снова…

– Палят, не переставая, – девушка улыбнулась. – Молодцы.

– Отобьются, – уверенно бросил остяк. – Ну, и я им кое в чем помогу.

Усевшись меж соснами, скрестив ноги, он взялся за бубен, ударил, закрыв глаза и раскачиваясь, запел:

– О, великий Нум-торум… уммм, уммм…

Молитвы ли его помогли, иль казаки сами отбились, а только уже совсем скоро беглецы стали свидетелями поспешного отступления врагов. С мыса хорошо видно было, как стройными рядами уходят в леса воины в сверкающих панцирях и шлемах, как тянутся за ними запряженные в волокуши товлынги, как разбегаются кто куда менквы и мелкие зубастые ящеры.

Мелкие-то они мелкие, а с добрую коровенку будут! И зубищи куда острей, чему у волка.

– Они сейчас по всему берегу разбредутся, – задумался юный шаман. – Как бы до мыса не добрались.

Ус-нэ озабоченно наморщила нос:

– Надо лодку искать. Или плот вязать… Давай-ка поспешим, милый.

Стоя на смотровой башне, Иван Егоров внимательно всматривался в чужое, невиданное в здешних местах судно. Три мачты, в два яруса паруса – всякие, и прямые, и треугольные – косые.

– Вот это диво! – удивлялся Семка Короед, ему нынче выпала вахта. – Вот это струг, ага!

– Это океанский корабль, Сема, – снизошел до парня атаман. – Видал я такие и в Гданьске, и под Ревелем, и под Нарвой, где наша крепость Иван-город, дай бог, и посейчас стоит.

– Так и знал, что это немцы поганые, господине!

Иван поморщился, не очень-то ему нравилось, когда все хорошее – но иностранное – хаяли, а свое – даже плохое – превозносили, только потому, что – свое.

– У нас тоже такие корабли имелись, волею государя Иоанна Васильевича, датский немец Карстен Роде титул адмирала и каперский патент получил, – скромно напомнил Михейко.

Короедов аж глазами хлопнул – никогда еще не слыхивал таких вот мудреных слов, и главное – от кого? От бугая тупого!

– Чего-чего немец тот получил?

– Дал ему государь право всех наших врагов топить, – пояснил Егоров. – Свеев, поляков – кого только на море встретит.

– Хорош струг, хоть и немецкий, – Семка присвистнул, не отрывая восхищенного взгляда от судна. – А парусищи-то, паруса! Господине атаман, зачем столько?

– Судно сие и против ветра может идти, – снова встрял Михейко. – Не прямо – зигзагами, называется – галсами.

– Портов пушечных… раз-два… четыре… – вслух считал атаман. – Дюжина с одного борта. Значит – столько же и с другого. Да еще по две на носу да корме, всего получается два десятка и восемь. Сила! Стругу столько не взять.

Ослоп ухмыльнулся:

– Зато и в реку чуду такому зайти затруднительно, да и волоком его не перетащишь.

– Я ж и говорю, не для рек это вовсе. Океанское судно! Знать бы еще, чье.

Атаман задумчиво почесал свой знаменитый шрам на правом виске и посетовал:

– Эх, жаль, труба зрительная куда-то делась. Весь острог перерыли – все зря. Сейчас бы запросто разглядели, чей там флаг.

– А флаг и я не худо вижу, – встрепенулся вдруг Короед. – Я ж пушкарь, и глаз у меня вострее, к расстоянью привычен.

Атаман с Михейкой переглянулись:

– И что там за флаг? Что ты видишь?

– Вижу красное с желтым, полосами, – прищурился Семка. – И в середине – крепость.

– Кастилия и Леон, – бугаинушка скривил губы. – Гишпанский флаг, короля Филиппа, он же – и император земель немецких.

– Врут, – хмыкнув, заявил атаман. – Нечего гишпанцам в этих местах делать – у них своих америк хватает.

– Не гишпанцы, так кто?

– Думаю, свеи… или немцы аглицкие, или голландцы, датчане.

Короедов вдруг дернулся и разочарованно закричал:

– Гляньте-ка, разворачиваются… Точно, против ветра могут идти! Ой, уходят, что ль? Почто так?

– Точно, уходят, – Михейко хмыкнул в кулак.

Егоров недобро нахмурил брови:

– Видать, побезобразить решили. А их капитан не дурак – видит, крепость могучая, зачем ему к нам идти? Себя называть, осторожничать… Не-ет, нахрапом решили. Может, прознали про золото, а скорей так, наудачу плывут. То нам прямой убыток! По следу надо идти и кораблик этот к ногтю прижать!

– Струги на воду? – азартно потер ладони бугай. – Вот это дело! Разомнемся, ага.

– То-то ты с чудищами не размялся, – хохотнул атаман.

– А может, атамане, из пушки пальнуть?

– А вот это можно! Пускай думают-гадают – то ли салют это, то ли приказ в дрейф лечь и себя назвать. Семка, давай-ка живо!

– Слушаюсь, господин атаман.

Подозвав помощников, молодой казак живенько бросился к пушке, увесистому бронзовому «Единорогу», калибром, если на немецкий манер – фунтов тридцать шесть. То еще жерло!

Помощнички живо запихали в дуло картуз с порохом, забили пробойником пыж, закатили тяжеленное ядро – хорошее, чугунное, из недавно привезенных запасов. Тем временем Семка Короед с видом опытного канонира насыпал затравочный порох, запалил вставленный в пальник фитиль да, пушку перекрестив, обернулся:

– Готово, господин атаман! Но… думаю, что не попадем – далеко слишком.

– И ненадобно попадать.

Егоров махнул рукой:

– Пли!

– Ну, с богом!

Тяжелое орудие дернулось, с грохотом выплюнув ядро, упавшее в полсотне саженей от непонятного судна, никак на сию провокацию не прореагировавшего. Лишь подняли лишние паруса да, прибавив ход, скрылись за дальним мысом.

– Убегли, ха!!! – радостно ударил себя в грудь Семка. – Ага!

– Ничего хорошего. – Иван с досадою качнул головой. – Теперь ищи их. А найти надо! Обязательно надо найти. Хотя… одиночный корабль… да еще вернется ли к себе? Колдуны, драконы, болезни. Да и северные моря суда такие не жалуют, не струг, на берег не вытащишь – напорется на льдину, и хана. И все же…

– Там еще кто-то плывет, господине, – подскочив, доложил Короедов. – Прикажете пальнуть?

– Тебе бы все палить, парень. Да где плывет-то? Кто?

– А вона, едва заметно, от мыска. Кажись, плот. Веслишками машут, ага… И парус из какой-то шкурины сотворили.

Атаман присмотрелся:

– Плот? В море? Вот ведь чудо-то. Пожалуй, даже чудеснее, чем этот корабль.

– Самоубивцы! – с подхалимской улыбкою поддакнул Семка.

– Вот и нет. – Михейко Ослоп взмахнул могучей дланью – то ли комара отгонял, то ли жестом перебивал не в меру разговорившегося Короеда. – Не самоубивцы, а те, кому очень сильно в острог попасть надо.

– Интере-есно, и кто бы это мог быть?

Неожиданно вернувшихся Маюни и Устинью встретили в остроге радостно, как родных – так ведь они и были родными! Прежде чем начинать разговор – напоили, накормили, в баньке попарили. Даже остяк – и тот в баню пошел, хотя, как и все лесные люди, не очень-то дело сие жаловал. Однако супружница настояла, деваться некуда. И, главное, так все повернула, как будто это он сам, Маюни, в баню ее зазвал, а она и пошла – «куда ты, муж мой, туда и я».

А вот в баньке-то Устинья разухабилась, наподдавала на раскаленные каменья пару, такой жар устроила – шаман великий на коленках в предбанник выполз, зажав ладонями уши. Верно, чтоб в трубочку не скрутились.

Видя такое дело, Ус-нэ, как умная жена, дверь со всей поспешностью распахнула, жар выгнала – хоть и одни в баньке были, а все ж мужа родного позорить никак нельзя! Заластилась, попросила:

– Спинку-то мне намой.

Зачерпнул парень корцом водицы из кадки, обернулся – а женушка любимая уже как надо встала: руки в лавку уперев, подставила спинку – такую аппетитную, влажную… Тяжело задышав, Маюни подскочил ближе, окатил супругу водой, да, гладя спинку и плечи, уперся в мягкие ягодицы… а дальше уж и не мог больше терпеть, со стоном обхватил Устинью за талию…

Дева тоже подалась навстречу, выгнулась – того ведь и ждала, хитруша! Да так вот, упираясь в лавку, и выгибалась, постанывала, уносясь душой куда-то далеко-далеко… слава богу, хоть не в тот дивный и холодный мир, откуда являлись белый златорогий олень и важенка.

Остяк словно обезумел, мял супругу, оглаживал, прижимаясь всем телом, вот, просунув руку, нащупал твердый сосок, потрогал, чуть сжал… затем скользнул ладонью к пупку… к лону…

И вот уже оба в изнеможении упали на мокрую лавку, захохотали, Ус-нэ, играя, плеснула на мужа холодной водою.

– Ах, милая, – обняв юную женщину, Маюни крепко поцеловал ее в губы, глядя в синие, как весеннее небо, глаза. – Какая ты у меня… Какое счастье дали мне боги! Спасибо, что позволили… кое-что отняв… Но ведь ты теперь умеешь… Знаешь, я почему-то раньше баню не любил. Совсем дурной был, да-а.

– Э-эй… – Устинья шутливо щелкнула молодого муженька по носу. – Ты куда руку-то суешь, охальник? Но-но! Разве я сказала, чтоб вынимал?

Уже ближе к ночи атаман и созванные на малый круг самые уважаемые ватажники имели с обоими беглецами весьма основательную беседу. Егоров и не скрывал радости – вот ведь Господь милостью своей не оставил, – узнали нынче казаки про чужой корабль не абы что, а очень даже многое! В основном благодаря Устинье, лесной житель Маюни ни в судах, ни в «немцах» не разбирался совершенно и мало что мог толком сказать.

– Значит, говоришь, аглицкие немцы? – поглядев на деву, переспросил Иван. – Почему мыслишь так?

– Их гости торговые у нас в городке бывали. Я еще девчонкой совсем запомнила – они так забавно букву «тэ» выговаривают, и вообще, болтают, будто навоз в рот набравши. Смешно.

– Что еще скажешь?

– Корабль добрый, вместительный, покоев на нем много, пушек… Людей – около трех десятков.

Казаки недоверчиво переглянулись:

– Всего?

– Я добре присматривалась, считала, – обиженно поджала губы Ус-нэ.

– Правду жена моя молвит, да, – Маюни тотчас же поддержал супругу. – Я тоже приметил – так и есть. Около трех десятков. Ну, может, двое-трое еще. Они тому и рады, что мало – добычу лучше делить. Острогов строить не собираются – налететь, пограбить нахрапом – и домой.

– Про золото они от вас узнали?

– От нас. Идол остался у них. А еще они бивни товлыжьи ищут, называют – слоновья кость.

– Про драконов, про колдунов ведают ли?

– Про колдунов – не поняли, а про драконов расспрашивали много, видать, столкнулись уже.

– Нельзя, чтоб они вернулись, – угрюмо молвил Чугреев Кондрат. – Другие прознают – сонмищем цельным явятся!

Атаман быстро кивнул:

– То так, Кондрате. Была у нас одна забота – друзей отыскать, так теперь стало две!

– И это, атамане, еще колдунов не считая! Вдруг да снова заявятся?

– Не должны бы, но… могут.

– Ладно. – Егоров поднялся на ноги, обвел всех строгим взглядом. – Струг у нас готов, ватажка поисковая – тоже. Ею и пойдем, чего тут мудрствовать. Думаю, обязательно по пути тех немцев аглицких встретим, никуда они от нас не денутся! Им тоже некуда больше идти, как и нам – на север. Ближние-то селения разорены, да и бивни мы там уже давно подобрали. Ныне с осторожкой пойдем, вдвойне с осторожкой.

– Может, атамане, пушек поболе взять? Да калибром побольше.

– Нет, Кольша. В морском бою струг против океанского корабля и медного пула не стоит. А вот на реках да в бухточках… вот там поглядим!

– Мы с вами пойдем, – тихо попросил Маюни. – Я и Ус-нэ. Мне доля нужна – в походе лишним не буду, а Ус-нэ просто не сможет здесь… ты ж знаешь все, атамане.

– Добро, – подумав, сказал атаман и, поглядев на ропщущих казаков, повысил голос: – Словом моим атаманским беру и вашего совета в этом деле не спрашиваю. Потому как ведаю то, чего вы не ведаете и что вам и вовсе не надобно знати. Все! Теперь еще о припасах…

– А я б еще о людях сказал, – неожиданно промолвил Михейко.

Иван повернул голову:

– О людях? Нет, негоже нам слишком уж сильно острог оголять.

– Да я не про казаков, атамане.

– Еще баб, что ль, с собой прихватить хочешь? – грохнул хохотом Кольша, а следом за ним – и все.

– Вот балаболы! – отмахнулся Ослоп. – Им бы словно коням – только б поржать. Не про баб ныне молвлю – про гостей наших, про твоего, атамане, дружка. Добрый колдун нам бы в пути пригодился весьма.

– А-а-а, вон ты про что, – потрогав шрам, Егоров с улыбкою закивал. – Сегодня же поговорю с Енко, думаю, не окажет. Чего ему в остроге сидеть? Не та натура. Тем более и дружка его, бог даст, найдем – Штраубе. Эх, немец, немец… и где-то нынче твоя башка забубенная?

Все затихли – вспоминали ушедших с отрядом Матвея Серьги друзей. Никто не верил, что сгинули.

«Святая Анна» шла строго на север, сообразуясь с тянувшейся по правому борту береговой линией, плоской, пустой и унылой. Низкие стелющиеся кусты, камни, изредка – впадающие в море ручьи и речушки, а позади, в глубь неизведанной земли – густой, казавшийся с корабля непроходимым, лес. Настоящая чаща – с высокими лиственницами и кедрами, с буковыми и кленовыми рощами, с зарослями самшита, с пальмами! Глядя в подзорную трубу, капитан Бишоп глазам своим не верил. И ладно, был бы пьяным, а то ведь – трезв как стекло!

– Тысяча дьяволов в глотку… Эт-то что еще, неужели – жираф?

– Жираф, сэр? – удивленно повернул голову шкипер.

Бишоп отмахнулся:

– Не, не жираф. Дракон! Не слишком большой, но быстрый, сволочь.

– Все правильно, – поднявшись на корму, философски заметил Фогерти. – Драконы обычно и стерегут золото.

– Управимся с этой сволочью, ничего, – опустив трубу, капитан погрозил берегу кулаком. – Ядер да пуль у нас, слава богу, хватит.

– Ну да, – заметил у румпеля Эндрю. – Дядюшка Дик сказал, что вполне. Я вот думаю, хорошо, что мы не ввязались в ненужную перестрелку с вражеской крепостью, сэр.

– Цитадель хоть и примитивная, но мощная, – хмыкнул Бишоп. – Только зря извели бы ядра и порох. Кстати, о крепости нам беглецы ничего не сказали. Не ваша ли в том вина, Джеймс?

– Не сказали, – согласился лекарь-палач. – Так и мы ведь не знали, что спрашивать. Золото, слоновая кость – об этом-то они поведали! И еще – о драконах.

– Ну, с драконами-то мы и без них… Все ж таки жаль, что вахта так позорно и тупо упустила пленников, плохо без проводника.

– Прямо по борту остров! – закричал сверху марсовый – юнга Джереми Смит.

Слова его тотчас же подхватили матросы, передали по цепочке капитану.

– Что за остров? А, сам пойду посмотрю. Составите компанию, Джеймс?

Не дожидаясь ответа, сэр Джон подкинул на руке зрительную трубу и, спустившись с кормы по широкой лестнице, зашагал к бушприту. За ним последовал и Фогерти, а вот шкиперу Эндрю Уайту пришлось только завистливо вздыхать – как и на любом парусном судне, с кормы – командного и рулевого мостика! – впереди ничего не было видно, мешали паруса, потому и нужны были впередсмотрящие, марсовые – глаза капитана и шкипера.

Островок оказался так себе – каменистый, голый и маленький – скорее, даже риф, а не островок.

– Лево пять градусов! – на всякий случай приказал Бишоп, глядя, как корабль послушно огибает окруженный белою пеной прибоя остров. – Боцман! Еще одного марсового на мачту. Пусть смотрят во все глаза! Вот чувствую, Джеймс, где-то здесь уже должно быть селение дикарей, а там – и золото.

– Не худо бы и бивни найти, – лекарь покачал головой. – Для начала.

– Да и слоновая кость тоже не помешает, – согласился сэр Джон. – И рабы.

– Рабы?

– Ну, сколько-то нибудь дикарей наловим, а? – Капитан раскатисто расхохотался и высморкался. – А лучше, конечно, дикарок! Цепи у нас в трюме есть.

– Да, дикарок бы неплохо, сэр, – согласно кивнул Фогерти. – А еще…

– Справа по борту – хижина, сэр! – заметив внизу капитана, свесился с мачты юнга.

– Понимаю, что справа, – поднимая зрительную трубу, презрительно хмыкнул Бишоп. – Где же еще-то? Не в море же! Ого! Тысяча дьяволов! И впрямь, хижина… Взгляните-ка, Джеймс.

Лекарь с любопытством посмотрел в окуляр.

– Ну, что скажете? – нетерпеливо поинтересовался сэр Джон.

– Довольно большая хижина, сэр. – Фогерти покусал губу. – Даже очень большая. Думаю, это дом для целой дикарской семьи. Человек десять, а то и двадцать поместятся запросто. Рядом какие-то туши… дрова… Господи! Нет, не дрова, а… Посмотрите-ка сами, сэр!

– Точно не дрова, – приглядевшись, промолвил про себя Бишоп. – Тысяча дьяволов! Да это же… О, святой Павел, не верю глазам своим! Слоновая кость, Джеймс! Бивни! Просто свалены кучей, приходи и бери. Шкипер, лево на борт! Встаем на рейде, высаживаем команду. Эх, хорошо, что мы все же отыскали украденную шлюпку. Не то пришлось бы обходиться яликом, сновать туда-сюда, словно старая портовая шлюха!

Под свист боцманской дудки полезли на мачты матросы, шкипер потянул румпель. Сделав поворот по широкой дуге, «Святая Анна» бросила якорь в полусотне ярдов от берега.

Команда свободных от вахты матросов выстроилась на палубе, алчно сверкая глазами. Молодцы – один к одному, морские бродяги, головорезы-гуляки, жадные до злата и баб. Абордажные сабли, палаши, алебарды. У каждого второго – тяжелый фитильный мушкет.

– Сам поведу! – капитан поправил висевший на перевязи палаш. – Разгоню кровушку. Эндрю – остаешься за старшего.

– Слушаюсь, сэр!

– Ага, – капитан снова глянул в подзорную трубу. – Вот и дикари появились. Страшные все, приземистые, мохнатые. Канонир!

– Да, сэр?

– А ну-ка, дай по ним залп всем бортом!

– Слушаюсь, сэр!

Получив команду, толстяк Ричард Флемингс – дядюшка Дик – с неожиданным для его объемистой фигуры проворством бросился вниз, на батарейную палубу, откуда тотчас же донеслись перемежаемые ругательствами приказы:

– Готовиться к бою! Заря-жай!.. Орудия готовы к выстрелу, сэр!

– И видите цель?

– Хорошо б повернуть корабль чуть левее.

– Шкипер! Боцман! Поднять якорь. Три градуса лево, тысяча чертей!

Хумм и Ир-рагх сегодня вернулись из лесу первыми, и пришли не с пустыми руками – собрали много вкусных плодов и ягод. То-то будет теперь пир. Хотя, конечно, что там говорить, ягоды и плоды – это не мясо, не вкусный – прямо из расколотого черепа – мозг. Но для мяса нужны охотники, а их нынче нет. Вообще никого из мужчин нет, остались только женщины и подростки, да еще совсем малые дети. Хумм и Ир-рагх хотя, конечно, еще и не совсем взрослые, но и не малыши – еще одно лето, и готовы зрелые мужи, добытчики. Нынче им повезло, остались, не услышали «зов». Просто ушли далеко по берегу, проверить рыбные места, вот и не услыхали. Видели, как верхом на небольшом, с кожистыми крыльями, драконе пролетал в небе «зовущий» или как еще его называли – «мертвая голова». Род старого Ырча издавна кочевал берегом, в густые леса не совался. Там, конечно, куда как теплей и сытнее, но там и огромные зубастые драконы, и водяные змеи, и кого только нет! И самое главное – оттуда прилетали «зовущие», забирали цветущих мужчин… которых больше никто и никогда не видел. Это было почетно… и страшно, ведь все – даже самые могучие мужчины – боятся неведомого. Вот и «зовущих» боялись все… Но старики – когда еще были живы – как-то рассказывали, что, кроме сильных и ужасных «зовущих», в теплых лесах еще живут и простые людишки – слабосильные, хрупкие, сладкомясые, на которых вполне можно охотиться и есть. Кабы можно было до них добраться, что мало кому удавалось, почти никому. Старый Ырча как раз и был один из таких, вспоминал иногда, рассказывал, помогая себя жестами, как когда-то давно наткнулся с охотниками на нескольких сладкомясых. Как, убив мужчин, тут же высосали мозг, а потом… потом принялись оплодотворять дев. Ух, как те визжали! Как изворачивались! Одна так тут же и умерла, истекая кровью – ее сразу же и съели, покуда теплая, разбили череп – достать мозг. Остальных держали долго – три дня. Развлекались – старый Ырча показывал это со смаком – вихлял бедрами, урчал. Пока рассказывал, не выдержал, забрался на кого-то из молодых дев, да так толком ничего там и не смог, хоть все и подсказывали, смеялись. Весело было, да! И сам старый Ырча забавный был, жаль, что в голодную зиму пришлось его съесть. Многих в ту зиму съели: младенцев, малых детей, стариков. Всех ненужных, слабых. Зато семья выжила да по весне ушла на новое место охоты, где пришлось отбиваться от хмурых мургов, так звалась жившая там семья. Но в роду старого Ырча осталось еще много воинов, а у мургов – нет. Вот и победили мургов, из мужчин кого-то съели, кто-то убежал, женщины же все обрели новую семью. Женщин уж в самом крайнем случае есть надо, ибо они каждый год могут рожать по охотнику… или по женщине, которая тоже скоро будет рожать, такое уж их, женщин, дело – чтоб не прервался род.

– Ешьте! – «хрум, хрум» – словом и жестом показал Ир-рагх, войдя в жилище и высыпав из шкуры плоды. Внутри хижины, накрытой ворсистой шкурой товлынга остова на товлыжьих же бивнях, было всегда тепло и темно, да и запах стоял такой, что, выбираясь наружу, у многих с непривычки начинало кружить голову.

Женщины и дети, один за другим, несмело брали принесенные плоды и тут же с жадностью пожирали, лакомились. Жаль, что плодов было так мало. Эх, если б мяса или хотя бы рыбы. Надо бы завтра пойти по старым местам, лишь бы не встретить «зовущих», ибо тогда род Ырча обречен. Не осталось больше мужчин, вот только они – Ир-рагх и Хумм. А они уже не дети, оплодотворять способны. Правда, в своей семье оплодотворять нельзя – если уж только очень сильно хочется – от того рождаются уроды. Но в роду старого Ырча прекрасно знали, где брать дев – в соседнем семействе длиннорукого Кор-рага, что кочевало невдалеке, в трех сутках пути отсюда. Если, правда, и их настиг «зов», тогда дело совсем плохо, тогда придется оплодотворять сестер – чтоб хоть как-то выжить роду. Надо будет стараться оплодотворить каждую женщину, каждую деву… что, вообще-то, приятно, Ир-рагху нравилось очень, он как-то ночью забрался на одну из сестер, совсем еще молодую. Той тоже понравилось, дева вела себя тихо, хоть тяжело и дышала, но взрослых не позвала и ничего никому не сказала. Правда, еще не родила, но уже ходила с брюхом. Родит! Будет хороший ребенок – оставят на счастье роду, плохой – пойдет в голодные времена на еду, сохранив родную семью своим мясом и кровью. Все правильно, человек сам по себе – никто. Он лишь часть семьи, рода. Так было всегда, и так будет. В этом – высшая мудрость.

Где-то – не так уж и далеко – громыхнул гром, и Ир-рагх поспешно выбрался наружу – посмотреть, в какой стороне гроза. Следом вылез и угрюмый, всегда молчаливый Хумм, приложил к надбровным дугам ладонь, глянул на небо и, не обнаружив тучи, удивленно заворчал. Все так – если есть гром, обязательно должна быть и грозовая туча с молнией, которая может запросто сжечь могучий и раскидистый дуб, не говоря уже о хижине.

Вот снова громыхнуло. Что-то со свистом пронеслось в воздухе – не молния, нет – да с непостижимой силой ударило в жилище, тотчас же его разрушив и разметав. И вот снова гром… И туча земли взметнулась вдруг из-под самых ног Ир-рагха, а свет перед глазами померк…

– Ну, вот, – приказав добить раненых дикарей, старина Бишоп довольно поставил ногу на кучу бивней. – Вот и слоновая кость, парни! Давайте, тащите все в шлюпку, не стойте.

– А с этим дикарем что делать, сэр? – поинтересовался Фогерти. – Могучий какой. Мы прихватили цепи.

– Прихватили, так забирайте урода с собой, – капитан брезгливо зажал пальцами нос – от убитых дикарей пахло вовсе не амброзией с нектаром.

Кого-то настигли ядра, кого-то мушкетная пуля, а нескольких мелких дикаренышей взяли в сабли матросы, никаких угрызений совести по данному поводу не испытывавшие – разве ж это люди? Какие-то шерстистые твари!

– Да-а, редкостный уродец, – скосив глаза, покачал головой сэр Джон. – Правда, мускулистый, не чета нашим бездельникам. Из него выйдет добрый слуга. Жаль, старина Флемингс оказался слишком уж метким.

– Просто ветра почти нет, – прокомментировал лекарь-палач. – Да и расстояние невелико, и мишень видна отлично. Вот ядра и легли одно к одному. Почти всех сразу накрыло.

– Все равно – наш канонир свое дело знает!

– Кто бы сомневался, сэр?!

Довольные матросы в три приема переправили на «Святую Анну» первые трофеи – три дюжины бивней, из которых обломанных – только два.

– Отличный товар! – радовался любопытный шкипер. – Слоновая кость что надо.

По давней традиции, капитан – он же владелец судна – получал половину добычи. Из того, что осталось, половину делили на четверых офицеров, остальное доставалось матросам. Зная принципы дележки, Эндрю Уайт азартно подсчитывал свою долю.

Матросы же, любопытствуя, обступили пленника, для которого решено было соорудить надежную клетку.

– Да это ж не человек! – крестился Заполошный Лес. – Это ж обезьяна, не видно, что ли?

– Не-ет, Лесли, человек. Только дикий.

– Да ты на морду-то его посмотри, дружище Фил!

– У иных в Плимуте такие морды, что этот-то еще красавец!

– Ишь, ворчит что-то. Ярится!

– Говорю вам – обезьяна, не человек.

– А руки-то, руки! Вот это ручищи. Как две моих ноги! Не тонковаты ли цепи, парни? А ну как разорвет да кинется?

– Пусть только попробует, мы его успокоим быстро.

– Ой, парни… Я б все-таки еще и ноги ему сковал.

Так и сделали – сковали страхолюдному дикарю ноги да швырнули пока в трюм, бросив туда кусок солонины – чтоб бедолага не помер с голоду.

– Вахта – готовсь! С якоря сниматься! – чуть отдохнув и выпив кружку захваченной из Архангельска водки, приказал капитан. – Впередсмотрящий, марсовые – глядеть в оба!

Свободным от вахты – тоже посматривать.

– Снова будем искать хижину, сэр? – почтительно осведомился боцман.

– Хижину? – Бишоп язвительно обернулся. – Только не такую убогую, как ту, что мы только что разнесли в прах! Не-ет, у тех, кто мог сделать золотого божка, жилища должны быть куда как изящней. Вполне может статься, что и крепости есть, конечно, не такие большие и неприступные, как та, московитская.

– Почему вы думаете, что то были московиты, сэр? – негромко осведомился лекарь.

Капитан хмыкнул:

– А вы не заметили церковь ортодоксов, Джеймс? Ах, да, вы же в подзорную трубу не смотрели, готовили десант. Слава богу, острые клинки наших славных парней пригодятся в другом месте. Итак, ищем!

– Ищем город, сэр? – снова переспросил боцман.

– Не обязательно. Это может быть и просто прибрежное поселение, как в Бенине или Конго. Да-да, тамошние мастера тоже льют золотых божков, навроде того, что случайно оказался у нас. Высматривайте любую мелочь, любую примету – пасущиеся стада, накатанную повозками дорогу, стога, дым.

– Ясно, сэр! – покивал боцман. – Пойду, скажу ребятам.

– Давай, Джек.

Моряки «Святой Анны» высмотрели-таки то, что им так было нужно! Уже ближе к вечеру, и снова отличился юный Джереми Смит, на это раз даже и не в свою вахту. Просто сидел на бушприте, свесив босые ноги, да отвлекал пустопорожними разговорами собравшихся невдалеке с удочками моряков. Дул боковой ветер, слабый, но вполне достаточный для неторопливого хода и не требующий особой занятости матросов – управляться с парусами вполне хватало и вахтенных.

– Вот вернемся домой, получу я свою долю добычи, – прищурив глаза, мечтал вслух пригревшийся на солнышке юнга. – Первым делом съем в каком-нибудь трактире чего-нибудь вкусненького – куплю говядины по полпенни за фунт да на четыре пенса гуся, жирного, вкусного, с небольшими такими яблоками…

– А ты не лопнешь, парень? – хохотали удильщики. – Целого гуся сожрать да еще фунт говядины!

– Съем! – похлопав себя по животу, Джереми улыбнулся так широко, что, пожалуй, и впрямь проглотил бы сейчас и гуся, причем целиком и вместе с яблоками. – А потом поменяю все причитающееся мне золото и кость на монеты по пять шиллингов. А это – большая серебряная крона или маленькая золотая… вот золотые я и хочу – в случае чего, их куда легче прятать.

– Эй, на что копить собрался, юнга?

– Да мало ли, – с видом владетельного лендлорда отмахнулся подросток. – Может, дом себе куплю в Плимуте. Или нет – открою трактир! Назову его… ммм… назову – «Волшебное солнце», во как! Или просто – «Полосатый дракон». Нет, еще лучше – «У дракона», меньше слов – легче запомнить. Найму художников, намалюют мне вывеску – пьяный дракон с кружкой доброго эля!

– Вот чешет – язык без костей! Где ты видел пьяных драконов, парень?

– Да где-нибудь-то они водятся, вот, может быть, прямо здесь, на этом берегу машут хвостами. Скоплю деньжат – буду откладывать золотыми кронами по пять шиллингов…

– Еще по пять шиллингов монета есть – полангела называется. При старом короле Генри чеканилась – ее тоже копи, говорят, добрая.

– Пьяные драконы, говоришь, хвостами машут? Ну, юнга…

– И машут? А что? – распахнув глаза, мальчишка глянул на берег и хлопнул в ладоши. – Да вон же один – плывет!

– Прямо так и плывет? С кружкой?

– Еще и хвостом помахивает, как та корова!

– Помахивает и мычит! Эй, что ты там углядел, Джереми, неужели и правда – дракона?

– Да смотрите сами! – юнга обернулся и показал рукой. – Вон, где река или ручей… видите… плывет.

– Точно!!! Ай да глаз! Только это не дракон, а обыкновенная лодка, к тому же, насколько я вижу, пустая. Небось отвязалась.

– Отвязалась?! – прищурился юный Смит. – А помните, что нам капитан наказал?

Джереми лично доложил капитану и, получив в награду серебряный пенни, проворно спрятал его за щеку. Начало «пьяному дракону» было положено!

– Боцман! – выпроводив юнгу, заорал Бишоп. – Живо готовьте людей, глянем, что там за челн?

Капитан не побрезговал, забрался в шлюпку и сам, да еще прихватил с собой Фогерти, как человека опытного и много чего повидавшего. Как поплыли, ухватился рукой за покачивавшийся на волнах челнок, обернулся к матросам:

– Ну? Что скажете, парни?

– Ничего особенного, сэр, – гребцы переглянулись. – Лодка как лодка.

– И вы оба – болваны как болваны, ничего особенного, – пошутил Бишоп. – Имеете иное мнение, Джеймс?

– Насчет болванов – нет, а вот по поводу лодки… – Фогерти внимательно осмотрел челн, даже пощупал обивку – натянутую поверх деревянной рамы шкуру какого-то морского зверя.

– Добрая работа, – покивал головой палач. – Сам остов отделан очень тщательно, да и шкура выделана выше всяких похвал. Один человек, житель убогой хижины, такое не сотворит, нет. Тут все отдельно делали, мастера – кожевенник, плотник. Да вы еще взгляните на рисунки, и вот…

– Вы короче говорить можете, Джеймс? – безапелляционно перебил капитан.

– Короче? Думаю, это то, что мы искали, сэр!

Глава VI. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Васильковые берега

Селение Койно-орг, что значит «Васильковая долина», располагалось на пологом берегу короткой, но глубокой и полноводной реки Койно (Васильковой) и насчитывало около сотни жителей, что было аж на два десятка больше, чем в соседнем, вверх по реке, поселке Марг-Койно – «Васильковый холм», откуда возмужавшие юноши Койно-орга брали невест, отдавая своих сестер замуж за «холмистых», над коими всегда подшучивали, но не сильно, все-таки как-никак не чужие.

Правда, в последние лет двадцать пять, а то и поболе, смеяться, пожалуй, стоило над «долинниками». Селение их, когда-то вполне ухоженное и красивое, ныне пришло в полный упадок; позабытые всеми богами и центральной властью местные володетели – великий колдун, жрец храма мужского бога, Харсемиба, военный вождь Та-Каиша и предстоятельница Дома девичества, почтеннейшая Ку-Фарната, сообразуясь со своими представлениями о власти, творили в селении все, что хотели – а не хотели они ничего, кроме как всемерного почитания и тихой, вполне себе зажиточной жизни. Никаких новшеств не признавали, все делали так, как поступали предки, да и больше говорили, чем делали.

Глядя на них, донельзя обленились и деревенские жители, раньше державшие и коров, и овец, и коз. Нынче же в Койно-орге давно забыли вкус парного молока, отвыкли от коровьего мычания, от блеяния овец и коз. Зачем все это, когда великий жрец Харсеми-ба исправно снабжает «долинников» вкусными спинокрылами, покорно идущими под нож? Да и забивали-то спинокрылов не сами жители, не воины и не слуги, а рабы-менквы, кои в количестве трех особей обитали на окраине, навсегда прикованные к вкопанному в землю столбу с деревянным идолом могучего бога.

Жилища постепенно приходили в упадок, заброшенные огородики и поля заросли сорной травой, а рыбу в реке ловила лишь молодежь – просто так, от скуки. Зачем? Когда на главной площади перед храмом, крытым растрескавшейся от старости шкурой рогача, всегда жарилось вкусное мясо с плодами, силою древнего колдовства росшими совсем рядом, за храмом. Плоды эти, по вкусу напоминавшие дыню, пользовались неизменным спросом вверх по реке, и жители Койно-орга обменивали их вначале на зерно, потом – на муку, а ныне и просто на уже испеченные лепешки. Сами вверх по реке не плавали – разве только глупая молодежь, – дожидались, когда явятся «холмистые» и те, кто жил еще дальше, на границе земель ужасных и полудиких тотемников, всерьез поклоняющихся скотам.

Что и сказать – хорошо жили, спокойно, и сами никого не трогали, и их не оставляли милостями великие боги. Васильковая река была щедрой на золото – проходившие обряд посвящения юноши намывали его изрядно, в распадках попадались и самородки, так что проблем с выплатой дани столичным колдунам никогда и не возникало. Платили исправно, тут уж не отвертеться – наполняли глубокую лодку да поднимались вверх по реке, аж за Марг-Койно, к небольшому узкому озеру, где обычно и дожидались сборщики дани. Тоже ленились – ну, не в каждую же забытую богами деревню заглядывать! Зачем, когда сами несут?

Так и жили – всем хорошо, всем удобно, только вот поселок все больше загнивал: рушились от неухоженности дома, падали покосившиеся заборы, а молодежь, не обращая внимания на страшные сказки, частенько убегала к тотемникам – там привечали воинов, там можно было прославиться, добыть в лихих набегах богатство и много-много жен. В Койно-орге же воины были без надобности – врагов вокруг никаких, дань платится вовремя, даже свирепые ящеры сюда, на побережье, забредали редко – холодно, постоянно дуют злые промозглые ветра.

– Ну? И кто мою лодку взял, может, скажете? – обведя гневным взглядом приятелей, прищурился молодой Мюсена-ка, что значит «кочевник».

И правда «кочевник», ну не сиделось ему на месте никак, все время влезал не в свое дело, ссорился со стариками, мудрых предков не особенно почитал, забывал и про богов, бывало. И все сходило с рук – как же, родной племянник вождя, к тому же один из лучших воинов. Из лука бил лучше всех, дальше всех метал палицу, мог проползти незаметно, полсуток бежать через лес без отдыха. А еще отлично плавал, нырял. У «тотемников» такому бы цены не было… но только не здесь. Здесь всем было все равно. Ну воин ты – и что? Хочешь в дозор – пожалуйся, не хочешь – не надо, на то обереги есть, великими и мудрыми предками заговоренные. А хвастаться, выше других себя выставлять – младому юноше не к лицу. Надо быть как все, не выделяться, уповая не на собственную дурость, а на милость великих богов, вовсе не оставляющих славный Койно-орг своими милостями. Ну а как же? Никто раньше времени не помирал, враги и драконы не нападали, еды было вдоволь, так же – и золота. Чего ж еще нужно-то? Живи себе спокойно, как все, и не выделывайся.

А вот Мюсена-ка так не мог почему-то! Может, потому что еще слишком юн был да глуп – едва семнадцать исполнилось, какие там мозги, а может, просто характер такой имел, не зря же прозвали Кочевником. Ну, не сиделось парню на одном месте, а одному где-то рыскать скучновато было, вот молодежь и подбивал, и сейчас вот собрался вверх по реке плыть, да вот только куда-то пропала лодка. Хороший такой челнок, недавно обменянный в Марг-Койно на мешок золотого песка. Там же, в Марг-Койно, была у Мюсена-ка подружка – дочка местного колдуна, гордая красавица Хлейко-нэ – «Чистенькая», про которую все говорили, что злючка, а вот Кочевник так не считал. Вот и сейчас к ней плыть собрался – а челнока-то и нет!

– Да не брали мы, – отнекивались сотоварищи, тощие полуголые сопляки, не без страха посматривая на своего заводилу.

С таким только свяжись! Правильно родители запрещали. Небось нынче собирался подбить всех подняться вверх по реке да лесом уйти к тотемникам, поглядеть на их большие и богатые города, в которых, говорит, живет аж по несколько тысяч человек!

Врет! Врет и не краснеет – не может быть, чтоб столько человек в одном селении проживало, где они там все поместятся-то?

А лодку Кочевника никто не брал, и не думал даже, воров в Васильковой долине нет. Просто отвязали вчера веревочку, вот и уплыл челнок вниз по реке – туда ему и дорога, ищи теперь.

Нет, конечно, имелись и другие лодки… только все прохудившиеся, старые, на таких вряд ли в дальний путь пустишься… и в ближний-то боязно.

– Ты, Мюсена-ка, на нас не обижайся и глазами не сверкай, – поглядывая на переминавшихся с ноги на ногу приятелей, негромко промолвил толстопузый Уюнка-на, считавшийся в селении спокойным и рассудительным парнем.

К тому же и дураком Уюнка-на не был… правда, и не особенно умным – как все. И это считалось в селении главным, сам великий жрец благоволил к парню и подумывал было сделать его своим учеником. И ведь верно, сделал бы, кабы что-то из своего учения помнил накрепко. Что греха таить, слабым колдуном был почтеннейший Харсеми-ба, можно сказать – никаким, но Койно-оргу вполне хватало и такого. Не злой и не добрый, не глупый и не шибко умный – как все. Вот и Уюнка-на очень хороший парень, вполне подходящий для того, чтобы стать жрецом. Ну и что с того, что способностей колдовских нет, у самого почтеннейшего Харсеми-ба с этим проблемы. Ну, спинокрылов может пригнать, подчинить своей воле парочку-другую менквов – дело нехитрое, тут и не надо быть колдуном, главное, заклинание назубок выучить да не перепутать. Харсеми-ба выучил… отчего хорошим колдуном не стал. Зато имел вполне солидный внешний вид: осанистый, благообразный.

Золотой амулет на груди слуги (по статусу ему были положены слуги из провинившихся, должников и рабов) начищали ежедневно до блеска. По праздникам у храма мужского бога Харсеми-ба, как и положено, выступал перед собравшимся народом, говорил, что положено, красиво и звучно: славил богов и столичные власти, хвалил соплеменников и их такую размеренную и привычную жизнь. Слушать его каждому жителю было приятно.

– Так, значит, отвязался челнок? – Мюсена-Кочевник с обидою плюнул в воду. – Ладно. Пешком пойду, берегом. В Марг-Койно другую лодку сыщу, вверх по реке прокачуся. За три дня управлюсь, пока очередь до моего дозора дойдет. Ну? Кто со мной? Что стоите?

– Ты иди себе, Мюсена, иди, – ответил за всех рассудительный Уюнка-на. – А мы к храму пойдем, сегодня жрец наш, почтеннейший Харсеми-ба, говорить о богах будет – а мы с надлежащим вниманием послушаем.

– Так он каждый день говорит… одно и то же.

– И тебе не мешало б послушать, друг, – толстяк улыбнулся. – Надо чаще с людьми быть, в том худа нету.

– Я и так постоянно с людьми, с вами! – огрызнулся Мюсена-ка. – В дозорах, в ученье воинском…

– Верно. Но лучше б ты почаще склонял голову и слушал старших. И еще я б тебе посоветовал…

– Так не пойдете? – невежливо перебил Кочевник.

Уюнка-на почмокал толстыми губами и скривился:

– Я ж тебе сказал, друг. Иди один, коль так уж хочешь. А мы послушаем славного нашего колдуна.

– И слушайте! Только знайте – гнилую рыбу соль не спасет.

– Эх, Мюсена, Мюсена. Кабы не был твой покойный отец родным братом вождя…

Кочевник с вызовом сверкнул глазами:

– И что тогда?

– Выгнали бы тебя из селенья, изгнали. Нам такие, как ты, не нужны.

– Ишь ты – нам…

– Пошли к храму, парни!

Уюнка-на махнул рукой, и все зашагали за ним следом. Ни один не обернулся, не посмотрел на покинутого всеми Кочевника. Да и кто он такой, чтоб смотреть? Слишком много берет на себя, выпендривается много, с таким пропадешь ни за что, сгинешь. То ли дело – Уюнка-на! Спокойный, уверенный в себе, солидный. Он скоро и будет жрецом, и кто потом сменит вождя? Уж точно не Мюсена-Кочевник. А, между прочим, от властей селения зависит многое – и лучшие куски мяса за общим столом, и уважение. Даже привезенных из Марг-Койно невест – они, власти местные, распределяют. Кому истинную красавицу дадут, кому просто работящую, а кому и как повезет, как дозволят боги, вернее – как истолкует их волю великий жрец!

Проводив грустным взглядом приятелей, Мюсенака вздохнул и, потуже затянув пояс, зашагал берегом реки по узкой рыбацкой тропке, когда-то натоптанной до твердости камня, а ныне заросшей репейником и густыми кустами черной смородины. Шел, насвистывал, прогоняя грусть – еще бы, уже совсем скоро он увидит наконец возлюбленную свою Хлейко-нэ, настоящую красавицу – рослую, сильную, с волевым, обрамленным густыми рыжеватыми волосами лицом и густо-серыми, гордо сверкающими глазами. А какая грудь у Хлейко? Увесистая, тугая, с твердо торчащими сосками, пробивающимися даже сквозь сшитую из шкуры нуера рубаху. Вот она, истинная красота! Мюсена познакомился с этой девчонкой на празднике, когда приплыл в Марг-Койно просто так, в гости. Приметил гордую красотку сразу – поначалу просто смотрел, как та наперегонки с другими девами бегала, ныряла да метала тяжелые камни, а потом позвал покататься на лодке. Полуголая – короткая набедренная повязка да тоненькая змеиная курточка – девушка лапать себя не позволила, ударила сразу в челюсть – да так, что аж искры из глаз! Правда, потом, прощаясь, все же разрешила себя поцеловать и во время затянувшегося сладкого поцелуя – Кочевник это хорошо чувствовал – млела.

Ах, если бы… Да позволит ли она до свадьбы? А почему бы и нет? Девчонка свободная, уверенная в себе, и живет – это видно – без оглядки на кого бы то ни было.

Река впереди изгибалась широкой петлею, и Мюсена, сообразив, пошел напрямик, лесом. Рвались к небу высокие кедры и сосны, рядом шумели рябины и клены, желтели нарядные липы, раскачивался на ветру густой подлесок – чернотал, можжевельник, папоротники. А за можжевельником, под липами, притулилась хижина.

Неказистая, сложенная из тонких бревен и кое-как покрытая лапником, поставленная не для того, чтоб в ней жить, а лишь переночевать, переждать непогоду. Вместо двери висела сплетенная из луговых трав циновка, возле порога росли дикий чеснок и лук.

Любопытствуя, Кочевник свернул с пути, тронул рукой циновку… И не смог откинуть ее, войти не смог! Никаких сил не хватало. Да что же это такое-то? Вроде хижина как хижина, охотник какой-нибудь сладил или рыболов.

Но не войти же!

А если с разбегу попытаться?

– Упорный какой, надо же!

Услыхав за спиной скрипучий насмешливый голос, юноша резко обернулся, хватаясь за висевшую на поясе дубинку, вырезанную из крепкого бука.

– Палицу-то свою не трогай, не укушу.

Мюсена смутился, увидев перед своими глазами ветхую безобразную старуху с морщинистым, похожим на печеную в золе тыкву лицом и длинным крючковатым носом. Одетая в какое-то грязное рубище, старуха опиралась на клюку и пристально разглядывала парня.

– Ишь ты, какой красавчик! Мускулистая грудь, кожа гладенькая, ножки быстрые. Наверное, бездельник из васильков? А ну-ка, подойди ближе, ага…

Старая ведьма вытянула морщинистые руки, и Кочевник поспешно отпрянул, вызвав дребезжащий презрительный смех.

– Что, боишься меня? Коли б хотела тебя, взяла бы, не думай. Да, может, еще и возьму. Пока же дай-ко, в глазки твои посмотрю… Странные у тебя глаза, слишком уж светлые – не с лесным ли народцем мать твоя загуляла?

– Не трогай мою мать, старая!

Возмущенно вскрикнув, Мюсена хотел было повернуться, уйти, как вдруг с ужасом осознал, что не может двинуться с места! Ноги его словно приросли к почве, руки одеревенели…

– Красавчик, красавчик… – погладив его по щеке, прошамкала ведьма.

Ухмыльнулась, плюнула на семь ветров, да, что-то шепча, заглянула в глаза.

– Недобрую судьбу твою вижу… и такую же – девы твоей. Кровь, кровь! Несчастье… смерти много. Но ты воин, да – выстоишь. А как уж дева твоя – от тебя зависит. Ах, ах… красавчик… грудь чистая, мускулы… глаза – омуты, волосы по плечам – где еще такого найду, клянусь семью дочерьми славного Сиив-Нга-Ниса, когда повстречаю? Нет уж, отпробую! Вот прямо сейчас.

Угодивший в тенета коварной лесной ведьмы юноша и опомниться не успел, как оказался в хижине лежащим на постеленном прямо на пол лапнике, поверх которого была брошена мягкая рысья шкура.

Старуха, правда, замешкалась где-то снаружи, а потом, неслышно ступая, вошла… Никакая не старуха! Светлоокая и светлокожая дева, нагая красавица с высокой грудью и солнечно-золотистыми, рассыпавшимися по сахарно-белым плечам волосами.

– Еленой меня зовут, – усевшись на чресла Мюсены, рассмеялась дева. – Хотя это чужое имя. Ты же, я знаю – Кочевник.

Юноша встрепенулся, но белокожая Елена, уперлась твердеющими сосками в его обнаженную под распахнутой оленьей безрукавкой грудь, накрывая губы самым сладостным поцелуем, какой парень помнил лишь по сладким отроческим снам.

Отпрянув, нагая дева погладила Мюсену по плечам. Провела по груди, склонилась, пощекотала языком пупок… А потом шаловливая ладонь ее нырнула в узкие штаны из тонкой змеиной кожи.

– Ай… – выгнулся парень.

– Не бойся, – красавица сверкнула очами. – Достоинство твое я не съем… не укушу даже. Погладь меня! Смелее… возьми в руки грудь.

Сказала… и дальше проделала такое, о чем донельзя смущенный парень не смел и мечтать! По крайней мере, если б он попросил о том Хлейко – даже намекнул бы, – так получил бы по сусалам так, что мало б не показалось!

Но то Хлейко, а эта… эта…

Не в силах больше терпеть, Кочевник застонал, обхватив ладонями голову девы, мягкие золотистые волосы упали ему на живот, и…

– Ничего, – облизав губы, улыбнулась лесная краса. – Теперь я тебя попрошу кое-что… Погладь-ка меня по спинке.

Опешивший Мюсена уже давно потерял себя, не надо было и упрашивать. Да, пожалуй, тут никакого мужчину упрашивать не пришлось бы!

Окончательно сбросив штаны, парень, усевшись на мягкие ягодицы девы, провел руками по нежной коже спины, погладил сахарные плечи, упал, прижался всем телом, чувствуя, как снова приходит, нарастает желание и огонь нешуточной страсти сжигает все тело.

Дева между тем перевернулась на спину, отведя колени в стороны, улыбнулась зовуще и нежно, шепотом попросила поцеловать ей грудь.

– Так… так… теперь ниже… пупок… еще ниже… Целуй же! Целуй!

Кочевник покорно исполнил все, и нельзя сказать, чтоб с неохотою. Ах, как стонала, как выгибала спину красавица с золотыми волосами! Как подалась вперед, дернулась, когда юноша властно накрыл ее своим телом, как снова застонала, закатывая светлые очи… как…

Мюсена-ка очнулся один, возле пустой хижины, в которую опять же не смог войти. Огляделся, натянул одежду… поискал глазами деву… позвал:

– Елена!

В ответ лишь где-то далеко-далеко гулко прокуковала кукушка.

Поднявшись на ноги, юноша обошел хижину и, не найдя никого, зашагал к тропинке, гадая – привиделось ли все ему или было на самом деле? Так хотелось, чтоб было. И что Елена… А что, если на ее месте когда-нибудь окажется гордая Хлейко-нэ? Почему бы и нет, если будут благосклонны боги. А они будут – боги всегда благосклонны к молодым, смелым и сильным.

Проводив мыслями славного юношу, так вовремя скрасившего ее одиночество в этой гнусной глуши, старая ведьма Нине-пухуця, сбросив обличье «доброй казачки Елены», постукивая клюкою, направилась вниз по реке в Васильковую долину. Нужно было убрать старые обереги, что еще сохраняли свою силу и могли помешать объявившимся на морском берегу бледнокожим сотворить столь нужное и полезное для вконец обленившихся бездельников Койно-орга зло! Пусть придут безжалостные белые воины, пусть разрушат столь привычную спокойную жизнь, пусть прольют реки крови и принесут много-много горя – чтоб было за что мстить! Ибо только тогда, пройдя через смерть и кровь, забывший прежнее величие народ сир-тя станет безжалостным и сильным, настолько сильным, чтобы покорить весь мир! Старуха Нине-пухуця свято верила – это время скоро наступит, и приближала его, как только могла.

Поднявшись на Васильковый холм, Мюсена увидел возлюбленную там, где и ожидал – на лугу возле здешнего Дома девичества – приземистой, вытянутой в длину хижине, недавно покрытой свежей, золотящейся на солнце соломой.

Гордая красавица Хлейко-нэ любила этот луг с самого детства, любила приходить сюда одна, плести венки из синих васильков и солнечно-желтых ромашек, мечтать, представляя себя то важной и грозной правительницей, то верной женою. Беспечная юность еще не знает точно, чего хочет, не знала и Чистенькая. Просто мечтала, а сейчас – и ждала. Парень из соседнего Койно-орга со странным именем Кочевник – Мюсена обычно приходил именно сюда, на этот луг. Бросал свою лодку на отмели, бежал, размахивая руками и смеясь… И гордая девушка тоже смеялась в ответ, весело и нежно… как никогда больше и ни с кем.

– Эгей, Хлейко-нэ! – на бегу помахал рукою Кочевник.

Острая иголка неловкости вдруг снова кольнуло его сердце, правда, тут же и опустила – в конце концов, Мюсена был воин, а воину должно иметь много женщин, что бы там ни говорили в девических домах.

– Я так рад видеть тебя, такую красивую, как само солнце!

– А каким солнцем ты меня считаешь? – чуть прикрыв глаза, девушка подставила для поцелуя щеку. – Тем, которое светило всегда, или тем, что зажгли наши предки?

– Конечно, обычным!

– Обычным?!!!

– Ну-у… оно же теплее, приветливей, ярче.

– Что-то зимою оно не очень-то теплое, а осенью – и не приветливое вовсе.

Неожиданно рассмеявшись, Хлейко-нэ уселась в траву, а потом и легла на спину, раскинув в стороны руки и широко распахнув глаза, глядя в высокое голубое небо.

Мюсена-ка немедленно прилег рядом, осмелев, накрыл ладонью оголившийся из-под короткой куртки пупок.

– Щекотно, – девушка скосила глаза и вдруг встрепенулась. – Ты на лодке приплыл, Мюсена?

– Нет, пешком, – покачал головой юноша. – А почему ты спрашиваешь?

– У вас же праздник завтра, забыл?

– Какой еще праздник… ах, да! Славим мужского бога.

– Ну, вот! – радостно покивала Хлейко. – А потом будут хороводы водить, песни петь. Вот и мы бы…

Кочевник задумался:

– Да мне что-то… Хотя если с тобой… Да! Поплывем!

– На чем поплывем?! – Чистенькая снова рассмеялась, видать, настроение у нее сегодня было прекрасное, под стать столь чудесному летнему деньку. – Ты же без лодки!

– Пешком можно… или попросить у кого.

– Не надо никого просить, вот еще! – передернула плечом Хлейко. – У меня у самой лодка есть.

– У тебя?! Ты мне не говорила.

– Она когда-то принадлежала моему отцу, когда еще тот был жив, а потом – матери, пока и ту не забрали к себе великие боги… – на чело девушки словно бы набежала темная грозовая туча. – Старики рассказывали, какой тогда был мор! Мало кто выжил. Жрецы молили богов, но бесполезно, даже хотели слать гонцов в столицу, к тамошним колдунам, но мор как-то вдруг утих. Видать, и свои колдуны справились.

– Или просто все, кто заболел, умерли, – цинично прищурился парень.

– Может быть, и так. – Чистенькая согласно кивнула. – Боги забрали к себе всех, кого хотели. Так вот, я про лодку. Мы можем поплыть на моей.

– Хорошее дело, клянусь веселым богом Хоронкоревом! – возликовал юноша. – Как скажешь, тотчас же и поплывем… Э-э… тебе не надо будет отпрашиваться в вашем девичьем доме?

– Отпрашиваться?! – Хлейко гордо вскинула брови. – Я что, какая-нибудь простолюдинка?! Погонщица вонючих спинокрылов? Достаточно будет просто предупредить, сказать, что отлучусь ненадолго. Сегодня и отправимся!

– Сегодня?! Вот славно!

– Я заночую в вашем селении, у старой знакомой моей матери, тетушки Глии. Давно обещала ее навестить.

Кочевник спрятал улыбку:

– Переночевать и не только у тетушки можно.

– Себя предлагаешь? Смотри, рассержусь. Я тебе не какая-нибудь!

– Да ладно тебе! Клянусь Хозяином Священной березы – пошутил я!

– Жди здесь, – легко поднявшись на ноги, девушка махнула рукой. – Вон у того плеса. А я забегу в Дом девичества, возьму лодку и тебя тут подхвачу.

– Хорошо, – покорно кивнул Мюсена. – Как скажешь.

– Жди!

Ждать не пришлось долго, парень не успел еще раз как следует обдумать все с ним приключившееся, как на излучине реки показалась узкая лодка. Сидевшая в ней Чистенькая, в праздничном полотняном платье из белейшего полотна, с затейливыми оберегами-узорами и широкими лямками на загорелых плечах, орудовала веслом не хуже заправского лодочника – уверенная, ловкая, сильная. Именно такая и нужна славному воину жена!

– Забирайся, что уши развесил! Хватай весло – теперь уж тебе грести придется, а я буду плести венки да петь.

– С удовольствием тебя послушаю, славная Хлейко!

– Да греби ты уже, видишь вон – отмель!

Влюбленные плыли весело, хорошо плыли. Девушка распевала песни, Мюсена греб, не особенно-то напрягаясь, правда, ближе к концу пути сделал вид, что устал. Обернулся, положив на дно лодки весло:

– Хорошо бы испить чего-нибудь.

– Воды в реке много. Пей! – отложив венок, расхохоталась Чистенькая.

Юноша потянулся, с хрустом расправив плечи, куртку он давно сбросил и теперь хвастал перед девчонкой своим мускулистым телом. Да кто ж перед таким красавцем устоит? Никто, кроме гордой Хлейко-нэ… пожалуй…

– Что это у тебя меж лопатками, милая моя? – с хитроватой улыбкою осведомился Кочевник.

– А что у меня между лопатками?

– Я подберусь ближе, гляну?

– Ну… глянь…

Девушка повернулась спиною, как и сидела всю дорогу, глядя на широкую реку, неспешно несущую свои воды к холодному синему морю. И теперь так же уселась, чувствуя на своих плечах крепкие пальцы Мюсены-ка. Ой, как они приятно бегали, щекотали… вот погладили шею… вот – плечико… а вот и вся ладонь проникла под платье, вниз, почти до самой поясницы.

Впрочем, Чистенькой вовсе не было неприятно. Она и не шелохнулась ничуть, лишь закусила губу, когда воздыхатель, спустив лямку платья с плеча, обнажил грудь и даже осмелился прикоснуться к ней рукою. Так, слегка…

– Ну, поцелуй же!

Девушка повернулась, платье ее упало до пояса, обнажив вторую грудь и крепкий плоский живот.

– О-ох, милая… – скрипнул зубами молодой человек. – Да что же это сегодня за день такой славный выпал?!

Накрыв поцелуем коричневатый сосок, твердый и маняще дрожащий, Кочевник потянул платье ниже. Вроде бы девушка и не возражала… как вдруг…

…Где-то совсем рядом послышался надрывный крик сойки. Мюсена-ка не обратил на него никакого внимания – не до того было, – а вот Хлейко-нэ встрепенулась, оттолкнув воздыхателя и поспешно натянув платье.

– Слышал?

Крик повторился.

– Вот! – девушка подняла указательный палец. – Опять.

– Ну, сойка кричит, эка невидаль, – недовольно пробурчал парень.

Хлейко нахмурила брови:

– Это вовсе не сойка, не-ет. Так кричит оберег, давно потерявший свою силу, но все же почуявший опасность.

– Оберег?

– Вон там, за отмелью, в ивах.

Лодку тем временем вынесло прямо на мель, чему молодые люди были сейчас очень даже рады. Девушке хотелось проверить амулет, а Кочевник не имел ничего против, чтобы составить ей в этом компанию. Тем более в зарослях.

– Я пойду первым, – выбравшись из челнока, он отвязал от пояса дубинку. – А ты уж за мной.

– Хорошо, – мотнула головой Хлейко. – Я согласна. Идем же скорей! Мне кажется, там, в кустах, кто-то прячется.

– Тогда, может, тебе лучше б и не ходить?

– Я что?! Трусиха?

Девчонка прибавила шагу, обогнав своего воздыхателя, так что тому пришлось ее догонять. И тем не менее воспитанница Дома девичества проникла в заросли первой.

– Ой, как тут темно!

– Дай-ка я…

– Тсс! Помолчи. Ты мне мешаешь.

– Ах, мешаю?!

– Помолчи, сказала! – бросила Хлейко-нэ с такой яростью, что Мюсена счел за благо умолкнуть. Просто стоял и смотрел, как его подружка, закрыв глаза, расставила в стороны руки. А вот зашептала что-то, свела ладони на уровне груди. С левого плеча девушки давно съехала лямка, но сейчас это вовсе не выглядело предосудительно.

– О великие богини иного мира, хранительницы снов, – вспоминая учение Дома девичества, прошептала девушка. – Позвольте мне услышать… найти… Оп!

Вдруг распахнув глаза, Хлейко сделала пару шагов вперед, продираясь сквозь заросли, и, опустившись на колени, подняла с земли комок грязных перьев, закутанный в паутину серебристых нитей.

– Оберег, – тихо промолвила девушка. – Заговорен на перьях и крови сойки. Давно уже его никто не обновлял свежим заклятьем. Он пропустил чужаков, но он же их и почуял и подал знак.

– Тот самый крик сойки?

– Да. Пойдем скорей отсюда, милый. Поплывем в селение, предупредим людей.

«Так они нас и послушали!» – эта горькая фраза чуть было не сорвалась с губ юноши. Однако тот пересилил себя – ему ведь не показалось, это ведь правда, что гордая красавица Хлейко-нэ только что назвала его «милым»! Именно его, не кого другого.

– Конечно, милая. Идем. Тотчас же идем!

Выбравшись из зарослей, они бросились к челноку со всех ног. Что ж – молодость иногда сродни глупости. Нет, чтоб спокойно оглядеться, прислушаться, просто повнимательнее присмотреться к тому, что происходило вокруг. Заросли тростника у отмели, к примеру, мерно покачивались, хотя никакого ветра не было, а за излучиной, вспорхнув, поднялись, крича и хлопая крыльями, напуганные кем-то птицы.

Нет, бегущие ничего этого не замечали – Хлейко все думала про оберег, а Мюсена – о том, как его только что назвали. Милый – какое счастье было это услышать! Вот бы и дальше так.

– Мне стрелять, сэр? – примостив тяжелое дуло мушкета на подходящей коряге, шепотом осведомился лежащий в тростнике дылда Фил Джонс, совсем недавно позорно выпоротый за сон на посту в компании недалекого Заполошного Лесли и желторотого юнги.

Больно тогда не было, было обидно – все ж таки он, Фил Джонс, матрос опытный и не дурней многих.

Желая поскорей реабилитировать себя в глазах капитана и команды, Фил в числе первых вызвался на разведку, после того как острый глаз юного Смита – опять этот чертов юнга! – разглядел в речке челнок.

Разведывательную экспедицию возглавил доктор Фогерти, человек, много чего повидавший и умевший командовать людьми не только во время лихой абордажной схватки, но и на сухопутье – а сейчас как раз был такой случай. Кроме Фила Фогерти взял с собой еще десяток матросов и юнгу, все как раз и вместились в шлюпку. Главная цель сего небольшого отряда (плутонга, как насмешливо именовал своих бойцов Джеймс) состояла в тщательной промерке дна и поиске ближайшего селения. Селение моряки обнаружили быстро – стоило чуть подняться вверх по реке. Отправив шлюпку вниз, в камыши, и укрывшись в зарослях, лекарь-палач долго наблюдал за дикарями в зрительную трубу и своими наблюдениями остался весьма доволен. Воинов он увидел мало, больше женщин да детей, но главное – золото, золото!!! Оно здесь было буквально на каждом! Блестело в ушах, на шеях, на руках и ногах – браслетами, ожерельями, кольцами, – только протяни руку и бери!

– Капитан прав, – едва унимая азарт, шептал Джеймс. – Действительно – Эльдорадо. Самое настоящее!

Дабы не спугнуть раньше времени дикарей, Фогерти, увидев все, что было ему нужно, велел своему плутонгу немедленно убираться. Так и сделали, да вот несколько задержались на отмели – на всякий случай прихватив с собой пару вооруженных матросов, Джеймс тщательно осмотрел ее лично, выяснив как можно более точно, до какого места она вообще тянется и может ли здесь пройти корабль. Выходило, что может, только нужно было держаться ближе к правому берегу. А в остальном это была чудо, а не река, разлившаяся в дельте примерно на полмили, она вполне позволяла судну маневрировать по ветру и даже против ветра. Правда, нужно было все время промерять глубину и не терять голову. Что ж, Эндрю Уайт – шкипер опытный, да и старина Бишоп не на помойке найден.

Промерив все, Фогерти собрался было подозвать укрывшуюся за излучиной шлюпку, как вдруг увидал выскочивших слева, из ивняка, дикарей, бежавших прямо на отмель, к утлому челноку.

Джеймс успел вовремя скомандовать своим людям – оба матроса залегли и теперь терпеливо ждали команды старшего.

– Не стрелять. Возьмем обоих в плен.

– Вот это верно, сэр! – обрадованно зашептал Джонс. – Девка красива, а парень весьма крепок – можно будет выгодно продать… а с девкой и позабавиться не худо б!

– Вам все бы развлекаться. – Джеймс вытащил было шпагу, но, чуть подумав, сунул ее обратно в ножны. – Парень – за мной. Как с ним управлюсь – гоните девку вниз по реке, к шлюпке. Все ясно?

– Ага, сэр.

– Ну, с богом тогда. Точнее – тысяча чертей всем в глотку!

Поднявшись на ноги, Фогерти зашагал к дикарям прямо по отмели, даже помахал рукой. Высокие – дивной свиной кожи – ботфорты его хлюпали по воде, расстегнутый желто-красный, украшенный цветными ленточками камзол сиял золочеными пуговицами, под камзолом белела сорочка.

– Эй, привет, ребята! – подойдя ближе, Джеймс широко улыбнулся и показал опешившим от его внезапного появления дикарям пустые руки. – У меня ничего нет, видите? Я здесь просто гуляю, любуюсь рекой… а вы? О, вы, я вижу, тоже. Рад с вами познакомиться, и вообще, это большая удача повстречать здесь столь милую пару. Я сам из Плимута. Вы были в Плимуте? Нет? Очень жаль.

Опытный кондотьер, сломавший в европейских религиозных сварах не одну шпагу, Фогерти нес все подряд, что только на язык приходило, главное сейчас было – не дать дикарятам опомниться, подойти к ним поближе.

Расчет бывалого кондотьера полностью оправдался. Пока дикари пялились на него, раскрыв рты – еще бы, весь такой улыбчивый, красивый! – Джеймс подобрался к ним совсем близко и хлестко, отрывисто, ударил парня в челюсть.

Удар оказался хорош – дикарь, словно опустевший мешок, осел на отмель… А вот девчонка повела себя совсем не так, как ожидал Фогерти. Никуда она не побежала, не бросилась с плачем и хлюпаньем поднимать своего дружка, а, зло прищурясь, звезданула кондотьеру кулаком в ухо! Да так, что у того все в голове загудело, как будто он стоял сейчас не на отмели, посреди реки, а на самой верхушке соборной колокольни где-нибудь в Ковентри или даже в Лондоне. Неприятное было чувство.

– Вот ведь змея!

Правда, матросы на этот раз не оплошали, побежали к дикарке с боков. И дылда Джонс, улучив момент, сунул ей прикладом в печень. Мушкет – орудие отнюдь не для рукопашного боя, весит изрядно, но тут все как надо вышло – схватившись за правый бок, упала девка на колени в песок, словно выброшенная на берег рыба, хватала раскрытым ртом воздух.

– Вяжите обоих, – потрогав распухавшее прямо на глазах ухо, неожиданно расхохотался Джеймс. – Вот ведь бывает же! Не дикарка, а какая-то Орлеанская дева.

Внимательно выслушав доклад Фогерти, капитан довольно потер руки и велел готовиться к рейду.

– Мы пойдем ночью, сэр? – дотошно уточнил шкипер. – Или, может быть, скрытно подойдем к деревне рано-рано утром – взять дикарей тепленькими?

– Не ночью и не утром, а днем, ни от кого не скрываясь! – Бишоп осклабился и, гулко расхохотавшись, пояснил: – Насколько я понял, пушек у дикарей нет, ружей тоже. Явимся открыто, а там… Надеюсь, убежать они не успеют.

– А с пленниками что делать, сэр? К мохнатому людоеду в клетку?

– К людоеду? Неплохая мысль… Но нет – заприте пока в трюме, а там поглядим.

Великий жрец Харсеми-ба, облаченный в праздничные одежды, прочитав молитвы, торжественно принес в жертву великому мужскому богу пятнистую быстроногую косулю и девять упитанных рябчиков, прилетевших на заклание волею колдуна.

Молодые помощники жреца с пением гимнов отрубали птицам головы острыми обсидиановыми ножами, косулю же Харсеми-ба забил сам – оглушил каменным топором, а затем ловко перерезал горло, поспешно подставив ладони под алую жертвенную кровь. Отпил и, повернувшись к волшебному солнцу предков, благодарственно воздел руки к небу, чувствуя, как стекает, капает на утоптанную перед храмом площадку вязкая красная жижа.

Военный вождь, славный Та-Каиша, подошел к жертвам следующим – омыл в крови руки, провел ладонями по щекам. За ним уже подались и все остальные, строго согласно тому месту, которое занимали в селении – сначала предстоятельница Дома девичества, за нею – десятники и воины, потом простые мужи, женщины, девы, дети, и самыми последними – слуги и гости.

– Радуйся, радуйся, великий бог! – под гром барабанов возопил жрец. – Радуйся и пошли нам всем счастье. Молодые воины пусть встретят возлюбленных дев, одинокие женщины обретут мужа, исцелятся больные, и все мы вместе станем еще сильнее и спокойнее. Как и всегда.

– Слава великому жрецу! – послышалось из толпы. – Великому жрецу слава.

Харсеми-ба нахмурился – по его мнению, можно было бы кричать и погромче, зря, что ли, вчера пожаловал крикунам два золотых браслета и перстень?

– Слава великому жрец-у-уу-!!! – почувствовав недовольство колдуна, с чувством заголосили крикуны, на этот раз подхваченные всеми собравшимися.

– Великому жрецу слава!

– Да пребудут с нами благие боги!

– Слава великому жрецу!

Немного послушав и искоса взглянув на завистливо скривившегося вождя, Харсеми-ба поднял руку. Толпа послушно затихла, и жрец, размазав по лбу кровь, негромко произнес то, что от него ждали сейчас все, ради чего, собственно, здесь и собрались:

– А теперь – празднуйте! Ешьте, пейте и веселитесь. Водите хороводы, купайтесь в реке все вместе, мужчины и женщины, мускулистые юноши и красавицы-девы. Нынче праздник – и нечего стыдиться своих тел! Так славьте же божество и не забывайте поклониться сияющему солнцу предков!

Толпа заголосила, заулюлюкала, кто-то бросился к выставленному прямо на траве угощению, а кто-то, на ходу срывая одежду, – к реке. Вот с этого-то долгожданного момента и начался праздник.

– Эй, соседушки, – озабоченно металась среди собравшихся женщина средних лет. – Вы племянницу мою не видели? Славная такая девушка, светлоглазая Хлейко из Марг-Койно. Обещалась обязательно на праздник прийти, да вот что-то не видно.

– Из Марг-Койно, говоришь? Так у тамошних гостей и спроси – вон они, к реке побежали.

Громко смеясь и подпрыгивая, юноши и девушки, дети бежали к реке, вот уже поднялись брызги, как вдруг…

– Ой, гляньте-ка, люди! Что это?

– О, великие боги… Толпа изумленно застыла, глядя, как из-за мыса выплывает огромная лодка с белыми, как облака, парусами! Очень красивая, с резными бортами и гостеприимно распахнутыми дверями, из которых торчали странные, лежащие на каких-то козлах кувшины. Опираясь на высокий борт, на лодке стояли забавно одетые бледнокожие люди и, улыбаясь, махали шляпами.

– Белые дикари, – прошептал кто-то. – Так вот они какие.

– Значит, правда, что они есть. Не врали!

– Они, похоже, нам рады!

– Неужто приплыли на праздник?

– А до дверей-то высоковато, и лестниц что-то не видно.

– Зато кувшины готовы… в них, верно, брага или малиновое вино.

– Вождя! Надо позвать вождя.

– Да что вождя – великого жреца нужно.

– Зовите, парни, обоих, вот что я вам скажу.

Матросы и офицеры «Святой Анны», словно завороженные, следили за столпившимися на берегу голыми дикарями, из которых некоторые дикарки были очень даже ничего.

– Смотрите, какие гладенькие!

– А во-он у той дикарки грудь, что спелая дыня!

– Они что, всегда нагишом ходят?

– Не-е, верно, собрались купаться.

– Женщины вместе с мужчинами, что ль?

– Так это ж, Джереми, дикари – стыда не ведают.

– А-а-а…

– Этих возьмем в плен, – Бишоп показал пальцем на голых и с циничной усмешкой добавил: – Тех, кто уцелеет, конечно. Канонир!

– Орудия к выстрелу готовы, сэр! – высунувшись из люка, доложил дядюшка Дик.

Фогерти отсалютовал капитану шпагой:

– Мои мушкетеры – тоже!

Судно медленно шло вдоль берега с распахнутыми для артиллерийской атаки портами. Вдоль бортов, уперев тлеющими фитилями пищали, нетерпеливо переминались матросы. Дылда Фил, ухмыляясь, погладил ствол фальконета, укрепленного на особой тумбе с поворотным кругом.

Все ждали, напряженно улыбаясь и поглядывая на любопытствующих дикарей.

– Ну, с богом, – осенив себя крестным знамением, капитан махнул рукой. – Огонь!

Упали на затравочный порох пальники. Окутавшиеся дымом и пламенем пушки выплюнули разящую смерть. Их поддержали мушкеты.

Лязгая цепью, упал в воду якорь.

Один только залп – и вся река окрасилась кровью. Несчастные дикари в страхе закричали и бросились прочь. Вспенивая воду, вынырнула из густых клубов дыма прятавшаяся за кораблем шлюпка, сидевшие в ней головорезы под командованием боцмана, выскакивая на отмель, с хохотом хватали бегущих дев, нагих красавиц с томными, округлившимися от неописуемого ужаса глазами.

– Огонь! – едва рассеялся дым, вновь приказал Бишоп.

С воем пронеслись над головами дикарей тяжелые чугунные ядра, смешали с землей хижины и храмы. Тут же, в дыму, грянул мушкетный залп – палили не целясь, на авось, примерно зная, куда. И, судя по крикам, не промахнулись.

– Огонь! Огонь! Огонь!

Кашляя от порохового дыма, капитан приказывал неустанно, артиллеристы едва успевали перезаряжать орудия, а матросы – мушкеты. Впрочем, многие уж попрыгали с бортов на отмель, и Фогерти, размахивая шпагой, увлек их в лихую атаку, сразу же, на берегу, насадив на клинок зазевавшегося голого дикаря.

Никакого сопротивления не было, пушкари и мушкетеры постарались на славу, заглушив на корню саму мысль сражаться с неведомой грохочущей силой, быть может, представлявшейся дикарям божественной, наказанием за грехи.

– Осмотрите деревню и соберите все золото, какое только найдете, – вытирая о траву окровавленный клинок, приказал своим людям Джеймс. – Также пригоните молодых рабынь… если таковых сыщете.

Здоровяк Фил Джонс алчно сверкнул глазами:

– А, может быть, их…

– Никаких «может»! – сказал как отрезал кондотьер. – Все потом, после боя.

– Так бой уже…

– Снова захотели плетей, матрос?

– Нет, сэр! – почувствовав горлом острие шпаги, долговязый сразу же пришел в себя и вытянулся. – Я все понял, сэр. Слушаюсь, сэр. Будет исполнено, сэр!

– Вот так-то лучше, – убирая клинок, ухмыльнулся Фогерти.

Опытный рубака и командир, он знал, как загасить неповиновение на корню.

– Вы, пятеро – слева, вы – справа. Остальные – со мной.

– Раненых добивать, сэр? – обернувшись, почтительно осведомился Джонс.

– Как хотите, – внимательно осматриваясь по сторонам, кондотьер отмахнулся. – В конце концов, мы вовсе не собираемся сюда возвращаться или основывать здесь колонию.

Собранное золото матросы аккуратно сложили в довольно-таки приличную кучу, посередине который высился, сияя золотыми боками, идол, подобный тому, что не так давно был отобран у парочки дикаренышей, впоследствии сбежавших. Только этот был куда осанистее и раза в три больше.

– Думаю, тут фунтов пятьсот, уж никак не меньше, – осматривая добычу, довольно прищурился капитан. – На корабле все тщательно взвесим. Да и пора уже перевозить… Хотя – это все?

– Еще не все матросы явились, сэр, – доложил Фогерти. – Нет долговязого Джонса и с ним еще четверых. Может, что и притащат.

Почесав бороду, Бишоп ухмыльнулся:

– Небось тешатся там с какой-нибудь девкой.

– Девок тоже сгоняют в общую кучу, сэр, – покачал головою лекарь-палач. – Не думаю, что матросы осмелятся нарушить приказ.

– Могут и осмелиться, – хмыкнул капитан. – Попадется какая-нибудь… Ого! Что это там за суета на моем судне?

Услыхав донесшиеся с кормы крики, Бишоп и Фогерти одновременно повернулись, не поверив своим глазам! Происходившее на корме казалось совершенно невероятным, но тем не менее – было. Каким-то образом выбравшийся из трюма дикарь в узких оленьих штанах и короткой куртке, лихо орудуя алебардой, отбивался от четверых матросов, да что там отбивался – активно нападал! Двое моряков уже стонали, валяясь на палубе, дикарь же не унимался – улучив момент, махнул алебардою с такой силой, что голова угодившего под острый топор матроса с противным хрустом раскололась пополам! Обливаясь кровью, бедолага рухнул навзничь, а дикарь тут же достал алебардой следующего – поразил прямо в шею… третий матрос схватился за плечо и с воем отпрыгнул, двое других тоже поспешно ретировались, один из них схватился за мушкет, второй полез от обезумевшего дикаря на мачту!

Фогерти с капитаном уже лезли на палубу по спущенному трапу, а освободившийся пленник никак не унимался, хотя, казалось бы, мог запросто прыгнуть в реку и убежать, ищи его потом. Нет! Дикарь обрушил свою ярость на палубу, с достойным умелого плотника проворством принялся крушить алебардою доски так, что щепки летели.

– Он что же, хочет отправить мой корабль на дно?! – взобравшись на палубу, Бишоп, яростно размахивая палашом, со всех ног бросился к злодею.

Джеймс едва поспевал за капитаном, правда, их вмешательство не понадобилось – упавший откуда-то сверху мушкет угодил не на шутку разошедшемуся дикарю прямо в голову!

Выронив алебарду, вражина тяжело опустился на палубу и замотал головою, словно не до конца оглоушенный на бойне бык.

А с марсовой, на фок-мачте, площадки с довольной улыбкой махал рукой юнга.

– Молодец, парень! – Бишоп запрокинул голову и приставил ко рту ладони. – Достоин награды.

– Рад стараться, сэр! – весело отозвался юнга. – Просто зарядов к мушкету здесь, на марсе, уже не было, вот я и…

Подбежавшие матросы уже скрутили пленника, по приказу капитана вновь водворив его в трюм, и теперь возвратившаяся с триумфом призовая команда подсчитывала не только прибыль, но и убытки.

– Трое убитых! – Сэр Джон возмущенно брызгал слюной. – Четверо раненых, двое из них – тяжело! Выживут ли, а, Джеймс?

– Я сделал, что мог, – пожал плечами Фогерти. – Теперь надежда на бога.

– Тысяча дьяволов! – выругался капитан. – Семь человек черту под хвост! Почти четверть команды. И все это – один дикарь. И он еще собирался продырявить судно.

Джеймс потрогал ухо и усмехнулся:

– Думаю, он просто пытался освободить свою возлюбленную. Кстати, у нее очень неплохой удар.

– Что вы намерены делать с наглецом, сэр? – подошел ближе боцман. – Повесить на рее на глазах у пленниц, чтоб было неповадно?

– Повесить?! – Маленькие глазки Бишопа сверкнули бешенством. – Ну, уж нет. Слишком уж для этой собаки легко. Вы что-то говорили про его девку, Джеймс?

– Ну да, сэр, – утвердительно кивнул Фогерти. – Похоже, это влюбленная пара. Или вообще – муж и жена, дикари обычно заводят семью очень рано.

– Славно, славно, – потерев ладони, капитан недобро прищурился. – Выйдем в открытое море, а там уж вечерком устроим потеху.

Вместительный струг под командованием славного атамана Иван Егорова поднялся к разгромленному селению, когда там давно уже все было кончено. Казаки шли на выстрелы, но проклятый океанский корабль имел куда большую скорость, сложно было его догнать.

– Немного опоздали, – глядя на дымящиеся развалины и трупы, покачал головой атаман. – Эх… еще бы чуть-чуть – и можно было б самим напасть, уж показали б! – Молодой казак Ферапонт Заячьи Уши погрозил кулаком в сторону моря.

Тихо текла река, непривычно широкая, словно разлившееся весной озеро. У самой отмели тихо покачивался на волнах струг. Высадившиеся на берег ватажники осматривали догоравшие хижины дикарей и обрушившиеся от ядер храмы.

– Раненых добивали, сволочи, – наклонившись к трупу, тихо промолвил Тошка Игумнов, тоже молодой, такой же, как и дружок его, Ферапонт.

Правда, оба все ж таки были постарше Короедова Семки, ныне оставшегося на струге. Конечно, парню любопытно было б взглянуть на подвергшееся беспощадной атаке селение, да куда денешься – вахта.

– Внимательнее посматривайте, – вполголоса приказал Егоров. – Все необычное примечайте.

– Золота ни на ком нет, атамане! – Тошка Игумнов удивленно хлопнул глазами. – Обычно колдовской народец, даже из простых мужиков кто, любит себя украшать без меры.

– Ну, это-то как раз дело обычное, – погладил шрам Иван. – Именно за золотом разбойники сюда и явились. А у людоедов бивни товлыжьи забрали.

Случившийся рядом Ондрейко Усов выругался, словно бы казаки и сами не занимались тем же самым:

– Все под себя гребут, суки. Не-е, надобно дать укорот.

– Сначала догнать бы нехудо, да, – остяк Маюни, выпрямившись, посмотрел на возвращавшегося из лесу атаманского дружка колдуна Енко и его прихлебателей – двух парней и одну девку.

Впрочем, дева-то была добрая – и собой хороша, и приветлива, никому слова худого не скажет, а вот на колдуна, случалось, покрикивала – видно сразу, такой палец в рот не клади. Один из парней, вечно хмурый молчальник Ясавэй, тоже вызывал у лесного шамана симпатию. Маюни вообще уважал молчунов, зато второй, мелкий пакостник Нойко Дрянная Рука, вот уж чудо так чудо! И приврать может, и чего-нибудь по мелочи покрасть – запросто, а еще как-то попался за тем, как подглядывал за купающимися девами. Да-а… вот ведь тюлень похотливый, хоть и от роду-то ему немного, а все туда же. Плохой парень Нойко, не зря его Дрянной Рукой прозвали.

– Что скажешь, друг Енко? – глянув на подошедшего колдуна, поинтересовался Иван. – Что там, в лесу, необычного?

– Да есть кое-что, – колдун покусал тонкие губы. – По мелочи и не по мелочи – так.

– Ну, ну? – напрягся Егоров. – Что не так? Не тяни же!

– Обереги здешние старые, ни разу не обновленные. – Енко Малныче щелчком сбросил прилипшую к щегольской, змеиной кожи, куртке хвоинку. – Но это в таких вот дырах вполне может быть. От всего далеко, вот местный колдун и расслабился, недоглядел… или просто не обладал нужной силой. Впрочем, необычно не это. И такие старые обереги вполне могли бы если и не отвести врага, так предупредить, но почему-то этого не случилось. Знаешь, атаман, я ведь сам колдун и кое-что чувствую… Вот, взгляни, специально для тебя подобрал.

Сунув руку за пазуху, Енко вытащил и протянул на ладони увядший лист с тонкими ниточками паутины.

– Простой оберег, но действенный. Врага не остановит, однако – предупредит. Вокруг селения таких предостаточно… и все вдруг разом завяли. С чего б?

– И с чего ж?

– Кто-то с колдовской силой по окрестностям здешним прошелся, обереги-амулеты убил, – убежденно пояснил молодой человек. – Расчистил врагу дорогу.

– Хочешь сказать – на корабле вражьем колдун имеется? – Егоров удивленно моргнул. – Сказать по правде, верится в такое с трудом.

– Не знаю, с корабля или с чего другого, а только без колдуна здесь не обошлось, – хмыкнул Енко Малныче. – Это и Нойко ясно. Был, был колдун! Или – колдунья.

Чертов корабль казался неуловимым, сколько раз уже казаки слышали выстрелы, спешили изо всех сил – но, увы, тщетно, враг уходил бесследно, лишь иногда у самого горизонта исчезая, таяли на глазах паруса. Эх, если бы удалось догнать судно, застигнуть его на стоянке или на неширокой реке, уж тогда можно было бы использовать и колдовство, и казацкую смекалку – достали бы вражин как-нибудь, кто бы они ни были.

Отчалив, Егоров устроил совет: все вместе, ватажники и колдун Енко Малныче со своими людишками, думали-гадали, как дальше поведут себя незваные гости? Куда направятся, дальше на север, обогнув мыс, или, может быть, вернутся обратно домой?

– Нет, – покачал головой Михей. – Не вернутся. В их глазах золото, а сир-тя кажутся мелкими и ничтожными дикарями. Ни с драконами, ни с колдовством супостату всерьез встречаться не доводилось.

Атаман согласно кивнул:

– А я вот еще мыслю, о драконах-то они знают, а вот о колдовстве – навряд ли. Просто неоткуда было узнать, ты ж, Маюни, им об этом не рассказывал.

– Не то чтобы не рассказывал, – обернулся сидевший у мачты остяк. – Не очень-то они и спрашивали, да. Все больше про золото. Про колдовство, мыслю так, не верили, слишком уж они все такие… не знаю даже, как и сказать.

– В себе шибко уверенные, – неожиданно продол жила Устинья.

На протяжении всего похода дева вела себя незаметно, все больше молчала, впрочем, она и в остроге-то особой разговорчивостью не отличалась.

– Думают – самые сильные, самые умные, иные против них – никто.

Иван задумчиво погладил шрам:

– Интере-есно, а чего ж им не быть уверенными? И от нас они ушли – не догонишь, и от менквов бивни забрали, и с сир-тя очень даже неплохо вышло. Кругом разгром, мертвяки валяются валом, а корабельщики немецкие в золоте все. Кому ж не понравится? Мыслю, здесь у них слабое место и есть.

– Прав, атамане! – покивал головой кормчий, Кольша Огнев. – Налет у супостатов как по маслу прошел – авось дальше расслабятся, особо осторожничать перестанут… да нарвутся на истинное колдовство – а там бы и мы б навалились. Так, парни?

– Истинно так, Кольша.

– Мы б им дали!

– Да и свой колдун есть…

– Добраться б только. Догнать.

– А вот это парни – самое сложное, – глухо перебил атаман. – И корабль у них быстр, а главное, опытны супостаты, умны гораздо. Не дураки, понимают, в чем их сила – налететь, разгромить, схватить добычу – и тут же в море. Поди, догони.

Семка Короед шмыгнул носом:

– Как-то надо бы их прижучить, поймать.

Сказал вроде бы то, что все и без него думали, а вот все же гордо расправил плечи – рад был, что ватажники его слушали – даже сам атаман! – на полуслове не оборвали. Приятно то было Семке, внимание сие душу грело.

– Засаду б какую устроить, они ж не знают про нас.

– Молодец, Короедов! – коротко дернув шеей, перебил Иван. – Дело говоришь, парень. Именно так все и есть – не знают они про то, что мы по пятам ходим. И о засаде накрепко думать надо! Не догонять зря – а чтоб супостаты сами на нас вышли бы.

– Они ж хитрые, словно черти!

– И мы, чай, не дурни. А чем приманить – знаем.

Вечером «Святая Анна» бросила якорь посреди небольшой бухты, густо поросшей кленами, ивняком и рябиной. Нельзя сказать, чтобы Бишопу или тому же умудренному воинским опытом Фогерти так уж нравились эти заросли, просто дальше никуда плыть не хотелось – люди устали и нуждались в отдыхе после хорошо проведенного рейда.

С погибшими особенно не заморачивались – закатали еще на ходу в саваны да, привязав к ногам ядра, бросили за борт. Капитан наскоро прочел молитву вместо сбежавшего еще в Архангельске судового священника. Все, сняв шапки, молча почтили память погибших. Могила моряка – море, что тут говорить, на месте этих бедолаг мог оказаться любой.

Хитрый Бишоп нарочно поскорее покончил с этим грустным делом, чтобы теперь, вечером, матросы могли бы предаться более приятным делам – отдыху и развлечениям.

Первым делом капитан лично озвучил причитающуюся каждому долю награбленного добра, не забыв при этом и юнгу.

– Юный Джереми Смит – полфунта чистого золота, считая и того идола, что уже был.

Полфунта чистого золота! Боже, боже… Обрадованный до глубины души мальчишка едва не захлебнулся слюной. Еще бы… Да за такой куш можно совершить многое! Никакие драконы и дикари не страшны, когда в мозгу лишь одно слово – золото! Зо-ло-то!

Кажется, начинала сбываться мечта о портовой таверне с пьяным драконом. Эх, не сглазить бы!

Велев выдать всем запасы спиртного, Бишоп подозвал боцмана и что-то шепнул. Тот, гаденько ухмыльнувшись, кивнул, и вскоре шестеро дюжих матросов вытащили из трюма на палубу клетку с водворенным в нее мохнатым зверовидным дикарем с длинными, свисающими до колен ручищами и грубой, словно вытесанной тупым топором, мордой. В клетке этой, сделанной из прочных, скрепленных железными скобами жердей, когда-то везли в Лондон гориллу, да с тех пор так и не разобрали – прижимистый «сэр Джон» велел приберечь – мало ли, пригодится? Теперь вот пригодилась. Размерами три шага на два, она даже предоставляла мохнатому дикарю возможность прохаживаться… ну, так, немного.

– Ну и рожа!

– Нет, вы только взгляните, парни! Не думал, что на белом свете подобные уроды живут.

– Хо! Был у нас в работном доме надсмотрщик, такой же свирепый и сильный. А уж морда – не стоит и говорить. Вот такенная! Как репа.

– Смотрите, смотрите, еще одного дикаря ведут!

Все вытянули шеи – из трюма вывели того самого парня, что, вырвавшись на свободу, устроил на палубе настоящую резню. По сравнению с сидевшим в клетке уродом выглядел он, надо сказать, весьма безобидно – парень как парень, мускулистый, поджарый, словно какой-нибудь уличный жонглер-акробат.

Впрочем, все помнили, на что сей «жонглер» способен. Многих он нынче лишил верных друзей, а кое-кого – и безотказных кредиторов.

– Вот он, гад!

– Да вздернуть его на рее!

– Нет, парни! Куда лучше под килем протащить.

– Утопить живьем, чтоб и следа не осталось!

Чувствуя настроение своих матросов, Бишоп ухмылялся в бороду, маленькие глазки его сияли в предвкушении чего-то не совсем обычного, так наивные глазенки детей сияют в ожидании заезжего цирка или тех же бродячих жонглеров.

Руки пленника надежно сковывали крепкие цепи, некогда предназначавшиеся для африканских рабов, но нынче пригодившиеся и здесь, на московитском севере. На всякий случай капитан приставил рядом еще пару здоровяков с палашами, но, пожалуй что, зря. Куда денется с корабля этот – пусть даже такой прыткий – дикарь?

Мохнорылый дикарь в клетке не обращал особого внимания на то, что происходило на палубе, просто сидел на корточках, уставясь в одну точку, и лишь иногда озирался да глухо ворчал.

– Ох ты, девку ведут!

Собравшаяся вокруг клетки матросня оживилась, глядя, как вахтенные ведут под руки скованную цепью дикарку – изящную, сероглазую, в красивом, с лямками и вышивкой, платье.

Скованный по рукам и ногам парень пока не реагировал на это никак. Хотя, конечно же, все замечал, просто не счел нужным показывать свои чувства.

– Ничего, – ухмыльнулся Бишоп. – Сейчас посмотрим, что ты запоешь, чучело. Эй, парни! Давайте!

По знаку капитана двое дюжих матросов в один момент сорвали с пленной девчонки платье и, отворив клетку, бросили ее мохнатому дикарю.

– Ой! – пробившись вперед, прищурился юнга. – Какая она…

Нагих дев мальчишка раньше не то чтоб вовсе не видел, но все как-то так – мельком, издалека. А вот здесь, сейчас – совсем другое дело, можно все очень хорошо рассмотреть.

– А титьки-то ничего! – прищелкивая языками, смеялись матросы. – Да и попка – тоже.

– Ой, ой, лоно закрывает – стесняется!

Скованный по рукам и ногам пленник дернулся и закусил губу. Раз уж не вырваться, так нечего и выказывать свою слабость.

Увидев перед собой обнаженную деву, мохнорылый живо вскочил на ноги и, довольно заурчав, протянул к несчастной руки. Девчонка испуганно попятилась – перед этой горой она выглядела совсем маленькой и беззащитной.

А дикарь долго не думал! Просто хмыкнул, да, швырнув деву на пол, пристроился сверху…

Несчастная дернулась, словно пронзенная копьем, страшный крик боли и ужаса взорвал такой тихий и спокойный вечер. Мохнатый сладостно заворчал, волосатая задница его задергалась, с открытого рта потекла желтая тягучая слюна…

– Урр, урр, – делая свое дело, рычал-приговаривал мохнорылый. – Уфф!

– Э, как он ее! – хохоча, скабрезно комментировали матросы. – Давай, чучело, давай! Ого, какой неутомимый, однако.

Фогерти отошел к борту и отвернулся – что-то он не испытывал радости, от всего этого действа тошнило. Как-то не слишком хорошо поступил сейчас старина Бишоп. Нет, конечно, убившего стольких людей наглеца следовало наказать… Джеймс его бы просто повесил, а с девчонкой повеселился бы сам, а потом бы отдал матросам или вообще отпустил – как себя повела бы. Да даже и матросам отдать – все лучше, чем этому…

Под могучими чреслами распаленного гнусной похотью дикаря несчастная пленница побледнела как смерть и, закатив глаза, лежала уже недвижно. А мохнорылый не унимался, урчал, брызгал слюною:

– Урр! Урр! Уфф…

Не один лекарь чувствовал себя неловко – юного Смита передернуло от отвращения и тут же стошнило на палубу.

– Так нельзя… – растерянно хлопая глазами, прошептал юнга. – Нельзя же!

Мальчишку отогнали пинками – чтоб не мешал развлечению.

– Что, не интересно? – повернул голову Джеймс. – Этому парню, похоже, тоже.

Лекарь кивнул на пленного, понуро поникшего головою и не делавшего никаких попыток не то что высвободиться, а, скажем, ударить кого-то, пнуть. Стоял себе молча, недвижно…

И вдруг…

Фогерти даже не понял, что произошло и как. Сторожившие пленника вахтенные, конечно же, отвлеклись, но прочно держали цепи. Однако мускулистый дикареныш, неожиданно оттолкнув стражей, высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе через голову и, гремя цепями, бросился с высокого борта в воду.

– Эх, вашу мать! – обернувшись, выругался капитан. – Да делайте же что-нибудь. Ловите!

Неохотно отвлекшись от происходящего в клетке, матросы бросились к борту, кто-то уже тащил арбалет, трое проворно заряжали мушкеты.

Только все зря. Беглец так и не вынырнул.

– Утоп, – покачал головой шкипер. – Не вынес позора возлюбленной.

Бишоп цинично сплюнул:

– Повнимательней там все осмотрите!

– Позвольте полюбопытствовать, сэр, где это – «там»? – язвительно осведомился Фогерти. – На морском дне?

– Вы тоже полагаете, что он утонул, Джеймс?

– Скованные тяжелой цепью руки, скованные тяжелой цепью ноги, – кондотьер покачал головой. – Нет, не выплывет.

– И все же – посмотрите.

– А с девчонкой что, сэр? – осмелев, спросил юнга. – Там, у клетки, никого не осталось…

– Вытащите ее и бросьте в трюм, – Бишоп жестом подозвал вахтенных. – Может, еще и сгодится.

Легко сказать – забрать! Мохнатый похотливец и не думал отдавать свою забаву, зарычал, едва не сломав руку заглянувшему в клетку матросу…

– Вот так дела-а-а! – почесал голову его напарник. – Не представляю, что и делать.

– Я знаю, что, – покусал губу Джереми. – Подождите, ага…

Подбежав к фальшборту, он ухватил за локоть долговязого Джонса:

– Фил, дай мушкет!

– Тебе-то он зачем?

– Ну, дай. Я быстро. Получишь крону.

– Давай крону – бери мушкет, – радостно ухмыльнулся дылда.

– Спасибо, дружище Фил.

Через несколько секунд глухо прозвучал выстрел. Мохнорылый дикарь упал замертво с развороченной тяжелой пулей башкой, заливая все вокруг свежей дымящейся кровью. Бледную полумертвую деву вахтенные отнесли в трюм. Отложив мушкет, Джереми подобрал брошенное на палубу платье и бросился следом. На корме судна по-прежнему реял красно-желтый испанский флаг. Просто забыли сменить, да и не до того было.

Глава VII. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Колдуны и воины

Быстроногий полосатохвост, вытянув длинную шею, бежал на мощных задних лапах вдоль кромки моря, перепрыгивая с разбегу ручьи и мелкие речки. Вытянутая, сплюснутая с боков голова его, увенчанная небольшим зеленовато-пегим гребнем, моталась туда-сюда, столь же безвольно, как и повисшие передние лапки, маленькие и жалкие с виду, однако имевшие нешуточной остроты когти, запросто распарывавшие брюхо могучему трехрогу, ленивому спинокрылу или злобному волчатнику. Даже гороподобный длинношей мог стать добычей полосатого ящера, правда, если б тот напал не один, а стаей.

В два десятка локтей от полосатого хвоста до зубастой морды, в полтора человеческих роста высотой, ящер сей, хоть и считался не особенно крупным хищником, однако именно в силу размеров отличался замечательной быстротой и неутомимостью. Именно потому его и выбрал Енко Малныче, молодой колдун из славного города Хойнеярга. Углядел еще издали, подманил, зацепив мыслью, а потом и полностью подчинил себе, завладев разумом свирепого ящера-дракона, точнее сказать – его инстинктами. А затем просто надел на холку сплетенную из травы и ремней сбрую да, позвав Нойко, без лишних слов проткнул его ладонь острым шипом гигантской акации.

– Ай! – скривившись, заверещал отрок. – Больно же.

– Терпи, – колдун ухмыльнулся, тем же шипом уколов в шею и ящера, в отличие от Дрянной Руки, даже не поведшего и ноздрею.

– Я смешал вашу кровь, – взяв в руки комок шерсти, пояснил Енко. – Сейчас заговорю амулет, и будете вы с драконом – как братья.

– Тьфу ты! – мальчишка опасливо покосился на ящера. – Упаси боги от такого братца. Ой, господин мой… а он меня не сожрет?

– Не сожрет, – раздраженно отозвался колдун. – Коли ты будешь вовремя обновлять заклинание, глупая твоя башка.

– Ох, господин… как бы мне не забыть!

– Слушай и запоминай, чудо.

Енко Малныче прочитал заклинание три раза подряд, чего подростку вполне хватило – запомнил, не дурак же, тем более ему было поручено такое важное и требующее недюжинного ума и отваги дело. Ясавэя вот не послали – потому что не такой умный, а вот Нойко – да!

Отрок приосанился в седле – подобные мысли всегда его радовали – и осмотрелся. Полосатохвост бежал ровно, никаких попыток сожрать или просто укусить седока не делал, даже во всем слушался мысленного приказа Нойко – поворачивал направо или налево, при необходимости ускорялся или останавливался, кося желтым немигающим глазом. Взгляд этот мальчишке не нравился, но приходилось терпеть – все ж ради дела.

Что и говорить, юному помощнику колдуна роль нынче досталась ответственная, от которой много чего зависело. Вот и экипирован Дрянная Рука был соответствующим образом, видели бы старые приятели-дружки – от зависти б сдохли! Вроде бы все, как обычно – узкие штаны, короткая змеиная куртка, однако пояс вышит золотом так, что глазам больно! А еще и браслеты сияли, на каждой руке по три, тонкая шея от роскошной пекторали гнулась, на груди разлапистая колдовская бляха сверкала! И это уже не говоря о серьгах в обоих ушах, о кольцах.

Золото, золото, золото!

Все драгоценности, что в отряде великого белого вождя Ивана имелись – на Нойко пошли. В основном, конечно, колдун пожертвовал да подружка его, ясноглазая Сертако-нэ. А вот пояс – пояс сам великий вождь дал, да сказал – носи! Господин Енко же и Сертако ничего не сказали, но и не угрожали – мол, потеряешь, так лучше и не возвращайся. Понимали все – чем больше злата на парне, тем больше ему веры. Именно так вопрос и стоял – золотом… ну, еще и колдовством подсуетились.

Однако…

Завидев чуть левее невысокий, поросший ивою и ракитником холм, Дрянная Рука подстегнул своего скакуна мыслью. Махнув хвостом, ящер послушно свернул в заросли, не сбавляя хода.

Густые ветки забили по ногам Нойко.

– Эй, эй, эй! – закричал парень. – Не так быстро, чучело зубастое.

Дракон зашагал медленнее, и подросток ухмыльнулся:

– Вот так-то лучше будет… Ого!!! – глянув с вершины холма на море, он не смог сдержать радостный вопль: – Клянусь семью сисястыми дочками тупого Сиив-Нга-Ниса! Да сожрет меня дракон, коль это не то, что я искал. Похоже, догнал, да-а.

На синих волнах посреди неширокой бухты покачивалась в лучах вечернего солнца огромная – с тремя высокими мачтами – лодка.

– Вот это челнок! – восхищенно присвистнул парнишка. – Вот это я понимаю. А неплохо бы иметь такой – плавал бы куда-нибудь, девок катал…

Дракон между тем вытянул шею и плотоядно фыркнул.

– Че, жрать, что ли, хочешь, прожорливая ты курица? И что там учуял? Увидел кого? А ну, поедем, поглядим… Да постой ты, дурень, не так быстро беги… А тут вообще пригнись… На брюхе ползи… Стой! Дальше уж я без тебя как-нибудь. Жди!

Спрыгнув с холки послушно затаившегося в кустах ящера, Нойко, стараясь не высовываться, юркой ящеркой пробрался меж камней к отмели. Отрок прекрасно помнил про волшебные зрительные трубы, подобно той, что как-то украл… нет, просто прихватил на память в остроге, да вот, увы, не сберег. С большого челна его вполне могли увидеть. А пока не надо было, чтоб видели, рановато еще для того.

– О, глупые тетки Хэдунга и Меря! Это еще кто?

Меж двух мерно облизываемых пенными волнами камней навзничь лежало тело, как видно, вынесенное на берег прибоем. Какой-то смуглый и мускулистый парень в узких оленьих штанах. Поднатужившись, Дрянная Рука перевернул тело на спину. Ну да, так и есть – сир-тя. Воин, судя по татуировкам и мускулам. Однако тут еще и цепи из того необычайно прочного металла, что давно уже вызывал любопытство не только у одного Нойко, но и у любого, кто был знаком с белыми. Правда, таких знакомцев – по пальцам перечесть. Сам Нойко, Енко-колдун, Ясавэй… Девок можно не считать – им только до золота да парней есть дело.

– Ого! Да ты, кажется, дышишь?

Быстрым заклинанием очистив незнакомцу легкие, парнишка столь же легко справился и с цепями – просто прочел несколько строф «на разрыв», они и лопнули себе с хрустом. Ну, правильно, никто ж их не заговаривал, оберегов не ставил. Однако так вот, играючи, с цепями чужими разделаться – не каждому колдуну под силу! Деревенскому – уж точно никак. А он, Нойко – сумел! Значит, все же недаром в ученики подался, значит, молодой колдун Енко Малныче – силен и знающ, а его лучший ученик – умен и безмерно талантлив.

– Парень… ты чьего рода? – перебил хвастливые мысли подростка пришедший в себя незнакомец.

– Из Хойнеярга. – Дрянная Рука тряхнул головой и напомнил: – Между прочим, это я тебя сейчас в чувство привел. И цепи снял – тоже я.

– Так ты колдун, что ли? – удивился чужак.

– Можно и так сказать, – Нойко с важным видом вытянул вперед руки… и вскрикнул. – Чувствую в тебе много горя… и зла!

– Я хочу убить бледнокожих! – с ненавистью бросив взгляд на корабль, прошептал спасенный. – Всех, кто на той большой лодке. И я убью их. Всех!

– Ты это прямо сейчас хочешь?

– Что?! Ах да… я выслежу их, я…

– Могу тебе в этом помочь, – произнес отрок, словно бы между прочим.

– Что?!

– Что слышал! Ты не боишься драконов?

– Я ничего не боюсь! – расправив грудь, гордо отвечал воин. – Особенно теперь.

– Чувствую твое горе… – Нойко задумчиво покивал.

Вообще-то ему было велено отпустить ящера, но… Но ведь можно и погнать обратно, с новым седоком. В этом едва не утонувшем парне просто клокотала ненависть, и Дрянная Рука это очень хорошо чувствовал, ощущал. А еще ощущал храбрость и честь, все то, чего у самого было маловато. Однако он же колдун… ну, почти колдун, а этот парень – воин. Воин и должен быть храбрым, а вот для колдуна это совсем не обязательно – колдун должен быть умным. А еще – коварным и хитрым, и если нужно – бесчестным, да.

– Этот славный дракон привезет тебя к тем, кто желает того же, что и ты. – кивнув на лежащего ящера, негромко пояснил Нойко.

Незнакомец и ухом не повел, нисколечко не испугался, лишь задумчиво посмотрел вдаль:

– Не знаю даже…

– Один ты все равно не сможешь овладеть большим челноком. Даже не можешь догнать его.

– Что ж… ты прав.

– Тогда поезжай же! Садись в седло.

– А ты?

– А у меня еще дела… Да! Вот тебе амулет… И вот, запомни слова…

Прочитав заклинание, Дрянная Рука все же подтолкнул парня мыслью, так, слегка, ведь все воины немного тупы и упрямы, не то что могучие колдуны. О, Нойко очень нравилось сейчас все, что он делал – убрал цепи, прочел мысли, волю свою навязал! И все так незаметно, изящно – будет кому оценить.

– Дракон сам привезет тебя, не вздумай с него слезать.

Едва воин взобрался в седло, юный ученик колдуна поднял ящера на ноги.

– Благодарю тебя, – тихо промолвил незнакомец. – Мое имя…

– Я знаю, – подросток не удержался от хвастовства. – Мюсена звать тебя. А девушку твою – Хлейко. Она, кстати, жива, я чувствую.

– О, могучий колдун! – скривившись, словно от нетерпимой боли, неожиданно взмолился воин. – Заклинаю всеми богами, помоги мне! Мы с тобой сейчас…

– Имей терпение, мой друг, – Дрянная Рука важно почмокал губами. – Ты добьешься всего, чего так желаешь. Только не сразу, не здесь и не сейчас.

– Но…

– Ну, хватит пререкаться! – махнул рукой отрок. – Говорю же тебе – поезжай!

Ученик колуна хлестнул мыслью зубастого ящера, и тот, махнув полосатым хвостом, исчез в зарослях.

– Да помогут боги в пути, – Нойко ухмыльнулся и хмыкнул. – Интересно, сожрет его дракон или нет?

Если не сожрет и доставит в целости, значит, я и в само деле чего-то стою.

Ну да, так оно и было – не зря же парнишка учился, да еще и не у самого последнего из колдунов великого народа. Однако с белыми все обстояло немного иначе – у них было свое, очень сильное колдовство, всегда противостоящее любому вмешательству сир-тя. Бледнокожие верили в странного распятого бога, умиравшего и возрождавшегося вновь, подобно могучему Хозяину Священной березы. Верили и в других богов, поменьше, они называли их «святые», имелись у бледнокожих и очень сильные обереги в виде перекрещенных палочек, эти обереги каждый носил на шее. Всегда. Сильный колдун, конечно, мог услышать мысли белых варваров, но вот заставить что-то сделать – тут надо было очень сильно стараться, призывая на помощь целые сонмища духов и богов. И еще не следовало забывать, что с расстоянием колдовская сила слабела, и так же сложно было колдовать в присутствии висевших на стенах в жилищах варваров амулетов – «распятиях» и «иконах». Много было всего – славный господин и учитель Енко Малныче объяснил, как смог, несколько раз подчеркнув, что нынче многое зависело от того, сможет ли выполнить свою миссию Нойко.

– Выполню! – стиснул зубы подросток. – И всего добьюсь. Кстати, пора бы и поторопиться уже.

Юный Джереми Смит, до глубины души потрясенный случившимся сегодня действом, к общему веселью ныне не присоединился, не чувствовал в себе особой радости, тем более капитан грубо отругал его за убитого дикаря и пригрозил вычесть из доли три кроны. Три кроны… Хорошо, не соверен! Да чтоб он этими деньгами подавился.

Не хотелось веселиться – перед глазами все время стояла та мерзкая сцена, – и парнишка, с разрешения дежурного офицера подменившись с одним из вахтенных, забрался на марсовую площадку и долго смотрел на море. Солнце в этих северных краях летом никогда не садилось, без толку катаясь по небу тусклым золотистым шаром. Вот и сейчас, вечером, оно надоедливо светило в глаза, прочертив сверкающую дорожку от корабля до мыса… На котором тоже что-то блестело… Что? Вот снова…

Свесившись вниз, Джереми доложил обо всем вахтенному офицеру – им был щеголь Джеймс Фогерти, лекарь, палач и рубака.

– Сверкает, говоришь? – Фогерти поднял зрительную трубу. – Что ж, юнга. Взглянем.

Всегда невозмутимое лицо кондотьера неожиданно вытянулось, на губах заиграла улыбка.

– Однако…

Сунув оптику за пояс, он быстро зашагал на корму к капитану и в двух словах доложил:

– Там, на мысу, человек, сэр. Думаю, что мертвый. Но сверкает!

– Что значит – сверкает? – оторвался от трубки сэр Джон.

– Похоже, на нем золотое ожерелье, сэр! И браслеты. И кольца.

Бишоп недоверчиво скривился, но все же махнул рукой:

– Берите шлюпку, вахтенных и посмотрите. Отправляйтесь сами, Джеймс.

Кивнув, Фогерти поспешил в шлюпку. Мерно взмахнули весла, и через десяток минут суденышко уже причаливало к каменистому берегу.

– Вон, вон он лежит, на мху, за камнем! Молодой совсем, – указал веслом матрос. – Похоже, живой – шевелится. Эвон, привстал, кричит что-то…

Смуглый и тощий – однако с головы до ног увешанный золотом! – незнакомец, совсем еще молодой, подросток, помахал морякам рукой и громко закричал по-русски:

– Эй, здравы будьте, ага!

Крикнул и, звеня золотыми побрякушками, снова повалился в мох. Матросы алчно переглянулись, и Фогерти поспешно махнул рукой:

– Забираем парня с собой, пусть капитан разбирается.

Вернувшись, кондотьер сразу же доложил о подобранном незнакомце, впрочем, спустившийся с кормы хозяин «Святой Анны» и сам все прекрасно видел. Правда, разбираться пока не стал.

– Он что, пьян, что ли?

– Да вроде не пахнет, – Фогерти пожал плечами. – Мухоморами, наверное, обпился.

– Ладно, черт с ним, завтра разбудим. Давайте пока в трюм, – распорядился Бишоп и, подумав, добавил: – Побрякушки-то с него снимите.

Кондотьер обернулся:

– Зачем? Этот парень что-то кричал по-русски, а значит, его можно будет расспросить, поговорить добром – быть может, он приведет нас к целой золотой горе!

– К золотой горе, говорите? – покачав головой, капитан упер руки в бока и гулко расхохотался. – Заходите в салон, Фогерти. Посидим.

Проспавшийся парень оказался весьма дружелюбен и словоохотлив, жаль, что офицеры «Святой Анны» не столь хорошо знали русский. Бедолагу извлекли из трюма уже ближе к полудню, растрепанного и слегка помятого, но вполне веселого и явно желавшего потрепать языком.

– Меня зовут Хэй! Хэй с Болотного ручья, так называется наша деревня! Потому что у нас ручей, вот! И вытекает он из болота, а вы небось подумали, что из озера или родника. А вот и нет! В озеро он как раз втекает. Что, не верите? Но ведь не может же ручей втекать в родник!

– Что он там мелет? – Бишоп обхватил болевшую с утра голову руками.

– Да несет всякую чушь, – ухмыльнулся Фогерти. – Надо подробно расспросить о его деревне. Далеко ли от моря, сколько там жителей? Есть ли золото, и сколько?

– Вот-вот, Джеймс, – спрашивайте!

– От моря недалеко, – охотно отвечал парнишка. – Пешком вверх по ручью меньше чем за полдня дойти можно. Не, какие там стражи, вы что? Что у нас стеречь-то? Да и чужих тут нет… Русские? Ах да, были два лета назад – я им еще прислуживал, вот и говорить наловчился. Но сейчас – уплыли к себе в острог, да. А жителей у нас много, с полсотни, правда, по большей части – женщины, охотников мало, взрослых мужчины всего-то едва ль наберется с десяток. Почему так? Известно почему, ха! Все в город подались, что им в деревне делать-то? Ни славы, ни подвигов – одна скука. Золото? Ну да, есть, а как же ему не быть-то, коль у нас ручей – с золотым песком. Что грязи! В храме три больших идола – не унести вдвоем, да еще две дюжины мелких.

– Мелких – это каких? – дотошно уточнил Фогерти.

Парнишка весело улыбнулся:

– Ну, вот – с руку.

– Спросите, почему он нас не боится? – глухо промолвил капитан.

– А что вас, бледнокожих, бояться? У нас же с вами – мир. Наши люди – в остроге, ваши – в городе, у нас.

– Похоже, он принимает нас за русских, сэр, – кондотьер почесал за ухом.

– Не «похоже», а принимает, – усмехнулся сэр Джон. – Ничего удивительного, для дикарей все цивилизованные люди на одно лицо. Да! Как я понял, речь шла о заложниках? Их люди – в крепости, русские – в городе… Ну, нам этот город пока без надобности. Вот что, Джеймс, вы спросите его о дороге в селение, о драконах, потом напоите и отправьте в трюм – спать. А мы тем временем организуем разведку… и, чем черт не шутит, сразу же за нею – и рейд! Если возьмем достаточно золота, можно будет задуматься и о возвращении домой, в Англию. Северное лето короткое, следует торопиться.

– Домой? Домой бы неплохо, сэр.

– Клянусь дьяволом, мы привезем с собой золота ничуть не меньше, чем было у Дрейка! Кстати, «Святая Анна» куда вместительнее, нежели «Золотая Лань».

На разведку вновь отправился Фогерти, прихватив с собой полдюжины матросов. Быстро обнаружив указанный болтливым дикаренышем неширокой ручей с вкусной и прохладной водою, рейдеры быстро зашагали вверх по течению, пользуясь узкой, заросшей травою, тропинкой. Вокруг пели птицы, порхали над ручьем разноцветные бабочки и синекрылые жужжащие стрекозы. Частенько, хватая на лету мух, с шумом выпрыгивала из воды крупная серебряная форель, по всему видно было, что здешние места видали человека не столь уж и часто, и это несколько нервировало привыкшего к осторожности Джеймса. Ведь раз где-то неподалеку селение, так должны быть и люди – рыбаки, охотники, пастухи, сборщицы трав и ягод. Впрочем, все они вполне могли промышлять и совсем рядом с селением, коли уж там и в самом деле были благодатные для охоты и рыболовства места.

Тем не менее отряд несколько раз останавливался, и Фогерти высылал вперед парочку особо приметливых матросов – приглядеться, наметить путь. Опытный кондотьер и сам примечал любую мелочь, и требовал того же от своих людей. Те подчинялись своему командиру беспрекословно, вместе бывали не раз в переделках, да и сейчас были не на уютном и обжитом корабле, а в джунглях. Да-да, именно так – в самых настоящих джунглях, кои многие либо помнили, либо хорошо представляли себе по рассказам приятелей. Правда, здешние джунгли были немного странные – густой подлесок, почти непроходимые кусты и переплетенные лианами пальмы перемежались островками буковых рощ, духовитыми зарослями смородины и нежно-зелеными лужайками, усыпанными крупными ромашками и васильками.

Некоторые моряки вздыхали:

– Прямо как у нас, в Девоншире.

– И у нас в Корнуолле ничуть не хуже.

– И в Дорсете есть места…

– Эх, выстроить бы домик в такой вот роще! Купить вот такие луга, завести овец…

– И стричь себе шерсть да складывать соверен к соверену, верно, Фил?

– Так, тихо все! – вдруг насторожился Фогерти.

Все матросы его тотчас же ощетинились палашами и загодя заряженными аркебузами, используемыми именно для таких вот рейдов. В два раза легче, чем мушкет, снаряженные малой свинцовой пулей, они, конечно, не обладали большой разрушительной силой, даже кирасу не всегда могли пробить, зато были куда удобнее мушкета в походе. Часть аркебуз имела фитильные замки, часть же – новомодные колесцовые, с пружиной и крутящимся колесиком с закрепленными в нем осколками кремня, высекавшими искру. Пружина заводилась особым ключом и частенько ломалась, зато такой замок позволял вести бой в любой дождь, чего никак нельзя было сказать о фитильных мушкетах.

– Вон там, в кустах, – кондотьер повел стволом аркебуза и тихим голосом приказал: – Джонс, Эшли – гляньте.

Молча кивнув, парни беззвучно исчезли в зарослях, вскоре появившись с противоположной стороны и помахавши – чтоб невзначай не пристрелили – руками.

– Вот, – выбравшись к ручью, долговязый Джонс подкинул на руке увесистую палку с круглым отверстием на конце. – Только это, сэр. Привешена к дереву, а ниже – по кустам – веревки. Тонкие, но мы заметили. Их заденешь – палка о дерево застучит, издалека слышно.

– Понятно.

Фогерти кивнул не то чтоб расслабленно, но с пониманием – все так и должно быть, хоть какие-то предупреждающие ловушки вокруг селения должны быть расставлены, если жители не совсем уж непуганые кретины, как почему-то уверял тот болтливый дикарь, как его…

– Его зовут Хэм, сэр, – вытянулся суровый корнуоллец Эшли.

Джеймс удивился:

– Я что, уже думаю вслух?

– Именно так, сэр.

– Да-а… хорошенькое дело. Ладно, идем. Посматривайте, тут вполне могут быть караульные.

– Но, сэр, дикарь ведь ничего такого не говорил, наоборот, сказал, что…

– Вы сильно верите дикарю? – язвительно прищурился Фогерти. – Я лично – нет. И вам не советую. Мало что он там сказал! Мы ведь и посланы – проверить.

Сказав так, лекарь-палач вовсе не покривил душой – он и впрямь не слишком-то доверял тому языкастому местному парню, увешанному золотом с головы до пят. Причем недоверие это почему-то возникло лишь здесь, в лесу, а вот на судне было совсем иначе – там все (в том числе и сам Джеймс) смотрели дикаренышу в рот и охотно верили. Почему? Чем болтун смог завоевать такое доверие? Своей полной безобидностью и беспечностью, граничащей с идиотизмом? Да, наверное, так. И тем не менее – странно.

– Похоже, добрались, сэр, – вынырнув из кустов, шепотом доложил отправленный вперед Лесли, в рейдах свое прозвище – Заполошный Лес – вовсе даже не оправдывавший, иначе б никуда его и не брали. – Там, за деревьями – поле.

– Смит! – обернувшись, Фогерти подозвал юнгу.

Юный Джереми был ловким, быстроногим и востроглазым, и – как давно приметил Джеймс – весьма-весьма неглупым.

– Залезай-ка во-он на тот дубок да оглядись. Только упаси тебя боже кричать – слезешь, доложишь.

Подросток кинулся исполнять приказ, белкой взметнувшись к вершине высокого дуба… Как было указано, так и сделал – осмотрелся, слез – доложил:

– Ярдах в десяти поле, сэр. Необработанное, заросшее. Думаю, это просто луг. За лугом – распадок, за ним – излучина ручья шириной около пяти ярдов, а сразу за ним – хижины. Я заметил восемь. Вполне себе добротные дома, сэр.

– А люди? Людей ты видел?

– Видел, сэр. Женщины возятся у ручья, что-то замачивают в корзинах.

– Женщины… – почесав за ухом, Фогерти решительно взмахнул рукой. – Что ж, идем, глянем. Ты говоришь, там распадок?

– Изрядный такой овраг, сэр. Целое урочище.

Вскоре в урочище оказался почти весь отряд, кроме Заполошного Леса и юнги, на всякий случай оставленных опытным кондотьером в арьергарде. Все точно – восемь довольно просторных, одинаковых, с одинаковыми жердяными заборами хижин, на крыше одной из них, расположенной в глубине селения, высилась мертвая голова дракона. Наверное, это и был храм. На берегу ручья возились с большими плетеными корзинами женщины, точнее – юные девы, настоящие красавицы в коротких набедренных повязках и с цветочными ожерельями поверх грудей.

– А пояса-то на них – золотые, – алчно прошептал долговязый Фил.

– И браслеты еще!

– Гляньте, а за забором-то таз, так и сияет. Неужели тоже из золота?

– Да ну тебя, Фил. Конечно, медный.

– Тихо! – яростно шепнул Фогерти. – Смотрите, примечайте и – ни звука. Болтать будете потом.

Девушек Джеймс насчитал дюжину – похожих друг на друга, как родные сестры, и одинаково одетых. Впрочем, дикари все на одно лицо.

– А вот и воины! – прошептал Фил. – Вон там, слева.

Фогерти вытащил зрительную трубу…

Воины ему решительно не понравились – надменные и заносчивые, как индюки, красавцы, чем-то похожие на драчливых французских дворян из далекой провинции, какой-нибудь Оверни или Вандеи. У каждого – короткая щегольская куртка, мягкие сапоги, узкие – узорчатой змеиной кожи – штаны.

– Да уж, – снова зашептал Фил. – Интересно, как их жены промеж собой отличают?

– Или они – жен.

– А вон еще воины! – надо отдать ему должное, долговязый отличался изрядной наблюдательностью. – Молодые парни, во-он, за забором сидят.

Джеймс перевел зрительную трубу в указанную матросом сторону. Да, парни. Совсем еще юные, даже, может, еще и никакие не воины – просто обычные подростки. В одинаковых безрукавках, на бедрах – волчьи шкуры.

Подростки показались Фогерти непривычно молчаливыми, хмурыми – не кричали, не веселились, не поглядывали на дев, а что-то деловито обстругивали каменными ножами.

– Х-хо! – хмыкнул дылда. – Однако каменюкой-то много не наработаешь.

Джеймс покачал головой:

– А вот тут ты не прав, матрос. Дикарский каменный нож острее железного.

– Неужто острее, сэр?

– Уж ты мне поверь. Правда, частенько ломается. Так! – опустив трубу, кондотьер быстро подвел итоги. – Дюжина дев, около дюжины взрослых воинов и столько же – молодых парней. Еще должны быть старики, старухи и дети – верно, в хижинах. Что ж, похоже, наш болтун не соврал.

– Все так и есть, сэр, – тут же поддакнул Фил. – Как дикаренок и сказывал. Ну, если и с золотом не обманул…

– Уходим. – Фогерти поправил на голове щегольской, с цветными разрезами и ленточками берет, когда-то украшенный павлиньими перьями, ныне, увы, утерянными. – Думаю, брать их надо сейчас, не теряя времени понапрасну.

– Так, может, мы и сами управимся, сэр? Сейчас ка-ак ахнем залпом, и…

– Нет! Дурака валять не станем. А ну, живо прибавили ходу, дьявол вас забери!

Как только чужаки покинули распадок, дюжина дев, тотчас же сойдясь вместе, превратилась в одну – сероглазую красавицу Сертако. Надменные воины слились в колдуна Енко Малныче, а хмурые подростки – в его ученика Ясавэя, что родом из далеких северных краев.

Наблюдавший за всеми этими метаморфозами Иван Егоров, выйдя из дальней хижины, размашисто перекрестился и пробормотал молитву: слишком уж явным и наглядным оказалось сейчас колдовство, сотворенное другом Енко.

– Видал бабенок, ведьм… так же вот колдовали, – тихо молвил подошедший Михейко. – Потом их прилюдно на торжище сожгли.

– Молодец, Енко! – атаман потрепал приятеля по плечу. – Поверили, а? Так что будем готовить встречу.

Ничего не сказав, молодой колдун, пошатываясь, отошел к ручью, уселся на корточки, зачерпнув ладонями воду. Грудь его тяжело вздымалась, с черных волос стекали вниз крупные капли пота. Подбежавшая Сертако, присев рядом, обняла суженого за шею и принялась что-то шептать.

– Да-а, – протянул Михей. – Однако колдовать-то не такое просто дело. Эвон, поту сколько ушло!

– Атаман! Атамане! – из зарослей неожиданно выскочил Семка Короед.

– Тьфу ты, скаженный! – бугаинушка выругался и сплюнул. – Хоть предупредил бы. Я ведь мог и пришибить невзначай. Ослопом бы двинул легонечко – и поминай как звали.

– Дело у меня, дядько Михей, – обежав бугая стороной, Семка поклонился Ивану. – С докладом я.

– Ну, так докладывай.

– Дракон пришел! – выпалил Короедов. – Ну, тот самый полосатый ящер, что с Нойко… Только вот седок-то на нем другой. Совсем незнакомый парень. Местный, да.

Атаман задумчиво погладил шрам:

– Нойко свою работу сделал – иначе б супостаты дозор бы не выслали. А что за парень… Ну, пойдем, глянем. Все равно сейчас всех собирать – мыслю так: враг ждать не будет, постарается напасть быстро, ночью или рано утром. Урвет, что надо – и в море.

– Да уж, – Михейко подкинул в руке огромную свою дубину и хмыкнул. – Я вот им урву!

Рейдовым отрядом командовал сам капитан. Он шел впереди, едва не наступая на пятки высланным вперед дозорным, и все остальные едва поспевали за своим командиром. Еще бы, каждый из матросов тащил тяжелый мушкет, а то и два, плюс припасы – порох да пули, да палаши-алебарды-сабли, да шлемы-кирасы. Хоть моряки и не особенно-то жаловали защитное снаряжение – что случись, живо с ним отправишься на корм рыбам, – но здесь все же одели: и латные кирасы, и шлемы, напоминающие широкополую, с небольшим гребнем, шляпу каски-кабассеты и вычурные, изогнутые, словно морская ладья, морионы. Как раз такой имелся у Фогерти – испанский трофей, изящный, с золотой насечкой; даже у капитана, и у того был куда как проще. Все потому, что старина Бишоп, как и почти все здесь, всегда, всю свою жизнь ходил по морям и к сухопутному снаряжению относился с презрением. Фогерти же, немало повоевавший на суше, наоборот – и кирасу, и шлем, и шпагу берег и лелеял, ценя в них не только боевые качества, но и внешний вид. Ну, красиво же! Приятно любому глазу видеть, как вспыхивает солнце на золоченой рукояти шпаги, отражается в черненых узорчатых латах, блестит на гребне шлема. Красиво, да! И не особенно тяжело – латный нагрудник всего-то чуть больше двух десятков фунтов и весит, вполне сопоставимо с весом мушкета. Удобен, движения ничуть не стесняет, и не то что стрелу – даже из арбалета выпущенную, – но и аркебузную пулю держит! Не всякий, конечно, панцирь столь прочен, но тот, что у лекаря-кондотьера, – да. Толедской работы латы.

«Сэр Джон» тоже надел панцирь, сверкающий полированным металлом, с аляповатыми золотыми бляшками в виде каких-то чудных зверей, то ли коз, то ли баранов. Впрочем, очень может быть, что это была вольная фантазия мастера на темы золотого руна и аргонавтов, Фогерти как раз так и думал, но капитана благоразумно не спрашивал, сомневался – знает ли тот, кто такие аргонавты, да и вообще, слыхал ли хоть когда-нибудь о поэзии древней Эллады?

Бишоп взял с собой две дюжины человек, оставив на корабле лишь раненых, вахту да юнгу. Жаль, нельзя было прихватить пушки – уж больно тяжелы, с батарейной палубы вряд ли вытащишь, да и шлюпка все равно по ручью не прошла бы – перекаты, да и так, слишком уж мелок.

Ничего, не так уж и далеко идти. Да и радостно! Туда – в веселом напряжении от предстоящей битвы, точнее говоря – избиения дикарей, ну а обратно – еще веселее, с добычей, тем более своя ноша не тянет.

Подходя к распадку, Бишоп разделил отряд на две части – одна, во главе с ним самим, укрылась в овраге, другая же – восемь человек под командованием опытного кондотьера Фогерти – резко взяла левее, намереваясь обойти селение со стороны леса так, чтоб ни один дикарь не ушел, не унес бы с собой и малую толику золота.

– Ждите заварушки, Джеймс, – глухо напомнил капитан. – Как только мы войдем в селение, тогда и выступайте. Не то к черту перестреляем друг друга.

– Я помню, сэр, – Фогерти отвесил легкий поклон и, махнув своим головорезам, скрылся в ореховых зарослях.

Оставшийся при капитане боцман Джек Стром хмыкнул: не совсем уловил, чего в поклоне кондотьера было больше – изящества или насмешки?

– Чуть выждем.

Осторожно выглянув из оврага, Бишоп приложил зрительную трубу к правому глазу и глянул на селение.

Стояла такая тишь, что слышно было дыхание матросов. Лишь тихо журчал ручей да где-то в отдалении вскрикивали ночные птицы. Впрочем, тут не понятно было – ночь или день, солнце так и ходило по небу, что и говорить – Север! И все же время суток англичане различать научились по второму – «вулканному» – солнцу, исследовать которое не решился даже любопытный Фогерти. Слишком уж людей было мало, а в лесах – дикари и ужасные драконы.

– Что же они, совсем дозорных не выставляют? – опустив трубу, капитан презрительно покачал головой.

– Так это ведь хорошо, сэр! – радостно потер руки боцман. – Тепленькими возьмем, сразу.

– Нет, – Бишоп холодно усмехнулся. – Дождемся, когда выйдут на улицу мужчины. Обычно дикари поднимаются рано, идут на охоту или ловить рыбу… Вот мы их и накроем залпом. Или напугаем, а дальше уж – не зевай.

Напряженное ожидание тяжело повисло в терпком воздухе тихого летнего утра; внимательно вглядываясь в притихшее за ручьем селение, англичане вытирали пот да алчно сверкали глазами. Большинство не думало ни о чем, одна лишь мысль свербила – скорей бы! Скорей бы все началось и побыстрее окончилось. А уж потом…

– Дикари появились, сэр!

– Вижу, – Бишоп холодно прищурился и, вскинув аркебузу, шепотом передал по цепочке приказ: – Стрелять сразу после моего выстрела. Залпом.

Дикари как раз столпились у ручья – все одинаковые: тощие, молодые и довольно угрюмые. Ничего толком не делали, просто молча стояли, наверное, ждали кого-то постарше – десятника или вождя.

Ладно, придется начать с этих…

Капитан все ж таки постарался прицелиться, насколько это вообще было возможно с гладкоствольным ружьем. Зато враги были рядом, на расстоянии пары десятков ярдов, сразу же за ручьем. Все же не зря выслали разведку, и теперь Бишоп точно знал – в этом месте глубина ручья не выше колена, а то и по щиколотку. Не утонешь!

– Дьявол вас разрази… Да что же вы такие одинаковые-то?

Выцелив повернувшегося грудью дикаря, сэр Джон потянул спусковой крючок. Зажатый в курке-серпентине тлеющий фитиль ударил по полке с затравочным порохом. Взрывая утреннюю тишину, гулко громыхнул выстрел… Следом за ним ту же грянул мушкетный залп!

Дикари попадали все… ну, почти все, но как-то странно – в ручей, в воду, что выглядело довольно странно, – ладно капитанский аркебуз, но тяжелая мушкетная пуля должна была отбросить незадачливых парней к маячившему позади них забору или на росшие там же смородиновые кусты.

Впрочем, раздумывать уже было некогда.

– Вперед, храбрецы! Все здешнее золото – ваше! И-и-исус, ты был распя-ат не зря-а-а-а!

– И-исус, ты был распя-а-ат! – тут же подхватили матросы.

Выхватив из ножен палаш, Бишоп выбрался из оврага и через ручей побежал к деревне, слыша, как позади него, распевая псалом, поднимает брызги верный отряд.

И опять странное чувство кольнуло на бегу капитана – трупов-то в ручье не было! Унесло течением? Да, наверное…

– Джек, заряжай мушкеты, – быстро распорядился сэр Джон. – Вы все за мной, к святилищу, а ты, Лесли, бери шестерых и проверьте дальние хижины. Вперед!

– Осмелюсь спросить, сэр…

– Что еще? – бешено сверкая глазами, Бишоп обернулся, готовый разрубить непонятливого матроса на части.

– О каких хижинах идет речь, сэр?

– Да вот…

Капитан обернулся и замер – на берегу ручья не было ни одного строения! Ни крытых соломой амбаров, ни окруженных заборами хижин, ни храма!

– Искать! – быстро приказал сэр Джон. – Вытянуться цепью… Ну, не могла же эта чертова деревня прямо на наших глазах вот так взять и исчезнуть! Вперед.

Сделав полсотни шагов к лесу, англичане озадаченно остановились – во-первых, прямо им навстречу, сверкая щегольскими латами, бежал со своими людьми Фогерти, а во-вторых – хижины-то так и не нашлись. Да и храм куда-то задевался!

– Что? – подбежав, осведомился кондотьер. – Вы уже со всеми разобрались, сэр?

– Разберемся… – в некоторой растерянности Бишоп сдвинул шлем на затылок и приказал снова все осмотреть. – Теперь движемся обратно к ручью. Фогерти! Тут и в самом деле была деревня?

– А вы что, ее не заметили, сэр? – Джеймс недоуменно вскинул брови.

– Вот именно, что не заметили, – скрепя сердце признался «сэр Джон». – Подевалась куда-то деревня. Словно корова языком слизнула. Да посмотрите же кругом, Джеймс! Может быть, вы видите хижины? Или храм? Или какую-нибудь – самую завалященькую – дикарскую девку?

Фогерти еще не успел ни осмотреться, ни осмыслить вопрос, как из ближайших на пути кустов с криком выскочил Заполошный Лес и, опустив мушкет, подбежал к капитану:

– Мы отыскали хижины, сэр!

– Молодцы! Ну, так веди же, Лесли. Что ты мнешься с ноги на ногу?

– Вам бы… вам бы лично посмотреть, сэр, – сконфуженно промямлил матрос. – Они, эти хижины… не совсем обычны.

– Что значит – необычны? – Бишоп не на шутку вскипел, широкое красное лицо его исказилось от гнева и казалось, вот-вот лопнет.

– Прошу за мной, сэр… увидите.

– Тысяча дьяволов в глотку!

Выругавшись и с яростью срубив палашом попавшуюся по пути рябинку, капитан – а следом за ним и Джеймс – быстро зашагал за Лесли.

– Вот, вот сюда, сэр, сюда… Пришли, сэр. Вот она!

Матрос кивнул себе под ноги, и капитан снова чертыхнулся, не зная, что и думать. Точно так же, в немом недоумении, застыли и Фогерти, и боцман… да все.

Хижины-то нашлись! И храм – нашелся. Только все было маленькое, ненастоящее, какое-то кукольное – едва ль по колено морякам.

– Разрази дьявол! – озадаченно кривился Бишоп. – Это что же, тут дети играли? А где же…

В этот момент страшный рев послышался вдруг откуда-то с неба. Матросы подняли головы… и в ужасе бросились врассыпную, читая молитвы и крича. Было от кого бежать. Огромное чудовище, высотой с добрую соборную колокольню и чем-то похожее на вставшую на дыбы ящерицу, вмиг перемахнув ручей, побежало на задних лапах в сторону незадачливых рейдеров. Раскрытая, усеянная клыками пасть зверя истекала желтой слюной и казалась такой огромной, что могла поглотить бы и «Святую Анну», и любой другой океанский корабль! Несмотря на размеры, кровожадный монстр действовал весьма проворно и ловко, скакал на задних лапах, словно заяц или, скорее, курица. Вот снова прыгнул, вот махнул хвостом – от чего с воплями улетело в кусты трое матросов…

– А-а-а-а, гадина-а-а-а!!!! – закричав, Бишоп вскинул заряженную аркебузу и выстрелил, целя чудищу в глаз.

Куда-то попал… Зверь замедлил шаг и повернул безобразную, чем-то похожую на змеиную, голову с желтыми немигающими глазами, полными злобы… А дальше… словно колокольня вдруг изогнулась, и смрадное дыхание дракона обдало всех, кто был с капитаном рядом, и щелкнула пасть… с легкостью перекусив несчастного Бишопа пополам! Так вот – половину – чудище и проглотило, вместе со шлемом и латной кирасою… шлем, правда, отрыгнуло, выплюнуло, а вот кирасу…

Кровавые останки капитана упали в траву, совсем рядом с Фогерти. Послышалось несколько выстрелов – матросы вразнобой палили в ящера из мушкетов, что только лишь разъярило кровожадную тварь. Чудовище сожрало пару матросов, трех убило хвостом и еще двоих придавило задними лапами да, склонившись, растерзало передними – несуразно маленькими, с острейшими когтями.

Прочитав молитву, Фогерти отошел от пережитого ужаса и даже пытался взять командование на себя – хоть как-то организовать бегущих куда попало людей, преследуемых огромным драконом. Да, дракон силен и свиреп, но это все же зверь – тварь тупая, и если б дать залп… уж куда-нибудь да попали бы, что вряд ли понравилось бы ящеру, ведь выпущенная из мушкета пуля запросто пробивала фальшборт! Вряд ли у дракона шкура толще, да и рыцарских лат на нем нет.

– Эй, стойте! Да подождите же… Мушкеты зачем бросили? Эх…

Спасаясь от дракона, моряки словно обезумели, не понимая то, что давно уже сообразил Джеймс. Не столь уж и страшен монстр… нет, страшен, конечно, но в меру – обычная, но очень большая и грозная тварь. Животное. И не пристало вооруженному человеку так уж ее бояться. Да, чудовище напало неожиданно. И что? Здесь ведь не девицы из пансиона святой Клары собрались – отборные головорезы, воины! И где они все теперь? Бегут, кричат что-то… А чудище их топчет, словно петух – кур.

– Да слушайте же вы!

Бесполезно. Хорошо хоть удалось образумить тех, кто оказался совсем рядом, в кустах – Заполошного Леса с округленными от страха глазами и долговязого Фила Джонса, заметно хромающего, с расцарапанной до крови щекой.

– Мушкеты заряжайте, живо!

Обоих Джеймс привел в чувство увесистыми тумаками, после чего осторожно выглянул, поискав глазами зверя. Не увидал – может, тот ушел, или спрятался, или просто жрал, – зато увидел десяток матросов, бегущих через ручей к распадку… А из оврага, прямо навстречу им вдруг грянул залп!

Над головами бедолаг со свистом пронеслись пули, незадачливые беглецы попадали на колени в ручей.

А из кустов громко сказали:

– Сдавайтесь!

Сказали по-русски, матросы все поняли и, покидав абордажные сабли в ручей, дружно подняли руки, с опаской поглядывая по сторонам. Боялись дракона.

– Уходим, – тихо промолвил Джеймс. – Вначале ползком во-он до тех елок, а там поглядим.

– А как же дракон? – Заполошный Лес испуганно скривился. – Вдруг он там и затаился – ждет.

– И в самом деле, сэр, – поддержал сотоварища долговязый Фил. – Может, нам лучше сдаться?

– Отказаться от золота и стать бесправными рабами московитских баронов или, упаси бог, дикарей? – кондотьер невесело рассмеялся. – Нет, это не по мне.

– Но ведь все наши погибли! Сам капитан… Господи-и-и! Я слышал грохот мушкетов, кто-то стрелял в наших, значит – там все же не дикари.

– Я же говорю – московиты или татары, – Джеймс повел плечом. – Не вижу различия, у кого быть слугой. И, смею заверить, освободиться из рабства и вернуться домой будет ох как непросто, слишком уж мы далеко забрались. Впрочем, зачем я вас уговариваю? Хотите быть рабами – сдавайтесь, а я пойду на корабль. В конце концов, там знающий шкипер, опытные матросы да еще юнга…

– Но их там мало, сэр!

– А еще нас трое? С парусами как-нибудь да управимся, до Архангельска доплывем – нет?

– Четверо вахтенных, из них двое раненых – не особенно тяжело. Еще шкипер, канонир, юнга… и мы, всего получается десять, – скрупулезно подсчитав, Лесли вдруг улыбнулся. – А ведь управимся с парусами. Дойдем. Правда, полазить по мачтам придется всем… включая вас, сэр Джеймс.

– Полазим, – ухмыльнулся Фогерти. – Не такой уж я и дурень в морских делах, как все вы, вероятно, думаете. Марсель от крюйселя отличу и грот с бизанью не перепутаю. Десять человек! И вот еще не забывайте, парни, на судне не так уж мало золота и слоновой кости. Тем более делить-то нынче на десятерых!

– И славно! – долговязый Фил алчно сверкнул глазами. – Я с вами, сэр. Возвращаюсь на корабль, а Лесли уж пусть как хочет.

– Нет уж! – обиженно дернулся Заполошный Лес. – Я тоже на судно подамся. Там ведь и моя доля тоже, к тому же что-то мне не очень-то нравится быть рабом. Вернемся!

– А новым капитаном выберем вас, сэр! – Фил льстиво осклабился и вздохнул. – Добраться бы только. Может, и из наших кто уцелел – сейчас тоже к кораблю пробираются.

– Капитаном лучше шкипера выбрать, – резонно заметил Джеймс. – Хороший выйдет капитан из Эндрю Уайта. А я уж так, доктором… Ну, господа мои, коль все решили, так тогда поползли, что ли?

Взяв на камбузе недавно испеченную лепешку и кусок солонины, Джереми прихватил жестяную кружку с водой и, испросив разрешения у шкипера, спустился в трюм, предназначенный для живого товара, коего уже имелось в количестве двух десятков голов, не считая той самой пленницы, что была отдана на поругание мохнорылому уроду. Девчонка осталась жива, правда, еще вряд ли отошла от пережитого. Юному Смиту было ее жалко.

Строптивую деву держали отдельно от других пленников, в дальнем углу трюма, рядом с крюйт-камерой, куда вел запасной люк – единственный источник света. Зажигать любой огонь строго-настрого запрещалось – мог взорваться хранившийся здесь порох.

– Э-эй, ты не спишь? – вглядываясь в полутьму, негромко спросил юнга.

Не услышав ответа, покачал головой и стукнул себя по лбу: английского языка девчонка явно не знала – чего было и спрашивать?

– Хм… не знаю, как тебе и сказать даже…

Одетая в рваное, когда-то нарядное платье, пленница лежала, прикованная цепью к вбитому в переборку кольцу, никак не реагируя на Джереми – даже не повернула голову. Может, и впрямь спала?

– Ну, проснись же!

Юнга осторожно дотронулся до обнаженного плеча. Девушка повернула голову, глядя мимо отрока непонятно куда.

– Вот тут хлеб, мясо. А здесь, в кружке – вода.

Пленница даже не моргнула.

– Ты красивая, – улыбнулся Джереми. – И я б хотел, чтоб ты знала – они неправильно с тобой… нехорошо. Я б так никогда не сделал! Не веришь? Не веришь, я вижу. Ишь, как глазами-то зыркаешь. А я ведь злого-то тебе не хочу. Что смотришь? Понимаю, что надоел – ухожу. А еду я оставлю, и вот – вода. Думаю, от нее-то ты не откажешься.

Хлопнул люк, и в трюме стало темно, как в преисподней. Дождавшись, когда вверху, на палубе, затихли шаги, Хлейко, не обращая внимания на еду, потянулась к кружке… но тут же отдернула руку… и снова потянулась… и снова отдернула, словно бы боролась сама с собой. После всего случившегося ей сильно хотелось умереть… но пить хотелось больше. И вода пришлась как раз кстати, вкусная и холодная вода из ручья.

Оказавшись на палубе, юнга недолго оставался без дела – всего-то пару минут и посмотрел, с каким азартом вахтенные резались в кости, а потом парня снова подозвал шкипер, велев отнести пищу и другому узнику, куда как более привилегированному – по крайней мере пока. Речь шла о пресловутом золотоносном болтуне, еще сохранившем все свои побрякушки и помещенном не в трюм, а в каморку корабельного плотника, правда, запертую снаружи на большой висячий замок, ключ от которого и вручил юнге шкипер:

– Смотри, только не потеряй, а то лично тебя выпорю!

– Не потеряю, сэр, – истово заверил Смит. – Как можно?

Плотницкая каморка располагалась в носовой надстройке, там же, где и камбуз, так что далеко таскаться не приходилось, да и не с чем особо было – та же солонина да лепешка с водой. Хмельное и рыбу еще вчера матросы уничтожили подчистую.

Погремев ключами, юнга отпер замок и отворил дверь, с любопытством глядя то ли на пленника, то ли на гостя. Совсем молодым оказался этот пленник-гость, темноглазый, худенький, с такими же длинными волосами, как и у Джереми… да и возраста примерно такого же – только важный, не приведи господь! Как же – весь в золоте ходит! Только вот кому это золото достанется – ясно. Уж точно не этому чертову дикаренышу! Вообще-то этот парень на дикаря не особенно-то и походил – ну, смуглый, ну, глаза темные, а лицо обычное, ничуть не скуластое – да таких ребят в том же Плимуте пруд пруди.

– Здрав будь, боярин, – увидев юнгу, дикаренок приподнялся на узкой лавке, улыбаясь юнге, словно лучшему своему дружку.

Джереми фыркнул:

– Никакой я тебе не барон, понял? А-а-а, по-английски ты же не говоришь… А я по-русски, честно сказать, плоховато. Меня Джереми зовут, кстати. Дже-ре-ми! На вот тебе воды, лепешки, мясо – ешь, пей.

– Благодарю вас за вашу несравненную доброту, достопочтенный сэр! – встав и слегка поклонившись, галантно отозвался дикарь на чистом английском.

Юный Смит раскрыл от удивления рот:

– Ты, оказывается, можешь…

– Я слышал – запомнил, – перебил не то пленник, не то гость. – Дже-ре-ми! Садись рядом, да. Вместе есть будем.

– Да я вообще-то не голоден, слава богу.

При упоминании Господнего имени дикаренок скривился, но тут же заулыбался вновь:

– Садись, да. Одному есть нехорошо, недобро.

– Ишь, какие у вас обычаи – по одному не есть, – усаживаясь, негромко промолвил юнга. – Ну, может, оно и правильно.

Собеседник лихо тряхнул головой, так, что зазвенело висевшее на худой шее ожерелье. Красивое, с какими-то тщательно выделанными человечками и драконами.

– Хочешь посмотреть? Смотри!

– Да вот еще! – обиделся Смит – Что я, бус не видал? И у тебя они на шее – девчоночьи.

Сказал, да сам все же глянул – любопытно, по ожерелью скользнул… да потом что-то голову вверх приподняло, и встретились отроки взглядами – глаза в глаза. Светло-карие глаза Джереми и искристо-темные – гостя… или все же – пленника… или…

Темная искрящаяся хмарь вдруг хлынула на юнгу, властно обволакивая мозг, так, что Джереми не мог ни пошевельнуться, ни вымолвить слово. Просто сидел и смотрел в чужие глаза – а в них что-то бурлило, словно в котле у какой-нибудь ведьмы, и чужие мысли вторгались в голову юного Смита столь же легко и просто, как режет масло нагретый над очагом нож.

– Встань и иди! – наконец вымолвил Нойко. – Ты сейчас пришлешь сюда главного…

– Пришлю сюда главного…

– Затем будешь ждать.

– Ждать…

– Потом вместе со своим главным выпустишь пленников…

– Выпущу пленников…

– Всех.

– Всех…

– Все правильно. Иди! Да помогут тебе семь дочерей Сиив-Нга-Ниса.

Выпроводив бледнокожего отрока, юный ученик колдуна отцепил от пояса золотую дудочку и, прислушавшись, тихонько подул…

Первым юнга подошел к шкиперу:

– Гость требует вас, сэр!

– Надо же! – усмехнулся господин Уайт. – Он еще и требует.

– Зовет. Что-то важное сообщить хочет.

– Хорошо, сейчас зайду. Заодно проверю, что на камбузе делается, надеюсь, ты там все прибрал.

– Прибрал… сэр.

Со шкипером Нойко тоже справился быстро, с порога оглушив заклинанием, какое обычно направляют против какого-нибудь хищного зверя. Очень хорошее заклинание, сильное, вот только, увы, действовало оно недолго, и Дрянная Рука хорошо понимал, что должен спешить. Конечно, будь он истинным колдуном, никакой спешке места бы не было, ну а так… Что уж тут говорить – знал он еще мало, хоть Енко Малныче и учил. Чему-то научил все же – с матросами Дрянная Рука решил, как и с юнгой – в один миг.

А потом, посмеиваясь в душе, смотрел, как послушные его воле бледнокожие варвары выпускают из узилища пленных – крепких парней и красивых дев. Белые дикари сноровисто сбивали с их рук цепи, а тот забавный мальчишка – Дже-ре-ми, – чем-то похожий на самого Нойко, вел под руку на редкость красивую юную деву сир-тя.

На соплеменников ученик колдуна тоже наложил заклятье, на всякий случай, чтоб слушались его во всем и не приставали с расспросами. На всех наложил, а вот про деву забыл, вот она и спросила:

– Кто ты? Откуда?

– За вами пришел, – ухмыльнулся отрок. – А вон еще – поспешают!

Нойко указал пальцем на показавшийся из-за мыса струг с многократно чиненным парусом.

На струге, среди бледнокожих и бородатых людей опозоренная красавица Хлейко вдруг увидала того, кого считала погибшим. С копьем в руках на носу большой лодки белых стоял Мюсена-Кочевник!.. или просто похожий на него парень? Ведь Мюсена же… она же сама видела… и не может быть, чтоб…

Низенький струг мягко прижался к высокому борту «Святой Анны», которой уступал буквально всем – и статью, и осадкой, и пушками. Прямо ягненок по сравнению с волком!

– Эй-гей! – радостно закричал Дрянная Рука. – Прошу пожаловать.

Отрок искал глазами своего учителя, могучего колдуна Енко Малныче, но что-то не находил и про себя удивлялся – если нет колдуна, так кто же тогда услышал волшебную дудку? Может, вон тот суровый парень с бубном на поясе, обликом схожий с народом древнего солнца?

На суденышке было не так-то уж и много народа, не считая кормчего, с десяток человек, едва-едва, чтоб управиться с парусом и веслами. Кольша Огнев, да с ним несколько молодых ватажников, да Маюни с Устиньей, а еще – молодой воин Мюсена-ка с пылающим местью сердцем.

– Я сожгу этот мерзкий челнок! – с ненавистью глядя на высокие мачты, шептал про себя Мюсена. – И убью там каждого… Ой!

Парень вдруг увидал Хлейко и, смущенно ойкнув, помахал ей рукой и крикнул:

– Я пришел за тобой, милая!

Девушка вздрогнула, длинные ресницы ее дернулись, подобно крыльям почуявшей опасность птицы, красивое, с тонким чертами лицо исказилось болью.

– Лучше б ты не приходил… – тихо промолвила Хлейко-нэ. – Лучше б не видел моего позора. А ты вернулся, не умер… Значит, умру я.

Отвернувшись, дева побежала на корму и уже оттуда прыгнула в море.

– Эй, эй, что ты делаешь?

Мюсена нырнул сразу же, поплыл к возлюбленной.

Кто-то из молодых казаков тоже дернулся, видать, собрался помочь.

– Выловит, – придержал его Ондрейко Усов, назначенный старшим. – Без тебя обойдется. А у нас с тобой, чай, свое дело есть. Эй, парни – давай-ка на корабль, живо!

Засвистели абордажные крючья – скинуть трап Нойко не догадался, да и вряд ли знал, как это делается. Оставив на струге кормщика и Устинью, все остальные рванули на палубу «Святой Анны», полные решимости захватить корабль, не жалея ни своей, ни чужой крови.

Забравшись на судно, казаки выхватили сабли – эх-ма, раззудись, плечо!

Правда, вот сопротивления им никто не оказывал, все – и бледные корабельщики-матросы, и пленники сир-тя – выглядели как пришибленные, как сонные осенние мухи – Нойко поработал на славу, можно было гордиться.

Сам ученик колдуна казаков не встретил – бросился на корму следом за Хлейко, да вот беда, не догнал – девчонка с разбега сиганула в воду.

Дрянная Рука в задумчивости застыл над синими волнами – прыгать казалось высоко, к тому же к девушке уже кто-то плыл… вот поднырнул, схватил за руки…

Пока Нойко раздумывал, напрочь забыв о бледнокожих матросах, те вдруг разом вздрогнули, осмотрелись.

– Это что тут такое творится-то, парни? – очнувшись, тихо промолвил шкипер. – Почему пленные на палубе? И кто все эти люди… Ха! Враги! А ну-ка, все – к бою!

Верные своему долгу матросы выхватили абордажные сабли, кто-то из легкораненых побежал на нос судна, к установленному на поворотной тумбе четырехфунтовому фальконету, шкипер же помчался к корме – там, у румпеля, всегда лежала заряженная аркебуза.

Молодые ватажники слегка растерялись – уж больно быстро все произошло: стояли себе вражины, головами осоловело покачивая… и вдруг – на тебе!

Ондрейко Усов первым скрестил саблю, сразу же ощутив крепкую руку врага и его бешеный натиск! Казак отпрянул, подставляя саблю под очередной удар… и вдруг услышал противный треск – клинок его, не выдержав, сломался пополам, и обломок со звоном упал на палубу.

Глаза врага вспыхнули торжеством, сверкнул широкий палаш… и вдруг выпал из ослабевшей руки – кто-то из пленниц хватанул матроса по затылку валявшимся старым шлюпочным веслом. Шатаясь, вражина ухватился за мачту, осел…

– Вяжите его, – обернувшись к своим, крикнул Ондрейко и тут же присел, краем глаза увидев промелькнувшую над головой тень.

Та самая девчонка, пленница, что только что спасла Усова, теперь едва не огрела его веслом. Слава богу, молодой ватажник оказался человеком опытным, бывалым.

– Но, но! – за неимением оружия казак погрозил деве пальцем. – Веслище-то кинь, ага.

В этот момент с носа громыхнул выстрел – выпущенное из фальконета ядро со свистом пронеслось над головами казаков и застряло в кормовой балюстраде.

– Ах ты, вражина! – с яростью подобрав палаш, Ондрейко кинулся к носу.

Следом за ним рванули и все его сотоварищи, окромя Короедова Семки, поспешавшего на корму за шкипером. Тощий, сутулый и худой, тот вовсе не казался парню таким уж грозным соперником… в отличие от других – уж те настоящие верзилы, только попадись! Да, был еще один парняга, малой, с патлами, как у пономаря Афонии, так тот куда-то делся, наверное, сдался уже.

Снова прозвучал выстрел, на этот раз – со струга. Тяжелой пулею расщепило поворотную тумбу, и вражина, бросив фальконет, рванул по бушприту, преследуемый казаками. Наверное, и ушел бы, бросился в море…

Только пропела стрела, пронзила навылет грудь, и мертвое тело, нелепо дернувшись, тяжело шмякнулось в воду.

Шкипер Эндрю Уайт успел-таки схватить аркебузу, но вот зарядить ее не успел и, забыв про шпагу, попытался отбиться от наседавшего Семки прикладом, причем действовал с неожиданным проворством и ловкостью, почти сразу же угодив Короедову в грудь.

Выронив саблю, незадачливый казачина отпрянул, ловя губами воздух, словно выброшенная на берег рыбина.

Англичанин с усмешкой выхватил клинок… И вздрогнул, почувствовав, как что-то ударило в голову… такое впечатление – изнутри!

– Каив денек уу-т та сии! – подойдя ближе, Нойко повторил заклинание, чтоб подействовало уж наверняка, и подмигнул Семке: – Вставай, поднимайся, да. Саблю свою мне подаришь? На память. Мы ведь с тобой – друзья, не разлей вода, так?

Саблю хитроглазый помощничек колдуна выцыганивал у Короеда давно, на протяжении всего похода. Даже хотел было просто украсть, да побоялся последствий – за утерю оружия в ватаге не жаловали, да и спрятать добычу было бы некуда – струг слишком уж мал.

Зато вот теперь!

– Ну, что с тобой делать? – почесав ушибленную грудь, Семка, кривясь от боли, подобрал с палубы саблю и торжественно протянул колдуненку. – Бери уж.

Коли, говоришь, друзья.

Счастью Дрянной Руки, казалось, не было предела! Что и говорить – всем саблям сабля, длинный, слегка изогнутый клинок из светлой стали, такое ж перекрестье, узорчатая, с черненым серебром рукоять. Трофей. В Сибире-граде татарском в закромах сысканный.

– Вот, еще это возьми. – Короедов отцепил ножны – красивые, из зеленой замши, с серебряными накладками с изображением полумесяца и непонятной вязью.

– Ах, Семка-ка! Ты теперь брат мой навек!

Расчувствовавшись, Нойко обнял ватажника и потерся щекой о щеку. Короедов скривился и снова застонал.

– Грудь болит, да? – покивал колдуненок. – Потерпи пока, я осмотрюсь, а потом наложу заклятье.

– Чего-чего наложишь?

– Вылечу!

На палубе уже все пришло к порядку. Освобожденные пленники – сир-тя – столпились у правого борта, пленники же новые – трое матросов и шкипер – у левого. Не шибко-то доверяя колдовству, Ондрейко Усов приказал ватажникам накрепко связать всем четверым руки. Моряки вздыхали и переминались с ноги на ногу, угрюмо поглядывая вокруг. Колдовской народец тоже мялся, не слишком-то веря в свое спасение – просто пленники поменяли хозяев, одних варваров на других, что ж в этом хорошего-то?

Правда, среди тех белых, что напали на огромный челнок, был и соплеменник сир-тя, совсем еще юный, но важный, как старый длинношей. Бледнокожие его даже слушались.

А Нойко, конечно, важничал, видя, как на него смотрят.

Ондрейко Усов вовремя дернул его за локоть:

– Ты скажи там своим… А то слишком уж их много.

– Ах да, – хлопнул себя по лбу Дрянная Рука. – Сейчас.

Он подошел к соплеменникам со всей важностью, заложив руки за спину и выпятив тощий живот, при сабле в изысканных ножнах и весь украшенный золотом, словно жертвенное дерево Хозяина Священной березы.

– Вот что, дорогие мои, – остановившись, Нойко вальяжно прищурился. – Вас только что освободили из страшного плена, и в этом участвовал лично я, скромный колдун Нойко Счастливая Рука, и мои верные друзья, славные воины великого вождя бледнокожих Ивана по прозвищу Егоров, что значит… э… что и значит – «великий и славный вождь». Думаю, вы о нем слышали. А? Что молчите-то? Отвечайте, раз спрашивают?

– Не особо-то мы про бледнокожих слыхали, – отозвалась за всех бойкая черноглазая девка, та самая, что так ловко использовала вместо палицы подобранное на палубе весло. – Так, вроде как сказку какую-то. Не все и верили.

– Теперь поверили?

– Теперь-то – да. Что они хотят с нами сделать?

– Я попрошу их вас отпустить.

Дрянная Рука нарочно сделал паузу, чтоб дождаться произведенного его словами эффекта. Пленники радостно переглянулись и зашептались, искоса поглядывая на «скромного колдуна».

– А бледнокожие тебя послушают? – оборвав всех, громко и без особого почтения спросила черноглазая.

– Не скажу, чтоб это было так уж легко, – Нойко самодовольно прищурился и, словно бы между прочим, положил руку на эфес подаренной сабли. – Но я постараюсь, клянусь семью дочерьми славного Сиив-Нга-Ниса.

– Еще пнем Хозяина Священной березы поклянись, – хмыкнула вредная дева.

Мальчишка обиженно надулся:

– Чем тебе не нравятся мои клятвы?

– Тем, что в них нет наших богов!

– Но… я ведь своими богами клянусь, – озадаченно возразил Дрянная Рука.

– А ты поклянись нашими!

– Какими вашими?

Нойко прикрыл глаза. Вот ведь наглая девка! И не боится его нисколько – хоть и колдун. Может, чувствует, что ученик только? Вообще-то она симпатичная – глаза сияют, ресницы длинные, брови, как собольи спинки, грудь… Но Нойко такие девы не нравились – вот и эта слишком уж рослая, да и, по всему видать, несдержанна изрядно – чуть что не по ней, так треснет, припечатает, мало не покажется… как того варвара веслом.

– Наш бог – Нгерм, всесильный владыка севера. Им и поклянись.

– Знаю я Нгерма, – покивал отрок. – Им и клянусь.

Черноглазая подозрительно прищурилась:

– Не-ет, так не клянутся. Скажи – пусть я волей великого Нгерма замерзну во льдах и останусь там на веки веков, если не добьюсь освобождения. Понял?

– Пусть я замерзну во льдах, – послушно пробормотал колдуненок. – Волею великого Нгерма… Ну, что, теперь довольна?

– Вот теперь – да, – дева спокойно кивнула. – Но еще я бы хотела сама переговорить с великим белым вождем.

Нойко удивленно дернул шеей:

– О чем тебе с ним говорить? Да он и слушать тебя не станет – кто ты такая-то?

– А ты сделай, чтоб выслушал.

– Да зачем же?!

Эта настырная девка уже стала надоедать отроку, только он почему-то никак не мог от нее отделаться, словно бы кто-то схватил за язык и не отпускал. Говорили, что северные девы знали такое древнее искусство – удерживать мужчин – почти колдовское, да…

– Хорошо, если ты так просишь, скажу, – в черных глазах вспыхнули и тут же погасли искры. – Если отпустят, нам теперь некуда уйти. Селение разрушено, одни мы его не восстановим, а помогать и защищать некому. А примут ли нас соседи из Марг-Койно – еще неизвестно. Да и всю жизнь провести в приживалах – вряд ли хорошая мысль.

– Так что же ты хочешь от вождя?

– Помощи. И защиты. А мы уж – под его-то рукою – отплатим данью. И во всем будем поддерживать. Всегда.

– Слушай, – Нойко упер руки в бока. – А что это ты за всех говоришь, за всех решаешь? Может, не все хотят…

– Потому что я здесь нынче самая старшая, – резко оборвала дева. – Самая сильная, самая умная.

– Уверена?

– Уверена. А кто так не считает…

– Понятно. Стукнешь веслом.

Дрянная Рука весело расхохотался, повернулся спиной, давая понять, что разговор закончен. Потом, правда, обернулся:

– Как твое имя, дева?

– Зовут меня Ватане.

– Ха, понятно! «Лишняя». То-то я и смотрю…

– И вовсе никакая не лишняя! А среди своих – главная. Они ведь совсем почти дети еще.

Пока Нойко заговаривал зубы сир-тя, ватажники загнали пленных англичан в трюм, где прятался еще один вражина – важный, в разрезной куртке, толстяк, тут же и сдавшийся. Раз уж все в плену – чего зря рыпаться-то?

Всех и заперли, пока двое казаков не притащили со струга сундук, строго следуя указанию атамана.

Старшой – Ондрейко Усов – лично отворил люк:

– Слушайте меня, господа аглицкие немцы. Наш славный атаман предлагает вам поступить к нему на службу.

– Служить русским? – сквозь зуб выругался шкипер Эндрю Уайт. – Ну, уж нет.

– Что, что он говорит? – обратились к нему не знавшие русской речи матросы.

– Предлагает предать своих.

– Вот ведь московитская сволочь! Мы, англичане, не предатели!

Между тем сверху вдруг послышались какие-то звуки, и в трюм на канатах спустили небольшой дорожный сундук.

– Если согласитесь – это ваше жалованье. Посмотрите, подумайте… атаман велел не торопить.

– Что? Что там?

– Говорят, это для нас. Если будем служить им.

– Да откройте же наконец крышку кто-нибудь!

Один из матросов, опустившись на коленки перед сундуком, распахнул крышку…

– Что это? – не поверил своим глазам канонир.

– Думаю, это золото, дядюшка Дик! – шкипер нервно потер шею. – Умеют они уговаривать…

– Что ж, – канонир поморгал и пригладил редкие волосы. – Если наш капитан жив – мы ответим отказом. Если же нет – мы свободные от данного ему слова, и тогда каждый может поступить как желает. В конце концов, мы с русскими отнюдь не враги, а добрые торговые партнеры.

В сундуке тускло блестело золото. Пленники переглянулись – мудрые слова канонира всем пришлись по душе.

На покрытой настилом широкой корме струга, на расстеленной волчьей шкуре лежала только что вытащенная из воды дева. Мокрое платье ее на глазах высыхало, бледное лицо казалось неживым, правда, закрытые веки слегка подрагивали, и едва слышно стучало в груди сердце.

– Молодец, парень, – подняла глаза Устинья. – Вовремя ты за нею нырнул. Еще б немного – и можно было б уже не вытаскивать.

Мюсена не знал русского языка, но прекрасно понял то, о чем сейчас сказала эта синеглазая дева. Понял и улыбнулся:

– Я сделаю ради Хлейко все. Без вас я б не спас ее, белые люди, потому отныне – я ваш должник.

– Что он такое говорит? – спускаясь на струг по спущенному со «Святой Анны» веревочному трапу, поинтересовался Семка Короед.

– Говорит, должен нам. – Маюни ловко спрыгнул следом. – Обещает послужить, да. А что, парень он крепкий. Думаю – хороший воин.

– Ну, это пусть у атамана просится.

В небе сверкало два солнца – обычное и колдовское. Оба судна отбрасывали две тени, впрочем, казаки давно привыкли к подобному. Кружа над мачтами, кричали бакланы и чайки, а за кормой струга покачивалась на мелких волнах хозяйственно прихваченная с собой шлюпка – та самая, на которой в надежде на легкую и богатую добычу отплыли со «Святой Анны» рейдеры во главе со своим капитаном.

Глава VIII. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Пастбище драконов

Фогерти вышел к берегу первым, оглянувшись, подмигнул Заполошному Лесу и Филу:

– Ну, добрались-таки, слава святому Павлу!

– А почему именно святому Павлу, сэр? – переспросил Лес.

– У нас в приходе была его имени церковь, – кондотьер махнул рукой. – Ладно, хватит болтать – идем к шлюпке, где-то она здесь должна быть, неподалеку.

– Да-да, – покивал на ходу Фил. – Вон за тем барбарисовым кустом, сэр. Я его хорошо запомнил.

Троица спасающихся бегством рейдеров выбралась к каменистой отмели… и в растерянности остановилась.

– Вот, – долговязый Фил указал на камни. – Вот тут она и была.

Лесли опасливо огляделся вокруг:

– Может, отвязалась? Или украли? Подобрались незаметно какие-нибудь дикари и…

– Думаю, надо бы поискать, сэр.

– Нет! – внимательно вглядевшись в море, Джеймс покусал губу. – Кажется, я знаю, кто увел нашу шлюпку. Дьявол вам в глотку, глаза-то протрите, а!

Матросы дружно посмотрели на «Святую Анну», безмятежно покачивающуюся на рейде в ожидании возвращения своего экипажа с богатой добычей. Все, как и должно было быть… только к борту корабля притулилось еще какое-то приземистое небольшое судно!

– Это русские! – ошалело воскликнул Заполошный Лес. – Я видел их суда… струги.

– Все мы видели… – Фогерти задумчиво почесал левую бровь. – Однако, друзья мои, что будем делать?

В терпком воздухе, напоенном запахом моря и трав, повисла напряженная тишина – все осмысливали увиденное… и прошедшее. Думали, соображали… пока Заполошный Лес снова не прервал всех криком:

– Ой, гляньте-ка – кто-то плывет! Вон там, в полсотне ярдов!

– Плывет? – разглядел пловца Джеймс. – Да он, судя по всему – тонет. А ну-ка, живо…

Сбросив кирасу, пояс и сапоги, кондотьер отважно бросился в воду. Пловец он был неплохой и вскоре достиг утопающего, нырнул, буквально вытаскивая бедолагу за волосы… да так, за волосы, и вытащил на берег.

– Глядите-ка – юнга!

– Вылейте из него воду, живо! – натягивая сапоги, приказал кондотьер. – Не слишком-то он еще и наглотался… А, дайте-ка, я сам!

Буквально через пару минут спасенный начал кашлять, а затем тяжело задышал и пришел в себя, посматривая вокруг осоловевшими глазами, и, узнав Фогерти, глухо протянул:

– Сэ-эр… Слава Пресвятой Деве, вы вернулись! Там, на корабле, там…

Мальчишка снова закашлялся, и лекарь-палач двинул его кулаком по спине:

– Что там на корабле? Ну! Отвечай же!

– Плохо все, господа, – покачал головой юнга. – Наше судно захватили русские.

– Ну об этом мы уже догадались.

– И с ними еще дикари. А капитан? Он где?

– Не знаю, – откровенно признался Джеймс. – Предлагаю спрятаться здесь и немного обождать. Кто-нибудь да сюда явится – либо наши, либо… Ладно, поглядим.

Беглецы укрылись невдалеке, в густых зарослях стелющейся по берегу березы, с наслаждением вытянувшись и подставив солнцу спины. Пока было время, подробно выспросили юнгу, после чего Заполошный Лес поведал отроку о побоище и ужасном драконе.

– Он… как будто с неба… здоровущий! А пасть! А зубы!

– Да я видел такого. Он Джефри сожрал.

– Э, нет, парень, такого огромного ты не видел. Даже представить страшно! А уж угодить в пасть… Бедняга капитан!

Джереми дернулся:

– Так его что? Сожрало чудовище?

– Не его одного, юнга.

– Господи, Пресвятая Дева! Что же нам теперь делать?

Фогерти усмехнулся:

– Пока – только ждать.

Ожидания беглецов оказались вознаграждены лишь к вечеру, когда из лесу показался большой отряд – русские казаки в разноцветных кафтанах, в кольчугах и латных панцирях, с ними несколько смуглокожих дикарей и связанные шеренгой пленники – полдюжины матросов.

– Боцмана нет, – всмотревшись, прошептал Лесли. – Видать, убили беднягу.

– Или сожрали, – долговязый осклабился и сплюнул. – Плотника нашего я тоже что-то не вижу… да многих.

– Всего-то шестеро осталось в живых, не считая нас.

– Да еще на корабле – четверо, – негромко напомнил юнга.

Фил поковырял в носу и сплюнул:

– Может, и еще кто-нибудь спасся. Просто убежали в лес, заблудились. Там же эвон какая чаща!

– Может быть, – согласился Фогерти. – А может, и нет.

Лесли глубокомысленно кивнул:

– Все ж лучше всегда исходить из худшего.

– Думаю, не стоит, Лес, – неожиданно возразил юный Смит. – Надо всегда в лучшее верить – тогда и жизнь покажется веселей. А если все время думать о плохом, то можно и впрямь накликать несчастье.

– Интересная теория, – выплюнув недожеванную травинку, кондотьер потянулся и приказал: – Чем философствовать, лучше прикинем, что у нас есть. И что делать.

– Немного чего у нас нынче сыщется, сэр, – вздохнул Лесли. – Почти совсем ничего.

Тем не менее нашлись и острые ножи, и два палаша, и шпага, а кроме того – незаряженная аркебуза, хозяйственно прихваченная Фогерти, да оказавшиеся у Заполошного Леса завернутые в тряпочку соль и огниво – даже целых два!

– С голоду не пропадем, – резюмировал палач-лекарь. – По пути будем охотиться, ловить рыбу.

Долговязый Фил покривил губы:

– С палашами будем охотиться, сэр? Или с незаряженной аркебузой?

– Рыбу можно и палашами добыть. – Фогерти с сожалением посмотрел на брошенную в траву кирасу, в данной ситуации уж точно не годную никуда. – Но лучше привязать их к древку. Так удобнее будет.

– А мы что? – удивился юнга. – Собрались куда-то идти?

Джеймс издевательски расхохотался:

– А ты, мальчик, решил остаться здесь? Завести ферму, овец, открыть шерстяную мануфактуру?

– Нет, сэр, но…

– У нас только два пути, господа! – кондотьер обвел всех самым серьезным взглядом. – Первый – идти следом за кораблем… или кораблями. Быть может, удастся улучить момент и освободить наших товарищей.

– А второй путь, сэр? – поднял глаза Лесли.

– Второй – возвращаться к русской крепости. Не так уж и далеко мы от нее отплыли.

– И что в крепости, сэр?

– Украдем баркас или шлюпку. Думаю, без труда доберемся до Печоры, а там и до Архангельска недалеко.

– Возвратиться в Архангельск? – матросы уныло переглянулись – Пустыми, без корабля, без слоновой кости, без золота? И кому мы там будем нужны?

– Что ж, друзья мои! – положив руку на шпагу, торжествующе воскликнул Фогерти. – Так и знал, что легких путей мы с вами искать не будем. Верю – бог поможет нам! Освободим товарищей, вернем и судно, и золото.

– Так и будет, сэр! – оживился долговязый. – Я знаю – так и будет.

Заполошный Лес молчал. Помалкивал и юнга. Слишком уж все казалось сейчас расплывчатым и не очень понятным. Каким образом удастся освободить своих? Как вообще догнать берегом плывущий в море корабль, тем более такой быстроходный, как «Святая Анна»?

– Они не пойдут быстро, – словно читая скользнувшие в голове Джереми мысли, уверенно бросил Джеймс. – Пока научатся управлять кораблем, пока привыкнут. Может, вообще пока здесь останутся – вот в этой самой бухте. Полагаю, у нас есть по крайней мере неделя, мои почтеннейшие господа. Будем думать, как этой неделей воспользоваться.

Атаман, конечно, был уверен в победе, но, сказать по правде, не ожидал, что все пройдет так гладко, и Енко Малныче с Ясавэем и Сертако не подкачали – изобразили селение так, что от настоящего не отличишь, а, главное, Нойко Дрянная Рука исполнил свою роль как по писаному, и относительно бескровный захват английского судна был почти полностью его заслугой. Егоров даже подумывал как-то отметить мальчишку, наградить, что ли? Только вот как? Золото для колдунов особой ценности не представляло, рабы – тоже, а больше у казаков пока ничего и не было.

Оружие? Так младой пушкарь Семка Короедов уже подарил Нойко саблю, теперь что же – осталось подарить пищаль? Так с ней малолетнему колдуну не управиться, да и таскать тяжело.

Думал Иван, думал, с Михейкой посоветовался, и по его совету подарил-таки изящный самострел – арбалет миланской работы, с узорчатым, красного дерева ложем, луком стальным, с серебряными накладками, дугою и зубчатым взводным механизмом – кремальерой. Такой арбалет бил шагов на двести, пробивая любую кольчугу, и был захвачен Егоровым еще в Ливонии, а затем кинут в обоз Ермака. С той поры и валялся без толку, атаман в последнее время как-то все больше на мушкеты да пушки надеялся.

Нойко атаманскому подарку обрадовался, возгордился безмерно, так целый день и проходил – с арбалетом на плече и саблей на поясе. Тяжеловата оказалась сабля, пояс вниз тянула, и парнишка ненавязчиво попросил перевязь у бугаинушки Михейки. Тот – добрая душа – дал, носи, сказал, с честью. То-то радости было у парня! Да что и сказать – заслужил.

Английские корабельщики после потери капитана, боцмана и командира морской пехоты оказались сговорчивы, предложение атамана поступить на службу восприняли вполне благосклонно и даже с радостью, отнюдь не меньшей, чем у Дрянной Руки от самострела и перевязи. Правда, шкипер с канониром оказались хитры в казуистике, попросив составить письменный договор, и не от имени московитского государства, а от лица самого «господина барона Джегорова». Просто нанялись на службу к частному лицу – так случалось часто. И не навсегда, упаси боже, – на время, договор на год был подписан с возможностью «последующей пролонгации, если у высоких договаривающихся сторон не будет друг к другу претензий». Долю в добыче шкипер тоже попросил указать конкретно, а, кроме доли, еще и жалованье, «как принято в добропорядочных странах среди почтенных негоциантов».

Шкипер шпарил по латыни, словно какой-нибудь подкованный жучила-юрист, Иван этот язык знал, правда, чуть хуже, чем немецкий и польский. Не такое уж, кстати, и высокое оказалось жалованье – Егоров с Михеем дураками себя не выказали, торговались до последнего, зато кое в чем уступили в размерах доли. Общему согласию сильно поспособствовало и то, что корабельщики все ж таки оказались англичанами, а не враждебными шведами или поляками Речи Посполитой. С Англией Россия не враждовала, а, наоборот, дружила, и преизрядно, на что самому государю постоянно жаловались голландские и датские купцы-гости. Мол, не развернуться им – в иноземной российской торговле, куда ни плюнь – обязательно попадешь в англичанина. А что? В лондонской «Московской компании» зря свой хлеб не ели!

Так что все хорошо: представители команды – шкипер и главный канонир – ударили по рукам с «господином бароном» «со всем удовольствием и приятностью», после чего долго пили мгновенно изготовленную колдуном Енко Малныче бражку (что умел, то умел, не отнимешь!) и клялись друг другу в вечной дружбе. А то, что перед этим слегка друг в дружку постреляли – так с кем не бывает? Джентльмены на то и джентльмены, чтоб в случае обоюдной выгоды не обращать внимания на разного рода недоразумения, кои всегда случаются – жизнь есть жизнь.

– Се ля ви, как говорят французы… и наш добрый лекарь, увы, ныне сгинувший, – засмеявшись, произнес шкипер и махнул рукой. – Ну, господин барон, выпьем! Очень рад познакомиться лично с вами и с вашим капитаном Мик-хеем.

От англичан же атаман, а следом за ним и все казаки узнали о смерти грозного государя Ивана Васильевича, случившейся уже больше года тому, и о новом царе – Федоре, коего Иван помнил как очень спокойного и приятного человека, весьма грамотного и во многих науках сведущего.

Егоров даже встал:

– Ну, выпьем за царя Федора Иоанновича! Слава!!!

Англичане тост поддержали с охотою – новый государь им ничего плохого не сделал и все полученные от покойного Иоанна Васильевича преференции подтвердил.

Лишь под утро гости разошлись из салона по своим каютам.

– Скажу вам откровенно, Эндрю, – пошатываясь, промолвил главный корабельный канонир, добродушный с виду толстяк Ричард Флемингс по прозвищу Дядюшка Дик. – Если б не несчастный старина Бишоп, мы бы давно навели тут все мосты. Не бегали б, подобно шакалам, пытаясь что-то урвать, а спокойно заглянули бы в крепость, договорились бы с этим милым бароном.

– А договорились бы?

– Вы видели их корабли? Это ж слов нет. Наша-то красавица «Святая Анна»…

– Кстати, она теперь не наша, – пьяно улыбаясь, тощий Эндрю Уайт погрозил пальцем. – Это теперь трофей… г-господина барона.

– И все из-за глупости нашего незадачливого капитана! Ах, жаль, конечно, старину… Погибнуть такой страшной смертью, брр!!! Ну, да земля ему пухом, аминь.

Известие о новом царе выбило из головы атамана весь хмель! Ведь Федор Иоаннович, вне всяких сомнений, «перебрал» бы весь «двор», а как же – новая метла метет по-новому. И, вполне вероятно, давний недруг Ивана, боярин Упырь Федорович Буйнаков, с позором от царского двора изгнан да отправлен в свою вотчину… а то – и в монастырь.

Ах, если бы… Хотя нет – хитрее, хитер боярин, Годунов у него в друзьях, стольник, да и все прочие. Надо будет – новому государю лучшим другом прикинется – честным, преданным, верным.

Но с другой стороны – и на старуху бывает проруха. Если враг давний у царского ока волну мутить перестанет, тогда зачем Строгановы? Можно ведь и здесь самому воеводой, волостелем-наместником встать, управлять сей землей государевым именем!

От столь сладостных мечтаний у Егорова закружилась голова куда хуже, чем от выпитой браги. Однако же головокружение скоро прошло: прежде чем такие вот – дальним прицелом – вопросы решать, надо с ближним поскорей разобраться, ватагу пропавшую отыскать. Уж теперь-то, на таком-то быстрокрылом корабле – запросто! Всех можно взять да быстро в острог возвратиться.

Ах, и все же, все же… царь Федор Иоаннович! Федор. Царь. А боярин Упырь Буйнаков… впрочем, черт с ним.

По условиям контракта англичане должны были обучить ватажников управлению кораблем и всему, что с этим связано. Вроде бы и не особенно трудно, и англичане не тупы, и казаки – народ понятливый, однако ж тут же возникли сложности перевода – моряки плоховато говорили по-русски, ватажники же не знали английского напрочь. Шкипер Эндрю Уайт, правда, говорил куда лучше других да еще мог кое-что подсказать на латыни.

Тем не менее как-то перебивались – словами, а матросы – больше жестами, учеба шла быстро, по крайней мере в первый день, да и во второй тоже. Что вовсе не радовало атамана – и «Святая Анна», и струг так и стояли в бухте по причине глубокого штиля. Струг, кстати, мог бы идти и на веслах, но бросать трофейный корабль Егорову не хотелось: пусть даже в реки он не войдет, так всегда полезно иметь в тылу этакую плавучую крепость. Как-то придает уверенности. Да и вместительна «Святая Анна», и быстроходна – не чета стругу.

– Вот эта, передняя мачта называется «фок», – сбиваясь на английский, объяснял столпившимся казакам шкипер. – Так же и нижний парус – фок, а над ним – марсель. Так же и на средней – грот-мачте. А на последней – она называется бизань – паруса латинские, косые, чтоб удобнее было лавировать, скажем, идти галсами или выходить из бухты. Для того же и блинд – вон, под бушпритом. Для поворота – смены галса – нужно для начала зарифить все прямые паруса, чтоб не мешали… ну, подобрать их к рее, привязать, а потом, когда корабль повернет – румпелем, косой бизанью, блиндом – снова разрифить.

– Это ж сколь человек надоть! – покачал головой Тошка Игумнов. – Сонмище! Да и на этаку вышку карабкаться… а вдруг качнет?

– Качнет, так улетишь в море! – Тошкин приятель, лопоухий Ферапонт, расхохотался и пригладил недавно отпущенные усики.

– Все правильно, да, – одобрительно улыбнулся господин Уайт. – Крепче держаться надо – за выбленки, за ванты. А народу много не надо – при хорошей погоде и десяти человек хватит, иное дело – при сильном волнении, ветре. Ну, и я не говорю уже про артиллерийский бой… про него наш славный канонир, господин Флемингс, уже рассказывает вашим людям.

«Вашим людям» – это было слишком уж громко сказано, к канониру отправился лишь один Короедов Семка. Однако слушал внимательно, даже задавал вопросы, так что главный канонир «Святой Анны» даже проникся к пареньку определенной симпатией и все показывал с охотою, объяснял подробно – ну а как иначе-то можно, когда вот так, словно древнегреческому оракулу, в рот глядят! Да еще со всем уважением, истинным, а не напускным, как бывало у некоторых.

– Это вот – фальконет, – добродушно щурясь, дядюшка Дик начал с самого легкого орудия, причем, как и шкипер, тоже частенько сбивался на родную речь, да, забывшись, так по-английски и шпарил, впрочем, показывая все жестами или на примере. – Калибр четыре фунта – для фальконета – приличный. Удобнее всего обстреливать вражескую палубу картечью, но можно и ядром – по шлюпкам, для того фальконет – вот видишь, на тумбе – поворачивается. На вот, попробуй… видишь? Это в человека трудно попасть, а шлюпка – цель крупная, особенно если близко уже, почти у борта. Тогда по ней и шарахни! В щепки все разнесет. Еще предупредительный выстрел дать можно – чтоб весь корабль не разворачивать.

– А если в поворотный парус попасть? – уяснив, тут же поинтересовался Семка. – Ну, в этот… блинд, на бушприте.

– А ты, Симеон, умный малый и прилежный студент! – канонир засмеялся, колыхаясь объемистым своим животом. – Кабы противнику бушприт в бою отстрелить – так то милое дело! Корабль вражеский сразу бы управление потерял – бей его, добивай, с богом! Увы, не получится ничего.

– Да почему же?!

– Говорю ж тебе, не выйдет, если случайно только, уж ты опыту моему поверь. Море ведь не поле гладкое, наш корабль на волнах качает, вражеский тоже – попробуй тут, попади хоть куда-то. Только Божьею волею. Потому, друг мой, перед каждым выстрелом пушку – особенно корабельную – обязательно крестить надо да молитвы честь, чтоб ядро куда надо летело да чтоб не разорвало ствол. Чугунные пушки – ужас, бронзовые – лучше: и легче, и когда на разрыв пойдет – в том месте вздуется, заранее видно.

Все это Флемингс, в очередной раз забывшись, произнес по-английски, и «прилежный студент» ни черта не понял. Правда, Короедов, как вполне опытный пушкарь, и так все это знал: и то, что орудие перед выстрелом крестить надо, и про бронзовые – очень хорошие! – стволы.

– Ну, пойдем теперь на батарейную палубу, в трюмы. Осторожней, ступеньки – трап.

– Ишь ты, да тут светло, а я-то думал… Светло, понимаешь? Свет!

– Свет? А, свет! – поняв, дядюшка Дик закивал. – Я велел открыть крышки портов. Ну, чтоб видно все было. Вон, сюда проходи, к пушкам.

– Господин канонир, а почему у корабельных орудий такие стволы короткие? Как у наших «единорогов».

– Что, что? Ство-лы… Ах, это! Во-первых, ради уменьшения веса – в дальнем плаванье ведь это очень важно. Во-вторых, удобнее и быстрей заряжать – ведь для этого нужно втянуть пушку на батарейную палубу… в бою же она и сама откатится – отдачей. Потом, перед выстрелом, ее надо обратно прикатить – лафет для того, как видишь, вполне удобный – да внимательно смотреть, чтобы ствол выступал за край порта, иначе тут все взрывной волной поломает, да и оглохнем все. А здесь вот, в ящиках – пороховой припас, ядра… тут, рядом же, все, что нужно для заряжания и выстрела – банник, шуфла, пробойник… а вот и пальники.

– Ну, это я знаю. – Короедов пригладил… нет, не усы – хотя очень бы хотелось, кабы росли уже, – а едва заметный над верхней губой пух. – Все пушки одинаково заряжаются. Но все равно – спасибо, что показал. Благодарю, говорю!

Молодой казак приложил руку к сердцу и для наглядности поклонился.

– О, да-да, всегда пожалуйста, мой дорогой друг!

Канонир весело улыбался, еще бы – по условиям заключенного контракта «учебная деятельность» оплачивалась «господином бароном» отдельно. И весьма неплохо, кстати сказать. Этак можно было бы за неделю спокойно заработать половину своей прежней – при капитане Бишопе – доли!

– А теперь, друг мой, пойдем в каюту, присядем и поговорим уже более обстоятельно. О теории, мой друг, поговорим.

– Каю-та… А, в каморку твою пойдем, в гости? Что же, я – так со всем нашим удовольствием.

Каюта канонира Семке очень понравилась. Хоть была она небольшой да узкой – примерно две с половиной сажени на полторы, зато удобная, красивая, светлая – с большим застекленным окном, мягким ложем, столиком и резным шкафом. Вот бы и на стругах такие каморки устроить… жаль, размеры не позволяют.

– Садись, садись, друг мой, – открыв шкаф, англичанин гостеприимно вытащил из него небольшой кувшинчик, два серебряных стаканчика, толстую, в зеленом сафьяновом переплете, книгу, узкую металлическую полоску и еще какую-то непонятную штуку в виде деревянного полукружья с делениями.

– Выпьем сначала… За нашу дружбу!

Короедов не отказался – какой казак от хмельного откажется, тем более за дружбу ведь пить предлагают!

Питье ожгло небо – водка, или перевар, или зелено вино, – Семка кривился, поспешно занюхав рукавом, аглицкий же немец – хоть бы что, не закашлялся и ничем не занюхал.

Просто причмокнул губами да, отодвинув кувшин в сторону, распахнул книгу.

– Это артиллерийские таблицы великого итальянца Николы Тартальи. Тар-та-лья – понимаешь?

– Татарин?

– Да не татарин, а Тарталья! Эх, дикий народ. Вы что же, при стрельбе вообще безо всяких вычислений обходитесь? Только молитвой да крестом? Божья помощь, конечно, хорошо, но и сам не плошай – так у вас говорят, кажется. Именно великий Тарталья математическим путем вычислил, что по своему весу ядра из одного материала – скажем, чугунные – соотносятся меж собой, как кубы их диаметров. А значит, что? Значит, можно калибровать пушки! Еще дальше пошел по его следам немец Гартман из Нюрнберга, создав вот эту линейку, – канонир подвинул поближе к Семке металлическую – похоже, что бронзовую – полоску. – Линейка сия так и называется – шкала Гартмана. Видишь, здесь четыре грани – две грани – для каменных ядер, из разного рода камней, одна – для чугунных и одна – для свинцовых. Чтобы определить, какие именно ядра подходят той или иной пушке, мы просто измеряем канал ствола – и подбираем. Все просто! Но так же – и гениально.

– А это что за полукружье? – кое-что уяснив, полюбопытствовал Короедов, указывая на хитрый прибор с делениями.

– А это – квадрант! – Флемингс причмокнул губами. – Дуга, разделенная на двенадцать частей – видишь? – и в каждой – по двенадцать точек. Квадрантом определяют углы возвышения стволов – для пущей точности стрельбы. Хоть в нашем морском деле оно и бесполезно, зато на суше, на твердой земле…

Облазив весь корабль, Егоров остался весьма доволен осмотром и, в ожидании ветра заняв капитанский салон, принялся рассуждать, как наилучшим образом использовать трофей для выполнения непосредственно стоящей перед отрядом задачи – поиска пропавшей ватаги Матвея Серьги. Думал и рассуждал атаман не в одиночестве, а в компании Михейки Ослопа и верного оруженосца Якима.

– Доброе, быстрое и вместительное судно, – еще раз похвалив «Святую Анну», Иван обвел пристальным взглядом друзей. – Однако не во всякую реку войдет.

– Так и не надо в реку, – усмехнулся Михейко. – По реке-то мы, чай, и на струге подняться можем. Или на корабельной лодке – сей челн вместителен весьма. А корабль пусть стоит-дожидается – заместо острога.

Егоров кивнул:

– Тако и я мыслю. И так же еще думаю – залпы из больших пушек давать, без ядер, одним порохом, чтоб на много верст, на всю округу слыхать было. Наши догадаются… ежели живы.

– Дай-то бог!

Яким и Михей разом перекрестились.

– А коли не живы, так все одно – останки отыскать надо, – продолжал атаман. – Похоронить по-человечески, по-христиански. А ежели уже есть могилки, так кресты обновить да часовенку сладить.

– Сладим, атамане. Найти б! Думаю, не может такого быть, чтоб совсем никого в живых не осталось! – бугаинушка покачал головой. – Там ведь не дурни – и сам Матвей, и Андреев Силантий, и Штраубе, и отче Амвросий. Да и жена Матвеева, Митаюка – вельми хитра и мужа своего любит. Нет, думаю, живы они. Просто далеко забрались… Да и путь северный едва-едва ото льда освободился – может, мы своих еще и в море встретим!

– А вот в этом ты прав! – встрепенулся Егоров. – Дело молвишь. В обрат-то дорога тут одна – вдоль берега, Матвеевы-то и не пойдут иначе. Либо на струге… а коли струг сгинул – то по бережку, пешком. Напрямик-то, через чащобы, не сунутся – драконов да змей побоятся.

– Нам бы и самим их пастись, – напомнил Михейко. – Жара и сюда пришла, на побережье – вона, печет как. Мыслю, с жарой явятся и драконы. Запросто!

– Ну, на кораблях-то они нам не страшны. А вот для Матвея… коли они без струга, по берегу…

– Как можно ближе к бережку плыть, – подал голос вечно молчаливый Яким, коего, ввиду незаметности, можно было принять за статую, говорил этот угрюмый парень редко, но если говорил – так уж по делу, зря языком не молол.

– И еще не худо бы небольшой отрядец по бережку послати, чтоб приглядывались.

– А вот это и впрямь не худо.

Вдруг послышался настойчивый стук в дверь, вошел Ондрейко Усов, поклонился:

– Атамане, тут колдовские людишки к тебе.

Колдовскими людишками казаки по привычке обзывали всех сир-тя чохом, не особенно-то разбираясь, кто там колдун, а кто нет, хоть по-настоящему сильных колдунов у сего древнего народа имелось не так уж и много. В каждом селении – один главный колдун и трое-четверо помощников, примерно по одному на дюжину воинов, а в глухих прибрежных деревнях – и того меньше.

– Колдовские, говоришь… – задумчиво повторил Егоров. – И что им надобно?

– Только с тобой говорить хотят. О чем-то важном. Толмача себе нашли – остяка нашего.

– Чего ж он сам-то не зашел?

– Того не ведаю, атамане – стесняется, верно.

И в самом деле, еще не отошедший от обиды за жену, Маюни держался с ватажниками нарочито суховато, в беседы не вступал, а на привалах располагался ото всех поодаль – с супругой.

– Ладно, зови, – переглянувшись с товарищами, Иван согласно кивнул. – Послушаем, чего скажут.

Сир-тя вошли гуськом, друг за другом, и первым – высокий и сильный парень по имени Мюсена, тот самый, что, сбежав из английского плена, предложил свои услуги казакам – сильно хотел выручить из беды невесту. За ним неожиданно шагнула дева, нет, не невеста, другая – тоже высокая, статная, черноглазая, да и не сильно смуглявая, обликом очень похожая на казачку откуда-нибудь с Волги, ей бы еще космы, по плечам распущенные, в косы вплести да сарафан вместо срамной повязки – и совсем бы ладная была бы дева, истинная казачья краса!

Следом за девой в каюту вошел Маюни и, поклонясь, неприметно встал в уголке.

Сначала заговорил молодой воин, еще раз поблагодарил «великого белого вождя» за спасение несчастных пленников и уж потом перешел к делу, неожиданно попросившись к «вождю» на службу.

– Говорит, что он добрый воин, – перевел остяк. – Лишним у нас не будет. И еще у него есть небольшой отряд. Согласен с нами идти, куда позовем.

– А что ж?! – Егоров искренне улыбнулся воину. – Почему б и не взять? Люди нам нужны. Хорошее дело! Что взамен попросит? Долю в добыче?

– Нет, атаман, – дернул шеей толмач. – Не долю – землю.

– Землю?! – ватажники вновь переглянулись, на этот раз удивленно. – Какую еще землю?

Маюни перевел вопрос, и ту вперед вдруг выступила черноглазая дева.

– Ватане ее зовут, – пояснил остяк. – Она среди бывших пленных – за старшую.

– А как же воин?

– Воин, Мюсена, вроде как у них заместо вождя будет, а Ватане эта – старостой. Девчонка ушлая, сами видите. Земля эта – вся, что у берега, носит у них название Драконьих болот – никакому племени не принадлежит, и ты, атаман, нынче тут властен. Позволишь селение устроить – устроят и дань тебе честно платить будут, какую скажешь. И воинов на войну посылать – опять же, на какого врага укажешь.

– Мать честная! – изумился Иван. – Так это что же, выходит, я для них – владетельный князь, воевода – а они ко мне в дворяне или в дети боярские просятся?

Бугаинушка Михейко хмыкнул в кулак:

– Так и выходит, друже атаман. Да плохого-то в том ничего нету! Тем более государь-то теперь новый у нас. Как-то у Строгановых с ним сложится?

– Да уж, – согласился Егоров. – Думаю, Строгановым пока особенно-то не до нас.

Михей прищурился:

– Я так мыслю, такие времена нынче настали, что можно и вовсе без Строгановых обойтися!

– А не рано? – задумчиво потер шрам атаман. – Ясак напрямик государю слать предлагаешь? Нет, тут крепко подумать надо, не торопясь… А людишек этих – под свою руку взять, коль уж просятся. Маюни! Так им и скажи – мол, согласен, пусть селятся. Подробности обговорим после. Да! Думаю, вам постепенно креститься придется!

– Чего сделать?

– Еще одному богу – Христу Иисусу – храм поставить и моленья творить, – пояснил остяк.

– А, – Ватане улыбнулась. – Это мы с радостью. Богов много не бывает, авось и этот ваш Христ Иисус пригодится.

Хорошо так поговорили, по-доброму, многие вопросы решили и расстались вполне друг другом довольные… правда, вот только никто и внимания не обратил – почему эта местность издревле именовалась у колдовского народа Драконьими болотами? Почему земельку сию никто своей не считал, не селился?

Обрадованные сир-тя, коих казаки с атаманской подачи нынче держали уже не за пленников и не, господи, упаси, за врагов, а за верных вассалов, жизнь свою устроили на удивление быстро: уже к вечеру на опушке леса появились первые хижины и хиленький частокол, который помогали строить свободные от несения службы ватажники, и даже молодой ученик колдуна Ясавэй, молчаливый северный воин, не сводивший глаз со статной красавицы Ватане. Она тут во всем распоряжалась, и соплеменники – два десятка дев да столько же молодых парней, подростков – подчинялись ей беспрекословно. Даже Мюсена-вождь, большую часть времени проводивший со своею несчастной возлюбленной.

– А что она все лежит? – допытывалась Устинья, помогавшая девам сир-тя плести из травы циновки. – Не радуется ничему, не ест, не пьет, песен не поет со всеми? Эй, Нойко, шаманенок, перетолмачь!

Ошивавшийся тут же Дрянная Рука – при сабле и закинутым за спину самострелом – присел рядом на корточки. В отличие от своего молчаливого напарника Ясавэя колдуненок ничем особо не помогал поселенцам, даже, скорее, мешал, отвлекая от работы разными россказнями – да не работать и явился, не столбы вкапывать, не лапник рвать, а помогать великому Енко Малныче обереги защитные ставить! Разве можно селению без оберегов? Вдруг да кто с недобрыми намерениями объявится?

– Деву эту – Хлейко ее зовут, что значит – Чистенькая – понять, дивная Ус-нэ, нетрудно, – щурясь от солнца, охотно пояснил Нойко. – Бледнокожие враги отдали ее на поругание менкву… прямо у всех на глазах и отдали, вот она и мается. Дура! Позора в том нет – не сама же!

– Правда… нет позора? – выпустив из рук плетенье, Устинья все же пересилила себя, спросила.

– Да говорю же – нет, – лениво отмахнулся мальчишка. – Эко дело, менкву страхолюдному отдали – подумаешь! Главное – не сожрал.

– А что же она тогда так?

– Так я же и говорю – дура.

Подход Дрянной Руки к подобного рода переживаниям показался Устинье несколько простоватым и даже грубым… но, с другой стороны, – и весьма обнадеживающим. Ведь ясно было, что Нойко, скажем, ее саму вовсе не считал опозоренной, выказывая всяческое почтение. А ведь колдуненок был тот еще, себе на уме, насмешник!

– Не, не дура, – откладывая плетенку в сторону, юная супруга шамана решительно поднялась на ноги. – Просто переживает очень. И своими переживаниями сама себя ест!

Оглядевшись вокруг, девушка быстро зашагала к небольшому, росшему неподалеку дубку, под сенью которого лежала в траве опозоренная Хлейко. Рядом с ней, в изголовье, с самым несчастным видом пристроился Мюсена.

– Здравы будьте оба, – подойдя, промолвила Устинья. – Мне б с девой поговорить… а ты, парень, пока прогуляйся.

Колдовскую речь супруга шамана понимала немного, в остроге еще выучила кое-что, частенько говорила с Тертяткою и куда меньше с Митаюки-нэ.

Обычно гордый и несклонный подчиняться чужому влиянию, Мюсена повиновался беспрекословно. Просто Ус-нэ того очень хотела – чтоб не мешал…

– Меня тоже изнасиловал менкв, девица, – присев рядом, в траву, Устинья приступила к беседе без всяких предисловий.

Подняв голову, Хлейко с удивлением взглянула на бледнокожую деву.

– Да-да, так и было, – подтвердила Ус-нэ. – Один человек меня тогда поддержал, удержал от смерти… а потом мужем мне стал – шаман наш, Маюни. Что скрывать, больно было, обидно, особенно когда девы глупые выпытывать начали – что, мол, да как… Стыдно было, до смерти стыдно. Не выдержала я тогда, слабость проявила – ушла, а лучше сказать – сбежала. До сих пор пережить не могу, в остроге боюсь на людях показаться…

Девушка вздохнула, задумалась. Хлейко, подтянув ноги, уселась рядом и тихо спросила:

– А зачем ты мне все это рассказываешь, белая хозяйка?

– Я тебе не хозяйка, а ты мне не служанка, – рассердилась Устинья. – Зови меня просто Ус-нэ.

– А я Хлейко.

– Знаю. И парня твоего знаю. Хороший? Любит тебя?

Хлейко прикрыла глаза:

– Любит…

– И замуж зовет?

– И замуж зовет.

– Вот видишь! Извини, что спрошу… – улыбнулась Устинья. – А сам-то он тебе как, глянется? Ведь всяко бывает – бывает, что и не глянется, а бывает, что глянется, да не сразу. Как вот у меня – Маюни.

– Мюсена хороший, добрый. – Хлейко-нэ слабенько, едва-едва, но отозвалась на улыбку. – Он умелый воин, им гордиться можно, да. Жаль, уйдет вскоре в поход с великим белым вождем… но я понимаю – надо. Оттого и слава, и почет.

– Вот и славно, что понимаешь, – тихо промолвила супруга молодого шамана. – Парню твоему тяжко будет… А в мыслях он где утешенье найдет? О тебе думать станет, коль любит. А ты тут – жди да о глупостях разных не думай… как я.

– Я вижу, ты, милая Ус-нэ, не только меня, но и себя утешаешь. – Хлейко погладила собеседницу по плечу. – Меня утешила, да. А себя?

– Да и мне вроде как легче стало, – с мягкой улыбкой призналась Ус-нэ. – Вот, с тобой поговорила – кажется, и жить хорошо. Идет она, жизнь-то. Мужики у нас любящие есть – это главное. А на других глядеть да слухи подбирать – стоит ли?

Ах, Устинья Ус-нэ, все правильно – не деву чужую утешала – себя, себя уговаривала, потому как решать нужно было – что потом делать? Она в лесу без людей жить не сможет, а мужу любимому и в городе, и на посаде тошно. И как быть? Как жить вместе, чтоб ни одного, ни другого не принуждать?

Вот так и спросила Устинья Хлейко – как?

Чистенькая усмехнулась лукаво, да сразу же и ответила, будто заранее все уже знала:

– А ни там, ни сям жить не стоит. Другое нужно место искать – чтоб обоим хорошо было.

– Да где такое найдешь-то?

– А ты, милая Ус-нэ, думай. Может быть, стоит выбрать местечко между лесом и градом. Или вообще – здесь!

– Здесь?! – удивилась Устинья.

– А что? От острога Троицкого не столь уж и далеко, однако же и не близко. А здесь все ж не в лесу, все же – люди. Ты не смотри, что сейчас народу мало – год-два, и не узнать! Многие из умирающих деревень сюда потянутся, лесные охотники тоже придут, да не только они. Под защитой славного и сильного вождя всем жить охота!

– Спасибо за приглашение, Хлейко, – от сердца поблагодарила жена шамана. – Быть может, его и приму.

– Всегда желанными здесь будете. Ты и супруг твой.

– Вот и договорились. А сейчас – пойдем, чистенькая Хлейко-нэ. Там девы циновки плетут да поют песни. Вот и мы с ними споем. Знаешь песни-то?

– Много-много знаю, – улыбнулась Хлейко.

Устинья покачал головой:

– А я ваши песни не ведаю ни одной.

– Так я научу, милая Ус-нэ!

– Научишь, так споем.

Проходивший мимо Дрянная Рука тоже кинулся было к девам – песни послушать да так, поболтать, побездельничать. Увы, парню все ж пришлось заняться делом – господин Енко Малныче, проходя мимо, свистнул, позвал. Мальчишка тотчас помчался на зов хозяина, поклонился:

– Звал, господин?

– Ясавэя найди, – приказал колдун. – Я с Сертако ждать вас на опушке буду – вон у того дуба.

– Ясно-понятно, господин.

Молчуна Ясавэя долго искать не пришлось, Нойко давно уже наблюдал, как тот вкапывает столбы для хижин. Работал северный воин сноровисто, умело: сначала деревянной лопатою выкапывал яму, аккуратно ставил отесанный столбик, утрамбовывал коротким суковатым бревном. Помогавшая – точнее, руководившая всем процессом – черноглазая Ватане на парня не нарадовалась:

– Как у тебя все ловко выходит, славный Ясавэй-нэ. Будто всю жизнь дома ставил!

– Бывало, и приходилось ставить. У себя, так. Где я раньше жил.

– А где ты раньше жил?

А вот этого Ясавею вспоминать не хотелось. Что вспоминать-то? Как, будучи дозорным, позорно проспал бледнокожих врагов? Не распознал в неизвестно откуда появившейся девке колдунью? Позор, позор – что уж тут скажешь. Слава великому Нгерму, сестра, Ябтако, хоть и угодила в плен, да там и замуж вышла за белого воина, казака Яшку. Вроде и неплохой парень, Ябтако любил – это видно было. Близ острога – «на посаде» они же почти выстроили дом, не какую-нибудь там хижину, а бревенчатую «избу», просторную и теплую, что было немаловажно – в тех местах постоянно дули холодные ветра, а зимой выпадал снег. Зато драконы не водились – холодно им там было. А вот здесь ящеры должны бы обитать, и во множестве – влажно, тепло, да и заросли – настоящая чаща. Странно, что еще ни одного дракона не видели, не зря ведь здешние болота Драконьими прозваны.

Ватане принесла Ясавэю попить в плетеной фляжке. И когда только успела наварить вкусного киселя? Хозяйка. Недаром ее тут старостой выбрали, чего вообще-то не должно было быть – женщине во власть лезть не надобно. Но, с другой стороны, из своего народа Ватане одна такая и осталась – умная, властная. Все взрослые воины и колдуны погибли, защищая поселок, в плену оказалась одна желторотая молодежь, мало что еще знающая и почти ничего не умевшая.

Вот и пришлось Ватане взять все в свои не по-девичьи крепкие руки.

Правильно и сделала, что взяла. Напившись, Ясавэй с поклоном вернул флягу хозяйке и поблагодарил:

– Да поможет вам Нгерм.

– Да поможет! – Ватане вдруг улыбнулась. – Ваш народ тоже Нгерма больше других богов выделял?

– Так. Я ж с севера, а Нгерм – суровый бог холода, снега и стужи.

– А мы еще Хозяину Священной березы поклонялись, – дева мечтательно прикрыла глаза. – Всегда венки плели, плясали, пели.

– Будете еще плясать! – с уверенностью кивнул Ясавэй. – И придет к вашему народу радость.

– А ты… – опустив веки, девушка вдруг запнулась и даже чуть-чуть покраснела. – А ты, славный воин, долго еще будешь вместе с колдуном странствовать?

Ясавэй задумался:

– В этот поход схожу, подучусь еще, а потом… потом я еще и не думал.

– Зато я за тебя подумала! – решительно заявила Ватане. – Колдуна-то в нашем поселке нет, ты сам знаешь. Плохо без колдуна, страшно – случись что, некому и защитить.

– Я бы вернулся, – с поклоном заверил юноша, очень уж сильно пришлась ему по душе эта статная черноглазая дева.

– Мы будем ждать… – тихо промолвила Ватане. – Я буду…

– А-а-а, вот ты где! – вдруг появившийся Нойко замахал рукой. – Скорей, Ясавэй, друг мой, скорее! Господин зовет.

– Зачем?

– Мне почем знать? Хотя… догадываюсь. Верно, будем обереги ставить.

– Что ж, обереги – дело нужное.

Еще раз взглянув на занятых строительством московитов и бывших пленников, Джереми Смит перевел взгляд на корабль, моргнул и, вздохнув, полез с дерева вниз, к дожидавшимся на небольшой полянке сотоварищам.

– Ну, что там? – поднявшись на ноги, поинтересовался Фогерти.

Юнга пригладил волосы рукой и кратко доложил:

– Строят. Хижины ставят, частокол.

– А корабль?

– А корабль – на рейде. И… с ним только что творилось что-то странное, сэр.

– Странное? – кондотьер вскинул брови.

Лежавшие в траве матросы, Лесли и Фил, при этих словах вскочили и с любопытством прислушались.

– Понимаете – они то возьмут паруса на рифы, то распустят… А потом вдруг занялись блиндом. Зачем – непонятно. Ветра-то нет, штиль!

– Московиты просто не умеют управлять кораблем, – меланхолично зевнул долговязый. – Вот и учатся.

– Учатся? – Фогерти невесело ухмыльнулся. – Боюсь, что не совсем так, друзья мои. Московиты не учатся – их учат. Думаю, вы понимаете – кто.

– Их заставили! – выкрикнул Заполошный Лес.

– Или – перекупили. – Джеймс тщательно расправил недавно выстиранный в ручье воротник из брабантских кружев.

– Предатели, – вздохнул Джереми. – Они даже не сражались, даже не попытались уйти… как я. А надо было бы взять и…

Палач-лекарь оборвал его тираду раздраженным взмахом руки:

– Не мельтешите, юнга. И никогда не делайте поспешных выводов. Вам ясно?

– Ясно, сэр! – Юный Смит поспешно вытянулся и замолк, не мешая своему командиру рассуждать вслух.

– Контракт все офицеры, не говоря уже о матросах, подписывали конкретно с капитаном, – промолвил себе под нос кондотьер. – И, если капитан мертв… тут образуется казус, который возможно использовать без ущерба для чести, тем более Россия – отнюдь не враждебное Англии государство, по крайней мере, таковой была.

– Не враждебное? – не выдержав, осмелился вставить слово Заполошный Лес. – Русские напали на нас! Заманили в ловушку, натравили дракона, погубив многих. Мало того – захватили корабль!

– Это все частности, – Фогерти задумчиво отмахнулся. – На большую политику они влияют редко, почти никогда.

– А… а… а при чем тут большая политика, сэр? – открыл рот удивленный юнга.

Поправив шпагу, кондотьер покровительственно улыбнулся:

– А все дело в том, мой юный друг, под каким углом рассмотрит сей поступок парламент… а также господин королевский прокурор и лорд-хранитель большой королевской печати.

– Какой поступок, сэр?

– Господи, какой же вы непонятливый, юнга! – Джеймс скривился и нехотя пояснил: – Переход англичан на русскую службу – вот в чем казус. Если б наши страны воевали, это однозначно можно было бы расценить как прямое предательство, однако в сложившейся ситуации суть дела представляется мне кардинально иной.

Матросы непонимающе переглянулись.

– Что вы сказали, сэр?

– Думать надо – вот что! – раздраженно бросил Фогерти. – Сначала думать – а потом действовать. А что нам нужно для того, чтобы думать, друзья мои?

– Что?

– Информация! Как можно больше информации, вот что! – кондотьер азартно ухватился за шпагу. – Юнга! Брысь на дерево! Глянь, где русские?

– Они недалеко, сэр, – зависнув на раскидистой ветке, оглянулся Джереми. – Как я и говорил – возводят форт.

– Форт! – Джеймс презрительно скривился. – Хорошо, не город. Посчитайте, сколько там русских, Смит.

– Да, сэр.

Копошащихся с бревнами русских Джереми насчитал около десятка, о чем тут же и доложил, свесившись вниз.

– Там не только русские, там еще и дикари, сэр. Заготавливают бревна, ходят по всему лесу.

– Та-ак, – задумался Фогерти. – Думаю, к «Святой Анне» нам здесь незаметно не подобраться. Придется идти в обход… Смит! Посмотрите, что там левее?

– Там… похоже, что болото, сэр. Потом заросли, ближе к морю – какая-то большая поляна, и снова заросли.

– А болото обойти можно, не видно?

– Если только зарослями, сэр.

– Зарослями так зарослями, – кондотьер махнул рукой. – Давайте вниз, Смит.

Заросли оказались довольно густыми, местами – колючими, путники оборвали одежду, исцарапали руки и лица в кровь и были весьма рады выбраться наконец на большую поляну, тянувшуюся по краю болота до самого леса – весьма высокого и густого.

– Ясень, липы, рябина, – снова вспоминая родной дом, радостно приговаривал Джереми. – А вон там, смотрите-ка, тис! Все как у нас.

– Только у нас не растут ни лиственницы, ни кедры, – вздохнул идущий позади юнги Заполошный Лес. – И пальм таких нету, и таких несуразно огромных папоротников… и такой жары тоже нет.

– Ну, жара-то бывает, Лесли!

– Жара-то бывает, но такого зноя и духоты – нет.

Внезапно навалившаяся жара – проникающе влажная, липкая, изнуряющая – стояла уже третий день, с тех пор как затих приносивший морскую прохладу ветер.

– Ой, смотрите-ка, речка! – с размаху ступив ногой в воду, Джереми обрадованно вскрикнул.

– Тихо ты! – выругался долговязый Фил. – Мало ли, кто тут ходит?

– Да они там все, – юнга махнул рукой и догнал ушедшего правей кондотьера.

– Там речка, сэр. Может быть, искупаться, сэр? Смыть пот и все такое…

– Речка? – подумав, Фогерти согласно кивнул. – Хорошо, выкупаемся. Только быстро.

Вытекающая из болота река с железистой коричневатой водою оказалась неширокой и неглубокой – по пояс, – с каменистым дном и галечным пляжем на излучине.

– А камни-то горячие, ай! – смешно поджав ногу, Джереми, подняв тучу брызг, упал в воду и радостно засмеялся. – Ах, хорошо!

Последовавшие его примеру моряки тоже оказались вполне довольны, даже вечно подозрительный лекарь-палач и тот весело скалил зубы. Еще бы – после такой-то жары да в реку! Не хотелось и вылезать.

Юный Смит совсем расшалился – брызгался, хохотал, показывая на противоположный, заросший густыми кустами и папоротниками берег:

– Ой, смотрите – бобры! А вон – зайцы… целая стая!

Фогерти повернул голову и замер: зайцы ему категорически не понравились. И не особо-то они походили на зайцев… нет, походили, конечно, но если смотреть издалека и не слишком пристально вглядываться. Ростом около двух с половиной футов существа, прыгающие на задних лапах, с кожей, как у ящерицы или лягушки, и вытянутой мордой, усеянной неприятно острыми зубами, показались лекарю довольно опасными. А ну как накинутся всей стаей? Трудновато будет отбиться… хотя особенной храбростью «зайцы», судя по всему, вовсе не отличались – купальщики их явно спугнули. И тем не менее…

– Ну, хватит, – распорядился Фогерти. – На обратном пути выкупаемся еще.

– И все-таки хорошо здесь! – улыбаясь во весь рот, Джереми натягивал робу… и вдруг замер, взглянув на поляну, огибавшую болото широкой зеленой дугою. – Та-ам… та-ам…

– Что еще там такое, юнга? – кондотьер обернулся… и тоже застыл, положив руку на шпагу и лихорадочно соображая, что делать.

Долговязый Фил Джонс потянулся к палашу, Заполошый Лес хотел было закричать, да вовремя захлопнул себе рот ладонью.

На поляне, ярдах в десяти-пятнадцати от купальщиков, неспешно прохаживались чудовищные существа, кои раньше не могли бы привидеться морякам даже в самых страшных кошмарах! А нынче-то матросы уже подобных тварюшек видали. Три огромных чудища, размерами с небольшое каботажное судно (высотой ярдов пять и около десятка ярдов длиною), чем-то походили на ящериц, правда, покатые спины их усеивали большие острые шипы, а мощный хвост заканчивался массивным утолщением – палицей. Приплюснутая голова чем-то напоминала змеиную, только гораздо больше, и с такими же шипами на шее, как и по всей спине.

– Вот это страхолюдина! – в ужасе прошептал Заполошный Лес. – Такую и из пушки не взять.

– А они траву жуют, – Джереми неожиданно для себя улыбнулся. – Словно коровы. Ишь, как сопят.

– Не хотел бы я иметь такую коровушку, – прошептал долговязый Фил Джонс. – Ка-ак двинет хвостищем – одно мокрое место останется. Ох, Господи Иисусе! Грехи наши тяжкие…

– Ой!!!

Вдруг обернувшись, в страхе закричал Заполошный Лес:

– Спасайтесь все, спасайтесь!

Он первым же и заметался, не зная, куда бежать – на поляне паслись шипастые чудовища, и еще два таких же лезли из зарослей, по реке. Одно – огромное, второе – поменьше, с небольшой амбар или земельную контору в Плимуте.

Фогерти бросился к кустам, следом за ним и Фил – Лесли же не успел, оказавшись меж двух устрашающих монстров, и теперь лишь молился:

– Господи, пронеси! Не оставь защитою, Пресвятая Дева! Всю свою долю церкви Святого Духа пожертвую…

Громко сопя и истекая речной водою, чудовища прошли мимо, не обратив на матроса никакого внимания.

– Нет, нет, все не пожертвую … половину…

– Эй, Смит, где ты там? – закричал из кустов кондотьер.

А юнга стоял ни жив ни мертв, не в силах пошевелиться от страха! Один из ужасных ящеров, тот, что поменьше – с амбар! – вдруг подошел к пареньку, принюхался, с шумом что-то прозудел и, наклонив морду, лизнул бедолагу в лицо длинным шершавым языком.

– Ай! – громко промолвил Джереми. – Не ешь меня, уважаемое чудовище. Прошу же тебя, не надо.

Ящер же, вместо того чтоб откусить парню голову, снова лизнул его, а затем несильно боднул… так, что юнга уселся на камни.

В этот момент то чудище, что было побольше, повернулось всем телом и что-то недовольно проблеяло, как блеют овцы, только куда басовитее и страшнее.

Проблеяв в ответ, ужасный лизун бросил Джереми и покорно зашагал вслед за зовущим. Оба зверя вышли на поляну, присоединясь к уже пасущимся там монстрам, и громко заурчали.

– Святая Катерина! – крестясь, протянул Джереми. – Чуть копчик себе не расшиб. Вот ведь с-скотина!

– А ты зверю понравился, юнга, – выбравшись из кустов, Фогерти засмеялся. – Он поиграть с тобой хотел. Экий теленок!

– От его игр едва спину не сломал, – почесывая поясницу, скривился юнга. – Хорошо хоть травоядным оказался, не злым.

– Он-то не злой… – глядя куда-то вдаль, деревянным голосом произнес долговязый Фил. – А вон те – определенно злые!

За речкой, над верхушками кустов маячили две головы, чем-то похожие на крокодильи, только куда массивнее, уродливее и, как казалось даже издалека, злее. Из пастей чудовищ крупными пенными каплями стекала слюна, красноватые глаза плотоядно посматривали на безмятежно пасущихся шипастых «коровок».

– Похоже, не по наши души пришли, – прошептал Фогерти. – А ну, давайте-ка, парни, по-тихому… кустами…

Опытный колдун Енко Малныче вел своих учеников окраинами предполагаемого селения, примерно себе представляя, где будут поля, где – места для купания или для рыбной ловли и где – охотничьи угодья. Впрочем, многоягодный – с черникой-ежевикой-морошкою – лес, располагавшийся невдалеке от болота, ему тоже понравился.

– Хороший лесок, ягод много. Однако – далеко. Тратить ли на него обереги? А посмотреть! Коли на все главное силы оберегов хватит, так и сюда вернуться можно.

Так вот, рассудив сам с собой и сам с собой посоветовавшись, Енко и принял решение, решив в первую очередь обезопасить селение со стороны дальнего болота и тянувшейся сразу за ним густой и непроходимой чащи.

– Непроходимая-то она, да… Но для кого как.

Пробираться пришлось с трудом – урочищами, буреломами, колючими зарослями. Да еще нужно было не просто идти, а внимательно посматривать по сторонам, подбирать удобное для оберега место. Хорошо, хоть к жаре колдовской народ был привычен, да здесь, в чаще, было не так уж и знойно.

– Вот хорошее место! – вскрикнув, показала рукой Сертако. – Вон тот дуб – осанистый, высокий.

– Не пойдет, – Енко Малныче скривил тонкие губы. – Все хорошо, да слишком уж приметен. А вдруг колдун какой торить дорогу будет? К дубу этому и направится первым делом.

– А если в орешнике, господин? – кивнув влево, предложил Нойко. – Вон какие заросли. Глухо! Еще и шиповник тут.

Колдун внимательно присмотрелся и кивнул:

– А вот это, пожалуй, то, что надо.

Втроем они пригнули ветки, ловко связанные Сертако переплетенной и заговоренной травою. Потом все долго молились местным богам, в первую очередь – великому и грозному Нгерму, но и Хозяина Священной березы тоже не забыли.

Окончив моление, Енко Малныче осторожно вытащил из заплечной сумы загодя припасенный круг, вырезанный из кожи волчатника с тисненной на нем руной вечной жизни, благоговейно положил его в получившуюся из связанных веток орешника колыбель и, не оборачиваясь, требовательно протянул руку Ясавэю.

Северный охотник благоговейно вложил в колдовскую длань недавно умерщвленную ящерицу, маленькую и зеленую, и Енко, крепко зажав ее в кулаке, выдавил на оберег кровь, одновременно читая древнее, как весь этот мир, заклятье.

Драконий заговор, догадался Нойко. Ящерицы на кровь – как раз на дракона, они же тоже – ящеры. Однако лишь наполовину, а на другую половину – птицы, именно так сказано в древних преданиях. Ага! Вот зачем господин еще вчера велел наловить куропаток!

– Делай! – неожиданно обернувшись, кивнул подростку.

Дрянная Рука, безмерно гордый оказанным ему доверием, лично открутил куропатке голову, оросив кровью пышущий жаром и жаждою оберег.

– Птицы-люди, люди-птицы, птицы-драконы, ящеры-драконы… кровь на кровь, язык на язык…

Нойко завистливо вздохнул: его господин и учитель, почтеннейший колдун Енко Малныче, не имевший никакой степени посвящения, читал древнее заклятье столь быстро, что парнишка едва успевал разбирать слова и ни разу не сбился. Все правильно: древние заклинания быстро надо читать, чтоб не ушла в пустые слова колдовская сила. Но если ошибешься… Подросток зябко передернул плечами, представляя, какая могучая сила могла обрушиться на незадачливого колдуна в случае ошибки. Разорвала бы на мелкие куски! Или расплющила бы, как, бывает, глупые дети, играя, плющат камнями лягух. Да уж, затрещали бы косточки!

Слава великим богам, на этот раз все прошло благополучно – и авторитет учителя взлетел у присутствовавших при сем учениках на невиданную высоту… хоть и без того не был малым.

– Вот так колдовство, вот так заклятье! – подхалимским голоском произнес Нойко. – Теперь ни один дракон к селению не сунется.

– Сунется, – молодой колдун отозвался, не повернув головы, тихо, едва слышно. – Не здесь, с другой стороны обойти могут.

– Надо и там оберег ставить!

– Надо… Но еще нужна кровь дракона. Тогда уж – наверняка. Ящерицыной-то крови надолго не хватит. Три лета пройдет – и все делай заново.

– Учитель! – вдруг оживился Ясавэй. – Я как-то плохо запомнил заклинание. Ты сможешь мне его потом повторить?

– Научу, так и быть.

Енко отозвался со всегдашней своей насмешливостью, но видно было, драконий заговор дался ему непросто – черты лица колдуна заострились, словно во время тяжкой болезни, по лбу и щекам стекал пот.

– Хотя не такое уж это простое дело, парни. Ладно, что зря болтать? Пошли, у нас еще много дел. Завтра поутру не забудьте оставить «сигналки», надеюсь, это не будет для вас слишком уж сложным.

«Сигналками» в колдовском просторечье обзывались самые простенькие амулеты, впитывающие порчу. Заговаривались они легко и быстро – на зарю, росу и четыре поклона, делались из трав, веток и листьев. Силы большой не имели, так не для того и ставились – однако, если кто-то бы вдруг попытался навести порчу на землю или на жилище, амулеты мгновенно вяли и плесневели. Правда, это нужно было еще вовремя заметить – для того и существовал малый колдовской обход. Вот только в новом селении делать его пока было некому.

Подходя к строящемуся поселку, колдун и его спутники встретили на пути двух девушек: белую, хорошо знакомую им Ус-нэ и тоненькую ясноглазую Хлейко.

– Девицы-красавицы, ох! – забежав вперед, Нойко проворно поклонился. – И кудай-то вы дороженьку-путь держите?

– Не дороженьку-путь, а путь-дороженьку, – с усмешкой поправила Устинья. – За ягодами пошли, там, в лесу, говорят, много.

– Что ж вы одни-то, одна – без мужа, другая – без возлюбленного?

– Так мужья все при деле нынче, а мы вот отдохнем малость.

– Все равно. Места для вас незнаемые, одним-то нехорошо.

Ус-нэ отмахнулась:

– Да есть у нас защитники – Кольша Огнев да Семка Короедов, казаки наши, с аркебузами догоняют. Напросились, чего уж. И супруг мой тут охотится, рядом. Так что не пропадем!

– Ну, тогда удачи!

Помахав девам рукой, Дрянная Рука бросился догонять своих. Что и говорить – дел-то еще было много, и очень важных. А не то запросто бы сбегал с девчонками в лес, уж не отвязались бы!

К темневшему верстах в двух лесу девушки пошли краем болота, густо поросшего густым камышом и высокой осокою, а ближе к лугу – и кустами красной и черной смородины. Особо не торопились, дожидались казаков, да и смородины было – тьма. Ее и брали – ягоды все попадались крупные, вкусные, аж скулы сводило.

– Ой ты, злой мороз, мороз-батюшко… – наевшись ягод, завела Устинья песню. – Не морозь мово суженого, не морозь…

Потом, в свою очередь, и Хлейко что-то запела – только куда более ритмичное, быстрое.

– Под эту песнь у нас молодежь хороводы водит, – кончив петь, пояснила девушка. – На празднике в честь светлого и веселого бога Хоронко-ерва.

Про бога Устинья не поняла – язык здешних сир-тя отличался от того, какой она знала, да и знала-то так себе – разговор поддержать, поблагодарить, позвать куда-то. Не шибко-то и учили острожные полоняницы-девы, даже Митаюки, уж на что, казалось бы, добрая, а и та с русским предпочитала по-русски же и разговаривать, словно бы родной своей речи стеснялась… А может, и не стеснялась? Может, просто не хотела, чтоб чужие язык сир-тя ведали? Кто ее, Митаюку, знает, хоть и помогала она всем и для всех была добрая.

Порвав смородины, девушки отправились к лесу, за ежевикой и черникою. Шли краем болота, из которого вытекал ручей, превращаясь в небольшую речку. Неподалеку, за густым кустарником и рябиной, виднелся большой луг с высокой зеленой травою, на котором были заметны стога… Какие-то странноватые – с шипами.

– Господи, – Устинья сразу же насторожилась. – Это кто же эти стога метал?

– О, великие боги! – присмотревшись, прошептала Хлейко. – Это вовсе не стога, это – шипоносы!

– Кто-кто?

– Шипоносы. Мы их так зовем… они хоть с виду и страшные, но не злые совсем, травоядные.

– Ничего не понимаю. Вот эти стога – травоядные?

Третий день уже стояло безветрие, как вдруг росшие за лугом высокие кусты шатнулись, заколыхались ветвями… и в обход зеленого, с шипоносами, луга взметнулись, поскакали на задних могучих лапах драконы! Серовато-зеленые, с черной полосой по хребтине, от небольшого на черепе гребня и до кончика хвоста, с недоразвитыми, как и у всех прочих хищных драконов, передними лапками, лошадиной мордою и огромной пастью, усеянной острыми зубами! Величиной чудища были с избу, а прыгали быстро и ловко, не то что не особенно поворотливый огромный двуног!

– Давай-ка к болоту, подруга! – первой сообразила Ус-нэ. – Там, в смородине, спрячемся да молиться будем – может, не найдут нас чудовища, проскочат?

Девы так и сделали, бросились поскорее обратно к смородиновым кустам, упали, царапаясь о колючие ветки, затаились.

– Господи, пронеси!

Выскочив к болотине, драконы озадаченно застыли, принюхиваясь и помахивая хвостами, словно игривая, вышедшая помышковать кошка. Немного постояв, оба ящера пригнули шеи, опустив безобразные морды к самой земле, так, что смрадное дыхание чудовищ обдало дев, вылетев, словно из давно не чищенной выгребной ямы. Твари плотоядно сопели, желтые, немигающие, как у змей, глаза их, казалось, прожигали насквозь.

– Господи…

Устинья чуть шевельнула рукой… случившаяся рядом сухая веточка едва слышно переломилась… С шумом раздув ноздри, драконы тут же насторожились, переглянулись, словно поддавшиеся азарту охотники – так они и были сейчас охотниками, а несчастные девушки – дичью!

Сверкнув глазищами, звери неожиданно разошлись в стороны… потом, угрожающе шипя, стали подбираться к кустарнику с двух сторон, явно почуяв добычу. Уж точно не смородиной собирались полакомиться!

– Сожрут девчонок, – тревожно прошептал Фогерти. – И потом за нас примутся. Вряд ли мы тогда успеем далеко убежать. Лапы у них мощные – догонят.

Джереми испуганно облизал пересохшие губы:

– Так может, здесь остаться? До ночи. А потом, в темноте…

– Полагаю, в темноте эти твари видят куда лучше тебя, – усмехнулся долговязый Фил.

Один лишь Заполошный Лес ничего не сказал – он все время молился.

Что и сказать, положение у англичан оказалось патовое: от грозных чудовищ они едва-едва успели укрыться в чахлой рябиновой рощице, просматриваемой насквозь. Ни выйти, ни убежать, ни пошевельнуться даже – драконы их тотчас же обнаружили бы! Оставалось одно – ждать, когда твари насытятся.

– Неужели им этих двух упитанных девок не хватит? – перестав молиться, слезно вопросил Лесли.

Мальчишка вздохнул:

– Не такие уж они и упитанные. И вообще – мне так их жалко.

– Себя лучше пожалей, юнга! Да скоро мы все отправимся прямиком чудищам в пасть!

– Однако! – неожиданно рассмеялся Фогерти. – Никогда еще не приходилось быть чьим-то ужи ном!

– Мне тоже не приходилось, сэр.

– Тсс, юнга! Молчите… И вы не скрипите так громко зубами, Лесли!

– Я… я не могу, сэр!

– Что вы там не можете?

– Я просто боюсь чихнуть.

– Что?! – Фогерти округлил глаза. – Нет, нет, только не это!

Матрос все же не выдержал, чихнул, правда, не очень-то громко, но чудища – это было хорошо видно – услышали, одно из них осталось сторожить жертв у болота, другое же повернулось к рябиннику, до которого твари было в буквальном смысле слова разок шагнуть… ну – два, не важно.

– А-а-ай… – застонал Заполошный Лес. – Оно на меня смотрит… облизывается…

– А пахнет-то… тьфу!

Юнгу неожиданно вытошнило, да и сам Фогерти был недалек от этого – уж больно омерзительно чудовище пахло.

Впрочем, кривить носы долго не пришлось – сверкнув глазами, дракон массивной башкой раздвинул рябиновые ветки и клацнул пастью, едва не откусив голову юнге.

– А-а-а-а!!! – закричав, долговязый Фил Джонс выскочил из кустов и бросился куда глаза глядят, надеясь на свои длинные ноги и на Господа бога.

Но, видать, бедолага был плохим прихожанином – Господь ему не внял, и гнусная тварь, догнав матроса в три прыжка, сбила его с ног могучим ударом башки, а затем в один миг растерзала зубищами, так что Фил и вскрикнуть не успел – только кровавые ошметки кругом полетели.

Быстро управившись с добычей, дракон поднял вверх окровавленную морду и, заревев, помчался обратно.

– А вот теперь – бежим! – жестко приказал Джеймс. – Ну! Рванули зигзагами, живо!

Второй дракон тоже взревел и, слышно было, клацнул пастью… да вот только, похоже, никого не схватил – послышался визг, и девушки, выскочив из смородины, со всех ног бросились к лесу…

Как раз вовремя! Все беглецы встретились на опушке, правда, друг на друга не особо смотрели – некогда было: оба чудовища, плотоядно урча, неслись сзади, приминая хвостами кусты. Оставалось только гадать – кого первого схватят? Да, наверное – всех…

– Туда! – увернувшись от клацнувшей прямо над головой пасти, Фогерти махнул рукой влево, на большую поляну, где тоже паслись чудовища, ничуть не менее страхолюдные, чем те, что сейчас неслись следом за беглецами!

Одна из бегущих девушек – светлокожая, в оленьих штанах и кухлянке – споткнулась… и оказавшийся рядом Джеймс, рывком подняв ее на ноги, заорал:

– За мной беги, живо-о!

Навряд ли дева понимала по-английски, но интонацию уловила… да трудно тут было не уловить!

Вторую беглянку – смугленькую – на бегу схватил за руку юный Смит, дернул, увлекая за собой на луг.

Откуда-то с боку дуплетом грянули выстрелы, заставив чудовищ замешкаться на пару секунд… чего беглецам вполне хватило для того, чтобы, перемахнув заросли кипрея, оказаться среди шипастых чудовищ. Левиафаны не прореагировали на людишек никак, а вот что касаемо зубастых драконов…

Увлекшись погоней, хищные ящеры заигрались, угодив туда, где им никак оказываться не следовало бы, тем более вдвоем, а не стаей.

Бумм!!!

Первый же удар могучего, увенчанного шипастой палицею хвоста угодил замешкавшемуся дракону в голову, раскроив череп. Тварь даже не пикнула – лишь нелепо забила маленькими передними лапками да, словно оглоушенная свиноматка, боком повалилась в траву.

Второй хищник оказался куда агрессивнее и, верно, глупее первого. Рассвирепев от удара в бок, он глухо зарычал и в ярости вцепился первому попавшемуся «амбару» в основание хвоста, выбрав место между шипами… Травоядный ящер тут же приподнял хвост, острые шипы, клацнув, сомкнулись… и отрезанная, словно ножницами, уродливая голова дракона грохнулась прямо под ноги беглецам.

Оставшись без головы, тварь еще пробежала шагов с полсотни, истекая кровью, словно только что обезглавленная курица, напоследок дернулась и завалилась в болото.

– Богоматерь-Дева… – под кустом дрока дрожала обнимаемая кондотьером Устинья. – Господи, господи… Неужели все?

Рядом притулились к сломанной рябинке трое – юный Джереми Смит, Заполошный Лес и Хлейко. Вся троица отчаянно стучала зубами и молилась – юнга с матросом – своему богу, смугленькая дева – своим.

Из лесу уже бежали к ним всполошенные выстрелами и ужасным ревом люди – казаки во главе с атаманом, местные поселенцы, даже колдун Енко Малныче с вечными своими спутниками-ученичками.

Первыми, с дымящимися аркебузами в руках, на лугу появились Кольша Огнев да Короедов Семка, а за ними уж и все остальные.

Фогерти вскочил было, намереваясь поспешно скрыться, да со стоном уселся обратно – не заметил даже, как на бегу подвернул ногу. Джереми и Заполошный Лес никуда бежать и не собирались, тут же подбежавшим ватажникам и сдались, со страхом косясь на мертвых драконов.

Пасущиеся на лугу травоядные «амбары» нехорошо посматривали на людей, шипели и помахивали шипастыми хвостами.

– Надо уходить! – встрепенулась Ватане. – Они сейчас бросятся! Шипоносы очень не любят, когда кто-то вторгается в их места.

Атаман кое-что понял и, махнув рукой, приказал всем уходить. Сам же покинул поляну последним да, пробираясь через рябинник, приговаривал, поглаживая шрам:

– Их места – ну, надо же! Не луг, а какое-то пастбище драконов. Вот так выстроили селение, да!

– Не грусти, друг! – обернулся колдун Енко. – Нынче я обереги на драконьей крови заговорю – ни одна тварь не сунется.

Глава IX. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Встреча

Енко Малныче сделал, как обещал – заговорил обереги на крови дракона, благо этого добра нынче появилось в избытке. Колдуну деятельно помогали ученики, на этот раз особенно выделялся обычно молчаливый Ясавэй – парень все дотошно выспрашивал, и видно было, старался запомнить накрепко, в отличие от юного пустозвона Нойко, уж за этим-то нужен был глаз да глаз! Вот и сейчас мальчишка все норовил куда-то залезть – то за малиной, то нарвать вкусных орехов. Правда, нарвав, щедро угощал всех своих сотоварищей, Дрянная Рука вовсе не был жадиной, а вот разгильдяем – изрядным.

– Ну, где он там запропал, нуер бесхвостый? – остановившись возле подходящего для оберега урочища, досадливо промолвил колдун.

Ясавэй тут же вскинул голову:

– Я пойду, поищу!

– Да не надо, – отмахнулся колдун. – Вон он уже несется.

Выскочивший на тропинку из зарослей папоротника и ракиты Нойко казался чем-то сильно взволнованным, глаза его нездорово блестели, руки чуть подрагивали, словно в предвкушении сообщения чего-то важного… А ведь действительно – важного.

– Господин! Там… там… Там люди! Дюжина человек, из них трое детей и четверо женщин, остальные – воины. Все молодые парни, примерно как вот Ясавэй.

– Воины? – Енко Малныче удивленно вскинул левую бровь. – То-то я и смотрю – подорожниковые обереги дрожат.

Простенькие обереги из подорожника обычно заговаривались на соку волчьих ягод или даже на старой бражке (нынче Енко предпочел – на новой) и настораживались против разного рода бродяг, особой враждебности не питавших. Просто уводили в сторону, к болотам… а там уж сделали бы свое дело и зубастые драконы, и болотные змеи, и волчатники, наконец – эти агрессивные, похожие на зубастую, ростом с доброго быка, курицу, где-то только не водились!

Пока еще оберегов не было, их только еще ставили, вот бродяги и воспользовались. Колдун ухмыльнулся – сейчас их по мозгам!

– Они там, в орешнике, – Нойко показал рукой. – Меня увидели, пали на колени, да так и стоят.

– От твоего вида на колени упали? – расхохотался Енко. – Интересно, это с чего же такое почтение? Не думаю, чтоб они почуяли в тебе ученика чародея.

– Так на мне же вон! – Мальчишка с гордостью погладил прицепленную к поясу саблю, подарок Семки Короеда, и, выпятив украшенную небольшой золотой бляхой грудь, добавил, отбросив ложную скромность: – Да и вообще, я очень рослый и основательный!

– Это ты-то рослый? – хмыкнул в кулак Ясавэй. – Ой, врешь ты все, парень.

– Не верите? Так пошли же скорей, покажу.

В орешнике и впрямь оказались люди – в этом Нойко не обманул: изможденные женщины, тощие полуголые дети, какие-то оборванцы с копьями… При виде колдуна и его спутников бродяги разом упали ниц, выказывая тем все свое почтение, после чего один из них, со странным остроконечным шлемом на голове, поднялся на ноги и, отвесив глубокий поклон, умоляюще сложил на груди руки:

– Прошу вас, не гоните нас, великие белые господа!

– Да мы пока и не гоним. – Енко Малныче пожал плечами и задумчиво почесал бородку. – Что – господа, это вы не ошиблись, а вот почему – белые?

– Племя лесных охотников, обитающее по краю болот, видело здесь белых людей… могучих победителей драконов! Они также видели, как строят хижины… Вот мы и пришли проситься – может, и нам будет дозволено здесь поселиться?

– А что же с охотниками не остались? – влез в разговор Дрянная Рука.

– Они кочуют, совсем как дикари менквы, – воин высказался с некоторой долей презрения. – Мы так не можем.

– Так откуда вы взялись-то?!

– Мы из рода болотного шипоноса, он наш покровитель и священный брат… – воин поправил шлем и вздохнул. – Увы, ничем нынче не помогший. Давние и коварные враги, племя нуеров, что живет в верховьях широкой реки Ямтанг, внезапно напали на наши селения… Мы отбивались, этот шлем я сбил с головы их вождя – мелкого кривоногого старикашки!

Воин горделиво приосанился, но тут же опять сник и жалобно попросил:

– Так дозволите поставить хижину? Мы – последние из болотных шипоносов. Все, больше нет. Нуеры убили всех!

– О том будете говорить с вождем, – послушав мысли беженцев, колдун кивнул на Нойко. – Ступайте за моим учеником, он приведет вас, куда надо.

– О, да, конечно! – парнишка не сводил алчных глаз со шлема. – Конечно же, приведу!

Атаман Иван Егоров и давний друг его и боевой товарищ, бугаинушка Михейко Ослоп, совещались на пригорке под липами, глядя, как местные «ясачные сир-тя», сделав носилки из жердей и веток, деловито таскают с луга мясо поверженных драконов, пользуясь тем, что потревоженные травоядные шипохвосты отправились к разливу ручья, на водопой. Работой деятельно руководила черноглазая осанистая Ватане: велела вырыть для хранения мяса яму, покрикивала, указывала, да и сама таскала носилки в паре с хрупкой на вид Хлейко, уже оклемавшейся от встречи с зубастым хищником.

– Нет, ну ты глянь только на эту деву! – восхищенно присвистнул Михей. – Истинная боярыня!

– Или купчиха, – Иван добродушно прищурился. – Знавал я как-то одну купчиху на Тимофеевском рядке близ Владимира. Уж такая, скажу я тебе… Не забалуешь!

– У этой тоже не забалуешь, – хмыкнул здоровяк. – Так ты не шутил, когда про ветер сказывал?

– Да нет, – атаман погладил пальцами шрам. – Какие уж тут шутки. Всем казакам молиться велю, и Маюни пусть в бубен свой колотит, и друг наш Енко Малныче чародейство свое в дело пустит! Ветер нужен, Михей! Как без ветра?

– Нужен, – согласно кивнул Ослоп. – Так, может, одними молитвами обойдемся? Ну его, чародейство это поганое, к ляду!

Егоров сурово сдвинул брови и покачал головой:

– Нет уж, брате. Пущай все стараются!

– Как скажешь, – бугаинушка махнул рукой и, отвернувшись, заморгал, внимательно всматриваясь в сторону леса. – Кто-то, интересно, пожаловал к нам?

– Что?

Атаман повернул голову… и всплеснул руками:

– Глазам своим не верю! Что это на голове-то у первого? Неужто – шишак?

– Так он самый и есть. А парень тот – знакомый наш колдуненок Нойко.

– Интере-есно… где он шишак-то взял?

Высокий, с конусообразной тульей и металлическими, покрытыми затейливой чеканкой наушниками, шлем еще имел широкую платину на затылке, и козырек, и наносье в виде блестящей широкой стрелки – Нойко нынче было чем пофорсить! Тем более что шлем пришелся впору… ну, почти… а подшлемник вполне заменила густая шевелюра.

Ах, славно как! Особенно в паре с недавно подаренной саблей! Еще б и самострел на плечо… Эх, жаль, никто из Хойнеярга не видит!

Юный ученик колдуна специально прошел через селение, хотя к огромной лодке белых вел куда более прямой путь – через рябиновую рощу и россыпь серых камней. Но ведь почти все ватажники нынче помогают в селении, и, кроме бледнокожих морских людей – так Нойко именовал англичан, – никто шлема его не увидит! Зря, что ли, зной терпел, пот глотал? Да и не легок шлем, не кожаная шапка.

– Эй, эй, Нойко!

Атаман с Михеем кричали наперебой, да парнишка услышал не сразу – все на девок посматривал, что мясо носили, хорохорился, саблей поигрывал.

– Да чтоб тебя, Аника-воин! – выругался Егоров. – Кинуть в него чем-нибудь, что ль?

Здоровяк улыбнулся:

– Не надо кидать, друже атамане. Не ровен час, пришибешь. Да вон он уже и оглянулся. Эй, парень! Давай-ка сюда-а-а!

Нойко махнул рукой своему спутнику, побежал к ватажникам, бережно придерживая рукою ножны.

Прибежав, поклонился, сняв шлем:

– Здрав будь, вождь великий. Почто звал?

– Ишь, как наловчился по-русски-то шпарить! – уважительно прищурился атаман. – Это кто с тобой?

– Это? Бродяг лесных вожак, зовут Керган-та. Род его враги разорили, так он под твою руку просится.

– Просится – примем. Может быть. Скажи-ка, вьюнош, шлем-то у тебя такой красивый откуда?

– Так он и подарил.

Керган-та бросился на колени и что-то завопил.

– Я ж и говорю, – подбоченился Дрянная Рука. – Просится! Господин мой, великий чародей Енко Малныче, всех этих бродяг проверил, мысли почитал, да не нашел зла. Вернее, нашел, но не к нам… А шлем этот, Керган-та рассказывал, он в бою взял с одного кривоногого старикашки.

– С кривоногого? – ахнули казаки. – Старикашки? А ну-ка, поднимайся, садись, парень. Нойко – перетолмачивай.

– Значит, Ямтанг, говоришь? – внимательно выслушав лесного бродягу, тихо повторил атаман.

– Ямтанг, да, большая река, в море впадает. Много больших городов там, да, и нуеры и двуноги… а теперь и белые. Они и помогли нуерам двуногов победить, одни б нуеры бы нипочем не справились.

– Нуеры, двуноги, – покачал головой Михей. – Ты понимаешь что-нибудь, атамане, что этот чертов бродяга нам говорит?

– Не все понимаю. – Иван потрогал шрам. – Но где казаки наши, теперь знаю точно – на реке Ямтанг.

– Знать бы еще, где та река.

– Найдем. Проводники у нас ныне имеются… Нойко!

– Да, господа мои? – изогнулся в почтительном полупоклоне мальчишка. – Черта этого лесного к старосте отведи, пусть она и решает, где им там жить. Скажи, мы не против. Ну, чего встал-то? Ах, шлем… Шлем пусть у нас пока. Потом заберешь, попозже.

Атаман взял в руки шишак и скосил глаза на приятеля:

– Что скажешь, Михейко?

– Из Чинги-Туры шлем сей, – приглядевшись, уверенно молвил Ослоп. – Из молодых кто-то его прибрал – басен: чеканка вон, серебришко – а железо плохое, тонкое.

– Да-а, – Иван грустно нахмурился. – Знать бы, что стало с тем казаком… Эх, ветер бы, ветер!

– Так, может, на веслах?

– С ветром-то да на судне добром втрое, впятеро больше пройдем, чем на веслах.

– То так, атамане.

– Сегодня же молебен устроим. Эх, жаль, ни отца Амвросия с нами нет, ни Афони!

Маюни вернулся с охоты не особо веселым – выставленные колдуном Енко Малныче обереги отогнали дичь, и хвалиться-то особенно было нечем, разве что белками – мех у сир-тя ценился выше золота. Но то ведь у сир-тя, а не у лесного народа.

Тем не менее Ус-нэ встретила мужа радостно, усадила к разложенному у наскоро поставленного чума костру, разула:

– Сейчас, милый мой, вечерять будем.

– Нет, ясноглазая моя, – доставая из заплечной сумы добычу, мягко улыбнулся остяк. – Позже будем ужинать, да. Сейчас атаман всех, кто слово тайное для богов знает, к себе созывает, да и вообще – всех.

– Зачем? – Девушка удивилась, про зов атамана ей еще никто не сказал, может быть, потому, что временный чум супруги разбили поодаль ото всех, наособицу… как давно уже привыкли.

– Как зачем, люба моя? – Маюни ласково погладил бубен. – Ветер нужен! Сильно-сильно, да…

– Ветер? – спрятав улыбку, Ус-нэ посмотрела на мужа. – Всего-то?

Отойдя в сторону, девушка прикрыла глаза, что-то кому-то шепнула… Качнулись на деревьях ветки. Побежали по небу облака. Плеснули о камни гонимые вдруг налетевшим ветерком волны.

Фогерти и Заполошный Лес, как и все прочие оставшиеся в живых члены команды «Святой Анны», пошли на сотрудничество с русскими без всяких угрызений совести. Да и не с чего было испытывать подобные чувства – капитан и хозяин судна, бедолага Джон Спенсер Бишоп, погиб ужасной смертью, так что юридически моряки были на данный момент свободны от всех обязательств. А что влиятельный русский барон, сэр Иван Джегорофф, взял корабль в качестве трофея – так это во всех морях случалось довольно часто, и тогда новые хозяева обычно предлагали экипажу перейти на их службу, как поступил и барон. Отказываться было бы самоубийственно глупо – это хорошо понимали все, даже юный Смит, с которым тоже был заключен договор, что вызвало у мальчишки приступ бурной радости – покойный Бишоп использовал юнгу вовсе не за долю, а за кормежку, крышу над головой и кое-какую защиту.

Воспользовавшись поднявшимся ветром, «Святая Анна» подняла паруса и быстро пошла вдоль берега, время от времени ложась в дрейф, чтоб подождать медлительный струг. Сам атаман вместе с Михеем, Якимом и парочкой крепких молодых казаков находился на трофейном судне, туда же Егоров пригласил и колдуна Енко Малныче со товарищи, позвал не просто так, а подслушивать мысли англичан да вовремя давить их недобрые авантюристические задумки, если таковые появятся. Такие уж стояли времена – пожалуй, главная опасность перевозящему дорогой товар судну грозила вовсе не от пиратов, а от собственного экипажа. Кроме того, на «Святой Анне» нынче имелась и «морская пехота» – полдюжины молодых воинов под командованием славного вождя Мюсена-ка, служившего атаману не за страх, а за совесть, и еще полдюжины парней – из «болотных шипоносов», во главе с Керган-та, людям которого милостиво разрешили поселиться в строящемся поселке.

На струге остались все остальные казаки, в том числе и кормчий Кольша Огнев – куда же без него-то? – и новоиспеченный «европейски образованный» канонир Семка Короедов. Маюни с Устиньей тоже предпочли струг, уже ставший родным и привычным.

Конечно, неказистое судно ватажников сильно задерживало, однако, когда обогнули туманный северный мыс, задул попутный ветер, и теперь уж оба корабля побежали достаточно резво, так, что вскоре внимательно осматривающий низкие берега «шипонос» Керган-та уже замахал рукою, закричал, да, подбежав к вышедшему на палубу атаману, поклонился, да принялся что-то возбужденно говорить, то и дело показывая на показавшуюся речную дельту.

– Ямтанг, господин, Ямтанг!

– Понимаю, – покивал Иван. – Выходит, приплыли. Шкипер! Командуйте поворот, идем к берегу.

Волны тускло мерцающей в предутренней дымке реки мерно бились о берег, едва ль не доходя до широкой, почти в тридцать шагов, стены, сложенной из толстых бревен, даже издали выглядевшей неприступной и мощной. Под стать стене были и ворота, над которыми высилась церковь. Просторная, с двумя дополнительными комнатами по бокам и чешуйчатым остроконечным шатром, похожим на узкий чум, с золоченым крестом, сиявшим на десятки верст вокруг. Пусть окрестные племена видят и всегда помнят, кто их повелитель… повелители… повелительница!

Митаюки-нэ нынче спала плохо, ворочалась, чуть было не разбудив крепко храпящего мужа. Все снились какие-то кошмары, а какие именно, девушка не могла бы сказать, запомнилось только, что страшные. А перед рассветом сильно сдавило грудь.

Осторожно выскользнув из-под тонкого одеяла, Митаюки накинула кухлянку и, как была босиком, выбежала из покоев на узорчатую, под тесовой крышею галерею, выходившую во внутренний двор острога. Жилища казаки Матвея Серьги устроили прямо в стене, во двор выходили окна или вот галереи, как у атамана и его супруги, «царственной государыни», как шутливо говорил немец Ганс Штраубе, занимавший «хоромы» рядом. Да тут все были рядом, все казаки, нынче – стараниями Митаюки-нэ – получившие то, что давно уже полагалось им по заслугам, – почет, богатство, роскошь, сладких любвеобильных дев. Ну и, конечно же, власть. Хоть какую-то.

Нынче у каждого казака в подчинении находилось несколько десятков местных воинов, преданных «белым господам» – ибо именно от них они и получали все. Тех же женщин, нефритовые побрякушки, а главное – военные победы и пусть небольшую, но власть! А что еще более ценно для воинов?

Туземные десятки были нарочно перемешаны, чтоб не оказались вместе воины из одного селения, и даже – по возможности – рода. Десятников ставил атаман – ему они и подчинялись. Именно ему, а не своим бывшим вождям. Так посоветовала Митаюки, и это было правильно!

Да что же так ломит грудь? Вот и виски заныли… На погоду, что ли? Так ведь не старая она старушка, в конце-то концов, молодая совсем, юная, тем более чародейка, колдунья. Пусть пока и не такая сильная, как хотелось бы, но старательная, умная, хитрая. Здесь, на земле «некогда могучих „двуногов“» в верхнем течении реки Ямтанг, все, как хотела, устроила. Вроде бы и муж ее, походный атаман Матвей Серьга, нынче тут верховный вождь… а на самом-то деле хитрая Митаюки-нэ через супруга сама власть имеет! Немец Штраубе – умнейший человек! – об этом догадывался, да что там догадывался – знал, недаром шутливо называл атаманскую жену «Ее величеством» – Митаюки проведала уже, так в полночных землях бледнокожих самых владетельных особо величают. Шутка, да… но приятно. Умный Штраубе… а не слишком ли? Может, пора от него избавляться? Не-ет, не пора. Умные тоже нужны, с одними дураками власть не построишь и не удержишь. Да и многое уже их с немцем связывало, и главное – кровь Нуер-Картаса, первого разоренного ватажниками городка нуеров, племени, ныне носившего почетный титул «союзников и друзей». А что? Семь сотен воинов – шутка ли? С дюжиной-то казаков – даже таких сильных и в воинском деле опытных – много ли сладишь? А если уж говорить о Штраубе, так зря ли к нему три наложницы приставлены? Красивые, юные… Митаюки сама выбирала с пристрастием, благо было из кого выбрать, да на голове у каждой, лично волосы сбрив, колдовской знак наколола да наложила древнее заклятье – паучье заклинание, путающее память. До тех пор пока татуировка цела, эти девы не будут знать, кто они такие, откуда, из какого рода-племени. Смыслом их жизни стало угождать хозяину, заботиться, ухаживать, услаждать, делать все, чего он только пожелает.

Юная колдунья невольно улыбнулась, вспомнив, как дарила немцу этих покорных дев:

– Захочешь, чтобы умерли, умрут. Волосы скоро отрастут, татуировка будет не видна. Но они навсегда останутся твоими преданными живыми игрушками и пойдут за тобой куда угодно. Даже в твою далекую неметчину. И останутся верными рабынями.

– Я не знаю их языка, – сглотнул Штраубе.

– Не важно. Они из рода сир-тя, они умеют угадывать желание.

Так и остались служанки у немца. Понравились, еще б… Вот и присмотрят, донесут, ежели что.

На сторожевых башнях острога перекликались воины – мускулистые, рослые парни сир-тя из рода нуеров, – вооруженные не только луками-стрелами, палицами, но короткими копьями с наконечниками из твердого металла белых – металл этот назывался «железо» и «булат». Из этого «булата» – все оружие белых: изогнутые мечи, кинжалы, панцири и плюющие смерть «огненные наряды», обращаться с которыми еще ни у одного сир-тя не получалось. Да и не нужно было! Копья эти раньше при ватажниках были, хотя Матвей обмолвился как-то, что металл «железо» можно и здесь, в землях колдунов, выплавлять из рыжих камней, что полно в любом болоте. Камни эти назывались – «руда», правда, до дела пока не дошло… опять же – пока не нужно.

Внизу хлопнула дверь, подбирая длинные черные одежды (рясу), пробежал по двору светлокудрый богатырь отец Амвросий, великий шаман белых. Воистину великий – жрец непонятного, но могучего распятого бога, именем которого творили казаки все свои дела. Звали бога – Иисус Христос – и был он чем-то вроде Хозяина Священной березы, точно так же умирал и возрождался вновь. Однако силу имел куда как большую! И этой силы хватало, чтоб справиться с самым коварным колдовством, чтоб победить самых великих воинов и низвергнуть свирепых тотемов «двуногов», хотя один вид подобных чудовищ вызывал панический ужас. Именем своего могучего бога белые варвары справились и с ними и ныне везде строили храмы, «крестили» людей, подчиняя воле Христа. Да почти все сами стремились «креститься», еще бы – заполучить в помощники столь сильное божество! Крестились, молились, правда, и от старых богов не отказывались – зачем? Ведь даже самому глупому ясно – чем богов больше, тем лучше.

Ох! Снова сдавило виски – Митаюки аж скривилась от внезапно резанувшей боли и уже спустилась во двор по лесенке, намереваясь побежать следом за священником в храм – просить помощи. Однако, добежав почти до самых ворот, над которыми сияла золоченым крестом недавно возведенная церковь, дева в задумчивости замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. А вдруг это сигнал, весть? Какой-нибудь оберег что-то сказать пытается – а их Митаюки поставила немало, и вот теперь даже не могла осознать – какой именно говорит… кричит даже!

Успокоиться! Немедленно успокоиться… вот так. Теперь пойти на смотровую башню… там стражник – выгнать. Нет! Негоже выгонять стража, супруг родной да и все казаки этого не одобрят. На амбар надо влезть, там крыша покатая и нет никого рядом.

Так юная чародейка и сделала, уселась на тесовой крыше, скрестив ноги, закрыла глаза и принялась медленно раскачиваться из стороны в сторону, что-то вполголоса напевая. Потом резко вздрогнула, сжала руки в кулаки… затем столь же резко разжала, будто что-то в кого-то кидала.

– Нянинбей садця тухоль пен, хадо ядась!

Отражающее заклинание, коим Митаюки-нэ овладела еще в Доме девичества, само по себе ничего не порождало, а лишь откидывало обратно все направленные на ведьму чары, хорошие или плохие, не важно.

– Хадо ядась! – снова повторила колдунья.

Боль в висках не прошла, а, наоборот, усилилась, словно бы приближаясь… Приближаясь! Вот именно! Кто бежит в острог с вестью – о том и говорит почуявший гонца оберег. Митаюки-нэ усмехнулась – сама же ведь и настораживала, налагала заклятье – да вот забыла, не сразу сообразила со сна.

Правильно оберег предупредил! Гонец не просто с вестью бежит, с чем-то необычным, важным – именно на это амулет и настроен был, заговорен на крови юркой болотной змейки.

Вестника этого, пока время есть, перехватить надо – лучше сначала самой во всем разобраться.

Спрыгнув с амбара, юная ведьма побежала к воротам, на ходу бормоча заклинания, призывающие идущего именно к ней… и с запоздалой досадою осознала, что ничего-то у нее не выходит! Не получается – и ясно ведь было, почему. Сверху, из церкви, послышалось басовитое пение – великий белый шаман отец Амвросий возносил хвалу своему могучему богу. Это называлось – «заутреня». Многие казаки уже поднимались по узкой лестнице в церковь… в том числе и муж… Суровый, хмурый спросонья… все оглядывался, и, увидав жену, с удивлением вскинул брови:

– Ты чего здесь, люба?

– Не спалось, – честно призналась ведьмочка. – Дай, думаю, к отцу Амвросию в церковь схожу… а тут и вы все.

Ватажники поднимались по лестнице один за другим, здоровались с атаманом, почтительно кивали его хитроумной женушке. Немолодой уже, сутулый, с окладистой рыжеватою бородою, уважаемый всеми Силантий Андреев, бывший десятник, ныне ставший сотником, следом – племяш его, непоседливый Кудеяр Ручеек, рябой и чубатый, за ними молодые казаки, те, кто ныне от караульной службы свободный, – Семенко Волк, Василий Бескарманный, Никифор…

Всем Митаюки-нэ ласково улыбалась, со всеми здоровалась, на поклоны-кивки отвечала. Знала – многие завидовали Матвею за то, что у него такая красивая, умная и – самое главное – любящая жена. Такая любому казаку – опора.

Поднимаясь в церковь следом за мужем – некрещеной (дева покуда не приняла сие таинство, опасаясь потерять колдовской дар), ей дозволяли стоять в притворе, – Митаюки высматривала внизу Штраубе, да, не найдя, посмеялась сама над собой: ну, ясно же, не придет в эту церковь немец, у него немножко своя вера, другая, хоть и в одного и того же бога – Иисуса Христа. Так же вот «тотемники» местные, что зверей могучих братьями-покровителями почитают – кто «дувунога», кто «нуера», а кто и «длинношея», столичных колдунов не особо жалуют, отступниками от «старой веры» считают. Опять же, те, что ближе к великому древнему солнцу живут, «тотемников» презирают, обзывают нехорошо деревенщинами, смеются обидно – мол, живут в холоде да в голоде, поклоняются всяким скотам. Так вот и среди белых варваров – не каждый, кто могучего Христа славит, подобному себе – брат.

– Атам-а-ан! – повернувшись, завопил вдруг с воротной башни начальник нынешнего дозора молодой казак Евлампий, худощавый, с горящим взором и непослушною челкой, все время норовившей упасть прямо на глаза. – Там, у рва, воин какой-то. Говорит – из Пы-Ямтанга, от Тарахада-вождя, с известием важным.

«Темуэде-ни, владелец смерти, всех забери!» – выругалась про себя Митаюки.

Ну, вот он, посланец. Интересно, какие вести принес?

Заскрипел, опускаясь, подъемный мост – вот уж само по себе чудо, как и многие вещи бледнокожих!

Посланец оказался не один, все-таки славный Тарахад, не какой-нибудь там захудалый вождишка, а практически единственный – под зорким присмотром казаков, точнее – Митаюки – властелин довольно большого города Пы-Ямтанга, столицы народа нуеров, вновь возрождавших свое былое могущество с помощью великих белых друзей.

Трое воинов – один, в украшенной золотыми воинскими амулетами куртке из кожи шипоноса, с палицей из драгоценного нефрита на поясе – старший, двое других совсем еще сопляки лет шестнадцати – при нем. Не для охраны – кто осмелится напасть на могущественных ныне нуеров? – для почета.

– Славный белый вождь Матвей-нэ-ка! – стукнув себя кулаком в грудь, гонец поклонился, следом за ним отвесили почтительные поклоны и сопровождавшие его воины. – Великий и почтеннейший Тарахад, наш вождь, да будут благословенны к нему боги, шлет тебе свой поклон.

– Великий Тарахад приветствует тебя, – рассеянно перевела Митаюки.

Так и не выучивший язык сир-тя – все недосуг! – Матвей Серьга улыбнулся:

– И вождю вашему, славному Тарахаду, моему другу, здраву быть во веки веков! Ведьмочка перевела и это, а услышав важное известие, внезапно запнулась, задумалась – переводить ли так, как сказано, или лучше переврать?

Посланник принес весть о больших лодках с белыми облаками парусов, что объявились вдруг при впадении реки Ямтанг в Великое Холодное море. Митаюки прекрасно поняла, о чем, вернее, о ком шла речь. Ну, конечно же, из острога выслали струги, а может, и сам атаман Иван с ними явился! И это было плохо, очень плохо, это могло помешать далеко идущим планам колдуньи… Солгать? Срочно придумать что-нибудь, утаить весть? Не выйдет. Если б раньше, еще по осени, тогда б и вышло бы, а сейчас… слишком уж тесно многие молодые казаки общались со своими воинами, слишком многие слова уже понимали. Вот и сейчас казацкая молодежь принялась радостно переглядываться, лица их озарили улыбки. Видать, бледнокожие парни вполне уяснили суть.

Пришлось уж переводить как есть, и тоже изобразить на лице радость.

– Струги, говоришь? То наши… – Серьга просиял и тут же нахмурился. – Что же, гонцы-то до острога Троицкого не добрались, выходит?

– А я же тебе говорила, любый, – немедленно парировала Митаюки-нэ. – Надо было по весне еще парочку парней послать.

Уж кто бы говорил, только не коварная чародейка! Умом да хитростью сию деву не обидели боги, вот и смекнула коварная атаманова женушка, что казаки явно захотят весть о себе подать – задержались, мол, но к осени будем. Сама же это и предложила, сама же и воинов быстроногих для пути дальнего выбирала… ни один, конечно же, не дошел. Теперь вот и думала Митаюки – а не поторопилась ли? Может, и лучше бы было, кабы вестники до острога добрались? Мол, все хорошо у славного Матвея Серьги, к зиме следующей, бог даст, явимся или носильщиков с добычей пришлем. Тогда, может, и не полоскались бы сейчас у реки Ямтанг паруса казацких стругов – уже чужих! Да-а… не всегда по-умному рассудить получается, не всегда тут же сразу, как надо, сообразишь. Ладно, что уж теперь переживать-то? Что сделано, то сделано, в прошлое, увы, не проникнешь, не исправишь. Надо сейчас, в настоящем, решать!

– Ой, радость, радость-то какая! – всплеснув руками, заулыбалась Митаюки-нэ. – Считай, родичи явились. Надо как следует встретить! Пир устроить, угостить.

– Встретить-то встретим, – уже выходя из церкви, угрюмо вздохнул Матвей. – Однако ежели сам атаман пожаловал, так, чую, разговор у нас выйдет тяжелый.

– Почему же тяжелый, милый? – юная ведьма поспешно отвела мужа в сторону. – Оправдываться тебе не в чем! Ты все правильно сделал, как на твоем бы месте – любой. Врагов победил, добычу взял огромную, отец Амвросий слово Божье на все северные земли принес! Острог вон какой… Разве худо?

Говоря так, Митаюки исподволь, незаметно, внушала супругу мысль о его правоте и некоторую обиду на головного атамана Ивана. Можно было, конечно, и посильнее мысли внушить – ненависть посеять, вражду. Но делать это колдунья пока опасалась, полагала, что рановато еще, что не все еще под полным ее влиянием и контролем. Еще не пришло время к полному и окончательному разрыву с ватагой Ивана. Пока не пришло. Но очень скоро придет. И не надо, чтобы явившиеся казаки – уже чужие! – об этом догадывались. Вообще, хорошо бы их поскорее обратно услать… да так, чтоб вообще никогда больше не вернулись! А пока же…

– Ты, великий атаман и супруг мой, обязательно частью добычи с Ивановыми казаками поделись, не жалей – золота мы еще много добудем!

Супруги поднялись к себе в покои, Митаюки проворно сняла с мужа саблю, кафтан, стащила сапоги, продолжая тихой сапой нашептывать:

– И в острог старый не нужно тебе… и другим казакам не нужно… здесь ты атаман, а они – сотники… а там снова простыми воинами будут… завидует тебе Иван, силе твоей, богатству… А чего завидовать, коли ты всего сам добился, своей головой, потом, кровью… Нешто теперь в старый острог возвращаться, жизнь заново начинать? Да и… чувствую, сын у тебя скоро будет!

– Сын?!

Матвей подхватил юную свою супружницу на руки, закружил, как ветер кружит невесомые осенние листья, да, радостно смеясь, поцеловал в губы. Дева отозвалась на поцелуй с жаром и сладостной пылкостью, руки ее полезли казаку под рубаху, лаская мускулы, гладя многочисленные шрамы, от коих настоящему мужчине, воину, одна только краса.

– Ах, милый…

Закатив глаза, Митаюки покорно расслабилась, ожидая, пока рычащий от нетерпения супруг, едва не разорвав, стащил с нее одежду, бросил на ложе… дева подалась навстречу, раздвинув бедра, обнимая плечи, охватывая ногами мускулистый стан… Заскрипело ложе…

– Ах…

Не выпуская женушку из объятий, Матвей вдруг поднялся на ноги, подкидывая выгнувшуюся от наслажденья деву, прижимая к себе, целуя томно напрягшуюся грудь с большими коричневыми сосками, твердыми, чуть тронутыми небольшими пупырышками, кои так приятно было ласкать языком.

А потом оба упали на ложе и лежали так, тесно прижавшись другу к другу.

– Какой ты у меня, – гладя мужа по мускулистой груди, шептала Митаюки. – Настоящий воин… истинный вождь… ты всегда и везде достоин быть первым.

– Вижу на реке какие-то лодки, сэр! – подбежав, доложил шкиперу юнга. – В них, похоже что, дикари. С копьями!

– Немедленно буди всех! – распорядился Эндрю Уайт, в качестве офицера отвечавший за нынешнюю ночную вахту, кои англичане несли независимо от занимавшихся тем же самым московитов и дикарей. – Поднимай на ноги Фогерти, дядюшку Дика… всех. Не забудь и про русского барона, он нынче наш хозяин и господин… Впрочем, вижу, его уже разбудили.

Поднявшись на корму, Егоров кивнул шкиперу и, приложив к глазу зрительную трубу из запасов покойного капитана, внимательно осмотрел плывущие по реке лодки. Стояло ранее утро и куски клочковатого тумана мешали рассмотреть в точности, кто же это там плыл?

– Пушки заряжай! – уже командовал Фогерти. – С якоря сниматься, поднять блинд и бизань. Команде готовиться к бою!

Распорядившись и дождавшись, когда судно развернется к лодкам бортом, кондотьер подошел к атаману и, отдав честь, доложил:

– Батарейная палуба готова к выстрелу, сэр! Ждем вашего приказа.

– Вот правильно, ждите, – снова посмотрев в трубу, Иван неожиданно улыбнулся, узрев в окуляр улыбающуюся рябую физиономию молодого Кудеяра Ручейка… и тут же усмотрел сидевшего рядом с ним Матвея в синем, с золотистой тесьмою, кафтане.

– Да это же, черт побери, наши! Михейко, взгляни.

Вон и Силантий, и Кудеяр!

С лодок – а было их никак не меньше десятка – послышался рев казацкой трубы. Со стоявшего у самого берега струга давно уже радостно махали руками.

Встреча оказалась радостной и бурной – иные казаки истратили на пальбу в небо немало зарядов, пока атаман не прикрикнул. Наскоро обсказав Егорову суть да дело, Матвей Серьга пригласил всех явившихся на поиски ватажников к себе в острог закатить пир да забрать часть добычи.

Силантий Андреев ничего особо не говорил, просто скромно стоял рядом с атаманом и улыбался, из-за его плеча весело поглядывал Кудеяр Ручеек.

– Больно уж много злата у нас, – скромно похвастал Матвей. – Не унести, не вывезти. А струг твой, атамане, набьем под завязку, не сомневайся! Так и дальше будем… Дай срок, сами в Троицкий острог повезем, только вот струг сладим – на лодках-то несподручно по морю, а на руках много не унесешь, ты сам про то ведаешь. Эх, нам бы зелья порохового! Помог бы, атамане, а? Знаю, что много прошу, но… хоть самую малость, вдруг да драконы злобные на острожек нападут?

– Драконы, говоришь, водятся…

– Да уж не без этих паскудин… немало уж и постреляли их, а все, прости господи, не переводятся.

Егоров потрогал пальцами шрам – заныл вдруг, словно к непогоде:

– Как отче Амвросий?

– К молебну торжественному готовится, вас ждет. Не ведает еще, что и сам ты, атамане, пожаловал нынче! Ужо обрадуется, как увидит.

– Казаки, значит, при деле все?

– Да уж, как водится.

– А супруга твоя как? По здорову ли, по добру ли?

Матвей размашисто перекрестился:

– Да слава уж богу, ничего. Тьфу-тьфу, не сглазить бы. Она уж там пир готовит, распоряжается.

– Так, говоришь, гонцов к нам посылали? – поглядывая на сидевших в челнах мускулистых воинов сир-тя, переспросил атаман.

– Посылали, и не один раз. – Серьга снова перекрестился. – Неужто никто не добрался?

– Нет. Никто.

– Ох ты, господи…

– А насчет пороха, Матвей… посмотрю. Чем-нибудь да поможем.

– Вот благодарствую! А уж мы вас золотишком-то не обидим.

Иван отмечал для себя все эти – «у нас», «у вас», похоже, Матвей Серьга четко различал старый, Троицкий, острог и новый, его волею возведенный. И остроги эти были в его глазах ровней. Наверное, так считали и все остальные казаки из Матвеевой ватаги… впрочем, очень может быть, что и не все. Нужно было навестить бывших сотоварищей, поговорить с каждым… да и обещанное золото не было б лишним. Кстати, все до одного казаки, к какой бы ватаге сейчас ни принадлежали, были должны Строгановым.

– На струге к острогу вашему пройдем? – еще раз уточнил атаман.

Матвей отрицательно дернул шеей:

– К самому острогу – нет, если только через перекат, волоком. Да лучше вам струг у переката и оставить… там у меня и золотишка рядом прикопано, – оглянувшись по сторонам, уже шепотом пояснил казак. – Далеко ходить не надо.

– Как скажешь, – резко кивнул Егоров. – Сейчас, только распоряжусь… и поплывем за твоими лодками. Ишь ты, дикаренышей-то сколько набрал!

– Все, господин атаман, верные и преданные мне вои!

К тем своим людям, что оставались на «Святой Анне», Иван приставил еще двух казаков, из которых одному – Михейке Ослопу – мог доверять как самому себе, вторым же был Короедов Семка. Маюни с Устиньей поставили на берегу, в лесочке, походный чум, там же, но немножко подальше, обосновался и колдун Енко Малныче со своими ученичками, выстроив на скорую руку хижину. Как и все сир-тя, не очень-то жаловал молодой чародей море, зыбкое, опасное, ненадежное. А сейчас Енко еще и ощущал свою ненужность и думал, куда податься. Здешние северные места его не прельщали вовсе – дикая провинция, деревни да леса. И столь же дикие племена «тотемников», поклоняющихся скотам! Вот уж угораздило, занесло – тьфу! Не-ет, нужно возвращаться в более веселые и обжитые места – почему б и не в Хойнеярг? Пересидел ведь опасность, друзья бледнокожие помогли, за что им и спасибо. А теперь… В Хойнеярге-то его, поди, давно искать перестали. Так что – в Хойнеярг, да… Или – сразу в столицу?

– Мы что же, через леса пойдем? – удивленно моргнула Сертако.

Енко обиженно хмыкнул:

– Ну, почему некоторые все время думают, что я остатки разума потерял? Я что – стал таким же дурнем, как старый тюлень Еркатко Докромак, которому мы еще пощиплем перья, и уже очень скоро?

– Да вовсе я ничего такого…

– Спокойненько доплывем с нашими белыми друзьями на их большой ладье до обжитых мест, а там… там видно будет – куда.

– Лучше у селения Ватане высадиться, – глухо предложил Ясавэй. – Там передохнем, и…

Нойко Дрянная Рука звонко хлопнул в ладоши:

– А, дружище!!! Чую, чую – понравилась тебе та молодая старостиха! Запала в сердце.

– Да ну тебя, бесхвостый нуер! – Ясавэй попытался было дать мальчишке леща, да промахнулся.

– Запала, запала! – отскочив в сторону, дразнился Нойко. – А рука-то у нее тяжелая, ох!

И вновь оберег ударил по вискам! Митаюки как раз собиралась навестить Штраубе, уже накинула на плечи затканную золотой нитью накидку из выкрашенного лыковой корою льна, как вдруг кольнуло в голову. На этот раз юная ведьма вполне себе представила то, что пытался сообщить оберег, – кто-то плывет сюда, кто-то такой, встречи с кем Митаюки-нэ так не хотела. Ну, ясно кто – головной атаман Иван Егоров пожаловал со своими казаками. Как бы и Матвеевых обратно не сманил – с него станется! Вот уж этого допустить было никак нельзя, на силе и могуществе белых варваров во многом и невидимая власть чаровницы держалась.

Нет! – девушка злобно ощерилась, подобно вдруг потерявшему след добычи ящеру. Не бывать этому. Никогда!

А что для этого делать? Так ясно, что! Собралась к немцу – вот и надо идти. А заодно и всех остальных казаков навестить. Поторапливаться надо – дело небыстрое.

– Будьте здесь!

Махнув рукой верным слугам – молодому, обязанному хозяйке по гроб жизни воину Вэсако-няру и скромной девчонке Сай-Меени, не так давно вырванной госпожой из лап неминуемой смерти, Митаюки-нэ покинула атаманские покои и, не выходя на улицу, сквозь прорубленные в поперечных стенах двери отправилась к немцу, немного сожалея, что нет здесь многоопытной Нине-пухуця, некому посоветовать, некому помочь – самой приходится думать и действовать. И не всегда – правильно.

Да – хоть как!

Главное – не сидеть, опустив руки.

Штраубе она застала там, где и ожидала застать – в опочивальне, нежащимся в обществе трех заговоренных на паучье заклятье рабынь, исполняющих не просто каждое желание своего хозяина, но и любое движение его мысли. Вот и сейчас, едва только в почивальню, вежливо постучав в косяк, заглянула высокая гостья, немец только лишь бровью повел – а наложницы уже исчезли с глаз, словно сгинули, прихватив с собой разбросанную по полу одежду. Сам же бравый вояка раздеться еще не успел, так и лежал, в штанах и сорочке.

– Плохо дело, славный мой Ганс, – напустив на себя нарочито озабоченный вид, Митаюки уселась на край ложа, словно бы невзначай положив руку на горячее под рубахой плечо наемника из далекого Мекленбурга. – Верные люди докладывают – в верховьях Ямтанга вновь зреет мятеж. Муж же мой, атаман Матвей Серьга, нужен здесь, ты знаешь. Ах, без тебя не обойдемся, милый Ганс! Кому же еще, как не столь славному и опытному вождю, возглавить войско?

– Повоевать? – весело засмеялся немец. – Вот это дело! Клянусь святой Бригитой, всегда готов… как и к тому, чтоб поцеловать вас, моя прекрасная королева!

Ах, напрасно юная ведьмочка явилась к старому кондотьеру вот так, запросто, в узких, облегающих бедра оленьих штанах и тонкой накидке, скрепленной на плечах нефритовыми, оправленными в золото фибулами и при ходьбе не скрывавшей почти ничего, ну, разве что – грудь. Впрочем, гостья специально так села, чтоб и грудь обнажилась слегка… ой, не напрасно!

– Ах, госпожа моя! – спрыгнув с ложа, Штраубе упал на одно колено. – Целую ваши ручки.

Спрятав улыбку, Митаюки-нэ с царственным видом протянула для поцелуя опущенную вниз ладонь – была у них с немцем такая игра, что ли.

Коснувшись устами теплой золотистой кожи, Штраубе нежно провел ладонью по девичьему локотку, погладил предплечье… добрался и до плеча… и грудь почти до соска обнажилась…

– Ну, хватит! – с напускной суровостью чаровница отдернула руку.

Мягко колыхнулась накидка, скрыв то, что ей и положено было скрывать.

– Я мужа своего люблю, ты знаешь!

– Так и любите себе на здоровье, сердце мое! – рассмеялся немец. – Мужа любить не только можно, но и должно. Однако же это вовсе не преграда для куртуазных манер…

– Для каких-каких манер?

Немец подскочил:

– О, позвольте, я вас научу, моя герцогиня! Это, знаете ли, к обоюдному удовольствию… так… и больше – ни для чего.

Шаловливая длань немца нырнула под накидку, погладив «герцогине» стан.

– Но-но! – со смехом отпрянула гостья. – Тебе что, дорогой мой Ганс, мало подаренных наложниц?

– Что наложницы, когда тут – целая королева! Которую еще надо завоевать. Взять, как неприступную крепость!

– Ну же, угомонитесь, Ганс!

– Ну, моя богиня, дайте же мне знак, что я вам не противен!

Митаюки снова рассмеялась:

– Не противен, ладно.

– И, может быть, мои надежды…

– Может быть…

– О, царица, владычица моего сердца!

– Но точно – не сейчас… когда-нибудь…

– Я сыт уже одной лишь надеждой!

Юная колдунья прекрасно чувствовала, что немец говорит искренне и столь же искренне восхищается ею, бог отворит… Это было очень приятно… как, наверное, и любой женщине.

– Да, вот еще что, славный Ганс. Скоро сюда явится воевода Иван Егоров…

– Я знаю, сердце мое. И жду его с нетерпением – это же мой давний друг и товарищ. Вот, помнится, как-то в Польше или Литве… в Речи Посполитой, короче…

– Атаман может попросить тебя вернуться в старый острог… приказать…

– Вот уж нет! – Штраубе громко расхохотался и снова сделал попытку погладить гостью, да та ловко увернулась. – Никуда я отсюда не денусь, и плевал я на чьи-то там приказы! Тем более здесь гораздо опаснее…

– Я… Мы без тебя просто не выживем, Ганс!

– Клянусь святой Бригитой, я оправдаю ваши надежды, моя госпожа! Эй, эй… куда же вы? Позвольте поцеловать на прощанье… хотя бы чмокнуть в щечку… Вот спасибо! Ура!

Скрипнула за ушедшею девой дверь. Штраубе завалился на ложе и, прищурясь, уставился в потолок:

– Вот это женщина! Умная, властная, хитрая. И – прекрасно знающая, чего хочет. А ведь она могла бы быть моей… если б тогда, в остроге… Доннер веттер, я же тогда обладал ею… да кто только не обладал. Но это – тогда, а ныне… Ныне она – царица! Юная, непостижимо женственная… и не боящаяся лить чужую кровь.

Далее Митаюки, не торопясь, обошла и всех остальных казаков, молодых парней – Семенко Волка, Евлампия с Никифором, Никодима, Васю Бескарманного и прочих, кто не уплыл встречать острожников. Со всеми говорила ласково, каждому что-то или кого-то дарила – красивых молодых рабынь да золотых безделушек, слава великим богам, нынче много, чего их жалеть-то? Хвалила, не стесняясь, каждого, и в каждого же втемяшила мысль о том, что именно он – Никифор, Никодим, Евлампий… – один из самых важных и значимых в новом остроге, разумеется, после атамана, и что здесь-то они уже десятники-сотники, в подчиненье немало людей держат, а там, в старом-то, Троицкой церкви острожке, обычными воинами будут. И золота там близко нет – все куда-то идти либо плыть нужно, не то что здесь. Вот уж есть где разгуляться, удаль свою молодецкую, силушку показать – и долю получить – по заслугам!

Казаки уши развесили – верно молодая атаманша говорит. Так и есть! Нужен им старый острог, как же! На новом-то месте куда как лучше живется.

А ведьмочка еще и колдовства подпустила, мысли хвастливые да алчные разожгла, и теперь уж была уверена – эти никуда не уйдут, останутся… до тех пор, покуда в них нужда будет.

С казаками разобралась… с теми, что были, а вот к священнику Митаюки-нэ не пошла. И вовсе не потому, что в церкви ее чары не действовали – просто и не надо было отца Амвросия уговаривать. Зачем возвращаться, когда здесь, в сем забытом богом краю, еще так много некрещеных? Когда слово Божье ежечасно нужно дикарям нести! А сколько новообращенных христиан нуждаются в окормлении? Уж это людишки такие – на старых богомерзких своих идолов вполглаза посматривают, глаз да глаз за ними! Целый приход ведь уже – не то что в старом остроге. Как все бросить? Невозможно никак! А в Троицком, там Афоня есть, паренек справный, службу потянет добре.

В новом остроге троицких казаков встретили с радостью и веселились от души. В радость эту юная колдунья не вмешивалась – пусть. Ватажники обнялись, расцеловались да поднялись в надвратную церковь, на устроенный отче Амвросием молебен. Пока молились, да разговаривали, да малость перекусили с дороги, пока то да се – поспела и банька.

– Ах, хорошо! – кряхтя, нежился на полке атаман Иван Егоров.

Матвей Серьга, смеясь, плескал на раскаленные камни водицу, а сотник Силантий, сутулясь, неутомимо работал веником.

– Ужо всех напарю, ужо!

– Тьфу ты, скаженный! Угомонися, а? Нам, чай, пировать еще.

После баньки встречала на крыльце улыбающаяся хозяйка, Митаюки-нэ, в окружении красивейших, сверкающих глазками дев. Юная атаманша нынче надела длинное русское платье да синий сарафан с маленькими золотыми пуговицами, на голове убрус сверкал жемчугом, а темные пышные волосы были заплетены в косу.

Каждого казака, начиная с атамана Егорова, Митаюки встречала низким поклоном, целовала в губы:

– Здравствуйте, гостюшки дорогие! Рады, что пожаловали. Прошу, прошу в хоромишки наши – отведать, что бог послал.

Бог послал щедро – длинный стол ломился от яств, – да и «хоромишки» Иван оценил по достоинству: крепость сильная, на века сложенная, не намного и хуже, чем Троицкий острог. По уму – так здесь, говоря на немецкий манер, сменный гарнизон держать нужно… хотя гарнизон здесь уже есть.

– Ах, мой дорогой друже, господин капитан! – поднимая золотой, искусно выделанный кубок, смеялся немец Штраубе. – Позволь за тебя выпить! Да все выпьем! За здоровье нашего атамана… Ура!!!

– Ур-а-а-а!!! – нестройным хором грянули казаки.

Атаман же не слишком радовался – думал. Да, гарнизон в крепости сей имеется… и вряд ли хоть кто-нибудь из здешних казаков так просто согласится вернуться обратно. Да и есть ли в этом смысл?

Для них никакого, а вот для него, Ивана Егорова, для всех троицких казаков – огромный. Этак что же выходит – Матвей Серьга ныне почти что удельный князь? Ладно, не князь – боярин. В верности клянется рьяно, но по сути-то – сам по себе! Хорошо бы, конечно, здесь всех сменить – да ведь не пойдут, даже и по приказу – ослушаются, тут и думать нечего. А зачем самому поднимать бунт? Не время покуда, не время. А с острогом этим, так или иначе, что-то делать придется. Как покойный государь Иоанн Васильевич с самовластными боярами поступал. Но это потом, и здесь все хорошенько обдумать надо. Пока же что-то на месте решить… А что решить? Позвать все ж таки здешних казаков? Нет, просто попросить с собой парочку-тройку… для последующего сопровождения груза – ядер, пуль, пороха. Сейчас ничего этого не давать – мол, и у самих только-только – пусть морем везут из Троицкого острога. Да-да, именно так и сделать… Пусть везут… в обмен на золото.

– Понял тебя, атамане, – задумчиво покивал Матвей Серьга. – Сказал – будет тебе злато – не унесешь. А казаков… вот Силантия с тобой отправлю, да еще племянник его, Кудеяр Ручеек, пойдет. Мы же здесь, как и прежде, острог да власть нашу русскую крепить будем! Да слово Божье язычникам диким нести… верно, отче Амвросий?

По окончании пира тех, кто еще не упился вусмерть, а хоть как-то держался, уводили в покои юные красавицы-девы с сияющими очами. Вот и атамана так же увели – и он от угощенья такого не отказался, правда, вскоре уснул.

А вот Митаюки не спала, да и мужу своему спать не давала – нет, с любовными ласками почти что не приставала, все больше расспрашивала, уточняла.

– Значит, Силантия дать решил, любый? Это верно… Человек он надежный, не подведет. Зелье пороховое да прочий огневой припас нужны нам очень, хорошо будет, ежели дадут.

– Дадут, никуда не денутся! Да и струг под припасы атаман обещал… струг тоже не помешает. У самих-то у них ныне корабль аглицкий – у впадения в море Ямтанга стоит, большой, форсистый! На нем они и поплывут все – говорят, по морю корабль тот ходит очень уж быстро. И супротив ветра запросто может идти.

– Как это – против ветра? – не поверила ведьмочка.

– А так. – Серьга погладил супругу по волосам. – Зигзагами. Не веришь? Зря! Да я сам суда такие в Нарве видал!

– Ты им золото дать не забудь, – напомнила Митаюки. – А то нехорошо как-то. И дай много, сколько увезти смогут. А мы себе еще наберем, за этим не станет.

Золото в стране колдунов не сильно ценилось – металл как металл, и проходившие посвящение юноши добывали его в избытке – иное дело сверкающе-голубой нефрит, камень, который не раскалывается, редкий; иное дело – меха: соболя, песцы, куницы, бобры, даже белки – их в далеких холодных землях добывать надо, потому и ценны.

– Золота дадим, а как же, – усмехнулся Матвей. – У Зеленого переката их струг стоит, весь и набьем, там же, рядом, на островке одном, у нас и золотишко прикопано… ну, ты знаешь.

– Знаю, конечно. И вот еще, милый – надо бы подарок хороший атаману нашему подарить. Достойный подарок, такой, чтоб больше ни у кого не было, чтоб всегда сей великий вождь нас с тобой добром помнил.

Казак улыбнулся:

– А это ты добре придумала, люба! Только вот что подарить-то?

– А я в закромах посмотрю, ага. Прямо вот сейчас и сбегаю…

Митаюки спрыгнула с ложа… да не тут-то было!

– Нет уж, милая, сейчас ты никуда не пойдешь.

Матвей Серьга с усмешкой схватил супругу в охапку да, бросив на ложе, сорвал одежду, принялся ласкать, целовать…

Митаюки-нэ не сопротивлялась – знала, что бесполезно, еще бы – такой-то варнак навалился! Пискнула что-то да покорно отозвалась на ласки, как и положено доброй жене… Кстати, не так уж плохо и было… Очень даже хорошо!

Но дело-то нужно было делать! Кому еще, как не ей?

Подарок Митаюки сыскала быстро – давно уж для себя, любимой, отложен был, да вот сейчас-то ничего стало не жаль. Оправленный в золото нефритовый круг размером в две человеческие головы с золотым же изображением ужасного, плотоядно раскрывшего усеянную зубами пасть двунога, сделанный настолько искусно, что виден был каждый клык, каждый коготь, а сердоликовые глаза этак злобно сверкали. Или это просто отражалось горевшее в светильнике пламя?

Сей древний амулет – столь изысканные вещи делали только в старину! – еще не так давно принадлежал верховному жрецу одного из племен тотемников-«двуногов», что проживали в верховьях Ямтанга и были безжалостно покорены казаками. Главное святилище было разрушено и сожжено, а на его месте возвели часовню, вот амулет и утратил всю свою силу, превратившись в простую безделушку. А жаль, хороший был амулет, много чего мог и прозывался – Сердце дракона. Но это когда… А ныне, увы…

Хотя, конечно, древние чары все еще дремали в нем, нужно было их разбудить… чем и занялась сейчас Митаюки.

Как выглядит древний танец «двуногов», она знала по рассказам бывших племенных колдунов, ныне в большинстве своем обратившихся в жрецов могучего божества белых. Запомнила хитрая ведьмочка и заклинание, так, на всякий случай, авось пригодится… Вот и пригодилось! Как раз такой случай нынче и выпал, однако следовало спешить.

Поплотней затворив дверь амбара, Митаюки-нэ быстро сбросила с себя всю одежду, наклонилась, левую руку приставила к пояснице – хвост, правую же прижала к груди – передние лапы… наклонила голову, словно бы высматривая добычу, и, ритмично покачиваясь, запела:

– Двуног, двуног, дракон могучий! Нет тебя сильней, нет тебя страшней. Имя твое – ужас, пища твоя – кровь. Воспрянь, великий зверь, дракон могучий! Имя твое – ужас, пища твоя – кровь. Нет тебя сильней, нет тебя страшней. Имя твое – ужас, пища твоя…

Здесь юная колдунья, схватив стальной нож – подарок мужа, сделала себе надрез на предплечье. Не вскрикнула и даже не поморщилась, молча терпела боль, наблюдая, как красные тягучие капли стекают в пасть золотого двунога…

– Пища твоя – кровь! Ешь, дракон, пей! Нет тебя сильней, нет тебя страшней!

Сердоликовые глаза чудовища блеснули… Ведьма улыбнулась – ну вот, давно бы так!

– Белые варвары обидели тебя, великий двуног. Разрушили храм твой, осквернили плоть твою! Отомсти же им, могучий дракон, убей того, кто примет твое сердце. Твое могучее сердце, дракон! Твое украденное сердце, дракон! Твое опозоренное сердце!

Митаюки протянула ладонь – амулет потеплел, сработало древнее заклятье. Девушка устало уселась на корточки, посидела немного, затем потянулась к одежде… и вдруг услышала – даже, скорей, ощутила – снаружи, за воротами, чье-то дыхание.

Накинув платье, с гневом рванула дверь, вытянув руку:

– Кто здесь? Кто осмелился следить за мной?

– Это я, госпожа моя, – прижав к сердцу сжатый кулак, поклонился молодой воин. – Верный раб твой.

– А, славный Вэсако-няр, – тут же сменив гнев на милость, ведьмочка улыбнулась верному своему телохранителю, совсем еще юному, обязанному ей жизнью и преданному до гробовой доски.

Вэсако-няр…

– Стой здесь, Вэсако-няр! – колдунью вдруг осенила еще она идея. – Стой здесь и жди.

Юная колдунья остро чувствовала оставшегося где-то у соленой воды сильного – очень сильного – колдуна… тот мог почувствовать ее колдовство, ощутить мощь «возрожденное „сердце“»… Так вот и надо мелким колдовством отвлечь внимание от главного! Или наоборот – как пойдет. Иногда и самое простое заклятье оказывается куда надежнее самых сложных.

Вернувшись обратно в амбар, Митаюки-нэ заново раздула угасший было светильник, и в зеленоватом свете его быстро нашла то, что искала – вырезанный из кожи волчатника круг, несколько серебристых нитей и высушенную ящерицу. Все то, что нужно для изготовления успешного «увода» – амулета, что мог увести кого угодно и неизвестно куда. Не столь уж и хитрое заклятье, так себе, плевое дело, тем более для той, кто только что вернул к жизни древнюю и, казалось, навсегда утратившую всю свою силу вещь – Сердце дракона!

Не слишком и долго отсутствовала Митаюки, вот уже и выглянула из амбара, поманила слугу пальцем, протянула только что изготовленный и заговоренный «увод»:

– Ты сейчас возьмешь самый быстрый челнок, мой верный Вэсако-няр.

– Возьму самый быстрый челнок… – благоговейно повторил юноша.

– Будешь грести и ночь, и день, и день, и ночь, без остановки – я дам тебе силы, верь.

– И день, и ночь… грести…

– Мимо Зеленого переката, мимо славного Пы-Ямтанга… К большой лодке белых!

– К большой лодке былых!

– Ты увидишь ее, верный мой Вэсако-няр, ты узнаешь ее… проберешься незаметным. И вот это… – дева кивнула на «увод», – спрячешь на носу большой лодки так, чтоб никто никогда не нашел.

– Чтоб никто никогда не нашел!

– Теперь иди, мой славный Вэсако-няр. Иди и поскорей возвращайся! Как же я тут без тебя?

– О, моя госпожа…

– Иди. Мой верный слуга. И все исполни как надо.

Енко Малныче зачерпнул горстью воды из реки и вдруг вздрогнул, увидев, как пошли вокруг волны.

– Ветер поднимается, – негромко промолвила стоявшая рядом Сертако-нэ. – Наверное, туман скоро встанет.

– Нет, дело не в ветре, – колдун задумчиво посмотрел на убегающую ленту реки, скрывающуюся за синей дымкой леса. – И не в тумане. Вовсе не в них. О, великие боги! Я чувствую, как кто-то пробудил к жизни одну древнюю вещь… которую вовсе не стоило бы трогать.

Невдалеке, на песчаном пляже, смеялись ребята – Нойко Дрянная Рука и подружившийся с ним бледнокожий мальчишка со смешным именем Дже-ре-ми.

– Сейчас придет Семка – мой друг! – Нойко уселся с разбега в песок и вытянул ноги. – Говорит, будем купаться.

Колдуненок изобразил руками, будто плывет, и тут же, притворно задрожав, обнял себя за плечи – мол, он-то в воду не полезет, не такой уж дурень – холодно же!

– Холодно, говоришь? – презрительно хмыкнул юнга. – Знаешь, в проливе бывает и похолоднее водица. А с Семкой мы еще наперегонки поплаваем… Ха! Вон он как раз идет, бежит даже.

Войдя в каюту шкипера, Фогерти обвел глазами собравшихся и удовлетворенно кивнул: нынче явились все! Сам хозяин каюты Эндрю Уайт сидел в мягком полукресле, приобретенном еще покойным стариком Бишопом в Антверпене за смешную сумму. На тянувшейся вдоль боковой переборки лавке уместился главный корабельный канонир, толстопузый дядюшка Дик, а рядом с ним – Заполошный Лес и остальные матросы. Как говорят русские – тесновато, да не в обиде.

– Пора решаться, друзья мои! – негромко промолвил Джеймс. – Ветер нынче попутный – уйдем, московиты вовек не догонят.

– Не догнать-то, не догонят, это понятно, – шкипер опасливо глянул на дверь и зашептал: – Господа, у меня такое впечатление, что нас кто-то подслушивает!

– Успокойтесь, Эндрю, – со смехом прервал его кондотьер. – Здесь никто не понимает английского – забыли?

– Но ведь нас мало! – подал голос Заполошный Лес.

– Для того чтоб управиться с парусами в хорошую погоду – хватит, а в случае бури будем укрываться в бухтах.

– Бухты еще надо найти…

– Согласен, риск есть. Но вы, Лесли, что же, собираетесь гнить здесь всю жизнь? Вряд ли московиты так легко нас отпустят.

Дядюшка Дик махнул рукой:

– Не отпустят, уж точно. Не верю я им.

– Вот! – одобрительно бросил Фогерти. – И я не верю. А уходить надо сейчас – момент подходящий.

– Но нас же сторожат! Дикари, московиты… Этот звероватый Мик-хей один способен всех нас скрутить в бараний рог. Ужас!

– Мы их всех уберем, – лекарь-палач невозмутимо улыбнулся.

– Уберем? Вы в своем уме, Джеймс? Ведь нас же мало!

– И оружия у нас нет – все заперто.

– Наше оружие – ваши руки… И моя голова.

Кондотьер держался столь уверенно, что заговорщики тут же затихли, в конце концов, этот парень знал свое дело неплохо, воевал умением, не числом – может, и сейчас что-нибудь такое придумает?

Фогерти лишь посмеивался, глядя на душевные терзания коллег. Он все уже придумал еще несколько дней назад. Ждал лишь удобного случая и попутного ветра.

– Ну… так что вы предлагаете, Джеймс?

– Для начала мне нужны вы, Лесли. Да-да, именно вы! Оправдаете свое прозвище, наконец. И ждать до ночи не будем, начнем прямо сейчас!

Денек стоял безмятежный, ясный, но вовсе не жаркий, как бывает на Руси-матушке ранней осенью или поздней весной, а часто – и летом. Михейко Ослоп неспешно прохаживался по палубе, в который раз прикидывая, получится ли построить такое же судно в остроге, и в очередной раз разочарованно качая головой – нет, не выйдет. Даже и пробовать не стоит, вон тут сколько всего!

С берега тянуло ветерком, поднимался вверх сизый дымок – невдалеке, в лесочке, варили себе еду Устинья и Маюни. Кстати, они приглашали на обед. Сходить, что ли? Оставить Семку Короеда присматривать тут за всем… Да, а где он, интересно? Что-то на палубе не видать. Дрыхнет, что ли?

Казак подозвал Мюсена-ка, воина славного, но по-русски еще понимавшего с трудом, можно сказать – ни черта не понимавшего.

– Семка, понимаешь? Семка! Не видал его?

– Семка? Он там, там!

К большому удивлению ватажника, дикарь его понял – закивал, показывая рукою на берег.

– А, он туда пошел… Вот ведь унесло же черта.

Михей присмотрелся и вдруг увидал выбежавшего из лесочка человека, орущего и размахивающего руками. Судя по одежке – из аглицких немцев, матрос. Ну, да, он и есть… И чего орет? Бежит от кого?

– Помогите! – забежав в воду по колено, заорал матрос. – Там дикари, дикари! Людоеды! Много!

– Людоеды? – разобрав, дернулся Ослоп. – В леске? Черт, там же Устинья, остяк наш… Мюсена! Воинов своих бери! В лодку, живо!

Не прошло и минуты, как все бывшие на судне воины сир-тя, подгоняемые Мюсеной и Керган-та-«бродягой», оказались в шлюпке.

– Отчаливаем! – запалив пищальный фитиль, приказал Михейко. – Эх Семка, Семка, где там тебя носит? Ничего, парни! Разберемся с людоедами, выгоним, перебьем – не впервой, чай. Быстрее, быстрее гребите – надо Маюни-друга выручать, Устинью. Быстрей!

Между тем оставшиеся на «Святой Анне» матросы проворно бросились на ванты. Громыхая, потянулась из воды якорная цепь, встал к румпелю шкипер. Довольно кивнув, поднялся на корму Фогерти, вытирая окровавленный нож, беспечно оставленный на камбузе новыми хозяевами судна. Кондотьер просто убрал оставшихся дикарей – ничего личного. Ловя распущенными парусами ветер, корабль величаво повернул и вышел в открытое море. Поднимая пенные брызги, ударила в бушприт свежая морская волна.

– Ну, вот теперь – то, что надо, – опираясь на балюстраду, довольно промолвил кондотьер. – А, Эндрю? Смелей, шкипер, смелей! Выше носы, бродяги!

Нас ждет мама-Англия. Золота хватит, слоновой кости тоже. Все портовые шлюхи Плимута, все его притоны – нынче для нас!

Размазывая по лицу сопли и слезы, бегал по берегу забытый юнга Джереми Смит – его родное судно, его соотечественники на всех парусах уходили прочь, бросив мальчишку на произвол судьбы. Сволочи. Подлые христопродавцы! Гады-ы-ы!!!

И столь же громко ругался бугаинушка Михейко, запоздало выпалив в воздух и грозя уплывающему судну огромным своим кулаком. Ведь умным считался, и все же… Позор, позор – что тут скажешь? Англичанишки оказались хитрыми – обманули, обвели вокруг пальца, объегорили, с-суки!

Шипели вдоль бортов брызги. Весело белели паруса. Тянулся узкой полоской далекий берег. Улучив момент, никем не замеченный, нырнул в бурные холодные воды славный Вэсако-няр. Он выполнил свое поручение, все сделал, как велела хозяйка. Как надо.

Глава X. Осень 1585 г. П-ов Ямал

Сердце дракона

Казаки Ивана Егорова возвратились в острог на одном струге, сожалея об утерянном корабле, но подсмеиваясь над Михеем вполне незлобиво. Мюсена-ка вернулся в свое селение, к ясноглазой Хлейко, и жил там как всеми признаваемый вождь, верный данник и друг великого белого атамана. Маюни со своей Ус-нэ тоже поселились пока там же – вроде и не так далеко Троицкий острог, а все ж не столь близко, чтоб с него доходили какие-то там слухи. Остяка и его супругу в селении уважали, ну как же – не в каждой деревне поселится белая госпожа! Да Маюни ведь все ж таки был шаман, и не из последних. Народу кругом хватало, и лес рядом был, и море – и никто пальцем на Устинью не показывал, не смеялся за спиною, живи да радуйся, тем более подружка появилась верная – Хлейко, невеста вождя. Одно лишь омрачало жизнь молодых супругов – Ус-нэ никак не могла понести: хмурые боги лесов и болот мстили Маюни за то, что взял в жены белую деву. Но юный остяк все ж был шаман, внук и правнук шаманов, а потому не собирался сдаваться, уверовав в то, что дети у них с Ус-нэ будут. Пусть не сейчас, но будут, обязательно народятся, да.

В быстро разрастающемся селении остался и северный воин Ясавэй, бывший ученик колдуна Енко Малныче, а с некоторых пор – жрец великого распятого бога Иисуса Христа, выстроенный еще с помощью казаков храм которого был виден издалека, со взморья. Молодой колдун и его спутники простились с отступником довольно радушно, ни в чем не упрекая – решил так решил. Сам же Енко с Сертако-нэ, Нойко Дрянной Рукой и вышедшим из лесу верным шлемоголовом Ноляко, подумав, отправились в столицу, славный город Дан-Хаяр, вполне справедливо полагая, что горящую свечу лучше прятать под солнцем, а свое колдовское познание – среди множества других колдунов – столичных.

Ясавэй же о своем отступничестве нисколечко не жалел, ибо рядом была статная староста Ватане, благосклонно принимавшая все его ухаживания и подарки. Из Троицкого острога частенько наведывался белый жрец Афоня, приплывал на лодке с небольшим парусом, рассказывал о Христе, читал священные книги да посвящал принявшего крещение парня во все таинства. В крещении получил Ясавэй и новое имя – Василий, и нового родича – крестного отца, уважаемого всеми казака Силантия Андреева. Старые же его родственники, молодой воин Яшка Вервень и жена его (а Ясавэю – сестрица родная, Ябтако) по-прежнему жили у стен Троицкого острога – на посаде – в большой и уютной избе, куда новоиспеченный христианин Василий пару раз заглянул в гости и весьма остался доволен оказанным ему почтением.

В последний раз явился он не с пустыми руками, подарки привез – прочные, искусно выделанные шкуры нуеров в любом хозяйстве всегда пригодятся. Кроме того, привез он кое-что и великому белому вождю – атаману, который принял гостя в своих покоях, не чинясь. Рядом на лавке сидел крестный отец Ясавэя Силантий и могучий белый воин Михей.

– Вот, господине, – поклонившись, по-русски (Ус-нэ в селении всех языку учила) промолвил Василий-Ясавэй. – Это все северные охотники на далеком мысу нашли, там, где море зимой замерзает.

С этим словами юноша высыпал на пол содержимое заплечного мешка – какие-то обломки, осколки стекла, посуду.

– Санта-Анна, – негромко прочел атаман надпись на ободке серебряной тарелки. – «Святая Анна»… та-ак… Говоришь, у мыса нашли?

– На камнях. Морем выкинуло. Там и обломков много – бревна, доски, веревки..

– А людей на берегу не было?

– Людей не было. Думается, утонули.

– Видали? – атаман обернулся к Силантию и Михею. – Что скажете?

– А то и скажем! – чуть смущенно хмыкнул все еще стеснявшийся своей вины здоровяк. – Угодили подлые англичанишки в бурю, и шваркнуло их со всей дури о скалы!

– Туда и дорога! – поддержал Ослопа Силантий. – Нам, атамане, то на руку. Неча немцев жалеть!

– Все ж люди. – Иван погладил шрам. – Однако это хорошо, что никуда не добралась «Святая Анна». О земле этой, о солнце втором, о золоте долго еще никто не узнает. Да-а, вот ведь судьба-то! Юнга-то наш как, скучает поди?

– Да чего ему скучать-то? – рассмеялся Михей. – Ерема наш с утра еще с дружком своим Короедом Семкой за рыбою собирались. За веслами к Ухтымке захаживали.

Покачав головой, атаман улыбнулся и, выпроводив гостя – мол, родичи нынче совсем заждались, – со всей серьезностью повернулся к старым своим сотоварищам.

– Зелье пороховое и припасы к лету ближе Матвею отправим, когда от Строгановых струги вернутся.

Ватажники сразу же оживились:

– А когда думаешь струги-то оправлять, атаман?

– А кого кормщиком?

– Да кто пойдет-то?

– Все, кто и раньше хаживал, – прищурившись, усмехнулся Иван. – Кольша Огнев – кормщиком, ты, Силантий – за старшего, а с ними ты, Михей. И дело у меня к тебе будет важнейшее! Глаза приказчикам строгановским не мозоль, а бочком-бочком, доберись до Москвы-града, батюшке царю Федору Иоанновичу поклонись – он, может, тебя и вспомнит – да скажи, мол, воевода земель северных, Иван Егоров, из детей боярских, бьет челом да подарки дарит. С собой человека верного возьмешь… али двух, сколь захочешь. Завтра и отправитесь с караваном, за неделю до Печоры-реки доберетесь… а весной обратно с вестями благими жду.

– Воевода! – переглянувшись, ахнули гости.

Иван приосанился:

– А чем мы хуже других?

– Воевода… наместник, волостель… это ж…

– Правильно – государя вместо. Для всех здешних земель!

В голосе атамана звенела разящая сталь, серые глаза пылали.

– Когда сам государь за нами… Русь вся… тогда поглядим! Поглядим! Про золото только пока ничего не говорите, сказывайте, мол, рухляди мягкой полно да рыбьего зуба немерено. Да! Вот подарок мой… Настя!.. Про подарок сей так молви, Михей: дескать, у пиратов, разбойников свейских, было, вот мы и взяли, корабль вражеский потопив, а уж откуда оно у них… из Америк, видно.

Войдя в горницу, жена атамана, кареглазая красавица Настена, внесла, словно блюдо, странный круглый предмет из отделанного золотом красивого зеленовато-голубого камня. Положив «блюдо» на лавку, Настя протерла его подолом, отчего сразу же заблестел златом выложенный в середине круга зверь – страшенный, с оскаленной пастью ящер, на севере именуемый двуногом. Древний амулет, возрожденный к жизни во имя зла, но замиренный вновь наложенным заклятьем молодого колдуна Енко Малныче. Сердце дракона.

Content

Александр Прозоров, Андрей Посняков
Пропавшая ватага

Глава I. Весна 1585 г. Троицкий острог

Глава II. Весна 1585 г. П-ов Ямал

Глава III Весна – лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава IV. Весна – лето 1585 г. Архангельск – Карское море – Байдарацкая губа

Глава V. Лето 1585 г. Байдарацкая губа, п-ов Ямал

Глава VI. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава VII. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава VIII. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава IX. Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава X. Осень 1585 г. П-ов Ямал