Исаак Розенберг

Рассвет в окопах. Сборник стихотворений

ОН СЛЫШАЛ ЖАВОРОНКОВ

К 100-летию начала

первой мировой войны

Ты духом был велик, а плотью мал:

Кто знал тебя, тот это понимал.

Исаак Розенберг

Когда в 2012 году появилась идея установить памятник Исааку Розенбергу в центре Лондона, разгорелся спор — каким должен предстать перед нами этот выдающийся поэт первой мировой войны? Одни предлагали облачить маленькую хрупкую фигуру в военную форму, потому что поэт, прежде всего, был солдатом, защищавшим Великобританию и ее демократические ценности. Другие отмечали, что Розенберг ненавидел войну и был, в первую очередь, гуманистическим поэтом и художником, поэтому одеть статую необходимо в цивильное платье, какое он носил до войны — дешевое пальто и австрийскую шляпу. Скульптор Этьен Милнер выбрал второй вариант, хотя по существу были правы все — на пути к поэтическим вершинам Исаак Розенберг проявил поистине солдатскую стойкость и мужество, противостоя всем жизненным невзгодам.

Он родился 25 ноября 1890 года в городе Бристоле (Юго-Западная Англия). Его родители были еврейскими иммигрантами, бежавшими из Российской империи, опасаясь погромов. Семья нищенствовала: отец подрабатывал разносчиком, мать стирала белье на дому. В 1897 году Розенберги переехали в Лондон и поселились в районе Уайтчепел, в трущобах которого ютилась беднота. Свою темную славу район обрел благодаря реалистическим романам Чарльза Диккенса и репортажам журналистов о жутких убийствах Джека Потрошителя.

Исаак Розенберг поступил в школу Святого Павла при церкви Уайтчепел, а позднее — в еврейскую школу, где проявил способности к рисованию и сочинительству. Однако в 1905 году был вынужден бросить учебу — в семье не оказалось денег на его дальнейшее обучение. Он поступил учеником гравера в мастерскую Карла Хентшеля и с двойным упорством продолжил заниматься самообразованием. Тогда же Исаак написал первое стихотворение «Ода арфе Давида». Это было знаменательно: сладкое звучание арфы библейского царя заворожило сердце юноши, и с той поры он навсегда остался верен своей мечте — стать поэтом.

На его пути встречались удивительные люди. Художник Джон Амшевиц, живший по соседству, посоветовал Исааку посещать вечерние классы художественного колледжа Бирквек. В мастерской художника пожилая учительница Винифрида Сетон подарила ему знакомство с поэзией великого Джона Донна и других представителей метафизической школы. В Национальной галерее, где он копировал шедевры старых мастеров, госпожа Лили Делисса Джозеф предложила ему поработать домашним учителем рисования. Позднее ее родная сестра профинансировала обучение Исаака в элитарной Школе изящных искусств Слейда при Лондонском университете. Здесь его товарищами стали будущие известные художники Давид Бомберг, Стенли Спенсер, Пол Нэш, Марк Гертлер. Последний привел его однажды в артистическое кафе «Ройял», где познакомил с Эдвардом Маршем — блистательным эрудитом, переводчиком, покровителем искусств, коллекционером и издателем антологии «Грегорианской поэзии». Это был высший аристократический круг: высокопоставленный чиновник Эдвард Марш служил личным секретарем выдающегося государственного и политического деятеля Уинстона Черчилля.

Именитые и влиятельные люди стремились покровительствовать Исааку Розенбергу, поскольку находили его необычайно талантливым человеком. Поэт Лоуренс Биньон вспоминал: «Я пригласил его к себе. Невысокого роста, темноволосый, с сияющими глазами, классического еврейского типа, он казался юношей с необычной смесью самоуверенности и скромности. Действительно, вряд ли кто другой мог быть столь независимой натурой. Очевидно чувственный, он не был сентиментальным или агрессивным. Несмотря на свой энтузиазм, он был довольно застенчив. Из разговора стало ясно, что в нем, несмотря на возраст, не было ничего банального, он имел самостоятельные суждения о том, что видел и что читал. В его манере присутствовал очаровательный шарм, который был обусловлен его искренностью».

Казалось, судьба благоволила талантливому художнику. Однако все было не так безоблачно. Из граверной мастерской, где он зарабатывал гроши на существование, хозяин его уволил. Счастливо найденная работа гувернера в семье Джозеф закончилась, как и филантропия ее сестры, давшей деньги на обучение в Школе Слейда. Правда, на помощь пришло Еврейское общество поддержки образования, однако завершить учебу в элитарном заведении Исаак так и не успел. Врачи поставили ему страшный диагноз — туберкулез, который в то время был неизлечим, и посоветовали срочно поменять климат. Собрав скромные средства от продажи своих картин, весной 1914 года он отправился на пароходе в Южную Африку, где жила его старшая сестра Минни. В процессе лечения, к счастью, выяснилось, что в действительности он страдал лишь хроническим бронхитом. Спустя год Розенберг решил вернуться в Англию, затосковав без привычного творческого общения. Да и судьба родных, оставшихся в прифронтовой стране, беспокоила его: грянула Великая война.

С самого начала поэт отнесся к братоубийственной бойне резко отрицательно. В августе 1914 года, еще находясь в Кейптауне, он написал стихотворение, исполненное грозных пророчеств и предупреждений:

Клыками порван лик живого Бога,

Пролита кровь, которой нет святей.

Оплакивает Бог среди чертога

Своих убитых дьяволом детей.

О, древнее слепое наважденье —

Все сокрушить, развеять, расточить!

Пора первоначальное цветенье

Разгромленной вселенной возвратить.

Вернувшись в Англию, он попытался устроиться на работу, чтобы содержать семью. Увы, настойчивые поиски не принесли результата. И вот в октябре 1915 года Исаак Розенберг внезапно исчез. Лишь через месяц от него пришло письмо: «Я отчаялся найти работу, на которую рассчитывал, поэтому записался в этот батальон Бантам (так как я слишком мал ростом для любого другого батальона), что представляется самой преступной затеей в мире». А накануне нового 1916 года он обратился к своему высокопоставленному другу Эдварду Маршу: «Я думал, если запишусь в армию, матери назначат пособие. Сейчас уже между 2 и 3 месяцами, как я записался, мои деньги удержаны правильно, но мать не получила ни фартинга. Казначей в казармах, конечно, бесполезен в этом вопросе. Мне интересно, знаешь ли ты, как эти дела делаются и что я мог бы сделать?» Официально Исаак Розенберг числился добровольцем, однако на самом деле он, как и тысячи других бедняков, пошел на призывной пункт из крайней нужды.

В жизни поэта наступил самый тяжкий период. Он оказался на фронте в нечеловеческих условиях, которые были присущи окопному существованию: постоянная грязь, запах отхожего места и гниющих останков, невозможность помыться и поменять одежду, и вдобавок — полчища крыс и вшей, а также рой мух от разлагающихся трупов. Поэт жаловался: «Мне приходится есть из миски вместе с каким-то ужасно пахнущим мусорщиком, который плюет и чихает в нее». Еще: «Ночью я проснулся в палатке, почувствовав, что наполовину лежу в луже. Я снял мокрую рубашку и перебрался на сухое место, где проспал обнаженным до утра. Но на этом мои проблемы не закончились. Парень, спавший рядом со мной, страдал от диареи и всю ночь бегал из палатки на улицу, а так как я спал крайним, то дождь, хлеставший всю ночь, мочил меня до утра».

Эти физические мучения усугублялись моральными страданиями. «Мое еврейское происхождение, — с горечью писал он в одном из писем, — служит плохую службу среди этих жалких людей». Ему поручали самую грязную и тяжелую работу: грузить уголь, выносить помои с кухни, рыть братские могилы, собирать и хоронить останки, на передовой таскать по трупам повозки с колючей проволокой. Его карали за малейшую оплошность. Однажды он забыл вовремя надеть противогаз, и был сурово наказан: в течение недели, пока остальные солдаты его взвода отдыхали и отсыпались, провинившийся маршировал на плацу с полной выкладкой.

Несмотря на унижения и невыносимые страдания, поэт продолжал творить. Как рядовой, он не имел права ни на личное время, ни на личное имущество. Но в его походном ранце была книга Джона Донна. А по вечерам, улучив свободную минутку, он находил обрывок почтовой бумаги, огарок свечи, огрызок карандаша и записывал стихотворение. Затем текст запечатывал в письмо и отправлял родным или друзьям. «Когда нам дают небольшой отдых и все предаются карточным играм и склокам, — писал он Эдварду Маршу, — я добавляю к своим стихам строчку или две, а если удается, то и больше».

Возможно, командиры считали этого маленького, тщедушного человечка, задумчиво склонившегося над стихами, никудышным солдатом. В действительности рядовой Исаак Розенберг, личный номер 22311, совершал настоящий духовный подвиг во имя прекрасной английской поэзии, во имя сладкозвучной арфы Давида…

Писатель Роберт Грейвз, анализируя ситуацию в английской поэзии начала ХХ века, разделил ее по направлениям: справа поместил традиционалистов во главе с Альфредом Остином, в центре — поэтов георгианской школы Лоуренса Биньона, Ласкелза Аберкромби и Гордона Боттомли, а слева — авангардистов под предводительством Эзры Паунда. И только для Исаака Розенберга не нашел подходящего места. По его мнению, поэт всегда стоял особняком, не примыкая к какой-либо поэтической школе. Это было делом рискованным: в одиночку сложнее пробиться на литературный Олимп

Между тем, перед Розенбергом был превосходный пример аутсайдера — ирландский англоязычный поэт Уильям Батлер Йейтс. Находясь внутри английской культуры, он не происходил из английской культуры. Розенберг познакомился с ним в кафе «Ройял», и увидел в нем образец для подражания. Ведь, как и Йейтс, он тоже считал себя чужаком, не чувствующим никакой привязанности к той идеальной пасторальной Англии, что взахлеб воспевалась георгианцами.

Как у еврея, выросшего среди трущоб Восточного Лондона, его опыт английской культуры разительно отличался от прекрасного домашнего воспитания и образования его наставников Эдварда Марша или Роберта Тревельяна. Это были богатые аристократы, готовые почти непрестанно заниматься искусством и благотворительностью, тогда как ему приходилось с трудом сводить концы с концами. И он пошел своим одиноким путем, отчего и стал выглядеть в глазах интеллектуала Роберта Грейвза «прирожденным революционером».

Разумеется, не обошлось без влияния классика английского поэзии Джона Донна, а также современных ему поэтов Ласкелза Аберкромби и Зигфрида Сассуна. Впрочем, сатирическая публицистичность, характерная для боевых зарисовок Сассуна, лишь изредка присутствует во фронтовом творчестве Розенберга, разве что в стихотворениях «Умирающий солдат» и «Бессмертные». В то же время в нем четко прослеживается ригористический стиль, свойственный поэтам-метафизикам: не зря с собой на войну он взял книжку Джона Донна. Ну и, конечно, было бы странно, если бы стихотворец, чьим первым творением была «Ода арфе Давида», не обратился бы к древним родовым истокам — к ветхозаветным преданиям.

Впоследствии Зигфрид Сассун обнаружит в творчестве Розенберга «органику соотнесенности английского и древнееврейского начал». Как представляется, все куда сложнее: очевидно, поэт стремился сопрягать в своих стихах элементы самых разных религиозных, мифологических и культурных традиций — античных («Солдат: двадцатый век», «Девушка солдату при расставании», «На марше», «Лузитания», «Возвращаясь, мы слышим жаворонков»), древнееврейских («Через эти пасмурные дни», «Еврей», «Разрушение Иерусалима вавилонскими ордами», «Горящий храм»), древнескандинавских («Дочери войны»), кельтских («Рассвет в окопах»), христианских («Мертвые герои», «В окопе», «На войне», «Весна, 1916», «Получив известие о войне»).

Такой удивительный синтез отнюдь не являлся случайной эклектикой, а был сознательным стремлением поэта к созданию таинственной гармоничной картины бытия, где небесный свет побеждает тьму, где небесная музыка одолевает земную какофонию. В этом смысле духовная всеотзывчивость, расцвеченная чудесным умением живописать словами, становилась оригинальной чертой творчества Исаака Розенберга. Весной 1917 года он написал «Возвращаясь, мы слышим жаворонков», и в этом пророческом стихотворении высокая божественная нота его поэзии звучала особенно пронзительно:

Мы устало бредем по военной тропе

В наш постылый палаточный лагерь —

К долгожданному сну.

Но послушай! Вот радость, вот странная радость —

Зазвенела небесная высь от невидимых птиц,

Заструилась музыка на нас, обратившихся к небу.

Так и случилось год спустя: в ночь на 1 апреля поэт с товарищами отправился патрулировать проволочные заграждения вдоль передовой. Назад никто не вернулся. Вскоре были обнаружены останки одиннадцати солдат. Предположительно, противник на них напал внезапно — из засады. А они так устали, так стремились в свой палаточный лагерь, что ничего не заметили на пути. И только один солдат был застигнут врасплох по иной причине — он остановился и поднял к небу отрешенное лицо.

Он слушал жаворонков.

Евгений ЛУКИН

СТИХИ

АВГУСТ 1914

Что в нашей жизни сожжено

Пылающим огнем?

Сердечной житницы тепло?

Печалимся о чем?

Есть три начала бытия:

Мед, золото и медь.

Исчезли золото и мед,

Осталась медь греметь.

Ожесточилась наша жизнь,

И нежность истекла.

И жито выжжено в полях,

И в сердце нет тепла.

НА МАРШЕ (ВИД ИЗ ЛЕВОЙ КОЛОННЫ)

Мои глаза ловят могучие шеи,

Сильно откинутые назад —

Их кирпично-красное мерцание.

Руки, как огненные маятники,

Раскачиваются параллельно хаки —

Полевой формы горчичного цвета —

В такт машинальному шагу.

Мы возрождаем древнюю славу,

Обнажая крепкие шеи и руки.

Не грохочет кузница Марса;

Но прозорливый ум кует железо,

Чтоб подковать копыта смерти

(Которая сейчас молотит воздух).

Слепые пальцы мечут железную тучу

Пролить бессмертную тьму

На сильные глаза.

СОЛДАТ: ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

Тебе любовь моя, Титан!

Ужели ты — не я?

И Цезарь, и Наполеон

Явились из тебя.

Из страждущих очей твоих,

Что целовала смерть,

Они явились в этот мир

Сих малых не жалеть.

Страданьем взращены твоим,

Вечно живыми став,

Они твою вобрали мощь,

Тебе на плечи встав.

Пусть опасаются они

Твоих окрепших рук:

Ведь спал ты, как Цирцеи хряк,

А тут очнулся вдруг.

ДЕВУШКА СОЛДАТУ ПРИ РАССТАВАНИИ

Я так люблю тебя, Титан:

Бушует в сердце ураган.

Ты на земле такой один —

В сто раз сильней, чем Зевса сын.

Титан — бунтарь среди людей,

И даже старый Прометей

По быстроте и силе с ним

Никак не может быть сравним.

Но серая текучка дней

Душе наскучила твоей,

А трубы дымных городов

Стеснили ширь твоих шагов.

Еще недавно, полон сил,

Ты непонятным словом был

Или свиньи Цирцеи сном.

Доныне цепь звенит о том.

Она ведь с домом держит связь:

Смотри, чтоб не оборвалась.

Ведь я хочу тебя опять

Цепями старыми связать.

Твои глаза, полны огня,

Сквозь смерть смотрели на меня.

Ты слишком искушал тот свет,

Пока я не сказала — нет!

ТРАНСПОРТНОЕ СУДНО

Нелепые смешные акробаты,

Сбившиеся в одну кучу,

Чтобы скрутить сонную душу,

Мы лежим на палубе судна,

Но не можем никак заснуть.

Промозглый ветер так холоден,

А шатающиеся люди так небрежны,

Что стоит только задремать,

Как немедленно чей-то ботинок —

На твоей физиономии.

ЛУЗИТАНИЯ

Хаос! который сливается с воинственной целью,

Хаос! который является сердцем неистовой злобы

Хаос! который дает разрушать, разбивать, расточать,

Освобождая всю мощь безграничного зла,

Отточенного разумом железа и динамита.

Стальная логика, бездушная техника.

Теперь вы получили мирно шедшую Лузитанию,

Подарок Германии — всю землю они отдали бы тебе,

Хаос.

ДОЧЕРИ ВОЙНЫ

Румяная свобода рук и ног —

Расхристанная пляска духа с плотью,

Где корни Древа Жизни.

(Есть сторона обратная вещей,

Что скрыта от мудрейших глаз земли).

Я наблюдал мистические пляски

Прекрасных дочерей прошедшей битвы:

Они из окровавленного тела

Наивную выманивали душу,

Чтоб слиться с ней в одном порыве.

Я слышал вздохи этих дочерей,

Сгоравших страстью к сыновьям отваги

И черной завистью к цветущей плоти.

Вот почему они свою любовь

В укрытии крест-накрест затворяли

Смертельными ветвями Древа Жизни.

Добыв живое пламя из коры,

Обугленной в железных войнах,

Они зеленое младое время

До смерти опаляли, обжигая:

Ведь не было у них милее дела,

Чем дико и свирепо умерщвлять.

Мы были рады, что луна и солнце

Нам платят светом, хлебом и вином,

Но вот пришли воинственные девы,

И сила этих диких амазонок

Разбила скипетры ночей и дней,

Заволокла туманом наши очи —

Блестинки нежных ласковых огней,

Загнала амазонским ветром

Ночную тьму в сиянье дня

Над нашим изможденным ликом,

Который должен сгинуть навсегда,

Чтобы душа могла освободиться

И броситься в объятья амазонок.

И даже лучшие скульптуры Бога,

Его живые стройные созданья

С мускулатурой, о какой мечтают

Высокие архангелы на небе,

Должны отпасть от пламени мирского

И воспылать любовью к этим девам,

Оставив ветру пепел да золу.

И некто (на лице его сливалась

Мощь мудрости с сияньем красоты

И мускулистой силою зверей —

Оно то хмурилось, то озарялось)

Вещал, конечно же, в тот час, когда

Земля земных мужчин в тумане исчезала,

Чей новый слух внимал его речам,

В которых горы, лютни и картины

Перемешались со свободным духом.

Так он вещал:

«Мои возлюбленные сестры понуждают

Своих мужчин покинуть эту землю,

Отречься от сердечного стремленья.

Мерцают руки сквозь людскую топь,

Рыдают голоса, как на картинах,

Печальных и затопленных давно.

Моих сестер любимые мужчины

Чисты от всякой пыли дней минувших,

Что липнет к тем мерцающим рукам

И слышится в печальных голосах.

Они не будут думать о былом.

Они — любовники моих сестер

В другие дни, в другие годы».

РАССВЕТ В ОКОПАХ

Мрак осыпается, будто песок.

Древнее время друидов — сплошь волшебство.

Вот и на руку мою совершает прыжок

Странная крыса — веселое существо,

Когда я срываю с бруствера красный мак,

Чтобы заткнуть его за ухо — вещий знак.

Тебя пристрелили бы, крыса, тут же без церемоний,

Если б узнали о твоих, космополитка, пристрастьях:

Сейчас ты дотронулась до английской ладони,

А через минуту окажешься на немецких запястьях,

Если захочешь ничейный луг пересечь —

Страшное место последних встреч.

Ты скалишься, крыса, когда пробегаешь тропой

Мимо стройных тел — лежат за атлетом атлет.

Это крепкие парни, но по сравненью с тобой

Шансов выжить у них — считай что — нет.

Они притаились во мраке траншей

Среди разоренных французских полей.

Что ты увидишь в солдатских глазах усталых,

Когда запылает огонь, завизжит железо,

Летящее в небесах, исступленно алых —

Трепет какого цвета? Ужас какого отреза?

Красные маки, чьи корни в жилах растут,

Падают наземь — гниют, гниют, гниют.

А мой цветок за ухом уцелел:

От пыли лишь немного поседел.

ОХОТА НА ВШЕЙ

Сверкающие голые тела,

Вопящие в зловещем ликованье.

Скалящиеся лица друзей

И сумбурные взмахи рук

В едином кружатся угаре.

Рубаха паразитами кишит:

Солдат ее сорвал с проклятьями —

От них Господь бы съежился, но не вошь.

Рубаха запылала над свечой,

Что он зажег, пока лежали мы.

И вот мы все вскочили и разделись,

Чтоб отловить поганое отродье.

И вскоре в сатанинской пантомиме

Забушевало и взбесилось все вокруг.

Взгляни на силуэты, разинувшие рты,

На невнятные тени, что смешались

С руками, сражающимися на стене.

Полюбуйся, как скрюченные пальцы

Копаются в божественной плоти,

Чтобы размазать полное ничтожество.

Оцени эту удалую шотландскую пляску,

Ибо какой-то волшебный паразит

Наколдовал из тишины это веселье,

Когда баюкала наши уши

Темная нежная музыка,

Что струилась из трубы сна.

БЕССМЕРТНЫЕ

Я их убивал, но они не сдыхали.

И вот без конца — день и ночь, день и ночь —

Они мне забыться во сне не давали,

От них защититься мне было невмочь.

Напрасно я лез в сумасшедшую драку

И руки в крови обагрял — чуть живой.

Они все равно поднимались в атаку

И шли еще гуще — волна за волной.

Я вился в агонии, бился от страха

И падал без сил, супостата кляня.

Они все равно восставали из праха

И лезли, как черти, чтоб мучить меня.

Я думал, что дьявол, привыкший к разгулам,

Скрывается там, где разврат и дебош.

Я раньше его называл Вельзевулом,

Теперь же зову его — грязная вошь.

В ОКОПЕ

Ах, я сорвал два мака

На бруствера краю,

Два ярких красных мака,

Мерцавших на краю.

Один цветок прелестный

За ухо я заткнул,

Другой цветок прелестный

Тебе я протянул.

Но вспыхнула зарница,

В окопе — взрыв и мрак.

И на твоей петлице

Изранен красный мак.

Ах, Боже, Боже правый!

Я оглушен и сбит.

Окоп — цветник кровавый,

Ты в нем лежишь — убит.

УМИРАЮЩИЙ СОЛДАТ

Он все время стонал: «Вот дома,

Я до них бы добрался ползком,

Но кружится моя голова».

Все тряслось и гремело кругом.

Он дышал, задыхаясь, с трудом:

«Наши люди… Разрывы от мин…

Умоляю вас: дайте воды —

Здесь кончается Англии сын».

«Мы не можем тебе дать воды,

Хоть вся Англия влезет в твой вздох».

«Умоляю: воды, о воды!» —

Простонал и навеки замолк.

ПАВШИЙ В БОЮ

Свалился с книжной полки томик твой,

Ты тоже полетел вниз головой.

Ты в рукопашном был убит бою,

И я оплакиваю смерть твою.

И все же кажется случайным мне,

Что пал ты во французской стороне.

Ты духом был велик, а плотью мал,

Кто знал тебя, тот это понимал.

Природа, утомленная войной,

Узрела только внешний облик твой.

Ведь ни один светильник ни на час

Без ведома природы не погас.

Ты не достиг еще своих высот,

Когда она прервала твой полет.

БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЙ

Я обращаюсь в прах среди могильной тьмы.

Его ты прячешь, скрадывая меж костями.

Иегова всегда дает своим взаймы,

И я несу убытки полными горстями.

Что скажет Кредитор, когда я пропаду

Без вести, и меня не сыщут и собаки?

Я не смогу явиться к Страшному суду,

Поскольку окажусь сокрытым в этом мраке.

К своей святой земле взывая, как всегда,

Он будет рыскать небесами круг за кругом:

«Где бедная душа, лишенная суда,

Которую не наградили по заслугам?»

Но слыша этот плач, стенания и грусть,

И в остове твоем расположившись грешном,

Я, обманувший Господа, расхохочусь,

Свободный, словно раб, в твоем плену кромешном.

МЕРТВЫЕ ГЕРОИ

Небеса, восторжествуйте,

Храбрых воинов встречая,

И глаза их поцелуйте,

Тем, что должно, отвечая.

Серафимы в крепкой стали,

Обнажите меч свободы,

Чтобы ярче заблистали

Героические годы.

Крестный ход под небесами.

Воздух ясный и румяный.

Над блестящими полками

Развеваются султаны.

Вспыхни, песня, среди стана!

Прозвени, звезда, на свете!

И сильны, как наши раны,

Наши дорогие дети.

Кровь их бьется молодая

В сердце родины любимой.

Их заслуга вековая —

В Англии непобедимой.

Ведь в смертельной круговерти

Им сражаться приходилось,

Чтобы обрести бессмертье

И Божественную милость.

СВАЛКА МЕРТВЕЦОВ

По разбитой проселочной дороге

Громыхали передки орудий,

Торчали колючки, как терновые венцы,

И ржавые колья, как старые скипетры,

Чтобы остановить озверевших солдат,

Ступающих по нашим братьям.

Колеса кренились, проезжая по мертвецам,

Не причиняя им боли, хотя и трещали кости:

Закрытые рты не издали ни стона.

Они лежали вповалку — друг и враг,

Братья, рожденные отцом и матерью.

Рыдали снаряды над ними

Дни и ночи напролет.

Пока они подрастали,

Их дожидалась земля,

Готовясь к разложенью —

Теперь она получила их!

Творя страшные образы,

Они ушли в тебя, земля?

Куда-то ведь они должны уйти,

Швырнув на твою крепкую спину

Холщовый мешок своей души,

Пустой от божественной сути.

Кто ее выпустил? Кто отверг?

Никто не видел их тени на траве,

Не видел, как их обреченные рты

Испускали последний выдох,

Пока железная горящая пчела

Осушала дикий мед их юности.

Что до нас, прошедших смертельное пламя,

То наши мысли остались привычными,

Наши руки-ноги целы и напоены кровью богов,

Мы кажемся себе бессмертными.

Возможно, когда огонь ударит по нам,

В наших жилах встанет заглушкою страх

И замрет испуганная кровь.

Темный воздух исполнен смерти,

Взрываясь яростным огнем

Непрестанно, без перерыва.

Несколько минут назад

Эти мертвецы переступили время,

Когда шрапнель им крикнула: «Конец!»

Но некоторые умерли не сразу:

Лежа на носилках, они еще грезили о доме,

О дорогих вещах, зачеркнутых войной.

И вдруг кровавый мозг раненого

Брызнул в лицо носильщика:

Тот опустил свою ношу на землю,

Но когда наклонился посмотреть,

Умирающая душа уже была далеко

Для чуткой человеческой доброты.

Они положили мертвеца на дороге —

Рядом с другими, распластанными поперек.

Их лица были сожжены дочерна

Страшным зловонным гниением,

Лежали с изъеденными глазами.

У травы или цветной глины

Было больше движения, чем у них,

Приобщенных к великой тишине земли.

Вот один, только что умерший:

Его темный слух уловил скрип колес,

И придавленная душа протянула слабые руки,

Чтобы уловить далекий говор колес,

Ошеломленный от крови рассудок бился за свет,

Кричал терзающим его колесам,

Стойкий до конца, чтобы сломаться

Или сломать колесный обод.

Кричал, ибо мир прокатился по его зрению.

Они вернутся? Они когда-нибудь вернутся?

Даже если это мельтешащие копыта мулов

С дрожащими вспученными брюхами

И куда-то торопящиеся колеса,

Вдавившие в грязь его измученный взор.

Итак, мы прогрохотали по разбитой дороге,

Мы услышали его слабый крик,

Его последний выдох,

И наши колеса ободрали его мертвое лицо.

ИЗ ФРАНЦИИ

Призрачный дух пил золотистый свет кафе,

Пил горячую жизнь, что там мерцала,

И слышал, как мужчины шептали кокеткам:

«Именно такова Жизнь во Франции».

С той поры дух грезит о золотистом свете кафе,

О прекрасных лицах и нежных оттенках,

И слышит, как мужчины жалуются калекам:

«Это — не Жизнь во Франции».

Разметанные камни, обуглившаяся вывеска,

А между и под ними — трава и мертвый народ.

Небесные птицы поют, и дух встает на крыло.

И это — Жизнь во Франции.

МЫСЛИ О ДОМЕ ИЗ ФРАНЦИИ

Бледные болезненные лики,

Опечаленные рты немы.

Но нам снятся светлые улыбки:

Мы идем, ожившие, из тьмы.

И к тебе я простираю руки,

Сжатые в безжалостном бреду,

На земле несчастья и разрухи,

Во французском выжженном аду.

Милые, встревоженные лица…

Но напрасно ты ко мне летишь,

Непреодолимостью границы

Мое сердце надрывая лишь.

ЧЕРЕЗ ЭТИ ПАСМУРНЫЕ ДНИ

Через эти пасмурные дни

Лики потемневшие горят

Из тысячелетней глубины,

Огненный отбрасывая взгляд.

А вдали, карабкаясь на склон,

Души их бездомные бредут,

Чтобы отыскать святой Хеврон,

Где они спасенье обретут.

Оставляя пасмурные дни,

Они видят в бликах синевы,

Как же долго все-таки они

Были беспробудны и мертвы.

ЕВРЕЙ

Я — еврей — возник из чресел Моисея,

Что зажег светильником в своей крови

Десять твердых правил — лунное сиянье

Для людей, лишенных праведного света.

И все люди, хоть и с кожей разноцветной,

Но с одним вздымающимся кровотоком,

Держатся прилива — правил Моисея.

Почему ж они глумятся надо мной?

РАЗРУШЕНИЕ ИЕРУСАЛИМА ВАВИЛОНСКИМИ ОРДАМИ

Опустел великий Вавилон:

По указу полководца ныне

Воины отправились в поход

К левантийской сказочной пустыне.

Призрачные сеятели шли

Перед копьями, усердно сея

Пеплом напоенные плоды,

Чтобы осознала Иудея,

Что они, поклонники Быка,

Крылья распростершего повсюду,

Омрачат войною небеса,

Воссиявшие подобно чуду.

И походную смывали грязь

Воины у чистого затона,

Где купались девушки, смеясь,

И царя ласкали Соломона.

Все сжигали языки огня,

В облака взметаясь и в ущелья,

Пока башни рушились царя

Ради вавилонского веселья.

ГОРЯЩИЙ ХРАМ

Пламенная ярость Соломона,

Задержалась ты в какой дали?

Посмотри, как падают колонны,

Как пылает храм Святой земли —

Черный дым все небо заволок!

Солнце опустилось среди моря?

Золото расплавилось в огне?

Или искры гнева, искры горя

Ветер развевает по стране?

Снова умер царь, мудрец, пророк.

Сгинуло во тьму его мечтанье,

Время, что от Господа дано,

Рухнуло великое созданье,

Как трава, обуглилось оно

И исчезло, как последний вздох.

НА ВОЙНЕ

Тревожь беспечный полдень

Своей тоскою или

Веселою улыбкой,

Зане твой дух мятежный

Всегда меж ними был.

Тот день покойным будет,

Глухим к твоей печали,

К улыбке молчаливой,

А воздух будет пить

Дневную тишину —

Тогда твой голос дивный,

Легко отображавший

Глубины бытия,

Среди людского хора

Умолкнет навсегда.

Пусть темного пространства

Не омрачает призрак,

Но видят мои очи,

И сердце тоже чует,

Как было тяжело.

Давным-давно когда-то

Шагала смерть по миру,

Искала цвет людей,

И увядала роза

От смертной темноты.

Раз мы могилы рыли,

В трудах изнемогая

От солнечной жары.

В мешках лежали трупы,

И рассуждали мы,

Что смерть их полюбила

Три дня тому назад,

Что мудрое искусство

Дает душе сверкнуть,

Пока она жива.

Судьба: нам, полудохлым,

Кто уцелел в той битве,

Сказали рыть могилы

Для тех, кто уж не страждал

На свете ничего.

Глухое отпеванье

Мы слушали вполуха,

А больше размышляли

О неуместных штуках:

Жаре, воде и сне.

Читал священник: «Отче…»

Слова роились смутно.

Но вдруг очнулся я,

И кровь похолодела:

Не может быть, Господь!

Он молвил имя брата…

Я пошатнулся, сел —

Схватил его за ризу…

Никто мне не сказал,

Что брат в бою погиб.

Скажи, какую участь

Судьба судила людям,

Захлестнутым волной?

Мы о шальные годы

Себя ломаем, брат.

ВЕСНА, 1916

Какой суровый хмурый маскарад

Сквозь плотный воздух движется едва

И омрачает все вокруг себя!

Кто подбирал ей выходной наряд,

Отравленные яства подавал,

Как смертную красавицу губя?

Играл я с нею года два назад.

Она давно взошла б на пьедестал,

Но изменился облик — Божий страх!

А ведь блистал на шее диамант,

Когда я эту шею целовал.

О королева, падшая во прах!

Кто надругался над красой твоей,

В бесчувственную глыбу превратил,

Что страшно мне среди твоих ростков,

Каких ты наплодила для людей?

Где те, кто их, несчастных, породил?

Весна! Храни Господь твою любовь.

ВОЗВРАЩАЯСЬ, МЫ СЛЫШИМ ЖАВОРОНКОВ

Ночь темна.

И поскольку мы живы, то знаем,

Как бывает страшна непроглядная тьма.

Мы устало бредем по военной тропе

В наш постылый палаточный лагерь —

К долгожданному сну.

Но послушай! Вот радость, вот странная радость —

Зазвенела небесная высь от невидимых птиц,

Заструилась музыка на нас, обратившихся к небу.

Так могла только смерть вдруг нахлынуть из тьмы,

Навалиться легко и внезапно,

Но струилась лишь звонкая песнь,

Будто грезы слепца на прибрежный песок

У бурливого грозного моря,

Будто девичьи косы, где вилась мечта,

Будто девичьи губы, где скрылась змея.

ПОЛУЧИВ ИЗВЕСТИЕ О ВОЙНЕ

Снег — белое таинственное слово.

Не просит лед, не требует мороз

Живой бутон или птенца живого

По стоимости зимних бурь и гроз.

Но все же лед, мороз и снег весенний

Устроили такую кутерьму,

Что все перевернули во вселенной.

Никто не понимает — почему.

В людских сердцах свершается такое.

Их древний дух какой-то посетил

И поцелуем с ядовитым гноем

Он в плесень бытие преобразил.

Клыками порван лик живого Бога,

Пролита кровь, которой нет святей.

Оплакивает Бог среди чертога

Своих убитых дьяволом детей.

О, древнее слепое наважденье —

Все сокрушить, развеять, расточить!

Пора первоначальное цветенье

Разгромленной вселенной возвратить.

Перевел с английского

ПИСЬМА С ФРОНТА

* * *

Конец октября / начало ноября 1915

12 Саффолкский полк

Батальон Бантам

Рекрутское депо

Бери-Сент-Эдмундс

Дорогой Марш!

Я только что поступил на службу в батальон Бантам, и я здесь среди ужасного, отвратительного сброда: фальстафские пугала ничто по сравнению с этими. Каждые трое из четверых были мусорщиками, четвертый — досрочно освобожденный. Но это ничего, хотя пока я жду своего комплекта снаряжения, я обхожусь даже без полотенца. Я вытираюсь своим карманным носовым платком. Я не знаю, буду ли переведен, как только получу свое «платье» — я подумал, что тебе, возможно, интересно услышать это. Я собирался послать тебе несколько стихотворений, что написал, которые лучше, чем мои обычные вещи, но я забыл их дома, где боюсь появляться, — я ушел, не сказав ни слова. Аберкромби не написал мне, я надеюсь — это не потому, что ему не понравились мои вещицы. Если не в этом причина, то я бы хотел послать ему свои новые произведения. Можешь рассказать мне что-нибудь о Гертлере?

Искренне твой Исаак Розенберг.

Эдвард Марш (1872–1953) — английский эрудит, переводчик, меценат и государственный служащий. Личный секретарь Уинстона Черчилля. С 1912 по 1922 год издал пять томов антологии «Георгианская поэзия». Марш объединял вокруг себя многих талантливых поэтов и художников, среди которых были Зигфрид Сассун, Руперт Брук, Марк Гертлер, Давид Бомберг. В этот круг входил и Исаак Розенберг.

Ласкелз Аберкромби (1881–1938) — английский поэт, литературный критик и теоретик идеи великой поэзии. Профессор английского языка. Автор стихотворного сборника «Эмблемы любви» (1912) и драмы «Конец мира» (1914), которая оказала влияние на творчество Исаака Розенберга. Входил в творческое окружение искусствоведа и мецената Эдварда Марша.

Марк Гертлер (1891–1939) — английский художник из семьи австро-венгерских еврейских эмигрантов. Розенберг познакомился с ним в Школе изящных искусств Слейда, где тот занимался с 1908 по 1912 год. По окончании школы Гертлер стал работать под покровительством влиятельного критика и искусствоведа Эдварда Марша. С началом первой мировой войны Гертлер отказался от призыва в армию, и ему грозило тюремное заключение.

Бери-Сент-Эдмундс— город в графстве Саффолк, Восточная Англия.

* * *

Начало ноября 1915

Рядовой И. Розенберг

Батальон Бантам

12 Саффолкский полк

Рекрутское депо

Бери-Сент-Эдмундс

Дорогой м-р Шифф!

Я отчаялся найти работу, на которую рассчитывал, поэтому записался в этот батальон Бантам (так как я слишком мал ростом для любого другого батальона), что представляется самой преступной затеей в мире. Мне приходится есть из миски вместе с каким-то ужасно пахнущим мусорщиком, который плюет и чихает в нее, и т. д. Это самое отвратительное, по крайней мере, до сих пор — я не возражаю против жесткого сна, тяжелых переходов и т. д., но это невыносимо. Кроме того, мое еврейское происхождение служит плохую службу среди этих жалких людей. Я ожидаю, в общем, плохое время. Я посылаю несколько старых произведений в «New English», и если они возьмут, Вы сможете их там увидеть. Меня могут разместить здесь на некоторое время, а могут перевести куда-то еще. Если Вы напишете, я буду рад.

Искренне Ваш И. Розенберг.

Сидней Шифф (1868–1944) — английский писатель и переводчик. Творческий псевдоним — Стивен Хадсон. Был покровителем искусств, имел широкие связи в художественных и литературных кругах. Среди его друзей — Джеймс Джойс, Марсель Пруст, Игорь Стравинский, Сергей Дягилев и другие. Розенберг познакомился с ним в 1915 году. Шифф помогал поэту деньгами, пересылал на фронт материалы для рисования, газеты и книги.

* * *

27 ноября 1915

12 Саффолкский, Бантам

Военный госпиталь

Депо

Бери-Сент-Эдмундс

Субботний вечер (или ночь)

Мой дорогой Марш!

Я только сейчас получил твое письмо. Его придержали или оно затерялось — в любом случае оно попало ко мне только сегодня. Прежде всего, чтобы не пугать тебя этим заголовком, я должен рассказать, что во время бега перед полковником я слишком резко стартовал и, споткнувшись, рухнул довольно тяжело на мокрый гравий. И очутился в госпитале с порезанными обеими руками. Я здесь с прошлой субботы и ожидаю, что выпишут меня ориентировочно в начале недели. Образ жизни в госпитале неописуем, и я очень беспокоюсь, что придется выйти отсюда и заниматься каким-то тяжелым видом работы. М-р Шифф прислал мне немного акварельных красок, и я развлекаю себя тем, что рисую других больных. Конечно, я должен отдавать им то, что делаю, но я могу здесь увидеть уйму материала для картин. Пейзаж тоже выглядит сносным, хотя я и не видел ничего, кроме казарм, так как этот инцидент произошел практически на старте.

Я надеюсь, тебя не сильно допекли из-за моей выдумки, но я и представить не мог, что тебя побеспокоят из дома, чтобы выяснить. Мне удалось убедить мать, что я только на домашней службе, хотя, конечно, записался на общую службу. Я ушел, ничего не сказав, потому что боялся, что это убьет мою мать, или я дам слабину и не уйду. Похоже, она все-таки пережила это, и как только я смогу получить отпуск, я навещу ее, и надеюсь, что все будет хорошо.

Здесь очень тяжело писать, так что ты не должен ждать интересных писем, хотя, на мой взгляд, есть некое тягостное ощущение неподходящих условий, непосредственных и неличных, которые мешают и вносят беспорядок в то, что при других обстоятельствах имело бы логичность и, возможно, вес. Я оставил все свои стихотворения, включая короткую трагедию, у друга, и я напишу ему о них, чтобы выслать их или напрямую Аберкромби, или сначала тебе. Я верю в себя больше как в поэта, чем художника. Я думаю, что добиваюсь большей глубины в своем сочинительстве. Я взял с собой только Донна, и я не слишком сопереживаю поэзии в этом презренном месте. Здесь нет ни книг, ни бумаги, нам не разрешено выходить за ворота, мы мало едим, и нам не разрешают что-либо покупать, если у нас есть деньги — мы чрезвычайно несчастные (я имею в виду госпиталь). Если бы ты мог послать мне какой-нибудь роман или шоколадные конфеты, ты бы меня очень осчастливил. Я думаю, что пробуду здесь до вечера вторника, так как завтра воскресенье, а если врач говорит, что в понедельник я смогу покинуть госпиталь, это означает вечер вторника. Ты получишь это в понедельник, и у меня останется целый день, чтобы съесть коробку шоколадных конфет; это только короткий зимний день.

Искренне твой Исаак Розенберг.

Джон Донн (1572–1631) — английский поэт, богослов, проповедник, настоятель собора Святого Павла в Лондоне. Автор лирических стихотворений в духе жизнерадостной философии Возрождения, а также религиозно-мистических поэм, положивших начало метафизической школе в английской литературе.

* * *

Начало декабря 1915

22648

Рота С батальона Бантам

12 Саффолкский полк

Бери-Сент-Эдмундс

Мой дорогой Марш!

Я допускаю, что мои злоключения действительно смехотворны, но в настоящий момент они меня раздражают. Наряды на уголь, работа на походной кухне с порванной рукой и десятимильный марш с дыркой около дюйма в окружности на твоей пятке, а также забияки, подначивающие тебя, — это не очень естественно. Я думаю, когда мои руки и ноги станут лучше, я наслажусь этим. Никто не думает о том, чтобы помочь мне — я имею в виду тех, кто мог бы. Пока я не стал законченным калекой. Офицер сказал, что было нелепо думать о ношении тех ботинок, и приказал мне тщательно вымочить кожу в масле, чтобы смягчить ее. Спасибо за банкноту, мы получаем достаточно мало, ты знаешь, и я отправляю половину этого своей матери…

Ты теперь, должно быть, самый занятой человек в Англии, и я уверен, едва ли найдешь время прочесть мои вещицы, кроме того тебе не понравится бесформенность пьесы «Моисей». Если хочешь, ты можешь послать их Аберкромби и прочитать их, когда у тебя будет больше времени. Я не думаю, что рассказал тебе о том, что он написал обо мне: «Довольно многие Ваши стихотворения поражают меня как экспериментальные и не совсем уверенные в себе. Но, с другой стороны, я всегда нахожу живой и оригинальный порыв; и что мне больше всего нравится в Ваших песнях — Ваша способность заставить тайную поэтическую силу в словах выйти, сверкая, наружу. Некоторые Ваши фразы поразительны; никто из тех, кто пытается писать стихи, не удержится от зависти к некоторым из них». Я просил его позировать для меня — поэт, рисующий поэта. Все это должно казаться тебе, как легкое пятно на окне, или как слушать звуки, но не слышать их, задумавшись в этот момент. Еще одно пятнышко, и я оставляю тебе чистое окно — я думаю, мы перемещаемся в Шорхэм через неделю. Искренне твой Исаак Розенберг.

Шорхэм — английская военная база, находившаяся рядом с городом Брайтоном на южном побережье Англии. В 1910 году здесь был создан аэродром, на котором дислоцировалась первая летная школа Королевских ВВС.

* * *

Конец декабря 1915

22648

Рота С батальона Бантам

12 Саффолкский полк

Бери-Сент-Эдмундс

Мой дорогой Марш!

Я послал стихотворения Аберкромби. Я послал и это, которое мне нравится — «Marching (As Seen from the Left File)». Но есть кое-что еще, о чем бы я хотел написать. Я никогда не записывался в армию из патриотических побуждений. Ничто не может оправдать войну. Я полагаю, мы должны все сражаться, чтобы преодолеть беду. Так или иначе, до войны я помогал дома, как мог, и делал другие вещи, которые помогали делам идти хорошо. Я думал, если запишусь в армию, матери назначат пособие. В Уайтхолле говорили, что дадут 16/6, включая 3/6 в неделю, удержанные из моих 7/-. Сейчас уже между 2 и 3 месяцами, как я записался; мои 3/6 удержаны правильно, но мать не получила ни фартинга. Казначей в казармах, конечно, бесполезен в этом вопросе. Мне интересно, знаешь ли ты, как эти дела делаются и что я мог бы сделать?

Искренне твой Исаак Розенберг.

Уайтхолл— улица в центре Лондона, на которой находились здания Адмиралтейства и Министерства обороны Великобритании.

* * *

Почтовый штемпель от 5 января 1916

22648

12 Южноланкастерский

Рота А Казармы Альма

Лагерь Блэкдаун

Фарнборо

Мой дорогой Марш!

Меня перевели в этот полк, и я здесь, рядом с Альдершотом… Я знаю, что мои родные получают 6 пенсов в день, удержанные с моего шиллинга, но не денежное пособие. Мы получаем очень мало еды, ты знаешь, а иногда совсем ничего, так что если у кого-то есть только 6 пенсов (а частенько по необъяснимым причинам и того меньше), ты можешь представить, каково это. Если бы я попал в подходящий полк, это, возможно, не имело бы значения, но среди самых неописуемо отвратительных негодяев это достаточно губительно. У меня не особо радостное настроение — сильный насморк из-за спанья на сыром полу и изматывающей работы с углем весь день (самая бесчеловечная работа). Ты, должно быть, очень занят. Печальный факт — все это дело с воинским призывом, и это кроме надежды, которую оно дает врагу, что довел Англию до такого шага.

Жаль, что тебе не понравилось стихотворение; я думал, что кое-что нашел в нем.

Искренне твой Исаак Розенберг.

Я слышал, что получить офицерский чин несложно. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Фарнборо— город в графстве Хемпшир, Юго-Восточная Англия.

Альдершот— военный лагерь, расположенный в графстве Гентс. Был построен в 1855 году с целью приучения войск к полевой службе. Помимо больших казарм и госпиталя, в лагере были библиотеки, театры, клубы и даже ипподром. Здесь размещалось до 20 тысяч солдат. К лагерю вели 6 железных дорог.

* * *

1916, март

24520

Рота А 12 Южноланкастерский

Казармы Альма, лагерь Блэкдаун

Фарнборо, Хантс

Дорогой м-р Шифф!

Я в этом полку уже около 2 месяцев, и все это время как-то справлялся. Кроме того, что еда здесь чудовищная, и, возможно, к счастью, скудная, остальное вполне сносно. Мне присылают еду из дома, и это поддерживает меня в живых, но что до других — разговор о бунте идет каждый день. Один полк неподалеку взбунтовался, и несколько людей закололи штыками. Я не знаю, когда мы выступаем, но говорят, что скоро. Я написал два маленьких стихотворения [ «Spring 1916» и «Marching (As Seen from the Left File)»] с тех пор, как я поступил на службу, и считаю, что они — мои самые сильные произведения. Я послал их в одну или две газеты, так как это военные стихотворения и актуальные, но, как я и ожидал, они были отосланы обратно. Я боюсь, мой читатель еще не родился. Естественно, в результате я только становлюсь очень самодовольным, и думаю, что эти стихотворения лучше, чем чьи-либо еще. Дайте мне знать, что Вы думаете о них, так как здесь мне некому их показать.

Искренне Ваш Исаак Розенберг.

* * *

Июнь 1916

Мисс Сетон

Нас направили прямо в окопы, но погода отвратительная, и я был насквозь мокрым в течение четырех дней и ночей. Я потерял все свои носки и вещи перед тем, как покинул Англию, и у меня не было возможности приобрести их вновь, так что я был в беде, особенно с больными пятками. Вы не можете иметь ни малейшего представления о том, что значит такая ничтожная вещь. Снаряды взрывались в двух ярдах от нас, пули свистели на протяжении всей заварухи, но все, что ты осознаешь, — это боль твоих пяток…

Мне прислал письмо поэт Роберт Тревельян. Он пишет: «Давно я не читал чего-либо, что впечатлило бы меня так сильно, как Ваш «Моисей» и некоторые из Ваших коротких стихотворений». Он признает, что части местами тяжелы, и он не уверен, моя это вина или его.

Винифрида Сетон— учительница, с которой поэт познакомился в 1910 году в мастерской Амшевица. Она вызвала в нем интерес к поэзии, декламируя стихи и давая книги для чтения, познакомила его с поэзией Джона Донна и другими поэтами-метафизиками. Розенберг переписывался с ней до самой своей гибели.

Роберт Тревельян (1872–1951) — английский поэт и переводчик античных авторов, в том числе Эсхила, Софокла, Лукреция. Автор ряда оперных либретто. Имел широкие связи в художественных кругах. Будучи пацифистом, во время первой мировой войны укрывал от призыва товарища Исаака Розенберга — художника Джона Родкера (1894–1955).

* * *

4 августа 1916

Мой дорогой Марш!

Я только сейчас получил твое письмо, которое пролежало всю последнюю неделю прежде, чем его отдали мне. К этому времени ты должен был прочесть письмо, которое я написал от имени друга и отправил в Уайтхолл, чтобы застать тебя в течение дня, так как это было так неотложно. Я верю, что тебе удалось что-нибудь предпринять, так как это — горькая доля бедняги. Больше всего я был рад получить твое письмо и критический отзыв.

Ты знаешь, в каких условиях я пишу свои стихи, особенно в последнее время. Ты знаешь, как тяжело ждать вдохновения (искусственно его не вызвать), дать возможность идее обрасти плотью. Если ты не свободен, то используешь любой момент, когда приходит вдохновение, хватаешь идею сырой, фрагментами, обрывками. Одни из них красивы, другие чудовищны. Зачем это печатать? Затем, что эти редкие фрагменты не должны быть потеряны. Чем глубже и яснее я пишу, тем все больше и больше работаю. У меня есть чудесная идея для самой замечательной пьесы, Адам и Лилит. Если бы я мог «заполучить» несколько месяцев после войны, чтобы полностью погрузиться в предмет, я бы написал великую вещь.

Я прилагаю стихотворение, написанное в окопах, которое, несомненно, так же просто, как обычный разговор. Ты можешь возразить насчет второй строчки как неопределенной, но это был лучший способ, которым я мог выразить ощущение рассвета.

С тех пор, как я писал последний раз, мне поручили работу во фронтовом тылу, и я редко отправляюсь в окопы. Мой адрес: для передачи младшему офицеру 40 дивизии, Британский Экспедиционный корпус, для рядового И. Розенберга 22311. Это лучше для здоровья, но не абсолютно безопасно от снарядов, так как мы заполучаем этих шумных гостей много-много раз в день даже здесь.

Искренне твой Исаак Розенберг

* * *

Почтовый штемпель от 18 января 1917

Рядовой И. Р. 22311

7 взвод рота F

40 дивизия

Инженерный батальон

Британский Экспедиционный корпус

Мой дорогой Марш!

Сестра написала мне, что будет писать тебе. У нее идея, что я в отвратительном здравии, почерпнутая из твоего письма, адресованного на Демпси-стрит, и, как и следовало ожидать, домашние восприняли все с преувеличением. Хотя, возможно, это не так уж и преувеличено. В том, что мое здоровье подорвано, я уверен. Но я только недавно прошел медицинское обследование, и вердиктом была абсолютно хорошая физическая форма. Мой перевод может быть следствием моих жалоб на болезнь или нет; я не знаю наверняка. Но хотя эта работа не влечет за собой и половины тягот в окопах, зимние условия, естественно, сказываются на мне, однажды страдавшем от слабых легких, как ты знаешь. Я провел в окопах большую часть из тех 8 месяцев, что я здесь, и воздействие непрекращающейся сырости нашептывает моему старому приятелю туберкулезу, который со временем услышит эти слова. Внешне я пока не могу ничего предъявить, но чувствую это изнутри. Я не знаю, что можно сделать в таких случаях — возможно, я мог бы быть полезен как чертежник дома; или что-нибудь еще по моей линии, или, возможно, на военном имуществе.

Я написал стихотворение некоторое время назад, которое так понравилось Боттомли, и я хочу, чтоб ты взглянул на него, но я пишу в самых затруднительных условиях и не могу скопировать его сейчас. Чикагский «Poetry» напечатал пару моих вещиц и платит мне. Я бы подумал, что ты найдешь Министерство по делам колоний интересным, особенно после войны.

Надеюсь, как бы то ни было, у тебя остается время на литературу; для меня это великая вещь.

Искренне твой Исаак Розенберг.

Гордон Боттомли (1874–1948) — английский поэт и драматург, а также меценат и коллекционер. Его коллекция, которую он перед смертью завещал музею, насчитывала более 600 картин и рисунков. Боттомли интересовался художественным творчеством Розенберга, с 1915 года поддерживал с ним переписку. В 1922 году стал составителем и редактором первой посмертной книги поэта.

* * *

Почтовый штемпель от 8 апреля 1917

Гордону Боттомли

На протяжении всей этой зимы я был особенно капризен: все виды мелких вещей влияли на мою физическую форму. Руки получали обморожения, или плохие ботинки заставляли мои ноги страдать; и так как все это отягощалось общим упадком, я не чувствовал себя особенно счастливым. Я оказался зимой одет легче, чем летом, из-за повысившегося оживления на моей одежде. Я был «простимулирован» к тому, что мы называем «аварийным сливом» большей части одежды, так как я подумал, что разумнее будет простудиться, чем завшиветь. Может быть, это и стало причиной моей капризности. Однако мы были вне опасности — это от артиллерийского огня — достаточно долгое время, хотя и очень близко от самого страшного сражения. Но поскольку говорится о домах или признаке обычной человеческой жизни, мы могли бы с тем же успехом находиться в пустыне Сахара. Думаю, я мог бы привести некоторые чудовищные эпизоды, если бы хотел рассказать обо всем, что вижу: о мертвецах, выбрасываемых взрывами из могил, и о многом другом, но я пощажу тебя от всего этого.

* * *

Почтовый штемпель от 8 мая 1917

Мой дорогой Марш!

Мы стоим лагерем в лесах и живем прекрасно. Мои ноги сейчас практически исцелились, и мой список жалоб сократился практически до нуля. Я написал несколько строк под впечатлением вылазки на прокладку проволоки или точнее возведения ограждения из проволоки вдоль линии фронта на передках орудий и «переваливания» через мертвые тела, лежащие вокруг. Я не думаю, что то, что я написал, очень хорошо, но я думаю, суть передана, и когда я поработаю над ним, я сделаю его совершенным. Боттомли сказал мне, что у него есть несколько очень старых стихотворений в «The Annual», но, конечно, журнал слишком громоздкий, чтобы выслать его сюда. Твой фрагмент из его «Атлантиды» — по-настоящему боттомлианский. С молодыми оксфордскими поэтами, которым ты показал мои вещицы, я еще никогда не пересекался, и я скоро начну считать себя поэтом, если моими произведениями так восторгаются. Я напишу своей сестре, чтобы она выслала тебе стихи, как только она напечатает несколько копий.

Искренне твой ИР

* * *

Июль — август 1917

Гордону Боттомли

Остальные стихотворения я еще не прочитал, но я займусь письмами и вышлю кусочки — или скорее часть — пьесы, которую я написал. В настоящий момент ей мешает наказание, которому я подвергнут за проступок, совершенный мною по причине слабой памяти. На днях я забыл надеть противогаз; на самом деле я часто забывал его, но теперь это заметили, и семидневная маршировка с полной выкладкой — следствие, которым я занимаюсь в перерывах между передовой и сном. Моя память, всегда слабая, стала хуже с тех пор, как я здесь на службе.

* * *

14 февраля 1918

Мисс Сетон

У нас было трудное время в окопах в грязи, но сейчас нас отпустили передохнуть, и я постараюсь писать письма подлиннее. Вы должны теперь уже знать, что означает отдых за линией фронта. Я могу назвать вечера (это от чая до выключения света) своими собственными; но никакого шанса на уединение или надежды на написание поэзии сейчас нет. Иногда я сдаюсь и ужасаюсь опустошению, которое, по-видимому, сотворила жизнь в моей душе. Кажется, она притупила меня. Я, кажется, бессилен подчинить себе свою волю, и все, что я делаю, — делаю без энергии и интереса.

* * *

28 марта 1918

Мой дорогой Марш!

Думаю, я писал тебе, что был накануне отбытия обратно на передовую после короткой передышки. Сейчас мы снова в окопах, и хотя я чувствую себя очень сонным, у меня появился шанс ответить на твое письмо, так что я отвечу, пока могу. Мне действительно достаточно повезло, что я раздобыл огарок свечи, что побудило меня к этой эпистолярной болтовне. Я должен отмерять свое письмо светом.

Сейчас мы очень заняты, и поэзия никак не укладывается в наши планы. Я написал одну или две вещицы в госпитале в рождественские дни, но не помню, отправлял ли я их тебе или нет. В любом случае, пошлю тебе одну.

Во время нашего «антракта» в виде отдыха от передовой мне удалось сделать несколько набросков (у кого-то были краски), и они оказались не так уж плохи. Думаю, что я не позабыл свое искусство, в конце концов. Я больше ничего не слышал о Еврейском батальоне и, конечно, сержусь — в большей степени от того, что никаких причин мне не сообщили — но когда мы покинем окопы, я буду запрашивать дальше. Я хотел написать боевую песню для иудеев, но не могу сейчас думать о чем-то достаточно сильном и потрясающем. Здесь, в письме, только небольшая вещица («Through these pale cold days»). Я не видел поэзии годами, поэтому ты не должен быть слишком придирчивым — мой словарный запас, до того и так незначительный, теперь истощен и пуст.

ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящее издание вошли военные стихотворения Исаака Розенберга, написанные им с 1914 по 1918 год во время первой мировой войны. Замысел этого сборника изложил сам поэт в одном из первых писем с фронта: «У меня есть идея издать книгу военных стихотворений. Я уже написал несколько небольших вещей, но есть планы на несколько крупных драматических стихотворений».

Перевод осуществлен с английского издания: Isaak Rosenberg. Selected Poems and Letters. London, 2003.

«Август 1914». Датируется летом 1916 года. В начале июня 1916 года Розенберг прибыл на Западный фронт, а через месяц началось наступление британских войск на Сомме. 40 дивизия, где служил рядовой Розенберг, прикрывала южное направление. Бои сопровождались огромными потерями. Под впечатлением увиденного поэт написал стихотворение «Август 1914».

На русский язык переводится впервые.

«На марше (вид из левой колонны)». Это первое известное стихотворение, написанное поэтом в декабре 1915 года после того, как он записался добровольцем в армию в конце октября 1915 года. По мнению литературоведов, в нем сказывается влияние творчества английского поэта Ласкелза Аберкромби, который в апреле 1914 года опубликовал в журнале «New Numbers» свою пьесу в стихах «Конец мира». В предисловии к «Собранию сочинений Исаака Розенберга» поэт Зигфрид Сассун (1886–1967) отмечал, что произведения Розенберга «скульптурны» в том смысле, что схватывают сущность опыта в его визуальном, устном, ментальном и даже метафизическом аспектах. Следует добавить и мифологический аспект, ибо кузница Марса, о которой говорится в стихотворении, есть сознательное объединение военных и ремесленных функций, неизвестное античной мифологии, но присущее современности (военная промышленность).

На русский язык переводится впервые.

«Солдат: двадцатый век». Написано в 1917 году. В стихотворении использован мифологический сюжет о древнегреческой волшебнице Цирцее, которая превратила боевых товарищей Одиссея в свиней. С помощью мифа Розенберг рисует картину пробуждения протестного сознания среди солдат, что в действительности происходило в британской армии: «Разговор о бунте идет каждый день. Один полк неподалеку взбунтовался, и нескольких людей закололи штыками».

На русский язык переводится впервые.

«Девушка солдату при расставании». Написано в 1917 году. Продолжает протестную тему, которая была поднята ранее в стихотворении «Солдат: двадцатый век». При этом поэт указывает, что силой, сдерживающей ярость «титанической» борьбы, является любовь.

На русский язык переводится впервые.

«Транспортное судно». Написано 2 июня 1916 года во время переброски морским путем 11 батальона Королевского Ланкастерского полка, где служил рядовым Исаак Розенберг, во Францию. Прибыв на фронт, поэт сразу же отправил письмо поэту Роберту Тревельяну, куда вписал и этот шедевр: «Я напишу в конце этого письма маленькое стихотворение о транспортном судне, где я пытаюсь описать словами те положения, которым мы себя подвергаем, чтобы немного поспать. Конечно, если тебе повезло и тебе достается подходящее место, ты довольно быстро засыпаешь — в противном случае ты должен спать стоя или сидя, последнее — как раз мой случай сейчас. Должен сказать, что осознание того, что тебе так сильно понравилась моя работа, сделало меня очень счастливым; очень немногим людям нравится или, по крайней мере, немногие так говорят; и я верю, что я поэт».

На русский язык переводится впервые.

«Лузитания». Стихотворение датируется 1915 годом. Поводом к его написанию послужила трагическая гибель британского пассажирского лайнера «Лузитания», который был потоплен германской подводной лодкой 7 мая 1915 года в 13 километрах от берегов Ирландии. Погибло 1198 человек из 1959 бывших на борту. Потопление «Лузитании» настроило общественность многих стран против Германии и косвенно способствовало вступлению США в первую мировую войну два года спустя.

Примечательно, что в стихотворении, написанном по конкретному трагическому поводу, использована древнегреческая категория космогонии (хаос) как современный образ раскрывшейся бездны.

На русский язык переводится впервые.

«Дочери войны». Написано весной 1917 года. В это время поэт был переведен в подразделение королевских инженерных войск, где ему пришлось заниматься восстановлением оборонительных рубежей и прокладыванием проволочных заграждений там, где только что прошли бои и еще находились неубранные тела погибших солдат. Под впечатлением этих жутких картин Розенберг при создании поэмы переосмыслил древнескандинавский миф о валькириях — воинственных девах, которые реют над полем битвы и подбирают души павших. При этом поэт фактически воспроизвел эддическую картину мира, когда трагические земные события (битвы и пляски валькирий) происходят у корней Древа Жизни — мирового древа Иггдрасиль, а с его вершины за происходящим наблюдает бог войны Один — отец воинственных дев, которого Розенберг обезличивает и именует как «некто».

В письме Эдварду Маршу от 31 июля 1917 года поэт так оценивал эту поэму: «Я считаю амазонское стихотворение лучшим своим произведением. Если есть какая-то сложность, она должна быть кое-где в словах, изменение или устранение которых может сделать стихотворение понятным. Написание заняло у меня около года; так как я менял и изменял его, и тщательно обдумывал стихотворение, и старался передать то ощущение безжалостности, которой обладает человеческая (нечеловеческая) сторона войны. Она проникает даже за пределы человеческой жизни, так как «амазонка», которая говорит во второй части стихотворения, представлена как еще не заполучившая своего любовника, тогда как у всех ее сестер уже есть освобожденные души убитых земных мужчин: ее любовника еще предстоит освободить».

На русский язык переводится впервые.

«Рассвет в окопах». Стихотворение датируется июнем 1916 года. В начале июня поэт впервые оказался на передовой. В тяжелых окопных условиях он продолжил заниматься творчеством. В августе 1916 года Розенберг отправил письмо своему наставнику и меценату Эдварду Маршу, в котором, в частности, говорилось: «Я прилагаю к письму стихотворение, которое я написал в окопах и которое, несомненно, так же просто, как обычный разговор. Ты можешь возразить насчет второй строчки как неопределенной, но это был лучший способ, которым я мог выразить ощущение рассвета».

Эта вторая строчка свидетельствует о методе Розенберга, который, в частности, с помощью древних мифологических понятий создавал ощущение таинственной глубины. В данном случае, стремясь придать рассвету первобытную изначальность, поэт корреспондировал это суточное явление со временем друидов — жрецов и поэтов у древних кельтских народов, в том числе бриттов.

В сентябре 1916 года поэт отправил стихотворение «Рассвет в окопах» в редакцию чикагского журнала «Poetry», которая опубликовала его в декабрьском номере за 1916 год. Литературовед Пол Фассел назвал это произведение Розенберга «величайшей поэмой о войне».

Впервые стихотворение в переводе И.М. Левидовой (1916–1988) под названием «Рассвет в траншеях» было опубликовано в антологии «Английская поэзия в русских переводах. ХХ век», изданной в Москве в 1984 году.

«Охота на вшей». Написано в 1917 году. В этом стихотворении, как и в ряде других («На марше», «Дочери войны» и т. д.), Розенберг наиболее ярко проявил свою способность живописания словами. Здесь талант художника гармонично сочетался с талантом поэта.

На русский язык переводится впервые.

«Бессмертные». Стихотворение датировано 1917 годом. Написано в трагико-иронической манере, которая была несколько необычна для «окопной» поэзии, и построено на двусмысленности, возрождающей традиции романтической иронии. Подобная традиция была близка поэту-фронтовику Зигфриду Сассуну, сатирическая заостренность и язвительная ироничность творчества которого оказала большое влияние на представителей «окопной» поэзии.

Впервые стихотворение в переводе И.М. Левидовой было опубликовано в антологии «Английская поэзия в русских переводах. ХХ век» (1984).

«В окопе». Написано в 1916 году. Образ красного мака ввел в европейскую военную поэзию ХХ века канадский офицер Джон Маккрей (1872–1918), опубликовавший в 1915 году стихотворение «На полях Фландрии», посвященное памяти погибшего друга. Стихотворение приобрело широкую известность. К образу красного мака неоднократно обращался и Розенберг, в частности, в своем стихотворении «Рассвет в окопах». Впоследствии красный мак стал символом первой мировой войны: он напоминал о пролитой крови солдат, похороненных прямо на полях сражений, сплошь покрытых красными маками.

На русский язык переводится впервые.

«Умирающий солдат». Судя по тематике стихотворения (описание агонии умирающего), оно создано после июня 1916 года, когда поэт оказался на Западном фронте и воочию мог наблюдать подобное. В произведении сказывается влияние сатирической поэзии Зигфрида Сассуна.

На русский язык переводится впервые.

Павший в бою». Упоминание в стихотворении поэтического сборника «Юность», изданного Розенбергом летом 1915 года, позволяет предположить, что оно написано в более позднее время — скорее всего, уже во время пребывания поэта на Западном фронте. Стихотворение относится к ряду пророческих: автор предсказал в нем свою трагическую судьбу. По одной из версий, Розенберг, ушедший в ночное патрулирование проволочных заграждений, погиб в рукопашной схватке с противником.

На русский язык переводится впервые.

«Без вести пропавший». Написанное во фронтовой период жизни Розенберга (1916–1918), стихотворение также относится к ряду пророческих произведений поэта: его останки были захоронены в братской могиле на Нортумберлендском кладбище в городке Фампо (северная Франция).

На русский язык переводится впервые.

«Мертвые герои». Написано в 1914 году. После объявления войны в европейских странах развернулась яростная патриотическая пропаганда, в которой в полной мере присутствовала христианская символика и риторика. Используя элементы этой пропаганды, Розенберг нарисовал ирреальную картину победного шествия мертвых героев, где бравурный марш звучал как реквием.

На русский язык переводится впервые.

«Свалка мертвецов». Стихотворение датировано 17 мая 1917 года. В письме Эдварду Маршу поэт сообщал об обстоятельствах его создания: «Я написал несколько строк под впечатлением вылазки на прокладку проволоки или точнее возведения ограждения из проволоки вдоль линии фронта на передках орудий и «переваливания» через мертвые тела, лежащие вокруг. Я не думаю, что то, что я написал, очень хорошо, но я думаю, суть передана, и когда я поработаю над ним, я сделаю его совершенным».

Впервые стихотворение в переводе М.А. Зенкевича (1886–1973) опубликовано в «Антологии новой английской поэзии», вышедшей в Ленинграде в 1937 году.

«Из Франции». Написано в 1916 году. В стихотворении с горькой иронией обыгрывается известная французская поговорка «c'est la vie». В одном из писем поэт писал: «Большая часть Франции, что я видел, разорена войной, разорвана — даже леса выглядят жутко с деревьями, раздробленными снарядами».

На русский язык переводится впервые.

«Мысли о доме из Франции». Написано во фронтовой период жизни Розенберга. В одном из писем к Гордону Боттомли поэт писал о тревожащем его предчувствии гибели: «Кажется, что она (смерть) лежит в основе даже нашего подсознания. Все же, когда я был так близок к ней, как кто-либо, она никогда не приходила в голову так часто, как тогда, когда один лживый доктор сказал мне, что у меня туберкулез».

На русский язык переводится впервые.

«Через эти пасмурные дни». Считается последним стихотворением поэта. Написано в марте 1918 года. В начале марта Розенберг подал прошение о переводе в Еврейский батальон в Месопотамию. Очевидно, призрачная возможность отправиться на древние библейские земли подвигла поэта на создание произведения, связанного с ветхозаветной тематикой. 28 марта, за три дня до своей гибели, он вложил текст стихотворения в письмо Эдварду Маршу: «Мне действительно повезло раздобыть огарок свечи, что побудило меня к этой эпистолярной болтовне. Я должен отмерять свое письмо с помощью света. Я больше ничего не слышал о Еврейском батальоне, но когда мы покинем окопы, я буду интересоваться дальше. Я хотел написать боевую песню для иудеев, но не могу сейчас думать о чем-то сильном и потрясающем. Здесь, в письме, только небольшая вещица».

Хеврон — древнейший город мира, возведенный три тысячи лет назад на западном берегу реки Иордан. В иудаизме — второй по святости город после Иерусалима. В Хевроне находится главная святыня — Пещера Патриархов. По преданиям, здесь похоронены первые люди Адам и Ева, а также некоторые библейские патриархи и их жены.

На русский язык переводится впервые.

«Еврей». Датируется 1916 годом. В одном из писем Розенберг описал не только тяжелые бытовые условия, в которых оказался в армии, но и намекнул на антисемитские выпады со стороны армейского окружения: «Мое еврейское происхождение служит плохую службу среди этих жалких людей».

Образ Моисея — библейского пророка, который на горе Синай получил от Бога каменные скрижали завета с десятью заповедями и на основе их сотворил законы — был одним из центральных в творчестве поэта. В письме Роберту Тревельяну от 15 июня 1916 года он писал: «Моисей символизирует страстное желание мужественности и подлинное действие в отличие от рабской зависимости большинства малодушного племени». Именем пророка назывался последний прижизненный сборник Розенберга (1916), а также пьеса, отрывок из которой был опубликован Эдвардом Маршем в 1917 году в третьем томе знаменитой антологии «Георгианская поэзия».

На русский язык переводится впервые.

«Разрушение Иерусалима вавилонскими ордами». Написано в марте 1918 года, когда Розенберг стал предпринимать попытки перевестись в Месопотамию, где находился Еврейский батальон. Очевидно, трагические факты древней еврейской истории, в частности, нашествие войск вавилонского царя Навуходоносора на Иерусалим в 586 году до Р.Х., в сознании поэта преломились через призму окружающей фронтовой действительности.

На русский язык переводится впервые.

«Горящий храм». Написано в марте 1918 года. Как и в стихотворении «Разрушение Иерусалима вавилонскими ордами», картина разгрома Первого Храма — главной святыни еврейского народа, возведенной иудейским царем Соломоном (970–930 до Р.Х.) на горе Мориа в Иерусалиме, — корреспондировалась поэтом с суровой реальностью современной войны.

В письме мисс Сетон 8 марта 1918 года Розенберг писал: «Сейчас не очень холодно, но я страшусь мокрой погоды, которая держится в отдалении, пока мы не в окопах, и, я боюсь, приберегает себя для нас. Мы станем, как мумии — будем выглядеть теплыми и будто живыми, но тронь — и мы рассыплемся на частички. Посылал ли я Вам маленькое стихотворение “The Burning of the Temple”? Я думал, оно слабое или, скорее, трудное для понимания, но Г. Боттомли полагает, что оно прекрасно. Было ли оно понятно Вам?»

На русский язык переводится впервые.

«На войне». Написано в 1917 году. Младший брат поэта — Давид Розенберг был участником первой мировой войны, служил в танковых войсках. В 1917 году состоялась встреча братьев на фронте, о чем свидетельствует сохранившаяся фотография.

На русский язык переводится впервые.

«Весна, 1916». Написано весной 1916 года. В письме к Сиднею Шиффу поэт сообщал: «Я написал два маленьких стихотворения [ «Spring 1916» и «Marching (As Seen from the Left File)»] с тех пор, как я поступил на службу, и считаю, что они — мои самые сильные произведения. Я послал их в одну или две газеты, так как это военные стихотворения и актуальные, но, как я и ожидал, они были отосланы обратно. Я боюсь, мой читатель еще не родился. Естественно, в результате я только становлюсь очень самодовольным, и думаю, что эти стихотворения лучше, чем чьи-либо еще. Дайте мне знать, что Вы думаете о них, так как здесь мне некому их показать».

На русский язык переводится впервые.

«Возвращаясь, мы слышим жаворонков». Написано весной — летом 1917 года. В стихотворении описывается эпизод военных будней: возвращение ночного патруля в военный лагерь — ситуация, которая спустя год станет для Розенберга трагической. По замечанию исследователей, здесь поэт стремился к ясности, понятности, но жестокая осведомленность обо всех возможностях, предложенных опытом, остается управляющей силой стихотворения. В июле 1917 года он написал в письме Эдварду Маршу: «Я, как и ты, думаю, что поэзия должна обладать ясной мыслью и понятным, но изысканным выражением; я не думаю, что должна присутствовать какая-либо туманность, но чувство чего-то скрытого и ощущаемого должно там быть». Среди подобных тайн стихотворения — образ слепца, чьи грезы струятся на прибрежный песок, как звонкая песнь. За этим образом угадывается величественная тень Гомера.

На русский язык переводится впервые.

«Получив известие о войне». Поэт находился в Южной Африке, когда началась первая мировая война. Стихотворение, явившееся первым откликом Розенберга на эту всемирную катастрофу, датируется августом 1914 года. Поэт не поддался патриотической эйфории, которая тогда охватила многих художников в обоих враждующих станах. Напротив, его стихотворение было исполнено грозных пророчеств и предупреждений. Свое отрицательное отношение к войне Розенберг никогда не менял.

На русский язык переводится впервые.

ХРОНОЛОГИЯ

Основные даты жизни Исаака Розенберга

1890

25 ноября

Родился в г. Бристоле (Юго-Западная Англия) в доме № 5 на площади Аделаиды. Второй ребенок в семье Барнета и Анны Розенбергов. Первый ребенок — дочь Минни — родилась в Двинске (ныне Даугавпилс) в 1887 году. В следующем году семья Розенбергов эмигрировала из Российской империи (Латвии) в Англию, где сначала поселилась в Лидсе, графство Йоркшир, а затем переехала в Бристоль.

1897

Семья Розенбергов переехала в Лондон, Ист-Энд, где поселилась в доме № 47 по Кейбл-стрит. Исаак стал посещать школу Святого Павла при церкви Уайтчепел — самого бедного района Лондона.

1900

Семья Розенбергов поселилась в доме 58 по Джубили-стрит. Их соседом стал профессиональный художник Джон Амшевиц, который поддержал Исаака в художественных увлечениях.

1902

По направлению директора школы поступил на специальные курсы Художественной школы.

1905

В силу финансовых трудностей семьи бросил учебу и стал учеником гравера Карла Хентшеля. Начал писать стихи.

1907

Семья Розенбергов поселилась в доме 159 по Оксфорд-стрит. Исаак поступил на вечерние курсы в Лондонской школе фототипии и литографии. По совету художника Амшевица стал также посещать вечерние курсы в колледже Бирквек.

1911

Познакомился с художественной группой (Самуэль Уинстен, Джозеф Лефтвич, Джон Родкер), которая функционировала в библиотеке Уайтчепел и Художественной галерее в Восточном Лондоне.

Уволен из граверной мастерской Карла Хентшеля.

17 марта

Поступил на работу в качестве гувернера в семью Лили Делиссы Джозеф, где познакомился с ее сестрой Генриеттой Леви и подругой Герберт Коэн.

13 октября

Поступил в престижную Школу изящных искусств Слейда при Лондонском университете. Учебу в школе оплатили Герберт Коэн и Генриетта Леви.

1912

Весна

Издал 50 экземпляров первого сборника стихотворений «Ночь и день» за два фунта (объем — 24 страницы).

Познакомился с хранителем гравюр и рисунков Британского музея, поэтом Лоуренсом Биньоном (1879–1943).

Зима

Получил финансовые средства для обучения в Школе изящных искусств от Еврейского общества помощи в образовании, поскольку с прежними покровителями возникли разногласия.

Семья Розенбергов поселилась в доме № 87 на Демпси-стрит, Ист-Энд, Лондон.

1913

Лето

Провел каникулы в Сандауне, остров Уайт, в обществе своего товарища по Школе изящных искусств художника Давида Бомберга (1890–1957).

Ноябрь

Однокурсник по Школе изящных искусств художник Марк Гертлер познакомил Исаака с личным секретарем Уинстона Черчилля Эдвардом Маршем — покровителем искусств, издателем пятитомной антологии «Георгианская поэзия».

1914

Март

Оставил Школу изящных искусств Слейда.

Май

Принял участие в выставке «Художники ХХ века» в художественной галерее «Уайтчепел» (организатор — Давид Бомберг). На выставке было представлено 5 картин поэта.

22 мая

Отплыл на пароходе в Южную Африку, чтобы по совету врачей поменять климат для успешного лечения туберкулеза.

14 июня

Прибыл в Кейптаун, где остановился у своей сестры Минни, переехавшей сюда годом ранее.

Июль

Пишет картины, читает лекции по искусству, публикует два стихотворения в журнале «South African Women in Council».

4 августа

Великобритания объявила войну Германии. Началась первая мировая война.

1915

Февраль

Возвратился из Южной Африки в Англию.

Апрель

Издал 100 экземпляров второго стихотворного сборника «Юность» за 2,1 фунта, которые были выручены от продажи трех картин меценату Эдварду Маршу.

Лето

Журнал «Colour» в течение июня, июля и августа публикует стихи Исаака Розенберга.

Сентябрь

Поступил на вечерние курсы по клишированию, однако работы так и не находит.

Октябрь

Записался в армию по причине финансовых трудностей семьи. В силу низкого роста был зачислен в батальон Бантам 12 Саффолкского полка 40 дивизии.

Ноябрь

Проходил лечение в госпитале.

1916

16 января

По случаю Рождества получил четырехдневный отпуск домой. После отпуска был переведен в 12 Южный Ланкаширский полк.

Март

Переведен рядовым в 11 батальон Королевского Ланкастерского полка.

19 мая

Получил очередной шестидневный отпуск, во время которого издал третий стихотворный сборник «Моисей». Предложил на продажу друзьям по шиллингу за экземпляр, а в цельнотканевом переплете — по 4 шиллинга и 6 пенсов.

2 июня

В составе 11 батальона Королевского Ланкастерского полка был отправлен на Западный фронт, во Францию.

Середина июня

Начал переписку с поэтом, переводчиком Робертом Тревельяном и поэтом, драматургом Гордоном Боттомли.

Написал стихотворение «Рассвет в окопах».

Июль-август

Участвовал в кровопролитной битве на Сомме.

Сентябрь

Отправил стихотворение «Рассвет в окопах» в чикагский журнал «Poetry».

Декабрь

Журнал «Poetry» опубликовал стихотворение «Рассвет в окопах».

1917

Январь

В связи с резким ухудшением здоровья был переведен в Инженерный батальон во фронтовой тыл.

Июнь

Переведен в 229 полевую роту королевских инженеров, прикомандированную к 11 батальону Королевского Ланкастерского полка.

16 сентября

Получил отпуск домой на 10 дней. Лично познакомился с Р. Тревельяном, Г. Боттомли и другими литераторами.

Конец сентября

Вышел третий том антологии «Георгианская поэзия», где Эдвард Марш опубликовал отрывок из поэмы Исаака Розенберга «Моисей».

Конец октября — декабрь

Находился на лечении в 51 главном военном госпитале.

1918

Конец января

В составе 4 взвода роты А 11 батальона Королевского Ланкастерского полка был направлен на передовую.

7 февраля

Переведен в 8 взвод роты Б 1 батальона Королевского Ланкастерского полка 4 дивизии после того, как 11 батальон был расформирован из-за людских потерь.

Начало марта

Подал прошение о переводе в Еврейский батальон в Месопотамии, который был сформирован в августе 1917 года по инициативе З. Жаботинского и состоял из британских и русских добровольцев.

11 марта

В составе 1 батальона прибыл в город Аррас для прохождения военной подготовки.

19 марта

1 батальон занял позиции на линии фронта — сектор Гринланд Хилл возле Арраса.

28 марта

В ходе немецкой атаки батальон потерял 70 человек убитыми.

31 марта

Был направлен в ночное патрулирование проволочных заграждений.

1 апреля

В результате поиска пропавшего ночного патруля были обнаружены останки Розенберга и его товарищей.

Апрель

Рядовой Исаак Розенберг, личный номер 22311, был похоронен в братской могиле на Нортумберлендском кладбище в городке Фампо (северная Франция).

1926

Останки Исаака Розенберга были идентифицированы и перезахоронены на кладбище в Сан-Лоран-Бланжи недалеко от Па-де-Кале. На стеле под именем, датами жизни и смерти высечена звезда Давида и слова «Художник и поэт».

Посмертная творческая судьба

Исаака Розенберга

1922

Вышел в свет сборник «Стихотворения Исаака Розенберга», который составил и отредактировал поэт Гордон Боттомли. Вступительную статью написал поэт Лоуренс Биньон.

1937

В Лондоне было издано «Собрание сочинений Исаака Розенберга», которое отредактировали Гордон Боттомли и Дэнис Хардинг. Предисловие к изданию написал известный поэт-фронтовик Зигфрид Сассун.

1972

Дэнис Хардинг составил и выпустил сборник «Стихотворения Исаака Розенберга».

1975

В Лондоне состоялась выставка «Исаак Розенберг 1890–1918: поэт и художник первой мировой войны».

Жан Лидьярд издал книгу «Исаак Розенберг: наполовину прожитая жизнь», Джозеф Коэн — книгу «Путешествие в окопы: жизнь Исаака Розенберга 1890–1918», а Жан Уилсон — книгу «Исаак Розенберг: поэт и художник».

1979

Семья Розенбергов передала сохранившиеся рукописи поэта в Имперский военный музей.

В Лондоне вышло в свет «Собрание сочинений Исаака Розенберга: поэзия, проза, письма, картины и рисунки» под редакцией Яна Парсонса.

1985

11 ноября

Имя поэта Исаака Розенберга было увековечено на сером камне в «Уголке поэтов» Вестминстерского аббатства среди 16 поэтов — участников первой мировой войны.

1990

Издательство Имперского военного музея выпустило факсимильное издание пьесы Исаака Розенберга «Моисей» под редакцией Мартина Тейлора.

1995

Британская библиотека обнаружила коллекцию стихотворений и писем Исаака Розенберга, в том числе адресованных Лоуренсу Биньону и Гордону Боттомли.

2003

В Лондоне были изданы две книги: «Исаак Розенберг: избранные стихотворения и письма» под редакцией Жана Лидьярда и «Избранные стихотворения Исаака Розенберга» под редакцией Жана Уилсона.

2004

Оксфордский университет издал «Стихотворения и пьесы Исаака Розенберга» под редакцией Вивьен Ноукс.

2007

Жан Лидьярд издал сборник «Исаак Розенберг: поэзия из моей головы и сердца», в котором были помещены неопубликованные письма и варианты стихотворений.

2008

В галерее Бен Ури Еврейского музея искусств в Лондоне открылась выставка «Уайтчепел на войне: Исаак Розенберг и его круг».

Оксфордский университет в серии «Оксфордские авторы 21 века» издал книгу «Исаак Розенберг» под редакцией Вивьен Ноукс.

Жан Уилсон опубликовал исследование «Исаак Розенберг. Становление великого военного поэта. Новая жизнь».

2012

2 сентября

В Восточном Лондоне в Центральной синагоге на Нельсон-стрит состоялся вечер, посвященный жизни и творчеству Исаака Розенберга. С докладом выступил биограф поэта Жан Уилсон. Стихи читал актер Бен Каплан. На вечере был представлен проект памятника Розенбергу, который планируется установить в центре Лондона на площади Торрингтон недалеко от колледжа Бирквек и Школы изящных искусств Слейда, где он учился. Автор памятника — скульптор Этьен Милнер, известный как создатель многих монументальных портретов политиков, писателей и музыкантов.

Content

Исаак Розенберг
Рассвет в окопах. Сборник стихотворений

ОН СЛЫШАЛ ЖАВОРОНКОВ

СТИХИ

АВГУСТ 1914

НА МАРШЕ (ВИД ИЗ ЛЕВОЙ КОЛОННЫ)

СОЛДАТ: ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

ДЕВУШКА СОЛДАТУ ПРИ РАССТАВАНИИ

ТРАНСПОРТНОЕ СУДНО

ЛУЗИТАНИЯ

ДОЧЕРИ ВОЙНЫ

РАССВЕТ В ОКОПАХ

ОХОТА НА ВШЕЙ

БЕССМЕРТНЫЕ

В ОКОПЕ

УМИРАЮЩИЙ СОЛДАТ

ПАВШИЙ В БОЮ

БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЙ

МЕРТВЫЕ ГЕРОИ

СВАЛКА МЕРТВЕЦОВ

ИЗ ФРАНЦИИ

МЫСЛИ О ДОМЕ ИЗ ФРАНЦИИ

ЧЕРЕЗ ЭТИ ПАСМУРНЫЕ ДНИ

ЕВРЕЙ

РАЗРУШЕНИЕ ИЕРУСАЛИМА ВАВИЛОНСКИМИ ОРДАМИ

ГОРЯЩИЙ ХРАМ

НА ВОЙНЕ

ВЕСНА, 1916

ВОЗВРАЩАЯСЬ, МЫ СЛЫШИМ ЖАВОРОНКОВ

ПОЛУЧИВ ИЗВЕСТИЕ О ВОЙНЕ

ПИСЬМА С ФРОНТА

ПРИМЕЧАНИЯ

ХРОНОЛОГИЯ Основные даты жизни Исаака Розенберга

Посмертная творческая судьба Исаака Розенберга