Зигмунд Фрейд, Карен Хорн и, Рихард фон Крафт-Эбинг

50 оттенков боли. Природа женской покорности

© Сост. Е. Бута, 2015

© ООО «Издательство «Алгоритм», 2015

* * *

У мазохизма есть свои строгие правила. И мы соглашаемся терпеть боль, только если она изнанка любви.

Айрис Мердок

Рихард фон Крафт-Эбинг

Предисловие к первому изданию монументального труда психиатра «Половая психопатия»

Лишь очень немногие вполне сознают могучее влияние, оказываемое половой жизнью на чувства, мышление и поступки как каждого отдельного человека, так и всего общества. В стихотворении «Мудрецы» Шиллер говорит об этом факте следующим образом:

Покуда мира строй и вид

Нам философия хранит,

Землею правит всею

Любовь и голод с нею[1].

Достойно внимания то обстоятельство, что роль половой жизни встретила лишь крайне ничтожную оценку даже со стороны философов.

Шопенгауэр («Мир как воля и представление») прямо удивляется тому, что любовь до настоящего времени служила материалом только для поэзии, а не для философии, если не считать скудных исследований, находимых нами у Платона, Руссо и Канта.

То, что Шопенгауэр, а вслед за ним творец философии бессознательного Э. фон Гартман высказывают о половых отношениях, до такой степени ошибочно и страдает обилием общих мест, что если исключить работы Мишле («Любовь») и Мантегаццы («Физиология удовольствия»), представляющие скорее остроумную беседу, чем научное исследование, то придется признать, что как эмпирическая психология, так и метафизика половой стороны человеческой жизни являются пока еще почти совершенно нетронутой научной почвой.

Можно было бы полагать, что поэты – лучшие психологи, чем профессиональные психологи и философы, но вся суть в том, что они люди чувства, а не логики и по меньшей мере односторонни в исследовании интересующей нас области. Свет и тепло любви, вдохновляющей их, заслоняют им теневые ее стороны. Какой бы неистощимый материал ни дала историку «психология любви», этой поэзии всех времен и народов, великая загадка может найти свое разрешение только при содействии естествознания и, в частности медицины, черпающей психологический материал непосредственно из всестороннего изучения анатомо-физиологических данных.

Быть может, медицине удастся при этом найти посредствующую точку зрения для философского познавания, одинаково далекую как от безотрадного мировоззрения философов-пессимистов вроде Шопенгауэра и Гартмана, так и от жизнерадостного наивного оптимизма поэтов.

Автор отнюдь не имеет в виду положить краеугольный камень в создание психологии половой жизни, хотя не подлежит сомнению, что психопатология явилась бы одним из важнейших источников для знакомства с психологией.

Задача настоящего исследования – познакомить с психопатологическими явлениями половой жизни и попытаться свести их к закономерным условиям. Задача эта нелегка, и несмотря на многолетний опыт, вынесенный мною из моей деятельности в качестве психиатра и судебного врача, я прекрасно сознаю, насколько труд мой далек от желательного совершенства.

Важное значение затронутого мною предмета для общественного блага и, в частности, для судебной практики требует, чтобы исследование его было обставлено вполне научно. Только тот, кому в качестве судебного врача приходилось давать свое заключение о ближних своих, жизнь, свобода и честь которых зависели от этого заключения, и горьким опытом прийти к безуспешному выводу о несовершенстве наших знаний в области патологии половой жизни, только тот может по достоинству оценить важность и значение попытки дать здесь общие руководящие принципы.

Во всяком случае, в области половых преступлений еще до настоящего времени господствуют самые превратные воззрения и самые нелепые заблуждения, отражающиеся, конечно, и на законодательстве, и на общественном мнении.

Тот, кто избирает предметом научного исследования психопатологию половой жизни, становится лицом к лицу с темной стороной человеческой жизни, с бедствием, в тени которого человек, «образ и подобие Божие» поэта, превращается в гнусное, чудовищное существо, отвращающее от себя и эстетика, и моралиста.

На долю медицины, и в частности психиатрии, выпала печальная привилегия постоянного созерцания оборотной стороны человеческой жизни, ее слабостей и пороков.

Быть может, она найдет себе утешение в своем тяжелом призвании, а моралисту и эстетику доставит удовлетворение свести к патологическим условиям многое из того, что оскорбляет наше этическое и эстетическое чувство. Этим она возьмет на себя защиту и чести человечества перед судом морали, и чести единичных жертв рока перед их судьями и согражданами. Права и обязанности врачебной науки по отношению к таким исследованиям являются логическим выражением той высокой цели, которая должна отмечать всякое изыскание, – стремления к истине.

Автор в этом отношении вполне придерживается взгляда, сформулированного Тардье («О преступлениях против нравственности»): «Никакая физическая или моральная ущербность, никакое несчастье, даже если оно свидетельствует о порочности, не должно отпугивать того, кто посвятил себя науке о человеке, и священное служение медицине, обязывающее его видеть все, разрешает ему и ничего не утаивать».

Нижеследующие страницы предназначены для людей, интересующихся серьезными исследованиями в области естествоведения и юриспруденции. Для того чтобы они не могли служить предметом чтения непризванных, автор счел нужным избрать заглавие, понятное только специалисту, равно как по возможности прибегать к соответствующим терминам. Кроме того, отдельные места, особенно оскорбляющие наш слух, переданы на латинском языке.

Выражаем надежду, что исследование, посвященное одной из важных областей жизни и могущее дать врачам и юристам некоторый ключ к ее уразумению, встретит среди них благосклонный прием и пополнит действительный пробел в литературе, которая, за исключением нескольких статей и рассмотрения отдельных случаев, насчитывает всего две монографии – Моро и Тарновского, посвященные притом лишь некоторым вопросам нашей темы.

Парестезия полового чувства (извращение полового влечения)

В этом случае круг половых представлений отличается извращенной окраской, поскольку представления, которые при физиопсихологических условиях вызывают отвращение, при описываемой аномалии сопровождаются страстным вожделением, доходящим иной раз даже до степени аффекта. Практическим последствием являются извращенные действия (извращение полового инстинкта). Это происходит гораздо легче, если усиленные до степени аффекта страстные вожделения подавляют еще сохранившиеся представления и чувства противоположного характера или если эти последние, из-за отсутствия или утраты этических и эстетических представлений, вообще не возникают. Такие условия как раз и встречаются там, где источник этических представлений и чувств (нормальное половое ощущение) уже с раннего детства ненормален.

Извращением – при существующей возможности естественного полового удовлетворения – необходимо считать всякое проявление полового инстинкта, не соответствующее целям природы, т. е. размножению. Обусловленные парестезией извращения полового акта имеют в высшей степени важное клиническое, социальное и судебно-медицинское значение. Это обстоятельство побуждает нас, преодолев всякое этическое и эстетическое отвращение, остановиться на них более подробно.

Извращение полового влечения, как это видно будет из нижеследующего, не должно быть смешиваемо с извращенностью половых действий, так как последняя может быть обусловлена и не психопатологическими условиями. Конкретное извращенное действие, как бы чудовищно оно ни было, еще ничего не доказывает. Для того чтобы отличить болезнь (извращение) от порока (извращенность), нужно рассмотреть всю личность данного индивида и мотивы его извращенного действия: в этом именно и заключается ключ к диагностике. Парестезия[2] может сочетаться с гиперестезией, и сочетание это клинически встречается довольно часто. Извращение полового удовлетворения может быть направлено на лиц как своего, так и другого пола. Отсюда деление описываемой аномалии на две большие группы извращений половой жизни.

Садизм

Связь активной жестокости и насилия со сладострастием

В области полового извращения садизм не является редкостью, если, конечно, принять во внимание его рудиментарные проявления. Садизм есть ощущение полового удовольствия, доходящее до оргазма при виде и при испытывании наказаний и других жестокостей, совершаемых над человеком или даже над животным; садизмом называется также стремление причинять другим живым существам унижение, страдания, даже боли и раны с целью вызвать ощущение сексуального удовольствия.

Нередко врачу как доверенному лицу приходится слышать, что один из супругов при половом экстазе бьет другого, кусает, толкает, так что поцелуй незаметно переходит в укус. Иногда можно также наблюдать, как влюбленные супруги «из шалости» друг друга крепко давят, щиплют. Между этими, быть может, еще атавистическими явлениями в области половой жизни и чудовищными актами убийства одного из супругов в половом экстазе есть многочисленные переходные ступени.

Совершенно своеобразное, несомненно, садистское и, во всяком случае, не физиологическое явление современной культурной жизни заключается в очень бурном совершении полового акта одним из супругов, которое доходит до угроз и толчков. По всей вероятности, слишком большая сдержанность жены по сравнению с сексуальными домогательствами мужа, и именно в первое время брачного сожительства, пробуждает у мужа, при наличии гиперсексуальности, подобные садистские наклонности, на почве которых и возникают такие сцены. Так как, однако, сдержанность женщины и как бы насильственное овладевание ею мужем вызывает и у нее приятные ощущения, то подобные комедии любви повторяются. Дальнейшее развитие таких садистских наклонностей состоит в том, что мужчина жаждет совокупления в ненадлежащем месте, причем он наслаждается смущением, стыдливостью жены, дает ей чувствовать свое превосходство и вызывает с ее стороны противодействие.

Наблюдение 1. Один из моих пациентов с тяжелой наследственностью, человек со странностями, муж необыкновенно красивой женщины с живым темпераментом, чувствовал отвращение к чистоте и нежности кожи жены и к ее элегантным туалетам, и, наоборот, охотно сходился с простыми, особенно нечистоплотными особами (фетишизм). Одновременно случалось, что он на уединенной прогулке принуждал свою жену к половому акту, несмотря на ее сопротивление, бросал ее на землю и удовлетворял свои желания на лесной тропинке, в кустах. Чем больше было сопротивление, тем больше он возбуждался, и его потенция не оставляла желать ничего более. То же происходило и в месте, где существовала опасность быть застигнутыми, например, во время путешествия в купе вагона, в клозете ресторана, и в то же время никогда у него не появлялось желания в брачной постели.

Так как у современного культурного человека, поскольку он наследственно не отягощен, ассоциация между сладострастием и жестокостью очень слаба и проявляется в рудиментарной форме, то возникновение связи между ними, ненормально легкое взаимное их возбуждение, их проявление часто в невероятных действиях надо искать в ненормальном (дегенеративном) предрасположении, в большой склонности к ассоциации в области чувства и полового влечения (половая и двигательная сфера).

Здесь, очевидно, дело в простом пробуждении душевных наклонностей из их латентного (скрытого) состояния путем внешних воздействий, которые для нормального человека лишены всякого значения, а тем более не способны вызвать аффект.

В смысле современного учения об ассоциации здесь не может быть и речи о случайной связи направлений чувства и полового влечения. Нередко садистские ощущения начинаются в детстве и возникают в тот период жизни, когда нельзя и думать о вызывании их путем внешних воздействий и в особенности об их половом характере.

Поэтому садизм, равно как и мазохизм и однополое влечение, должен рассматриваться как природные аномалии половой жизни. Это расстройство или уклонение в эволюции психосексуальных процессов на почве психической дегенерации.

То, что сладострастие и жестокость часто сочетаются друг с другом, – факт давно известный. На это явление указывали писатели всех направлений.

Блумредер видел мужчину с многочисленными ранами на груди, нанесенными развратной женщиной, которая достигала наслаждения укусами.

Балл сообщает о случае из своей «Клиники Св. Анны», где очень сильный физически эпилептик во время совокупления откусил нос у своей возлюбленной и проглотил кусочек носа.

Феррани (Archivio delle psicopatia sessuali, 1896, I. P. 106) сообщает о молодом человеке, который до совокупления щипал свою возлюбленную, во время совокупления кусал и щипал ее, «так как без этого он не испытывал никакого удовольствия». Однажды возлюбленная явилась с жалобой, что он ее слишком сильно изранил.

В сочинении «Об удовольствии и боли» (Friedreich’s Magazin fьr Seelenkunde, 1830, II, 5) обращается специальное внимание на психологическую связь между сладострастием и манией к убийству. Автор указывает на индийский миф о Шиве и Дурге (смерть и сладострастие), на человеческие жертвы со сладострастными мистериями, на половое влечение в период половой зрелости с тягой к самоубийству, на смутное стремление к удовлетворению похоти путем бичевания, щипания половых органов.

Ломброзо (Lombroso. Verzeni e Agnoletti. Roma, 1874) также приводит многочисленные примеры появления мании убийства при чрезмерном усилении сладострастия.

С другой стороны, часто мания убийства сопровождается сладострастием. Ломброзо в цитированном труде приводит упоминаемый Мантегаццой факт, что к ужасам грабежа и убийства, производимым разнузданными солдатами в военное время, всегда присоединяется скотское сластолюбие.

Факты эти представляют собой переход к резко выраженным патологическим случаям.

Поучительны примеры выродившихся цезарей (Нерон, Тиберий), которые упивались зрелищем совершавшейся по их приказанию и на их глазах казни юношей и девиц, равно как и история маршала Жиля де Ре (Jacob. Curiositйs de l’histoire de France. Paris, 1858), казненного в 1440 г. за изнасилование и умерщвление в течение 8 лет более 800 детей. По собственному признанию этого чудовища ему, под влиянием чтения Светония и описания оргий Тиберия, Каракаллы и других, пришла идея завлекать детей в свои замки, насиловать их под пытками и затем убивать. Изверг утверждал, что он испытывал при этих ужасах чувство неизъяснимого наслаждения. Пособниками его были два приближенных к нему лица. Трупы несчастных детей сжигались, и только несколько особенно красивых детских головок он… сохранял на память. Эйленбург (указ. соч., с. 58) приводил почти несомненные доказательства того, что Ре был душевнобольным.

При попытке объяснить эту связь между сладострастием и жестокостью необходимо вернуться к тем как бы еще физиологическим случаям, в которых на высоте сладострастного ощущения сильно возбудимый, но в общем нормальный субъект кусает и царапает партнера по половому акту, т. е. совершает действия, присущие обычно гневному аффекту. Далее следует напомнить о том, что любовь и гнев суть не только два самых сильных аффекта, но вместе с тем и две единственно возможные формы сильного (стенического) аффекта. И та и другой ищут своего объекта, желают овладеть им и, так сказать, разрядиться в форме телесного воздействия на него; и та и другой приводят психомоторную сферу в состояние сильнейшего возбуждения, при посредстве которого и происходит их нормальное внешнее проявление.

С этой точки зрения становится понятным, что сладострастие приводит к действиям, обычно адекватным гневу. Как и этот последний, оно представляет собой состояние экзальтации, могучее возбуждение всей психомоторной сферы. Отсюда рождается желание реагировать на вызывающий это раздражение объект всевозможными путями и в наиболее интенсивной форме. Подобно тому как маниакальная экзальтация легко переходит в неистовое стремление к разрушению, так и экзальтация полового аффекта обусловливает иногда тягу разрядить общее возбуждение в форме нелепых и, по-видимому, враждебных действий.

Эти последние представляют собой до известной степени психические сочувственные движения; но здесь имеет место не простое бессознательное возбуждение иннервации мышц (иногда, впрочем, наблюдается вместе с тем и оно в форме метания из стороны в сторону), но настоящая гипербулия, желание оказать наиболее сильное воздействие на лицо, служащее источником возбуждения; наиболее же действенным средством для этого является причинение боли.

Взяв за исходную точку такие случаи причинения боли на высоте аффекта сладострастия, мы переходим к случаям, в которых дело доходит до серьезного насилия над жертвой, до ранения ее и даже умерщвления. Здесь влечение к жестокости, могущее сопутствовать сладострастному аффекту, усиливается в психопатическом индивиде до чрезмерной степени, тогда как, с другой стороны, из-за отсутствия или недостаточности этических чувств все нормальные противодействия оказались или оказываются очень слабыми.

Но у мужчины, у которого чудовищные, садистские действия этого рода наблюдаются несравненно чаще, нежели у женщины, они имеют еще второе сильное обоснование в чисто физиологических условиях.

В общении полов на долю мужчины выпадает активная, даже агрессивная роль, тогда как женщина сохраняет пассивное, оборонительное положение. Для мужчины составляет большой соблазн завоевать женщину, покорить ее, и в искусстве любви непорочность женщины, пребывающей в оборонительном положении до того момента, когда она отдается, является фактором, имеющим высокое психологическое значение. Нормальный мужчина, следовательно, видит себя стоящим лицом к лицу с препятствием, преодоление которого составляет его задачу и облегчено самой природой, наделившей его для этого агрессивным характером. Но при патологических условиях этот агрессивный характер опять-таки может вырасти до чрезмерной величины и превратиться в стремление безгранично подчинить себе предмет вожделения, подчас вплоть до уничтожения, умерщвления его.

Как только эти составные элементы, – ненормально усиленное влечение к бурной реакции на объект возбуждения и болезненно повышенная потребность подчинить себе женщину, – совпадают, в результате возникают сильнейшие взрывы садизма.

Садизм, таким образом, не что иное, как патологическое усиление – возможных в виде намеков и при нормальных условиях – сопутствующих явлений психической половой жизни, особенно у мужчин, до чрезвычайных и даже чудовищных размеров. Но, само собой разумеется, отнюдь не безусловно необходимо и действительно отнюдь не всегда бывает, что садист сохраняет в своем сознании эти элементы своего влечения. То, что он ощущает, есть обычно только стремление к жестоким и насильственным действиям по отношению к противоположному полу, причем представление о таких актах сопровождается сладострастными ощущениями. Отсюда могущественный импульс к совершению действий, не выходивших до сих пор из круга представлений. Поскольку подлинные мотивы этого влечения не сознаются самим индивидом, садистские акты носят характер импульсивных действий.

При существовании ассоциаций между сладострастием и жестокостью не только сладострастный аффект пробуждает стремление к жестокости, но и, наоборот, представление о жестоких действиях и в особенности созерцание их вызывает в извращенном индивиде сильное половое возбуждение и используется им в этом направлении.

Эмпирического различия между прирожденными и приобретенными случаями садизма провести нельзя. Многие от рождения отягощенные индивиды длительное время прилагают все усилия, чтобы противостоять своим извращенным стремлениям. Если половая сила еще сохранилась, то они вначале ведут нормальную половую жизнь зачастую при содействии внутренних представлений извращенного характера. Только впоследствии, после постепенного подавления этических и эстетических мотивов противоположного характера и после повторного опыта, показавшего им, что нормальный половой акт не доставляет полного удовлетворения, болезненное влечение прорывается наружу. Такое позднее превращение прирожденной извращенной склонности в действия может симулировать приобретенное извращение. Но умозрительно следует принять, что это психопатическое состояние всегда существует с рождения. Основания для такого воззрения приведены ниже.

Садистские акты крайне разнообразны в зависимости от степени их чудовищности, от власти извращенного влечения над данным индивидом и от силы имеющихся еще противодействий, которые почти всегда в большей или меньшей степени ослабляются прирожденными этическими дефектами, наследственным вырождением, нравственным помешательством. Таким путем возникает длинный ряд форм, начинающийся тягчайшими преступлениями и оканчивающийся самыми нелепыми действиями, которые имеют целью доставить извращенной потребности садиста лишь символическое удовлетворение.

Далее, садистские акты могут быть различаемы еще в зависимости от того, предпринимаются ли они после нормального совокупления, не насытившего, однако, чрезмерной похотливости; от того, производятся ли они в качестве подготовительного этапа для того, чтобы поднять упавшую половую силу; или, наконец, от того, прибегают ли к ним при полном отсутствии потенции как к эквиваленту сделавшегося невозможным полового акта, для достижения семяизвержения. В обоих последних случаях, однако, несмотря на импотенцию, у данного субъекта имеется еще сильная похотливость или, по крайней мере, имелась в то время, когда садистские акты сделались привычными. В половой гиперестезии следует всегда видеть основу садистских наклонностей. Половое бессилие, столь частое у рассматриваемых здесь психо– и невропатических лиц и являющееся в большинстве случаев последствием эксцессов сексуального плана, имевших место уже в ранней юности, бывает обычно спинальной слабостью. Иногда может наступить и своего рода психическая импотенция под влиянием сосредоточения сознания на извращенном акте, рядом с которым картина нормального полового удовлетворения бледнеет.

В чем бы, однако, ни выражался садизм с внешней стороны, для понимания его существенное значение имеют всегда психически извращенные предрасположение и направление страсти садиста.

а) Мания убийства на почве сладострастия (сладострастие, усиливающееся до жестокости, мания убийства и антропофагии).

Наиболее гнусным, но в то же время и наиболее доказательным примером взаимной связи между сладострастием и манией убийства может служить случай Андреаса Бишеля, опубликованный Фейербахом в его «Документальном описании необычных преступлений».

Бишель насиловал молодых девушек и затем убивал и разрезал их на части. Вот как рассказал он на суде об убийстве одной из своих жертв:

«Я вскрыл ей грудь и рассек ножом мясистые части тела. После того я повернул ее, как мясник это делает со скотом, и разрубил топором тело на части, чтобы иметь возможность положить его в яму, вырытую мною на горе. Я должен сознаться, что при вскрытии я чувствовал такую жадность, что дрожал всеми членами и едва удержался от искушения отрезать кусок мяса и съесть его».

Ломброзо также приводит соответствующие случаи; между прочим, он упоминает об одном субъекте по имени Филипп, который имел обыкновение душить после совокупления проституток и однажды выразился так: «Женщин я люблю, но мне забавно душить их после того, как я насладился их ласками».

Некто Грасси однажды ночью почувствовал неодолимое желание совершить половой акт со своей родственницей, жившей в одном доме с ним. Раздраженный встреченным сопротивлением, он несколько раз вонзил ей нож в живот, а когда отец и дядя пытались остановить его, он и им нанес удары тем же оружием. Затем он отправился к одной проститутке, чтобы охладить в ее объятиях свой пыл. Но и это не удовлетворило его. Он убил еще своего отца и заколол несколько быков, стоявших в хлеву.

В том, что многие из таких убийств имеют своим истоком гиперестезию в соединении с половой парестезией, после всего сказанного сомневаться нельзя. Так, под влиянием извращения чувственных ощущений убийца способен и на дальнейшие чудовищные манипуляции с трупом своей жертвы, например, он рассекает его на мельчайшие куски, роется в его внутренностях и т. п. Уже приводимый выше случай Бишеля доказывает эту возможность. Пример из новейшего времени представляет случай Менесклу (Annales d’hygiиne publique), который на основании экспертизы Ласега, Бруарделя и Моте был признан душевно здоровым и приговорен к смертной казни.

Наблюдение 2. 15 апреля 1880 г. исчезла из дома родителей 4-летняя девочка. 16-го арестован был один из жильцов этого же дома по имени Менесклу. В его карманах были найдены ручки ребенка, а из печки извлечены полуобугленная головка и внутренности. В отхожем месте также нашли части трупа. Половые части не были найдены. При вопросе об этих последних Менесклу обнаружил смущение. Это обстоятельство, в связи с найденным у него циничным стихотворением, не оставляло никакого сомнения в том, что именно он изнасиловал и затем убил ребенка. Менесклу не выказывал ни малейших следов раскаяния и преступление свое объяснял только несчастьем. Умственные способности ограниченны. Признаков вырождения не имеется; преступник туг на ухо, золотушен.

Менесклу 20 лет; на 9-м месяце жизни наблюдались судороги; впоследствии страдал беспокойным сном, ночным недержанием мочи, отличался нервностью, развился поздно и плохо. С периода половой зрелости обнаруживал раздражительность, дурные наклонности, был ленив, неспособен ни к каким занятиям. Даже в исправительном заведении он не переменился. Его отдали в морскую службу, но и там дело шло не лучше. Возвратившись домой, он обокрал своих родителей и вращался в самом дурном обществе. За женщинами он не бегал, но онанизму предавался усердно и иногда содомизировал сук. Мать его страдала периодическим маниакальным состоянием менструального характера, один дядя был душевнобольной, другой – пьяница.

При исследовании мозга Менесклу обе лобные доли, первая и вторая лобные извилины и часть затылочной извилины оказались патологически измененными.

Наблюдение 3. Приказчик Элтон, в Англии, отправляется на загородную прогулку, завлекает ребенка в кусты, через некоторое время возвращается и идет к себе в контору, где и заносит в свою записную книгу следующие слова: «Убил сегодня девочку, было прекрасно и горячо».

Дома родители хватились ребенка, отправились на поиски и нашли рассеченный труп, причем некоторые части, между прочим, половые органы, не удалось отыскать. Элтон не обнаружил ни малейших следов душевного волнения и не дал никаких объяснений относительно мотивов и подробностей своего ужасного злодеяния.

Это был психопатический субъект, у которого по временам замечались подавленное настроение и отвращение к жизни. Отец его испытал однажды приступ острой мании; один из близких родственников страдал манией убийства. Элтон был казнен.

Наблюдение 4. Джек-потрошитель. В 1887–1889 гг. в различных кварталах Лондона находили трупы девушек, своеобразным образом убитых и изувеченных. Убийцу не нашли. По всей вероятности, убийца совершал свое дело на почве скотской похоти, причем прежде всего перерезал им горло, затем вскрывал живот и рылся во внутренностях. Во многих случаях он вырезал наружные и внутренние половые органы и брал их с собой, очевидно для того, чтобы возбуждать себя их видом. В других случаях он удовлетворялся тем, что разрезал их на мелкие части. Можно предполагать, что убийца не совершал никакого полового акта с жертвами своего извращенного полового влечения, а убийство и изувечение трупов являлось для него эквивалентом полового акта.

Наблюдение 5. Ваше-потрошитель. 31 августа 1895 г. в поле нашли 15-летнего пастуха почти голым с распоротым животом и массой ран на теле. Выяснилось, что этим ранениям предшествовало удушение.

4 августа 1897 г. был арестован в качестве предполагаемого убийцы некий Ваше, бродяга, которому приписали не только это убийство, но и ряд подобных злодеяний, совершенных во Франции с 1894 г. Он утверждал, что совершал эти преступления в припадке временного сумасшествия, бессознательно и импульсивно, в состоянии неистового бешенства. Исследование, однако, показало, что убийца действовал в полном сознании и по совершении преступления принимал все меры к его сокрытию. Кроме того, он прекрасно помнил происшедшее.

Ваше родился в 1869 г., от почтенных родителей, в психически здоровой семье, никогда не был тяжело болен; в детстве был злым, ленивым, неуживчивым, на 20-м году сделал попытку к насилию над ребенком, на военной службе считался злым человеком и был уволен в 1893 г. из-за психических расстройств (он заговаривался, иногда появлялась мания преследования, он угрожал, был крайне раздражителен). В 1893 г. он ранил девушку, отказавшуюся выйти за него замуж, покушался на самоубийство (выстрел в голову через правое ухо, после чего осталась глухота на правое ухо и парез лицевого нерва). Он был помещен в заведение для душевнобольных, где у него обнаружили бред преследования. 1 апреля 1894 г. выписался здоровым.

Затем он бродяжничал и совершил следующие возмутительные преступления. 20 марта 1894 г. он задушил некую Делом, 21 года, отрезал ей голову, часть правой груди и совершил совокупление с трупом. То же, кроме последнего, он совершил 20 ноября 1894 г. над 13-летней девушкой Марсель, затем 21 мая 1895 г. над 17-летней Мортюре. 24 августа 1895 г. он задушил и обесчестил 58-летнюю женщину. 22 сентября отрезал голову и пытался распороть живот 16-летней девушке, 29 сентября совершил над 14-летним пастухом Пеле то же самое, что он потом сделал с Порталье, разрезал его половые части и осквернил труп.

1 марта 1896 г. он сделал попытку к изнасилованию 11-летней Деруе, но ему помешал сторож, 10 сентября он совершил такое же злодейство над 19-летней, недавно вышедшей замуж Мунье, 1 октября – над 14-летней пастушкой Родье, у которой вырезал наружные половые органы и взял их с собой. В конце мая 1897 г. он убил 14-летнего бродягу Бопье, отрезал ему голову и труп бросил в колодец, 18 июня убил 13-летнего пастуха Лорана и совершил педерастический акт с трупом. Вскоре затем последовало покушение на г-жу Плантье, но здесь помощь подоспела вовремя, однако Ваше успел убежать.

Экспертами в этом чудовищном судебном деле были проф. судебной медицины в Лионе Лакассань, проф. психиатрии Пьеррель и врач по душевным болезням Ребатель. Они констатировали отсутствие отягощенной наследственности, какой-либо мозговой болезни, эпилепсии. Он был не особенно развит, с детства раздражителен, зол, вспыльчив, мучил животных. Никто не хотел держать его на службе. Он поступил в монастырь послушником, однако должен был уйти оттуда, так как мастурбировал товарищей. Вследствие его безнравственных поступков и раздражительности его всегда прогоняли со службы. Пьяницей не был. Во время военной службы его боялись и избегали. Однажды он пришел в ярость, хотел ударить начальника, начал бредить, так что пришлось его отправить сперва в госпиталь, а затем в заведение для душевнобольных. Товарищи считали его ненормальным. В периоды гневного аффекта он не помнил себя и был очень опасен для окружающих женщин, угрожал тотчас зарезать, и всякий видел, что он способен на это. Он плохо спал, грезил убийствами, часто бредил ночью, так что никто не мог спать вблизи него.

В заведении для душевнобольных у него нашли бред преследования, считали его опасным. Он сделал новую попытку к самоубийству. В конце концов, его отпустили поправившимся.

Затем он совершил 11 убийств, являвшихся садистскими актами. Они состояли в задушении или отрубании головы, разрубании и уродовании трупов, особенно половых органов, и в удовлетворении еще ненасыщенной половой страсти над трупом.

С положительностью было доказано, что Ваше совершал свои преступления хладнокровно, при полном сознании, при отсутствии каких-нибудь особых явлений со стороны психики.

Преступления были совершены в различных частях Франции, которую Ваше исколесил вдоль и поперек.

Ваше не обнаруживал никаких анатомических признаков дегенерации, половые органы развиты нормально. Он тщеславен, вспыльчив, неуживчив. Из упрямства он однажды в течение 7 дней отказывался от пищи. Другой раз с ним случился приступ ярости от того, что ему не позволяли пойти в церковь. С цинизмом говорил он о своих преступлениях, не обнаруживал никакого раскаяния, мотивировал их сильными припадками ярости, притворялся сумасшедшим в надежде попасть в заведение для душевнобольных, откуда легче можно было бы бежать.

В действительности эксперты не нашли у него никаких симптомов душевной болезни.

Заключение экспертов следующее: Ваше не эпилептик, не импульсивный больной. Он безнравственный, одержимый страстью человек, который однажды страдал преходящей депрессивной формой бреда преследования с наклонностью к самоубийству. Выздоровев, он сделался вполне вменяемым. Его преступления – преступления человека антисоциального, кровожадного садиста, который рассчитывал, что он может безнаказанно совершать свои ужасные злодейства на основании бывшего у него ранее душевного заболевания и освобождения от наказания в прошлом, это обыкновенный преступник, и прежнее душевное заболевание не уменьшает ответственности за совершенное им. В. был присужден к смертной казни (Archives d’anthropologie criminelle, XIII, № 78).

В подобного рода случаях может обнаруживаться даже страстное влечение к мясу убитой жертвы и как последствие извращения соответствующих представлений – пожирание частей трупа.

Наблюдение 6. Леже, винодел, 24 лет от роду, с ранних лет мрачного, замкнутого характера, нелюдимый, отправляется искать себе место. 8 дней блуждает он в лесу, встречает там 12-летнюю девочку, насилует ее, разрезает половые части, вырывает сердце, съедает его, пьет кровь и затем закапывает труп. Арестованный, он сперва отпирается, но под конец с циничным хладнокровием признается в своем преступлении. Столь же равнодушно он выслушивает смертный приговор. При вскрытии Эскироль нашел патологические сращения между головным мозгом и его оболочками.

Наблюдение 7. Тирш, смотритель богадельни в Праге, 55 лет от роду, всегда замкнутый, своенравный, грубый, в высшей степени раздражительный, угрюмый, ворчливый и мстительный, приговорен был за покушение на изнасилование 10-летней девочки к заключению на 20 лет. В последнее время обратил на себя внимание приступами ярости, вспыхивавшими по малейшему поводу, равно как и отвращения к жизни.

В 1864 г., после отказа одной вдовы выйти за него замуж, воспылал ненавистью к женщинам и 8 июля шатался по городу с целью убить кого-нибудь из этой ненавистной ему половины человеческого рода.

Набросился на встреченную им в парке немолодую женщину, пытался совершить с ней половой акт, несмотря на сопротивление повалил на землю, охваченный яростью со всей силой сдавил ей горло. Труп собирался сечь срезанным березовым прутом, затем передумал, вырезал ножом груди и половые органы, дома сварил и все это ел. 12 сентября при аресте его найдены были еще остатки этого ужасного пиршества. Свое преступление он мотивировал «внутренней жадностью» и сам требовал своей казни, указывая на то, что он всегда был отщепенцем рода человеческого. В тюрьме он обнаруживал необычайную раздражительность, которая по временам усиливалась до настоящих взрывов бешенства, сопровождавшихся отказом от пищи и требовавших изолирования его на несколько дней. Следствием было констатировано, что и большинство его прежних половых эксцессов совпадало с приступами возбуждения и ярости.

В других случаях сладострастного убийства изнасилование, вследствие физических или психических причин, не совершается, и садистское преступление является исключительно суррогатом полового сношения.

Прототипом подобных случаев служит случай Верцени. Жизнь его жертв зависела от быстрого или медленного наступления у него эякуляции. Так как этот примечательный случай заключает в себе все, что современная наука знает о связи между сладострастием и манией убийства, доходящими даже до антропофагии, то мы позволим себе привести подробное его описание, тем более что он и исследован довольно точно.

Наблюдение 8. Винченцо Верцени, родился в 1849 г., в тюрьме с 14 января 1872 г., обвиняется: 1) в покушении на задушение своей тетки Марианны, в то время, когда последняя в течение 4-х лет лежала больной в постели; 2) в покушении на задушение 27-летней замужней женщины Арзуффи; 3) в покушении на задушение замужней женщины Галы, которой он сдавил горло, став коленями на живот; 4) кроме того, его подозревали в совершении следующих убийств.

В декабре 14-летняя Иоанна Мотта ушла между 7 и 8 часами утра в соседнюю деревню. Так как она долго не возвращалась, то хозяин отправился искать ее и на дороге, вблизи деревни, наткнулся на ее труп, страшно изуродованный бесчисленным множеством ран. Кишки и половые органы были вырваны из вскрытой полости живота и находились здесь же, поблизости от трупа. Нагота последнего и ссадины на бедрах заставляли подозревать изнасилование, а рот, наполненный землей, указывал на задушение. Вблизи трупа, под кучей соломы, лежали оторванный кусок правой икры и части одежды. Убийца остался неразысканным.

28 августа 1871 г. рано утром 29-летняя замужняя женщина Фриджени отправилась в поле. Так как к 8 часам она не возвратилась домой, то муж отправился за ней. Он нашел на поле ее обнаженный труп со странгуляционной бороздой на шее, со множеством ран и вскрытым животом, из которого вывалились кишки.

29 августа, в полдень, 19-летняя Мария Превитале, проходя по полю, настигнута была своим двоюродным братом Верцени, который затащил ее в сторону, повалил наземь и начал душить. Когда он на минуту освободил ее горло, желая удостовериться в том, что поблизости никого нет, девушка вскочила на ноги и просила его отпустить ее.

Верцени предстал перед судом. Ему 22 года, череп его несколько больше средних размеров, асимметричен. Правая лобная кость уже и ниже левой, правый лобный бугор менее развит, правое ухо меньше левого (на 1 см в длину и на 3 см в ширину), на обоих ушах недостает нижней половины helix (улитки), правая височная артерия несколько атероматозна. Ригидность затылка, ненормальное развитие скуловой кости и нижней челюсти, пенис сильно развит, frenulum (уздечка) отсутствует; легкое перемежающееся косоглазие (слабость внутренних прямых мышц и миопия) На основании этих признаков вырождения Ломброзо сделал вывод о врожденной задержке развития правой лобной доли. У Верцени, по-видимому, порочная наследственность: двое дядей – кретины, третий – микроцефал, не имеет бороды, одно яичко отсутствует, другое – атрофировано. Отец представляет следы пеллагрозного перерождения и имел приступ пеллагрозной ипохондрии. Один двоюродный брат страдал гиперемией мозга, другой занимался воровством.

Семья Верцени отличается ханжеством и мелочной скупостью. Сам он обнаруживает среднее умственное развитие, умеет хорошо защищаться, пытается доказать свое алиби и набросить тень на дающих показания свидетелей. В прошлом его нет ничего, что указывало бы на душевную болезнь; характер у него, впрочем, странный; он молчалив, любит уединение. В тюрьме ведет себя цинично, мастурбирует и во что бы то ни стало ищет случая увидеть какую-либо женщину.

Верцени сознался наконец во всех своих преступлениях и сообщил их мотивы. Совершение их, по его словам, доставило ему неописуемо приятное (сладострастное) ощущение, сопровождавшееся эрекцией и излиянием семени. Уже при дотрагивании до шеи жертвы у него появлялись половые ощущения. В этом отношении для него было безразлично, была ли женщина стара или молода, красива или безобразна. Обычно его удовлетворяло уже одно душение, и тогда он оставлял свою жертву в живых; в двух вышеназванных случаях наступление полового удовлетворения замедлилось, и вот почему он стал нажимать на горло сильнее, пока жертва его не испустила дух. Душение женщины доставляло ему большее половое удовлетворение, нежели онанирование. Ссадины на бедрах Мотты сделаны его зубами, когда он кусал ее и с наслаждением высасывал ее кровь. Кусок икры правой ноги он унес с собой, чтобы зажарить дома, но зарыл его по дороге под кучей соломы, опасаясь, что мать узнает обо всем. Он захватил с собой также часть одежды и внутренностей, так как ему доставляло большое наслаждение ощупывать и обнюхивать их. По его словам, в эти моменты он испытывал необычайно сильное сладострастное ощущение. При совершении своих преступлений он не сознавал, что вокруг него делается (очевидно, в силу прекращения апперцепции и инстинктивности действий, обусловленных чрезмерным половым возбуждением). После этого он неизменно получал ощущение полного удовлетворения и чувствовал себя превосходно; угрызений совести он не испытывал никогда. Ни разу не приходило ему в голову прикасаться к половым частям женщин, которых он подвергал мучениям; он довольствовался удушением их и высасыванием крови. Действительно, показания этого современного вампира, по-видимому, вполне соответствуют истине. Нормальное половое влечение ему совершенно чуждо: сношения с двумя любовницами, которых он имел, ограничивались только тем, что он созерцал их; он сам удивлялся тому, что по отношению к ним он не испытывал никакого желания душить их или сжимать им руки, но верно и то, что они не доставляли ему того наслаждения, какое он получал от своих жертв. Нравственного чувства, раскаяния или чего-либо подобного в нем не было и следа.

Верцени сам соглашался с необходимостью заключения его в тюрьму, так как на свободе он не был в состоянии противодействовать своему ужасному влечению. Он осужден был на пожизненное тюремное заключение (Lombroso С. Verzeni e Agnoletti).

Интересна исповедь Верцени, написанная им после осуждения.

«Я испытывал неизменное удовлетворение от удушаемой женщины, тогда я возбуждался и получал настоящее сексуальное наслаждение. Даже женская одежда вызывала во мне сладострастное чувство. При удушении женщины я наслаждался больше, чем при мастурбации. Когда я пил кровь Мотты, я испытывал невыразимое наслаждение. Мне доставляло также большое удовольствие вытаскивать головные шпильки из волос убитой.

Платья и внутренности я брал с собой для того, чтобы обнюхивать и ощупывать их, что также доставляло мне приятное ощущение. Мать моя под конец узнала об этом, замечая после каждого убийства или покушения на убийство семенные пятна на моей рубашке. Я не сумасшедший, но в моменты душения я ничего не сознавал. Совершив убийство, я испытывал чувство полнейшего удовлетворения и чувствовал себя отлично. Мне никогда не приходило в голову ощупывать или рассматривать половые части и т. п. С меня достаточно было сдавить женщине горло и сосать ее кровь. Половое строение женщины мне неизвестно до сего времени.

Во время душения и после я прижимался всем телом к телу своей жертвы, не отдавая предпочтения какой-либо его части».

Поводом к проявлению у Верцени его ужасного извращения послужило следующее обстоятельство. 12 лет от роду он заметил, что каждый раз, когда ему приходилось душить кур, в нем появлялось странное половое возбуждение. После того он стал истреблять массу кур, уверяя домашних, что в курятнике поселился домовой. (Lombroso – Goltdammers Archiv. Bd. 30. S. 13.)

Аналогичный случай, имевший место в Виттории (Испания), также описал Ломброзо.

Наблюдение 9. Некто Грухо, 41 года от роду, до того времени безупречного поведения, трижды женатый, задушил в продолжение 10 лет 6 женщин. Почти все женщины эти были проститутки, притом уже довольно почтенного возраста. У задушенных он извлекал через влагалище кишки и почки, некоторых несчастных перед смертью насиловал, с другими (если испытывал сильную импотенцию), обходилось без этого. Преступления он свои совершал с такой осторожностью, что они в течение 10 лет оставались нераскрытыми.

б) Осквернители трупов (некрофилы).

К ужасной категории сластолюбцев-убийц примыкают, естественно, некрофилы, поскольку у них, как и у первых в аналогичных случаях, представление, само по себе вызывающее ужас и отвращение у человека нормального, сопровождается чувственным ощущением и тем самым дает импульс к совершению акта некрофилии.

Отмеченные в литературе случаи осквернения трупов производят впечатление явно патологического свойства, но все они, за исключением знаменитого случая сержанта Бертрана, недостаточно точно исследованы и описаны.

В отдельных случаях, быть может, все сводится к тому, что неудержимое половое влечение не видит в представлении о наступившей смерти препятствия к своему удовлетворению (глубокий упадок нравственного чувства и крайняя чувственность).

К подобным примерам можно, пожалуй, отнести седьмой из случаев, сообщенных Моро (Moreau. Des aberrations du sens genesique, 1887. 243).

Молодой человек, 23 лет, покусился на изнасилование 53-летней женщины, и, встретив сопротивление, убил ее, совершил с нею совокупление и бросил в реку, но затем снова вытащил, чтобы повторить совокупление.

Убийца был в 1879 г. казнен. На вскрытии мозговые оболочки оказались утолщенными и сращенными с мозговой корой.

Другими французскими авторами также сообщены многие примеры некрофилии. Два случая касались монахов, читавших молитвы над покойниками. В третьем случае речь шла об идиоте, страдавшем к тому же периодической манией: за изнасилование он был заключен в дом умалишенных и здесь осквернял женские трупы в покойницкой.

Но в других случаях мы имеем дело, несомненно, с явным предпочтением, отдаваемым трупу перед живой женщиной. В том случае, когда над трупом не предпринимаются никакие дальнейшие акты жестокости, вроде, например, рассечения и т. п., причину возбуждения, вызываемого в извращенном индивиде, нужно, по всей вероятности, искать в самой безжизненности трупа. Возможно, что труп, единственно представляющий сочетание человеческой формы с полным отсутствием воли, потому и удовлетворяет патологическую потребность видеть объект желания безгранично себе подчиненным, без возможности сопротивления.

Бриер де Буамон (Gazette medicale, 1859, 21 Juillet) сообщил историю одного некрофила, который, подкупив сторожа, пробрался в дом, где лежало тело 16-летней девушки знатного рода. Ночью услышали шум как бы от упавшего кресла в комнате, где находилась усопшая. Мать последней вбежала туда и заметила человека, спрыгнувшего в одной сорочке с одра покойницы. Сперва думали, что имеют дело с вором, но вскоре истина выяснилась. Оказалось, что человек этот, происходивший из хорошей семьи, уже неоднократно осквернял трупы молодых женщин. Он был приговорен к пожизненному тюремному заключению.

Весьма интересной при рассмотрении проблемы некрофилии является история одного прелата, сообщенная Таксилем (Taxil. La prostitution contemporaine, 171). Прелат этот по временам являлся в Париж в дом терпимости и заказывал себе проститутку, которая должна была ложиться на парадную постель, изображая из себя труп; для довершения сходства он заставлял ее сильно набелиться. Какое-то время в комнате, как бы превращенной в покойницкую, он, облачившись в траурную одежду, совершал печальный обряд, читал отходную, затем совокуплялся с молодой женщиной, которая все это время должна была изображать усопшую.

Случаи, в которых преступник оскверняет и рассекает труп на куски, скорее поддаются объяснению. Они непосредственно примыкают к мании убийства на почве сладострастия, поскольку жестокость или, по крайней мере, стремление наложить руку на женское тело сочетается со сластолюбием этих лиц. Быть может, сохранившийся еще остаток нравственного чувства удерживает их от совершения акта жестокости по отношению к живой женщине, быть может, фантазия перескакивает через сладострастное убийство и прямо переходит к его результату, к трупу. Возможно, что и здесь играет роль представление о полном отсутствии воли в трупе (некросадизм).

Наблюдение 10. Сержант Бертран – человек нежного телосложения, странного характера, с детства замкнутый, нелюдимый, любящий уединение

Состояние здоровья его родных недостаточно точно известно, но достоверно установлены случаи душевных заболеваний в восходящем поколении. Еще ребенком он обнаруживал ничем не объяснимую наклонность к разрушению и ломал все, что попадалось под руку.

В раннем детстве он, без всякого постороннего внушения, стал заниматься онанизмом. На 9-м году он начал испытывать склонность к лицам другого пола. В 13 лет в нем пробудилось сильное стремление к половому сношению с женщинами; в это время он усиленно предавался онанизму, причем воображение рисовало ему каждый раз комнату, наполненную женщинами, с которыми он имел сношение и затем мучил их. Вслед за этим он представлял себе их трупы, которые он подвергал осквернению. Иногда при этом в фантазии его возникало и представление о сношении с мужскими трупами, но картины эти вызывали в нем отвращение.

С течением времени он стал испытывать стремление проделывать то же самое и с настоящими трупами.

За отсутствием человеческих трупов он доставал трупы животных, распарывал им живот, вырывал внутренности и при этом мастурбировал, что доставляло ему чувство несказанного наслаждения. В 1846 г. он перестал уже довольствоваться трупами и стал убивать собак, проделывая с ними вышеназванные манипуляции. К концу этого года в нем впервые пробудилось страстное желание воспользоваться для своих целей человеческими трупами. Вначале он, однако, боялся этого, но в 1847 г., когда он случайно заметил на кладбище только что засыпанную могилу, желание это, сопровождаясь головной болью и сердцебиением, овладело им с такой силой, что, несмотря на близость людей и опасность быть застигнутым врасплох, он вырыл труп. За неимением подходящего орудия, которым он мог бы рассечь труп, он схватил могильную лопату и с яростью стал наносить трупу удары.

В 1847 и 1848 гг., примерно через каждые две недели, у него, при появлении сильной головной боли, пробуждалось желание надругаться над трупом. Невзирая на большие опасности и преодолевая значительные трудности, он около 15 раз удовлетворял эту потребность. Он вырывал трупы руками и под влиянием испытываемого возбуждения не чувствовал даже получаемых при этом повреждений. Овладев трупом, он разрезал его саблей или карманным ножом, вынимал внутренности и при этих условиях мастурбировал. Пол трупа, по его словам, не играл для него никакой роли, хотя следствием было установлено, что этот современный вампир выкопал больше женских трупов, нежели мужских.

Во время совершения этих актов он испытывал неизъяснимое половое возбуждение. Изрезав труп, он каждый раз снова закапывал его.

В июле 1848 г. он случайно добыл труп 16-летней девушки. Тут впервые его охватило страстное желание совершить совокупление с трупом. «Я покрыл его поцелуями и бешено прижимал его к сердцу. Все, что можно испытать при сношении с живой женщиной, ничто в сравнении с полученным мною наслаждением. Через 1/2 часа после этого я по обыкновению рассек тело на куски, вынул внутренности, а затем опять закопал труп».

Лишь после этого преступления Бертран, по его словам, почувствовал потребность перед тем, как рассечь труп, совершать с ним половое сношение. Так он поступил впоследствии с тремя женскими трупами. Но собственно мотивом выкапывания трупов было, как и прежде, их рассечение, которое доставляло ему несравненно большее наслаждение, чем совокупление с ними. Последнее являлось всегда только эпизодом главного акта и никогда не утоляло его страсти, вследствие чего он неизменно после совокупления с трупом рассекал его или какой-либо другой труп.

Судебные врачи признали этот случай «мономанией». Военный суд приговорил Бертрана к тюремному заключению на один год.

Наблюдение 11. Известный Ардиссон родился в 1872 г., происходит из семьи преступников и помешанных, учился сносно. Не пил, не страдал эпилептическими припадками, никогда не болел, но умственно ограничен. Его приемный отец, с которым он жил, был безнравственный человек. А. в детстве занимался мастурбацией, обычно поедал собственную сперму, бегал за девушками, не понимая, что они над ним смеются. Имел обыкновение вылизывать место, где мочились женщины. Ничего плохого в этом не видел. В селе он слыл «сосателем». Вместе с отцом он пользовался нищенками, которые у них ночевали. Охотно занимался развратом, женские груди являлись для него фетишем, и он любил их сосать. С течением времени он дошел до некрофилии. Он вырывал трупы женщин в возрасте от 3 до 60 лет и у трупов сосал грудь, производил куннилингус и только в виде исключения совершал совокупление. Один раз он взял с собой голову женщины, в другой раз – труп девочки 3-х с половиной лет. После совершения своих ужасных дел он старательным образом опять приводил могилу в порядок. Жил он изолированно, для себя, временами был пасмурен, никогда не обнаружил добрых чувств, но в общем был обыкновенно в хорошем расположении духа, которое не оставляло его и позднее в тюрьме, работал в качестве помощника у каменщика. Стыд и раскаяние по поводу совершенного были ему чужды. В 1892 г. он долгое время исполнял обязанности могильщика. Призванный на военную службу, он дезертировал и занимался нищенством. Любил употреблять в пишу кошек и лягушек. Когда его вернули на военную службу, он снова дезертировал. Его не наказывали, так как считали его не вполне нормальным. Наконец ему предоставили свободу. Он снова сделался могильщиком. Присутствие на погребении 17-летней девушки с пышной грудью пробудило в нем снова влечение выкапывать трупы. Таких осквернений могил он совершил много. Голову усопшей он взял с собой, часто целовал ее и называл своей невестой. Он был захвачен в то время, когда, принесши домой труп 3-летнего ребенка и спрятав его в солому, ночью занимался удовлетворением своей страсти, даже гниение трупа, выдавшее его, не смущало его. Невозмутимо, с улыбкой сознался он во всем. А. небольшого роста, принадлежит к типу прогнатов с симметрическим черепом, общая дрожь, ослабленное питание, половые органы нормальны, половое возбуждение отсутствует. Малоразвит. Нравственные чувства совершенно отсутствуют. Пребывание в тюрьме ему нравилось. (Эполар «Вампиризм»).

в) Истязание женщин (уколы до крови, бичевание и т п.).

К предыдущим двум категориям – мании убийства на почве сладострастия и осквернению трупов, притом скорее к первой категории, – примыкают те случаи, в которых поранение жертвы сластолюбия и вид текущей крови ее являются источником возбуждения выродившихся индивидов.

Таким чудовищем был пресловутый маркиз де Сад, именем которого воспользовались для обозначения сочетания сладострастия с жестокостью. Само по себе половое сношение его не привлекает и не возбуждает, если не сопровождается уколами, приводящими к кровотечению. Вершину наслаждения давало нанесение ран обнаженным проституткам, и такое ранение стало обязательным условием.

Сюда же следует отнести и сообщение Бриера де Буамона об одном капитане, заставлявшем свою возлюбленную всякий раз перед половым актом, практиковавшимся им очень часто, приставлять себе пиявки к известным местам. В конце концов у этой женщины развилось помешательство, возникшее на почве сильнейшего малокровия. Следующий случай, заимствованный из моей личной практики, рисует в очень характерной степени эту взаимную связь между сладострастием и жестокостью со стремлением проливать кровь и наслаждаться ее созерцанием.

Наблюдение 12. X, 25 лет, происходит от отца-сифилитика, умершего от паралитического слабоумия, и от матери, страдавшей конституциональной неврастенией истерического характера. Это слабый, конституционально-невропатический субъект, с многочисленными анатомическими признаками вырождения. Еще в детском возрасте отмечены приступы ипохондрии и навязчивые идеи. Впоследствии наступило постоянное чередование возбужденного и угнетенного настроения. Уже 10-летним мальчиком пациент испытывал своеобразное сладострастное ощущение при виде пораненного пальца и текущей из него крови. Он производил себе поэтому нередко уколы или порезы пальца и чувствовал себя тогда наверху блаженства. Довольно рано к этому присоединилась эрекция, наступавшая и в том случае, когда он созерцал чужую кровь, например, когда случались порезы пальца у горничной, это особенно вызывало в нем любострастные ощущения. Его половая жизнь стала пробуждаться со все большей и большей силой. Никем не побуждаемый, он начал онанировать, причем каждый раз его воображению рисовались образы истекающих кровью женщин. Его уже перестало удовлетворять созерцание собственной текущей крови, и он жаждал лицезреть кровь молодых женщин, особенно таких, которые были ему симпатичны. Нередко он с трудом мог воздержаться от искушения поранить своих двух кузин и горничную. Но и женщины, сами по себе мало ему симпатичные, порождали в нем это влечение, если они действовали на него возбуждающим образом особым туалетом, украшениями, преимущественно кораллами. Ему удавалось противостоять своему влечению, но в его фантазии постоянно возникали кровавые мысли, неизменно сопровождающиеся сладострастными ощущениями. Между теми и другими идеями и ощущениями существовала тесная, неразрывная связь. Часто воображению его представлялись и иного рода картины, опять-таки с окраской жестокости, так, например, он видел себя тираном, убивающим толпу залпом картечи, далее он мысленно рисовал себе сцену вторжения неприятеля в город с убийством, грабежом и изнасилованием девушек. В спокойные промежутки времени пациент, обычно человек добродушный и в этическом отношении неущербный, стыдился подобных сладострастно-жестоких фантазий и чувствовал к ним сильнейшее отвращение; они тотчас же исчезали, коль скоро его половое возбуждение удовлетворялось онанистическим актом.

По прошествии немногих лет у нашего пациента развилась неврастения, и в этом состоянии для семяизвержения достаточно было уже одного мысленного представления крови и кровавых сцен. Желая избавиться от своего порока и своих цинически-жестоких фантазий, больной предпринял половые сношения с женщинами. Половой акт удавался, однако, только в том случае, когда больной вызывал в своем воображении образ девушки с порезанным и истекающим кровью пальцем. Без содействия этого мысленного представления эрекция не наступала. Представление о порезе ограничивалось лишь женской рукой. В моменты наиболее высокого подъема полового возбуждения достаточно было уже одного созерцания симпатичной ему женской руки, чтобы вызвать интенсивную эрекцию. После того как, напуганный чтением одной популярной брошюрки о вредных последствиях онанизма, пациент перестал мастурбировать, он впал в состояние тяжелой общей неврастении с ипохондрической дистимией, отвращением к жизни. Сложный и бдительный врачебный уход в течение года снова поставил его на ноги. Прошло три года, и он психически здоров, по-прежнему испытывает частое половое влечение, но прежние кровожадные представления овладевают им лишь изредка. От рукоблудия X. отказался окончательно. Он удовлетворяется естественными половыми сношениями, вполне потентен и не имеет надобности прибегать к кровавым представлениям.

То, что подобного рода сладострастно-жестокие влечения могут возникать лишь эпизодически и при известных исключительных состояниях у невропатически отягощенных лиц, доказывается следующим случаем, заимствуемым у Тарновского (указ. соч., с. 61).

Наблюдение 13. 3., врач, невропатической конституции, плохо реагирующий на алкоголь и при обычных условиях нормально отправляющий половые функции, не в состоянии уже, как только он выпил вина, удовлетворять свое повышенное половое влечение обычным актом совокупления, и, для того чтобы добиться извержения семени и испытать чувство полнейшего удовлетворения похоти, он должен был уколоть или надрезать ланцетом ягодицы женщины, созерцать текущую кровь и чувствовать внедрение лезвия в живое тело.

Большинство отягощенных этой формой полового извращения оказываются, однако, нечувствительными к нормальному возбуждению, вызываемому женщиной.

Уже в приведенном выше первом случае для получения эрекции приходилось прибегать к содействию представления о крови. Нижеследующий случай относится к мужчине, который из-за практиковавшегося им в ранней юности онанизма и т. п., утратил способность к эрекции, так что у него садистский акт заменил нормальное совокупление.

Наблюдение 14. «Подкалыватель девушек» в Боцене, сообщено Демме (Buch der Verbrechen, II. 341).

В 1829 г. Г., 30 лет, солдат, привлечен был к суду. В различное время и в различных местах он наносил столовым или перочинным ножом уколы девушкам в область живота, главным образом в половые части; эти покушения он мотивировал усиленным до бешенства половым влечением, которое могло быть удовлетворено только укалыванием женщин или же мысленным представлением о таком повреждении.

По его словам, влечение это не оставляло его часто целыми днями, причем его душевное равновесие в это время совершенно нарушалось, приходя в норму лишь после того, как мысль, державшая его в своей власти, претворялась в действие. В момент нанесения укола он испытывал то же половое удовлетворение, какое доставляется совершенным актом совокупления, и удовлетворение это усиливалось еще более при виде крови, стекавшей с ножа.

Уже на десятом году в нем пробудилось с необыкновенной силой половое влечение. Он начал мастурбировать, и рукоблудие ослабило и тело его, и дух.

До того как он сделался «подкалывателем девушек», он удовлетворял половую страсть сношениями с девушками, не достигшими половой зрелости, онанистическими актами, совершаемыми ими над ним, далее содомией. С течением времени его стала все чаще и чаще посещать мысль о наслаждении, которое могут доставить нанесения уколов молодой красивой девушке в область половых органов и созерцание крови, стекающей с ножа.

Среди принадлежавших ему вещей найдены были, между прочим, им самим рисованные непристойные изображения предметов религиозного культа. Он пользовался репутацией человека причудливого, очень раздражительного, угрюмого, разочарованного, нелюдима, женолюбца. В нем нельзя было заметить ни малейшего следа стыда и раскаяния в совершенных им деяниях. Очевидно, это был субъект, которого преждевременные половые эксцессы сделали импотентным, и который под давлением продолжавшегося сильного полового влечения и невропатической конституции обратился к извращенным половым актам.

Наблюдение 15. В 60-х гг. население Лейпцига взволновали слухи о субъекте, нападавшем на улице на молодых девушек и наносившем им раны кинжалом в плечо. Когда его наконец застигли на месте преступления и арестовали, в нем признали садиста, у которого в момент нанесения раны кинжалом наступало извержение семени, так что для него поранение девушки являлось эквивалентом акта совокупления.

В трех нижеследующих случаях мы также встречаемся с половым бессилием, но здесь оно, быть может, обусловлено психическими причинами, так как с самого начала преобладающей окраской половой жизни являются садистские наклонности и нормальные элементы половой жизни представляются атрофированными.

Наблюдение 16. Сообщено Демме (Buch der Verbrechen, VII. 281). Аугсбургский «подкалыватель девушек», Бартль, по профессии виноторговец, уже с 16-летнего возраста заметил пробуждение половых желаний, но обнаруживал решительное нерасположение к удовлетворению их совокуплением, нерасположение, доходившее до отвращения к женскому полу. Уже в то время у него явилась идея наносить девушкам порезы и этим путем доставлять себе половое удовлетворение, но он не осуществил ее из-за недостатка удобного случая и мужества.

Онанизму он не хотел предаваться; от времени до времени у него бывали поллюции с эротическими сновидениями, содержанием коих являлись девушки с порезами.

В 19 лет он впервые нанес девушке порез. Здесь у него произошло семяизвержение, и он получил половое удовлетворение. С тех пор импульс становился все более и более могущественным. Он останавливал свой выбор только на молодых и красивых девушках и большей частью предварительно осведомлялся у них, свободны ли они от уз Гименея. Каждый раз наступало у него извержение семени и половое удовлетворение лишь в том случае, когда он замечал, что он действительно поранил девушку. После покушения он всегда чувствовал разбитость и дурноту и, кроме того, его терзали угрызения совести. До 32 лет он наносил девушкам резаные раны постоянно, остерегаясь, однако, опасно их поранить. Затем в течение 4 лет ему удавалось побороть свое болезненное влечение. Когда оно снова пробудилось, он решил испытать, не сумеет ли он получить половое удовлетворение, если ограничится только тем, что крепко сожмет руку или шею девушки, но в результате получилась лишь эрекция, а не семяизвержение. Тогда он попробовал колоть девушек ножом, скрытым в черенке, и, когда и эта попытка кончилась неудачей, прибег к открытому ножу, на этот раз с полным успехом, так как он вообразил себе, что укол кровоточит сильнее и более болезненен, чем порез. В том же году его застигли на месте преступления и арестовали. В его квартире нашли массу кинжалов, тростей с кинжалами, ножей. Он показал, что уже одно созерцание этих орудий, а еще больше прикосновение к ним вызывает у него сильное возбуждение с ощущением сладострастия. Всего он, по собственному признанию, поранил 50 девушек. Внешнее впечатление, производимое им, говорит скорее в его пользу. Он жил очень прилично, но был чудак и нелюдим.

Наблюдение 17. В 1896 г. было много случаев подкалывания девушек на улице в ягодицы среди белого дня. Наконец подкалыватель был захвачен на месте преступления. Это был некто В., 20 лет, с тяжелой наследственностью, который однажды при виде ягодиц женщины пришел в сильное половое возбуждение. С тех пор эта часть тела женщины вызывала в нем половое возбуждение, стала предметом эротических фантазий и сновидений с поллюциями. Вскоре у него явилось сладострастное влечение ударять женщину по ягодицам, давить или колоть. Если он видел это во сне, у него появлялась поллюция. В конце концов у него возникло стремление проделать это в действительности. Иногда под влиянием страха он противостоял влечению, обливаясь при этом обильным потом. Однако если оргазм и эрекция были сильными, то он впадал в такое состояние ужаса и возбуждения, что должен был уколоть. В этот момент наступала эякуляция, и ему сразу становилось легче и на душе и в голове.

Наблюдение 18. И. Г., 26 лет, явился в 1883 г. с жалобой на сильную неврастению и ипохондрию. Больной рассказал, что он начал онанировать на 14-м году, до 18 лет предавался этому пороку в меньшей степени, но с этого же возраста за ним заботливо следили и, ввиду его болезненного состояния, почти никогда не оставляли одного, почему он и не имел ни разу случая сойтись ближе с женщинами. К тому же он, собственно, и не испытывал влечения к наслаждению, остававшемуся ему неведомым.

Однажды он был случайным свидетелем того, как служанка его матери, во время мытья окон, разбила стекло и сильно порезала себе руку. В то время как он помогал ей остановить кровотечение, его охватило неудержимое желание высосать вытекшую из раны кровь; он удовлетворил это желание, причем испытал сильнейшее эротическое возбуждение, дошедшее до полного оргазма и семяизвержения.

С этого времени он стал всячески искать случая доставить себе возможность созерцания, а то и вкусового ощущения вытекающей свежей женской крови, предпочтительно крови молодых девушек. Он не останавливался ни перед какими жертвами, ни перед какими денежными затратами, лишь бы добиться своей цели. Вначале к его услугам была названная молодая горничная, которая, согласно его желанию, позволяла наносить себе уколы в палец иглой и даже ланцетом. Мать, однако, узнала об этом и отказала служанке. Тогда он обратился к продажным женщинам, долженствовавшим заменить ему молодую девушку, что, правда, не без большого труда, удавалось довольно часто. В промежуточное время он предавался онанизму и мастурбации с помощью женщины, но это никогда не доставляло ему полного удовлетворения, напротив, оставляло после себя чувство разбитости и недовольства собой. Нервное страдание заставляло его посетить многие курорты, два раза он поступал в закрытое лечебное заведение, делая это по собственному побуждению. Он пользовался водолечением, лечением электричеством и укрепляющей терапией, но без особенного успеха. Холодными поясными ваннами, однобромистой камфарой и бромидами ему удалось временно понизить ненормальную половую возбудимость и влечение к онанизму. Но стоило больному выйти из-под врачебного надзора, и он снова становился жертвой своей старой страсти и не щадил ни труда, ни денег, чтобы удовлетворить половую похоть указанным ненормальным способом.

Большой интерес в целях научного обоснования садизма представляет случай, сообщаемый Моллем, о котором я передал в наблюдении 29 в 9-м издании этой работы. Об этом случае Молль сообщает и в своем сочинении «Libido sexualis». Случай этот наглядно показывает один из скрытых корней садизма – именно стремление к неограниченному подчинению себе женщины, стремление, в данном случае вполне осознанное. Это тем более примечательно, что здесь речь идет о человеке застенчивом, в обыденной жизни очень скромном, даже боязливом. Данный случай обнаруживает возможность существования сильной, всепоглощающей похоти, заставляющей человека преодолевать все препятствия, при отсутствии стремления к совокуплению ввиду того, что основной тон данного чувства направлен от природы в сторону садистских, сладострастно-жестоких представлений. Этот случай содержит в себе вместе с тем и слабо выраженные элементы мазохизма. В общем, довольно нередки примеры, когда мужчины с извращенными стремлениями за большие деньги склоняют проституток к тому, чтобы они позволяли себя истязать и даже наносить ранения. В работах, посвященных вопросу о проституции, можно найти сообщения об этом, см., например, у Кофиньона в книге «Развращенность в Париже» («La corruption a Paris») и т. д.

г) Пачканье женщин.

Иногда извращенное садистское влечение унизить, оскорбить женщин проявляется стремлением запачкать их чем-либо противным или, по крайней мере, грязнящим.

К этой категории относится следующий случай, обнародованный Арндтом (Vierteljahrschrift fur gerichtliche Medizin. N. F. XVII. H. 1).

Наблюдение 19. Студент-медик А в Грейфсвальде обвинялся в том, что он неоднократно девушкам из уважаемых семейств публично выставлял напоказ свои обнаженные половые органы, до этого прикрытые полами пальто. Иногда он догонял убегавшую девушку и пачкал ее мочой. Все это проделывалось среди бела дня.

А. 22 лет, крепкого телосложения, одет прекрасно, обладает приличными манерами. Признаки cranium progeneum (недоразвитости черепа). Хроническая пневмония верхушки правого легкого. Эмфизема. Пульс 60, во время возбуждения не более 70–80 ударов. Половые органы нормальны. Жалобы на временные расстройства пищеварения, запоры, головокружение, чрезмерное возбуждение полового влечения, уже очень рано поведшее к онанизму, но ни разу не направленное на естественное удовлетворение.

Далее жалобы на периодически возвращающееся меланхолическое настроение, представления самотерзающего свойства и извращенные склонности, совершенно немотивированные, например к смеху в серьезных обстоятельствах, к швырянию денег в воду, к беганию под проливным дождем.

Отец обвиняемого – нервного темперамента, мать подвержена нервным головным болям. Брат страдал эпилептическими приступами.

Обвиняемый обнаруживал с детства нервный темперамент, был склонен к спазмам и обморокам, приходил в состояние моментального оцепенения, когда ему делали строгий выговор. В 1869 г. он изучал медицину в Берлине. В 1870 г. участвовал в войне в качестве помощника лекаря. Письма его этого времени обнаруживают в нем поразительную вялость и мягкость характера. При возвращении на родину весной 1871 г. окружающим бросается в глаза его сильная душевная возбудимость. Вскоре затем частые жалобы на соматические расстройства, неприятности романтического свойства. В ноябре 1871 г он усердно занимался медициной в Грейфсвальде. Он считался очень приличным человеком. Во время пребывания в тюрьме был спокоен, равнодушен, временами углублен в себя. Свои поступки он относит на счет терзающих его, в последнее время ставших чрезмерными половых возбуждений. Он сознавал, что совершал непристойные деяния, и по совершении последних стыдился их. Настоящего полового удовлетворения он при этом не ощущал. Его состояние не представляется ему в истинном свете. Он считает себя чем-то вроде мученика, ставшего жертвой злой силы. Высказано предположение об утрате свободной волеопределяемости.

Это стремление к пачканью женщин встречается также при парадоксальном, вновь пробуждающемся в старческом возрасте половом влечении, которое, как известно, часто одновременно проявляется в извращенных актах.

Так, Тарновский (указ. соч., 76) сообщает о таком случае.

Наблюдение 20. Я знал больного, который в ярко освещенной комнате укладывал на низкий диван женщину, наряженную в декольтированное бальное платье. Сам он, находясь у двери другой темной комнаты, некоторое время всматривался в женщину и с силой кидал ей за пазуху экскременты. Это вызывало в нем, по его признанию, семяизвержение.

Один господин из Вены, на достоверность показаний которого я могу полагаться, сообщил мне, что мужчины склоняют проституток за высокое вознаграждение к тому, чтобы мужчины плевались, испражнялись и мочились им в рот.

Сюда же относится, по-видимому, и следующий случай доктора Паскаля («Гигиена любви»).

Наблюдение 21. Один мужчина имел любовницу. Все его отношения к ней состояли в том, что он вымазывал ей углем или сажей руки и усаживал перед зеркалом так, чтобы он мог видеть в нем ее руки. Во время длительной подчас беседы с ней он, не отрывая глаз, созерцал отражение в зеркале ее рук и по прошествии некоторого времени уходил домой, вполне удовлетворенный.

Примечателен в этом роде и следующий случай, о котором сообщил мне врач. Один офицер был известен в публичном доме в К. исключительно под именем «Oel» (масло). Он добивался эрекции и семяизвержения единственно тем, что приказывал обнаженной проститутке становиться ногами в кадку, наполненную маслом, и смазывал им все ее тело!

Приведенные примеры позволяют высказать предположение, что мотивы известных случаев намеренной порчи одежды лиц женского пола (например, обливание серной кислотой, чернилами и т. п.) коренятся в удовлетворении извращенного полового влечения; по крайней мере, здесь также мы сталкиваемся со своего рода причинением боли, причем потерпевшими являются каждый раз женщины, виновниками – мужчины. Нельзя сомневаться в том, что анализ половой жизни такого рода преступников часто в состоянии пролить свет на истинный характер покушения, и потому он может быть только желательным при судебно-медицинском расследовании этих случаев. Случай Бахмана равным образом свидетельствует о половом характере названных покушений, так как в нем вполне был доказан половой мотив преступления; особенно доказательно в этом смысле следующее наблюдение.

Наблюдение 22. Б., 29 лет, торговец, женатый, с тяжелой наследственностью, с 16 лет мастурбировал с помощью карманного аппарата, неврастеник, с 18 лет импотент, долгое время злоупотреблял абсентом после несчастной, т. е. неразделенной, любви. Однажды встретил на улице бонну в белом переднике, какой обычно носила любимая им девушка. Он не мог удержаться, чтобы не украсть передник, принес его домой, мастурбировал с ним и сжег его при новой мастурбации. Идя опять по улице, он увидел женщину в белом платье; тогда его охватила сладострастная мысль запачкать платье чернилами; он совершил это, испытывая половое возбуждение, затем он мастурбировал дома, вспоминая об этом. В другой раз при виде женщин у него явилось сильное желание испортить платье перочинным ножиком. При совершении этого он был схвачен по подозрению в попытке на воровство. В иных случаях ему достаточно было увидеть на платье женщины пятна, чтобы испытать оргазм и семяизвержение.

Он добивался того же эффекта, если поджигал сигарой платья проходящих мимо женщин. (Маньян, сообщено у Туано: Attentats aux moeurs. P. 434, подробно в работе Гарнье – Annales d’hygiene publique, 1900, Mars. P. 237.)

Гарнье (Annales d’hygiene, 1900, Fevrier – Mars) посвятил подобным случаям садизма по отношению к предметам отдельную работу и объяснил их фетишизмом. Особенно ясно это отмечается в вышеприведенном наблюдении 35, которое он исследовал как судебный врач и в котором фетиш состоял преимущественно в голубом платье с белым передником. Лицо, которое носило этот фетиш, не играло для него никакой роли, противостоять садистскому акту он не мог. Гарнье обозначает эти случаи термином «садофетишизм», указывает на их социальное значение и настаивает на помещении всех подобных несчастных больных в заведение для душевнобольных. Это стремление к уничтожению фетиша, являющегося собственно предметом вожделения, этот садизм по отношению к безжизненному объекту находит себе объяснение в том, что здесь фетиш вызывает сладострастные ощущения, а с ним у лиц, предрасположенных к садизму, тесно связаны акты жестокости, действия разрушительного характера. Так как при вполне выраженном фетишизме самый фетиш совершенно отделен от его носителя и доминирует над всей половой жизнью данного лица, толкая его на активные действия, то может случиться, что он пробуждает и родственные фетишизму врожденные садистские ощущения и стремления, и последние находят себе удовлетворение в безличном фетише. В сущности, ведь сам по себе садистский акт часто является эквивалентом невыполнимого совокупления на почве психической и физической импотенции, и поэтому может появляться у детей, животных, у лиц того же пола без всякого отношения к педофилии, зоофилии и гомосексуализму.

Обращает на себя внимание и свидетельствует о связи сладострастия с жестокостью то обстоятельство, что оргазм и семяизвержение «садофетишистов» наступают в момент разрушения фетиша (срезывание косы, подкалывания девушек, пачканья дамских туалетов и т. д.).

А. Молль (Zeitschrift fur Medizinalbeamte) недавно сообщил об одном случае, который в этом смысле является классическим.

Человек с университетским образованием, 31 года, холостой, с тяжелой наследственностью, имеющий родителей, связанных кровным родством, постоянно застенчивый, замкнутый в себе, 17 лет, во время пробуждения половой жизни часто встречался с подругами своей сестры, девочками приблизительно 12-летнего возраста, носившими белые платья; эти белые платья и стали его фетишем, он начал мастурбировать, причем представлял себе в это время девушку в белом платье и манипулировал светлыми принадлежностями женского туалета.

С 23 лет половые сношения, по возможности с женщиной, одетой в светлое платье. С 25 лет, после того как он случайно увидел, как на улице девушка, одетая в белое платье, была обрызгана грязью, причем он испытал сильное половое влечение, у него явилось стремление загрязнять части женского туалета, а затем их мять и рвать. Это стремление изменялось в своей интенсивности, но постоянно появлялось при виде белого женского платья; временами оно было настолько сильно, что он пачкал их полуторахлористым железом или чернилами, и при этом возникали оргазм и семяизвержение. Иногда ему снилось белое женское белье, причем в момент прикосновения к нему и разрывания его появлялись поллюции. Никакой душевной болезни в узком смысле этого слова. Он был присужден к штрафу в 50 марок за порчу вещей.

д) Другие формы применения насилия по отношению к женщинам.

Символический садизм

Приведенными выше случаями не исчерпываются еще все формы проявления садистского влечения к женщинам. Если это влечение не чрезмерно или если еще есть достаточно интенсивно этическое противодействие, то может случиться, что извращенное стремление удовлетворится каким-либо, по-видимому, совершенно бессмысленным, нелепым поступком, имеющим, однако, для лица, совершающего его, символическое значение.

Иллюстрацией только что сказанного могут служить следующие два случая.

Наблюдение 23. (Доктор Паскаль «Гигиена любви») Один господин раз в месяц, в определенный день, являлся к своей возлюбленной и ножницами отрезал у нее прядь волос, спускавшуюся на лоб. Эта манипуляция доставляла ему полнейшее половое удовлетворение. Никаких других требований к этой женщине он не предъявлял.

Наблюдение 24. Один господин в Вене регулярно посещал многих проституток с единственной целью намылить им лицо и провести затем поверх лица бритвой, как если бы он намеревался обрить им бороду. Никогда он не причинял повреждение женщине, но эти действия вызывали в нем сильный оргазм и семяизвержение.

е) Мысленный садизм

Садизм иногда может проявляться только в мыслях, так, при мастурбации могут возникать садистские представления или садистские сновидения сопутствуют поллюции.

Садизм может оставаться мысленным потому, что нет удобного случая либо решимости реализовать его, или соображения этики удерживают от насильственных действий, или при раздражительной слабости центра семяизвержения достаточно уже одного садистского представления, чтобы вызвать эякуляцию – половое удовлетворение. Тогда речь идет просто об эквиваленте совокупления.

Наблюдение 25. Д., агент, 29 лет, с тяжелой наследственностью, мастурбировал с 14 лет, с 20 лет половые сношения, но без особой похотливости и удовлетворения, вследствие чего он вскоре отказался от этого и продолжал мастурбировать. Сначала этот акт сопровождался фантастическими картинами унижения и обесчещивания женщин. Чтение о насильственных действиях по отношению к женщинам также возбуждало его мысли. Одновременно он не переносил вида крови ни у себя, ни у других. Никогда не чувствовал влечения перевести свои садистские фантазии в действие, так как ему противна была всякая ненормальность в половом акте. Обо всем этом он сообщил случайно, обратившись к врачу по поводу неврастении.

Наблюдение 26. Мысленный садизм с фетишизмом зада. П., 22 лет, с тяжелой наследственностью, однажды на 5-м году жизни увидел, как гувернантка секла его сестру 14 лет по ягодицам, зажав ее между коленями. Это произвело на него сильное впечатление, у него явилось желание еще раз видеть ягодицы сестры и ощупать их, что ему при помощи хитрости удалось. 7 лет он играл с двумя маленькими девочками; одна была небольшого роста и худощава, другая высокого роста и полная. Он играл роль наказывающего детей отца, причем первую, которая ему не нравилась, он наказывал для видимости, не поднимая платья, а вторую – по обнаженным ягодицам со своеобразным чувством сладострастия и даже эрекции. Однажды после сцены наказания девочки пожелали увидеть его спереди. Он отказал, так как это не представляло для него интереса. На 9-м году П. сдружился с другим мальчиком немного старше его. Однажды они нашли картину, изображавшую сцену бичевания в мужском монастыре. П. легко склонил своего друга к подражанию этой сцене, причем тот оставался пассивным, и испытывал при этом большое удовольствие. Однажды П. для опыта позволил себя высечь, но испытал только неприятное чувство. Подобные отношения продолжались с перерывами до тех пор, пока оба выросли. По достижении половой зрелости у П. при подобных бичеваниях возникало семяизвержение.

Он доминировал всецело над своим другом, который считал его за какое-то высшее существо. Только два раза позволил себе П. в период этой дружбы обратиться к другим лицам – к молоденькой бонне, которую он бил по ягодицам, и к 11-летней девочке на улице, от которой, однако, он убежал, когда она начала кричать.

Никогда не испытывал он влечения к мастурбации, к совокуплению с женщинами или к половым извращениям. Он удовлетворялся прикосновением к ягодицам горничных, поглаживанием сзади маленьких девочек во время игры, созерцанием ног дам, сидящих в омнибусе и т. п., видом сечения детей. Одновременно он совершал мысленный садофетишизм.

В фантастических положениях представлял он себе, как бичует младшего брата, бонну, монахиню, читал рассказы, кончавшиеся бичеванием, сценические произведения подобного же характера, реагировал на объявления вроде следующего «строгая дама ищет учеников», вел такого же характера переписку, рисовал сцены истязаний с обнаженными ягодицами, искал в библиотеках книги с садистским содержанием, делал выдержки из относящейся сюда литературы, ревностно собирал картины, где изображался его фетиш, и выбирал именно такие, в которых его извращенный вкус находил себе наиболее резкое проявление, и все это приносило ему удовлетворение.

Постепенно его фантазия разыгрывалась все сильнее от обнаженных женских ягодиц, сечения, бичевания он дошел до картин кровавых истязаний, даже убийства, что его самого испугало. И теперь, как и прежде, его интересовали только ягодицы женщины. С особым удовольствием он рисовал себе их в гипертрофированных формах. Вследствие чрезмерного семяизвержения при садистско-фетишистской фантазии П. сделался с течением времени тяжелым неврастеником. Никак не мог он решиться на лечение своих извращенных наклонностей. Недавно он нашел женщину, с которой он мог иметь сношения, так как она позволяла бичевать себя (Regis. – Archives d’anthropologie cnminelle, 1899, № 82, Juillet).

Наблюдение 27. Торговец, 40 лет. Ненормально рано проявившаяся гетеро– и гиперсексуальность. С 20 лет совокупление только случайно и faute de mieux (за неимением лучшего) мастурбация. Развитие неврастении. Вследствие испуга во время полового акта психическая импотенция. Лечение безуспешно. Больной этим очень удручен, близок к отчаянию. Развитие влечения к девочкам-подросткам. Способный к нравственному противодействию, он переносит страшную душевную борьбу с этим влечением и был счастлив, когда он мог удовлетворять его с девушками, которые уже не были непорочны и перешли определенный, законом установленный возраст, но выглядели моложе своих лет. В этих случаях половая способность не оставляла желать ничего лучшего. Однажды он был свидетелем того, как одна женщина дала пощечину своей очень красивой 14-летней дочери. Тотчас у него появилась сильная эрекция и оргазм. Такое же действие производило воспоминание об этом факте. С тех пор вид наказываемой маленькой девочки является для него сильным стимулирующим средством – достаточно бывает даже только услышать или прочитать о подобных фактах.

То, что данный случай позднего садизма не благоприобретенный, а только до этого времени был скрытым, видно из того, что он в мыслях существовал уже давно. К сладострастному воображению его относилось и такое: он вводил верхнюю конечность во влагалище женщины чуть ли не до самой лопатки и рылся там.

Другие случаи мысленного садизма см. Молль (Libido sexualis. S. 324, 500), Крафт-Эбинг (Arbeiten, IV. 163).

ж) Садистские акты, направленные на любой объект. Бичевание мальчиков.

Помимо вышеприведенных садистских актов с женщинами, таковые производятся и с любыми живыми объектами, детьми и животными. При этом может сохраняться полное сознание того, что кровожадное стремление направлено собственно на женщин, но что, только за неимением лучшего, оно удовлетворяется ближайшим достижимым объектом (учеником); с другой стороны, состояние садиста может быть таково, что он осознает только стремление к жестоким действиям, сопутствуемое сладострастными ощущениями, тогда как собственно самый объект этого стремления (который мог бы объяснить сладострастную окраску такого рода действий) остается в тени.

Примером первого рода могут служить случаи, приводимые доктором Альбертом (Friedreichs Blatter fur gerichtliche Medizin, 1859. 77), случаи, в которых любострастные воспитатели без малейшего видимого повода бичевали своих питомцев по обнаженным ягодицам.

Со случаями второго рода, с садистским стремлением, при котором отсутствует сознательное представление об объекте, мы, очевидно, имеем дело там, где мальчики, присутствуя при наказании своих сверстников, приходят тотчас же в половое возбуждение, причем эти впечатления определяют всю их дальнейшую половую жизнь, как показывают следующие наблюдения.

Наблюдение 28. К., торговец, 25 лет, осенью 1889 г. обратился ко мне за советом по поводу одной аномалии в его половой жизни, которая грозила ему, как он опасался, истощением и необходимостью отказаться навсегда от возможности испытывать брачные радости.

Пациент происходит из нервной семьи, в детстве был нежного сложения, слабым, нервным, но не страдал никакими болезнями, кроме кори, впоследствии окреп и развился.

Восьмилетним мальчиком, в школе, ему пришлось впервые быть свидетелем наказания своего товарища, причем учитель зажал голову провинившегося между коленями и, обнажив заднюю часть его тела, нанес несколько ударов розгой. Это зрелище вызвало в пациенте сладострастное возбуждение. «Не имея ни малейшего представления об опасности и гнусности онанизма», он стал удовлетворять себя мастурбацией и предавался часто этому пороку, каждый раз воскрешая в своей памяти образ высеченного мальчика.

Так продолжалось до 20-го года жизни. Только тогда он узнал о вредности мастурбации, сильно испугался и решил противостоять своему пагубному влечению, ограничившись, по его мнению, безвредным и оправдываемым этическими соображениями психическим онанизмом, состоявшим в том, что он воспроизводил в своем воображении образы бичуемых мальчиков.

Пациент сделался неврастеником, начал сильно страдать от поллюций и пытался излечить себя посещением публичных домов, но безуспешно, так как в этих условиях ему не удавалось добиться даже эрекции.

Тогда он стал посещать общество приличных женщин в надежде, что общение с ними возвратит его к нормальным половым ощущениям, но вскоре ему пришлось убедиться в своей полной невосприимчивости к чарам прекрасного пола.

Пациент – мужчина нормального роста, красивой внешности, интеллигентен, с богато одаренной духовной натурой. Склонности к лицам своего пола не замечается.

Мой врачебный совет состоял в предписаниях, направленных на борьбу с неврастенией и поллюциями, в запрещении психического и механического онанизма, в устранении всякого рода половых раздражений и в попытках гипнотического лечения, направленных на последовательное возвращение половой жизни к норме.

Наблюдение 29. Абортивный («недоношенный», недоразвитый) садизм. Н., студент. Поступил под наблюдение в декабре 1890 г. Мастурбирует уже с ранней юности. По собственному признанию, приходил в половое возбуждение, присутствуя при сечении своих братьев отцом, а впоследствии школьников учителем. Созерцание подобного рода актов всегда вызывало у него сладострастные ощущения. Когда это наступило в первый раз, он точно определить не в состоянии, полагает, что приблизительно в возрасте 6 лет. Точно так же он не может обозначить, когда он начал заниматься мастурбацией; утверждает, однако, с уверенностью, что половое влечение пробуждено было в нем бичеванием других лиц, бессознательно приведшим его к онанизму. Он припоминает определенно, что с 4—8-го года жизни его самого неоднократно секли, но что этот акт вызывал в нем только чувство боли, но не сладострастные ощущения.

Так как нашему пациенту не всегда представлялся случай быть свидетелем наказания мальчиков, то он в своем воображении рисовал различные сцены сечения, и это вызывало в нем сладострастные ощущения, заканчивавшиеся мастурбацией. В школе он старался не пропустить ни одного случая телесного наказания. По временам им овладевало сильное желание быть активным участником бичевания, и на 12-м году жизни он склонил товарища, чтобы тот позволил ему высечь себя, причем он испытал сильное сладострастное ощущение Когда же после того они поменялись ролями, он ощутил только боль.

Стремление к активному бичеванию никогда не отличалось значительной интенсивностью. Пациенту доставляло большее удовлетворение занимать свою фантазию мысленным воспроизведением акта сечения. Садистские проявления иного рода, вроде стремления видеть вытекающую кровь и т. п., отсутствовали.

До 15 лет половая жизнь пациента ограничивалась онанизмом, следовавшим за вышеуказанными представлениями. Начиная же с этого времени под влиянием уроков танцев или общения с девушками, прежние представления у него почти совершенно исчезли, сопровождались лишь слабой сладострастной окраской, так что больной перестал прибегать к ним и их заменили мысленные представления о естественном акте совокупления без всякого садистского элемента.

«Побуждаемый интересами здоровья» больной решился познакомиться с естественным способом удовлетворения половой потребности; опыт увенчался полным успехом. Тогда он стал воздерживаться от мастурбации, но это ему не удавалось, несмотря на то что он довольно часто предпринимал акт совокупления и что последний доставлял ему большее удовлетворение, чем онанистические манипуляции.

Больной желал бы избавиться от влечения к онанизму, видя в нем нечто постыдное. Вредных последствий от него он не замечал. Правильные половые сношения имеет один раз в месяц, онанирует же каждую ночь 1–2 раза. Состояние его половой жизни в настоящее время вполне нормально, если не считать мастурбации. Неврастении ни следа. Половые органы нормальны.

Наблюдение 30. П., 15 лет, из хорошей семьи, мать – истеричка, отец и брат ее умерли в доме умалишенных, двое братьев больного умерли в раннем детстве от скарлатины.

П. – талантливый, славный юноша, спокойного характера, хотя по временам обнаруживает сильное непослушание, упрямство и вспыльчивость. Страдает эпилепсией, онанист. Однажды выяснилось, что П. за деньги склонил своего 14-летнего бедного товарища Б. согласиться на то, чтобы тот позволил ему щипать у него плечи, ягодицы и ляжки. Когда Б. при этом плакал, П. приходил в сильное возбуждение и наносил ему удары правой рукой, а левой манипулировал в кармане брюк.

П. признался, что причинение боли товарищу, с которым он в общем находился в очень дружеских отношениях, доставляет ему особое удовольствие и что истечение семени при мастурбации во время истязаний сопровождается несравненно более сильным чувством наслаждения, чем в том случае, когда он онанирует в одиночестве (Gyurkovechky von. Pathologie und Therapie der mannhchen Impotenz, 1889. 80).

Наблюдение 31. К., 50 лет, без определенных занятий, с тяжелой наследственностью, удовлетворял свое извращенное половое влечение исключительно с мальчиками 10–15 лет, которых он склонял к взаимной мастурбации и которым он в момент наивысшего возбуждения прокалывал ушную мочку.

В последнее время это его больше не удовлетворяло, и он совершенно отрезал ушную мочку. Он был уличен и приговорен к 5 годам тюремного заключения (Thoinot Op cit. 452).

Во всех этих случаях садистских истязаний мальчиков речь идет не о сочетании садизма с превратным половым ощущением, как это нередко встречается у лиц, страдающих извращением полового чувства. Это видно как из того, что при этом отсутствуют все положительные признаки, так и из рассмотрения нижеследующей группы, где рядом с объектом истязания – животным – повторно выступает резко выраженное половое влечение к женщине.

з) Садистские акты, направленные на животных.

В многочисленных случаях садистски извращенные мужчины, пугающиеся мысли совершить преступный акт по отношению к человеку или вообще стремящиеся лишь присутствовать при страданиях живого существа, прибегают, с целью возбуждения в себе чувства сладострастия, к созерцанию смерти животных или их истязанию. Характерным в этом направлении представляется случай, описанный Гофманом в его «Руководстве к судебной медицине» и касающийся одного мужчины в Вене, который, согласно показаниям на суде нескольких проституток, имел обыкновение приводить себя в половое возбуждение перед актом совокупления мучением и умерщвлением кур, голубей и других птиц, почему и известен был в кругу проституток под именем «Куриный господин».

Ценным для характеристики такого извращения является и сообщение Ломброзо о двух субъектах, у которых наступало извержение семени каждый раз, когда они душили или закалывали кур и голубей.

Тот же автор рассказывает в своем сочинении «Преступный человек» (с. 201) об одном известном поэте, который приходил в сильное половое возбуждение при виде рассечения туши убитого теленка или даже при одном взгляде на сырое мясо.

Мантегацца (указ. соч., 144) сообщает о гнуснейшем виде спорта у дегенератов китайцев, которые содомизируют гусей и в момент эякуляции отсекают им голову саблей (!).

Мантегацца («Физиология удовольствия», 5 изд., 394–395) приводит следующее наблюдение. Одному субъекту пришлось однажды присутствовать при закалывании петуха; с этого времени им овладело неудержимое стремление рыться руками в теплых, еще дымящихся внутренностях этих птиц, так как при этом он испытывал сладострастное ощущение.

Стало быть, и здесь, и в других подобных случаях половая жизнь уже с самого начала создана таким образом, что созерцание крови, умерщвление и т. п. возбуждает сладострастные ощущения.

Наблюдение 32. К. Л., инженер, 42 лет, женат, имеет двух детей. Происходит из невропатической семьи, отец – пьяница, человек крайне раздражительный, мать – истеричка, страдала эклампсией.

Больной припоминает, что уже мальчиком он охотно присутствовал при убое домашних животных, в особенности свиней, причем это зрелище вызывало резко выраженное ощущение сладострастия и извержение семени. Впоследствии он умышленно стал посещать бойни с целью возбуждать себя созерцанием текущей крови и агонии животного. Если представлялся случай, он сам охотно убивал животное и каждый раз получал при этом ощущение полового акта.

Только ко времени достижения полной зрелости он сознал ненормальность своего влечения. К женщинам он не питал, собственно, никакой антипатии, но войти с ними в ближайшее сношение казалось ему чем-то ужасным. По совету врача он на 25-м году женился на симпатичной ему женщине в надежде избавиться от своего анормального состояния. Несмотря на свою привязанность к жене, он мог совершать с ней половой акт лишь редко, и то после долгих усилий и напряжения своей фантазии. Тем не менее у него родились двое детей. В 1866 г. он принял участие в богемском походе; письма, которые он писал жене с театра войны, носили экзальтированный, полный энтузиазма характер. Со времени битвы при Кенштреце он исчез бесследно.

Если в описываемом случае способность к нормальному совершению полового акта была сильно ограничена преобладанием извращенных представлений, то в следующем наблюдении она уже оказывается совершенно подавленной.

Наблюдение 33. (Доктор Паскаль. «Гигиена любви»). Один господин являлся к проституткам, приказывал им купить живую птицу или живого кролика и заставлял подвергать животное истязаниям: отрывать голову, вырывать глаза, внутренности. Когда он находил девушку, соглашавшуюся исполнить его желание, и когда она обнаруживала при этом особенную жестокость, то он приходил в восторг, щедро платил ей и возвращался домой, не трогая ее и вообще не требуя от нее ничего иного.

Интересно пробуждение садистских чувств по отношению к животным в следующем случае, сообщенном Фере.

Наблюдение 34. Б., 37 лет, кожевник, с тяжелой наследственностью, мастурбант с 9-летнего возраста. Однажды он с другим мальчиком остановился на углу очень крутой улицы с целью заняться мастурбацией. В это время мимо проезжал громоздкий экипаж с четверкой лошадей. Кучер кричал и удерживал лошадей с такой силой, что искры появлялись у них из-под копыт. Это зрелище вызвало у Б. сильное половое возбуждение и при падении одной из лошадей семяизвержение. С тех пор подобные зрелища давали такой же эффект, и он не мог противостоять желанию быть зрителем подобных сцен и даже искать их. Если при этом дело ограничивалось вообще усилиями животных, но не сопровождалось крайним напряжением, обходилось без побоев, то у Б. являлось только возбуждение, и для полового удовлетворения приходилось прибегать к мастурбации или совокуплению. Даже после того как он стал мужем и отцом, он не освободился от этого вида садизма. Когда у него ребенок заболел хореей, он стал страдать истерическими припадками (Fere. L’instinct sexuel. 255).

Из последних двух разделов мы видим, что для садистских натур страдание всякого живого существа может сделаться источником извращенного полового наслаждения, что садизм бывает направлен на любой объект.

Было бы, однако, безусловно, ошибочно и преувеличенно все случаи необычайно выдающейся жестокости обязательно сводить к садистскому извращению и, как это делают некоторые, предполагать садизм в качестве побудительной причины в многочисленных ужасах древней и средней истории или даже в известных массовых психологических явлениях ближайшего к нам времени.

Источники жестокости различны; она присуща первобытному человеку. Сострадание по сравнению с ней представляет уже вторичное, последующее явление, чувство, приобретенное позднее. Влечение к борьбе и уничтожению, бывшее преобладающим свойством доисторического человека, более того, являвшееся необходимостью в доисторические времена, далеко еще не атрофировалось. Первоначальный объект его – враг – еще не исчез, и, кроме того, оно получило новые объекты в лице новых культурных представлений, под именем, например, преступника. То, что при этом требуется не простое умерщвление объекта, но еще и муки побежденного, объясняется отчасти чувством господства, власти, которое удовлетворяется этим путем, отчасти беспредельным чувством отмщения. Мы видим, таким образом, что все исторические ужасы, все жестокости находят себе иное объяснение, помимо садизма (возможно, что и последний был замешан в них, но, поскольку он является относительно редким извращением, не следует все объяснять им).

К тому же мы не должны упускать из виду еще один могущественный психический элемент, который и объясняет притягательную силу, оказываемую и в наши дни казнями и т. п. зрелищами; мы говорим о страсти к сильным и необычным ощущениям, к редкому зрелищу, страсти, перед которой у грубых или притупившихся натур умолкает голос сострадания.

Несомненно, однако, существует много лиц, для которых, несмотря на присущее им сильно развитое чувство сострадания или даже благодаря именно ему, все, что связано со смертью и мучениями, имеет таинственную притягательную силу. Эти лица, внутренне сопротивляясь и все же следуя смутному влечению, обнаруживают интерес к такого рода событиям или по крайней мере к изображениям и описаниям подобных зрелищ. И это также еще не садизм, пока здесь не примешивается сознательный половой элемент, хотя и возможно, что смутные нити бессознательной сферы связывают такие явления со скрытой подкладкой садизма.

и) Садизм у женщин.

Садизм – извращение, встречающееся у мужчин, как мы видели, довольно часто, у женщин встречается значительно реже, что объясняется довольно легко. Во-первых, садизм, составным элементом которого является потребность в порабощении другого пола, уже по своей природе представляет патологическое усиление половой особенности мужчин; во-вторых, те могущественные препятствия, которые нужно преодолеть мужчинам для проявления этого чудовищного влечения, понятным образом еще более трудно преодолимы для женщины.

Но, встречаясь редко, женский садизм все же факт установленный и вполне удовлетворительно объясняется уже одним первым составным элементом садистского извращения – именно общей перевозбудимостью двигательной сферы.

Научно прослежены до настоящего времени только два случая.

Наблюдение 35. Женатый господин с многочисленными рубцами от порезов на руках. Относительно происхождения их он дает следующее показание – когда он желает совершить акт совокупления со своей молодой, несколько «нервной», по его словам, женой, она заставляет его предварительно нанести себе порез на руке, и, лишь высосав кровь из раны, приходит в сильное половое возбуждение.

Случай этот воскрешает в памяти распространенную повсеместно легенду о вампирах, возникновение которой, быть может, своим происхождением обязано именно садистским фактам.

Во втором случае садизма у женщин, которым я обязан доктору Моллю из Берлина, наряду с извращенным направлением похоти имеет место, как это мы довольно часто видим, анестезия по отношению к нормальным процессам половой жизни; кроме того, здесь одновременно отмечаются и следы мазохизма.

Наблюдение 36. Госпожа Г. из Г., 26 лет, происходит из семьи, в которой, по ее словам, не было ни нервных, ни психических заболеваний; сама пациентка, однако, представляет резко выраженные симптомы истерии и неврастении. Несмотря на то, что госпожа Г. замужем уже 8 лет и имеет ребенка, она ни разу не обнаруживала того, что может быть выражено словами: «половой аппетит». Получив строго нравственное воспитание, она до замужества оставалась в почти полном неведении тайн половой жизни. Регулы появились на 15-м году и с того времени шли правильно. Существенных аномалий в половых органах, по-видимому, не имеется. Акт совокупления не только не доставляет больной никакого удовольствия, но, наоборот, внушает ей крайнее отвращение, с течением времени усилившееся все более и более. Г. решительно отказывается понимать, как можно считать подобный акт величайшим наслаждением любви, которая, по ее представлениям, является возвышенным чувством, не имеющим ничего общего с низменной похотью. Нужно заметить при этом, что она питает к своему мужу серьезную любовь. Поцелуи его доставляют ей несомненное удовольствие, точнее определить последнее она, однако, не в состоянии. Пациентка во всем остальном производит впечатление вполне разумной женщины, с наклонностями вполне женскими.

«При ласках, сопровождающих половой акт, большое удовольствие она испытывает при укусах. Наиболее желательно для нее совокупление с укусами до крови. Возбуждаясь, она кусает во время полового акта своего партнера и позволяет кусать себя. Однако она раскаивается, если укусы причиняют сильную боль» (Молль).

В истории мы встречаем примеры женщин, нередко знаменитых, основные черты которых – властолюбие, сладострастие и жестокосердие – позволяют нам предположить в этих Мессалинах существование садистского извращения. К ним принадлежат сама Валерия Мессалина, Екатерина Медичи, вдохновительница Варфоломеевской ночи, для которой не было лучшего наслаждения, как заставлять в своем присутствии сечь розгами своих придворных дам и т. д.

Мазохизм

Сочетание переносимых жестокостей и насилия со сладострастием.

Явление, противоположное садизму, представляет мазохизм. В то время как первый состоит в причинении боли, в насилии, второй – в желании переносить боль, подчиняться насилию.

Под мазохизмом я понимаю своеобразное извращение психической половой жизни, состоящее в том, что субъект на почве половых ощущений и побуждений находится во власти того представления, что он должен быть – вполне и безусловно порабощен волей лица другого пола, что это лицо должно обращаться с ним, как с рабом, всячески унижая и третируя его. Представление это носит окраску сладострастия, и индивид, одержимый им, постоянно рисует в своем воображении картины, имеющие своим содержанием всевозможные ситуации вышеупомянутого характера; он часто стремится к воплощению этих образов его фантазии, и в силу извращения своего полового влечения становится нередко в большей или меньшей степени нечувствительным к нормальным раздражениям противоположного пола, неспособным к нормальной половой жизни, иначе говоря, обнаруживает психическую импотенцию. Эта психическая импотенция обусловливается здесь, однако, отнюдь не страхом перед противоположным полом, но исключительно тем, что извращенному влечению соответствует иное удовлетворение, а не нормальное, хотя также через посредство женщины, но не путем акта совокупления.

С другой стороны, встречаются также случаи, в которых наряду с извращенным направлением полового влечения сохраняется в еще удовлетворительной степени восприимчивость к нормальным раздражениям и половое общение происходит при нормальных условиях. В иных случаях опять-таки импотенция бывает не чисто психической, но и физической, т. е. спинальной, так как это извращение, подобно почти всем другим извращениям полового влечения, развивается обычно только на почве психического, большей частью отягощенного наследственностью предрасположения, и такие индивиды обычно предаются уже с самой ранней юности безмерным эксцессам, в особенности мастурбационным, на которые их постоянно толкает трудность воплощения их фантастических образов.

Поводом и правом назвать эту половую аномалию «мазохизмом» служит то обстоятельство, что писатель Захер-Мазох в своих романах и новеллах очень часто изображал это извращение, тогда еще научно не исследованное. В отношении образования этого слова я следовал аналогии с «дальтонизмом» (по имени Дальтона, описавшего цветовую слепоту). В последние годы мне были представлены доказательства, что Захер-Мазох не только описал мазохизм, но и сам страдал данной аномалией. Хотя я узнал об этом обстоятельстве частным образом, я позволю себе все же открыть это. Я заранее не согласен с тем упреком, который мне могут сделать некоторые почитатели писателя и критики моей книги, что я связал имя уважаемого писателя с извращением в области половой жизни. Как человек, Захер-Мазох, конечно, ничего не потеряет в глазах всех интеллигентных людей от того, что он был подвержен такой половой аномалии. Как автор, вследствие этого он нанес большой ущерб своим произведениям, ведь до того времени, пока он не предался своим извращенным наклонностям, он как богато одаренный писатель, наверно, создал бы еще много выдающегося, если бы был в половом отношении нормальным человеком. С этой точки зрения он показательный пример того огромного влияния, которое оказывает половая жизнь, и в хорошем, и в дурном смысле, на духовную сторону человека.

Число наблюдавшихся до сих пор случаев несомненного мазохизма представляется уже довольно значительным. Будет ли мазохизм существовать наряду с нормальной половой жизнью или же полностью овладеет индивидом, будет ли лицо, страдающее этим извращением, стремиться к реализации своих своеобразных фантазий (и в какой степени) или нет, ограничится ли при этом более или менее его половая способность или не пострадает – все это зависит только от степени имеющегося в каждом данном случае извращения и от силы этических и эстетических противодействующих мотивов, равно как и от крепости физической и психической организации больного. Существенной с точки зрения психопатии и общей чертой всех этих случаев является направленность полового влечения на представления, имеющие своим содержанием подчинение лицу другого пола, и на то, чтобы испытать его насильственные действия по отношению к себе.

То, что мы говорили относительно импульсивности (затемнения мотивировки) садистских актов и, безусловно, прирожденного характера извращений, применимо и к мазохизму.

И при мазохизме мы видим градацию актов от самых отвратительных и чудовищных до просто смешных и нелепых, в зависимости от степени интенсивности извращенного влечения и от силы этических и эстетических мотивов противоположного характера. Но наиболее крайние последствия мазохизма встречают обычно сильное противодействие со стороны инстинкта самосохранения, и потому те убийства и тяжкие повреждения, которые могут совершаться в аффекте садизма, здесь, насколько по крайней мере известно до сих пор, не дополняют реальной картины болезни, хотя в мире внутренних фантазий извращенные стремления мазохистов могут иногда нарастать и до этих крайних пределов. Как и при садизме, акты, которым предаются мазохисты, совершаются некоторыми лицами в сочетании с актом совокупления, иначе говоря, носят характер подготовительных действий, другими же – как суррогат невозможного в нормальном виде полового общения. И здесь это зависит только от состояния половой способности, по большей части пониженной физически или психически вследствие извращенного направления половых представлений, и существа вопроса не касается.

а) Влечение к насильственным действиям и унижению с целью полового удовлетворения.

Наблюдение 1. Ц., 29 лет, техник, явился на прием по поводу предполагаемой спинной сухотки. Отец был нервным человеком и умер от спинной сухотки, сестра отца душевнобольная. Многие родственники отличаются крайней нервозностью и причудами.

Обследование больного позволяет констатировать половую спинномозговую и головно-мозговую астению. Ни анамнез, ни объективные симптомы не обнаруживают следа спинной сухотки. На вопрос о половых излишествах больной заявляет, что он с детства предавался онанизму. Дальнейшие расспросы выяснили следующие интересные психополовые аномалии.

Уже в возрасте 5 лет у Ц. пробудилась половая жизнь, проявляясь в сладострастном влечении как к самосечению, так и к сечению другими лицами. Определенных в смысле пола индивидов больной при этом в виду не имел. За неимением лучшего он предавался самобичеванию и с течением времени добивался таким путем извержения семени.

Уже задолго до этого он начал удовлетворять себя мастурбацией, причем каждый раз воображение его рисовало ему картины сечения.

Когда подрос, он посетил два раза публичный дом для того, чтобы быть там высеченным проституткой. Он выбрал для этой цели самую красивую девушку, но, к удивлению своему, был совершенно разочарован, так как акт сечения не привел не только к семяизвержению, но даже к эрекции.

Он узнал, что сечение представляет лишь вещь второстепенную, но что главное – это идея подчинения воле женщины. К этому выводу он пришел не в первое свое посещение публичного дома, но во второе, когда его попытка увенчалась полным успехом именно потому, что он всецело был поглощен мыслью о своем порабощении.

С течением времени, настраивая свою фантазию на мазохистские представления, он мог даже совершать половой акт также и без всякого сечения, но получал при этом лишь неполное удовлетворение, почему и предпочитал иметь половое общение мазохистским способом. Подчиняясь власти прирожденного влечения к бичеванию, он находил в мазохистских сценах удовольствие лишь тогда, когда подвергался бичеванию по ягодицам или, по крайней мере, воспроизводил в воображении подобную ситуацию. В периоды сильно повышенной возбудимости ему достаточно было одного представления о том, что он описывает красивой девушке сцены такого рода. Это вызывало в нем оргазм, и дело по большей части оканчивалось извержением семени.

Очень рано к этому присоединились в высшей степени действенные в смысле конечного эффекта возбуждения фетишистские представления. Он заметил, что его внимание приковывали и удовлетворяли такие женщины, которые носили высокие сапоги и короткую юбку (венгерская одежда). Каким путем он дошел до этого фетишистского представления, он сказать не может. И в мальчиках его возбуждает нога, обутая в высокий сапог, но возбуждение это, по его словам, чисто эстетическое, без примеси чувственной окраски, да и вообще он не замечал в себе ни разу ощущений однополого характера. Свой фетишизм пациент объясняет пристрастием к икрам, прибавляя, однако, что возбуждают его только дамские икры, скрытые в изящном сапоге. Обнаженные икры, как и вообще обнаженные женские формы, не вызывают в нем ни малейшего полового возбуждения.

Другим фетишистским представлением, но уже побочного, второстепенного значения, является для больного человеческое ухо. Он испытывает сладострастное ощущение, поглаживая красивое ухо красивого человека. С мужчинами это доставляет ему незначительное наслаждение, с женщинами – огромное.

Затем он питает слабость к кошкам. Он находит их красивыми, каждое их движение симпатично ему. Вид кошки в состоянии даже вывести его из самого подавленного состояния. Кошка представляется ему чем-то священным, более того, он видит в ней даже божественное существо! В причинах этого странного чувства он не может себе дать отчета.

В последнее время в его воображении стали возникать часто и садистские представления, содержанием которых являлось бичевание мальчика. В этих представлениях играют роль как мужчины, так и женщины, по преимуществу, однако, последние, и в этом случае наслаждения, испытываемые им, несравненно большие.

Больной утверждает, что наряду с ощущениями мазохистскими он имеет еще другие, которые он характеризует как «пажизм». В то время как его мазохистские представления и действия носят безусловно грубо чувственные характер и окраску, его «пажизм» состоит в идее, что он служит пажом красивой девушки. Девушку эту он представлял себе вполне целомудренной, хотя и пикантной, и свои отношения к ней – отношениями раба, но отношениями совершенно невинными, чисто платоническими. Идея служения пажом «чудному созданию» окрашена сладостным ощущением отнюдь, однако, не полового характера. Он испытывает при этом исключительное нравственное удовлетворение, в противоположность чувственно окрашенному мазохизму, и потому должен видеть в своем «пажизме» нечто совершенно иное.

Внешность пациента на первый взгляд не представляет никаких отклонений от нормы, но при ближайшем осмотре оказывается, что таз его чрезмерно широк, с плоскими подвздошными остями с ненормальным наклоном, безусловно женственного характера. Глаза невропатические. Ц. сообщает затем, что он часто испытывает чувство щекотания и сладострастного возбуждения в заднем проходе и что он может доставлять себе удовлетворение с помощью пальца и в этой области (эрогенная зона).

Пациент беспокоится за свое будущее и сомневается в своем выздоровлении. Он полагает, что для него возможно было бы единственное спасение – это заинтересоваться женщиной надлежащим образом, но считает для этого слишком слабыми и свою волю, и свое воображение.

То, что пациент, историю болезни которого мы только что привели, называет «пажизмом», в сущности, мало чем отличается от мазохизма, как это доказывают: 1) нижеследующие случаи символического мазохизма и другие аналогичные наблюдения, 2) то обстоятельство, что совокупление при этом виде полового извращения иногда отвергается больным как неадекватный акт, и 3) тот факт, что в подобных случаях нередко дело доходит до фантастической экзальтации извращенного идеала.

Наблюдение 2. Мысленный мазохизм. X., техник, 26 лет; мать – нервная женщина, вечно страдающая мигренями. В восходящем поколении со стороны отца имеются случаи заболевания спинного мозга и случай психоза. Один брат «нервный».

X. перенес немало серьезных детских болезней, учение давалось ему легко, развитие шло нормально. Внешность его вполне мужская, хотя сложения несколько слабоватого и рост ниже среднего. Опущение правого яичка, яичко прощупывается в паховом канале; пенис нормально развит, но несколько мал.

В возрасте 5 лет, когда X. однажды занимался гимнастикой, прыгая через маленький снаряд с выпрямленными и закинутыми одна на другую ногами, у него впервые зародились сладострастные ощущения. Он повторил ту же процедуру несколько раз, но затем забыл об этом явлении, и когда, будучи уже более зрелым мальчиком, снова вспомнил о нем и проделал прежний опыт, то ожидаемый результат больше не наступил.

7 лет X. присутствовал на школьном дворе при борьбе мальчиков, причем победители садились верхом на лежавших на спине побежденных. Это зрелище произвело на X. сильное впечатление. Ему представилось, что положение лежащего внизу должно быть очень приятным, мысленно поставил себя в это положение и создал в своем воображении картину, как он мнимыми попытками подняться доведет дело до того, что сидящий на нем верхом приблизится к его лицу и сядет на него, заставив его ощущать испарение своих половых частей. Подобные ситуации всплывали в его фантазии впоследствии довольно часто, окрашивались сладострастным ощущением, но собственно настоящего сладострастия он при этом не испытывал ни разу, считал такие мысли некрасивыми и греховными и старался отделаться от них. О половых отношениях он, по его словам, тогда не имел никакого представления. Достойно внимания, что пациент до 20 лет жизни страдал временами ночным недержанием мочи.

До наступления половой зрелости периодически возвращавшиеся мазохистские представления имели своим содержанием положение пациента между бедрами другого лица – как мальчика, так и девочки.

Начиная с этого времени, преобладали женские образы, а с завершением периода зрелости фигурируют исключительно последние. Мало-помалу ситуации эти стали получать и иное содержание, определяясь представлением о полном подчинении воли и власти взрослой девушки, сопровождаясь соответствующими действиями и положениями.

В качестве примеров таких ситуаций, вызванных идеей о своем полном порабощении, X. приводит:

«Я лежу на полу на спине. У изголовья стоит моя госпожа и поставила одну ногу ко мне на грудь или обхватила мою голову ногами так, что лицо мое находится как раз под ее половыми частями. Или же она сидит верхом у меня на груди, или на моем лице, ест и пьет, пользуясь моим телом, как обеденным столом. Если я не так исполнил приказание своей госпожи или если ей вообще это угодно, то она запирает меня в темное отхожее место, а сама отправляется из дому и ищет развлечений. Она указывает своим подругам на меня как на своего раба и в качестве такового представляет и им пользоваться моими услугами.

Она заставляет меня исполнять самые грубые, самые низкие обязанности прислуги, я должен прислуживать ей при вставании, во время купанья, при мочеиспускании, причем в последнем случае она иногда пользуется моим лицом и принуждает меня пить ее мочу».

Идеи эти X., однако, ни разу не пытался воплотить в действительность, так как он смутно чувствовал, что осуществление их не доставит ему телесного наслаждения.

Только однажды он забрался тайком в комнату красивой горничной, побуждаемый своими представлениями о том, как он будет пить мочу девушки, но отвращение удержало его от выполнения подобного намерения.

X. напрасно боролся и борется с этими мазохистскими представлениями, которые тяготят его, и отвратительность которых он сознает. Они владеют им с прежней силой. Он обращает внимание на то, что унижение и покорность играют в этом извращении главную роль и что чувство боли совершенно заслоняется сладострастным ощущением.

Свою «повелительницу» он представляет себе в образе изящно сложенной молодой женщины лет 20, с нежным, красивым лицом, одетую в возможно более короткие, светлые платья.

В обычном общественном сближении с молодыми дамами, в танцах, в ухаживании X. до сих пор не находил решительно никакого удовольствия.

Со времени наступления половой зрелости соответствующие мазохистские представления сопровождались временами поллюциями при явлениях слабо выраженного сладострастного ощущения.

Когда пациент однажды предпринял трение головки полового члена, ему не удалось добиться ни эрекции, ни семяизвержения, и вместо сладострастного ощущения он испытал только ощущение неприятное, почти болезненное. Неудача этой попытки, как и нескольких последующих, предохранила X. от мастурбации. Зато с 20 лег при разнообразных гимнастических упражнениях (на трапеции, при взлезании на столб) у него стало часто появляться семяизвержение, сопровождавшееся сильным оргазмом. Стремление к половому общению с женщинами (превратных половых ощущений пациент не обнаруживал ни разу) до настоящего времени еще не наступало. Когда на 26-м году жизни один товарищ уговорил его отправиться в публичный дом, чтобы совершить акт совокупления, то уже на пути туда он стал обнаруживать «тоскливое беспокойство и положительное отвращение», а по прибытии на место был сильно возбужден, дрожал всем телом, обливался потом и до эрекции дело не дошло. Несколько повторных попыток того же рода потерпели прежнее фиаско, хотя явления физического и душевного возбуждения уже не были так бурны, как в первый раз.

Половая похоть не проявилась ни разу. Воспользоваться мазохистскими представлениями для удачного выполнения акта совокупления пациенту не удалось, так как его психические способности в этих условиях были «словно парализованы» и он не в состоянии был вызвать в своей фантазии «необходимые для эрекции интенсивные образы». Таким образом, частью по причине отсутствия полового влечения, частью по недостатку доверия к удаче, он прекратил всякие дальнейшие попытки к совершению акта совокупления. Только впоследствии он иногда удовлетворял свое слабое половое влечение указанными гимнастическими упражнениями. В виде исключения при самопроизвольных или сознательно вызванных мазохистских представлениях дело доходило до эрекции, но извержения семени более не наступало.

Поллюции появляются приблизительно через 6 недель.

Пациент – высокоинтеллигентная личность, с тонкой натурой, несколько неврастеничен. Он жалуется на то, что, бывая в обществе, по большей части испытывает такое чувство, как будто он обращает на себя общее внимание, как будто он служит предметом наблюдений, и чувство это вырастает до ощущения тоски и страха, хотя он отлично сознает, что все это – плод его воображения. Вот почему он предпочитает одиночество, тем более что боится того, что об его половой аномалии могут узнать.

Его импотенция ему не в тягость, поскольку половое влечение его почти равно нулю, тем не менее он считал бы восстановление своей сексуальной жизни величайшим счастьем, так как ему известно, как много зависит от нее социальная жизнь, и тогда он вращался бы в обществе с большей уверенностью и большим мужеством. Нынешнее же его существование представляется ему мукой, и на такую жизнь он смотрит как на непосильное бремя.

Эпикриз. Отягощение (наследственное). Ненормально раннее пробуждение половой жизни. Уже с 7-летнего возраста возникновение сладострастных и несомненно мазохистских ощущений при виде мальчиков, сидящих верхом друг на друге (половая и извращенная окраска ситуации, которая сама по себе у нормального человека не должна вызывать полового возбуждения), одновременно с обонятельными представлениями.

Эти ситуации как содержание фантастических представлений вначале в половом отношении не дифференцированы, со временем же наступления половой зрелости – гетеросексуального характера.

Означенные ситуации ведут к резко отраженному мысленному мазохизму (идеи уничижения, порабощения), в котором единственным соединительным звеном с женской половой сферой является представление о том, что им пользуются при мочеиспускании и что его даже заставляют пить мочу госпожи.

Отсутствие нормального полового влечения к женщине главным образом на почве мазохизма.

Наблюдение 3. X., 28 лет, литератор, с тяжелой наследственностью, с раннего детства обнаруживал половую гиперестезию: 6 лет от роду имел сны, содержанием которых являлся акт сечения по ягодицам женщиной; он просыпался каждый раз после этого в состоянии крайне сладострастного возбуждения, что и явилось поводом к мастурбации. 8-летним мальчиком он однажды обратился к кухарке с просьбой высечь его. С 10-летнего возраста – симптомы неврастении. До 25-го года сны, опять-таки с представлениями об акте сечения или того же содержания фантазии наяву, в сопровождении рукоблудия. За три года до настоящего времени – влечение быть высеченным проститутками.

Полное разочарование ввиду отсутствия при этом эрекции и семяизвержения. Новая попытка в возрасте 27 лет с целью добиться эрекции и возможности совершить акт совокупления. Удалось это не сразу, и то при посредстве следующего приема: проститутка, в то время как он пытался выполнить половой акт, должна была рассказывать ему о том, какими безжалостными ударами она осыпает других импотентов, и угрожать ему тем же самым. Кроме того, он должен был вызвать в своем воображении представления, будто он закован в цепи, находится всецело во власти женщины, беспомощен, переносит от нее мучительнейшие истязания. Иногда для приобретения половой способности он действительно должен был позволять себя привязывать. Этим путем ему удавалось доводить акт совокупления до конца. Поллюции сопровождались сладострастным ощущением только в том случае, когда ему снилось (такие сны бывали, впрочем, редко), что он подвергается истязаниям или присутствует при том, как одна проститутка бичует другую. Совершение полового акта ни разу не сопровождалось настоящим сладострастным ощущением.

В женщине его интересуют только руки. Больше всех ему нравятся крепко сложенные женщины с сильными кулаками. Во всяком случае, влечение его к бичеванию представляется лишь мысленным, так как при значительной чувствительности кожи его удовлетворяет уже несколько легких ударов; к ударам, нанесенным рукой мужчины, он отнесся бы с отвращением. Он желал бы жениться. Невозможность требовать от порядочной женщины нанесения ударов и сомнение в том, что без них он сумеет быть потентным, объясняют его нерешительность и желание избавиться от своей болезни.

Наблюдение 4. Д., 32 лет, живописец, с тяжелой наследственностью, с признаками дегенерации, с невропатической конституцией, неврастеник, слабого нежного сложения в юности. Впервые испытал половое влечение на 17-м году. Оно развивалось слабо, направлено было на лиц другого пола, но в мазохистской форме. Он жаждал ударов от красивой женской ручки. Однако рука не была для него фетишем. Он мечтал о гордой повелительнице, но никогда не старался осуществить свои мазохистские желания. Объяснить их не мог. Он сделал четыре раза попытку к акту совокупления, но безуспешно; занимался мастурбацией. Из-за этого, а также вследствие развившейся на этой почве тяжелой неврастении с фобиями он обратился к врачу.

Пассивное бичевание (флагеллация) и мазохизм

В трех приведенных до сих пор случаях у лиц, страдавших мазохизмом, выражением стремления к порабощению женщиной является по преимуществу пассивное бичевание. К тому же средству прибегает большое число мазохистов.

Мы знаем, однако, что пассивное бичевание представляет собой процесс, который путем механического раздражения седалищных нервов способен рефлекторно вызвать эрекцию. Таким эффектом бичевания пользуются истощенные развратники для поддержания своей упавшей половой способности, и эта извращенность (извращение) встречаются очень часто.

Ввиду этого необходимо рассмотреть, в каком отношении стоит пассивное бичевание мазохистов к такому же бичеванию, практикуемому при физическом половом ослаблении, а не психическом извращении.

То, что мазохизм представляет собой нечто иное, гораздо более широкое явление, чем простое бичевание, вытекает с наглядностью уже из сообщений лиц, страдающих этим извращением.

Для мазохиста самое главное – подчинение женщине, истязание же есть лишь выражение этого подчинения, и притом одно из самых сильных. Оно имеет для него символическое значение и служит только средством для духовного удовлетворения его своеобразных влечений.

Напротив, ослабленный распутник (не мазохист), прибегая к пассивному бичеванию, ищет лишь механического средства для своего спинномозгового центра.

Имеет ли место в каждом конкретном случае простое (рефлекторное) бичевание, или же настоящий мазохизм определяется показанием данного лица и, кроме того, другими обстоятельствами, сопровождающими его действия?

Здесь мы должны руководствоваться следующими критериями:

1) у мазохиста влечение к пассивному бичеванию существует почти всегда с самого начала. Оно всплывает как желание еще раньше, чем данное лицо могло на личном опыте убедиться в рефлекторном действии бичевания

2) у мазохиста пассивное бичевание является обычно лишь одним из многих истязаний самого разнообразного характера, возникающих в виде фантазии в кругу его представлений и нередко осуществляемых на деле. При всех этих разнообразных истязаниях и при тех часто практикуемых наряду с бичеванием актах, которые служат выразителями чисто символического самоуничижения, само собой разумеется, не может быть уже и речи о рефлекторном физическом раздражающем воздействии. В подобных случаях, следовательно, мы всегда должны заключить о существовании врожденной аномалии, извращения;

3) важное значение имеет то обстоятельство, что искомое бичевание у мазохиста отнюдь не обязательно должно оказать сексуальное действие. Более того, сплошь и рядом наступает даже в более или менее ясной степени разочарование, и притом всякий раз, когда намерение мазохиста доставить себе этой процедурой иллюзию желаемой ситуации (порабощения женщиной) не удается, так что в женщине, на которую он возлагает совершение процедуры, он видит лишь послушное орудие своей собственной воли. Между мазохизмом и простым (рефлекторным) бичеванием существует отношение, аналогичное тому, которое мы видим, например, между перверсивным (превратным) половым ощущением и приобретенной педерастией.

Значение этого воззрения не умаляется тем обстоятельством, что и у мазохиста бичевание может иметь указанное нами рефлекторное действие, далее, что иногда перенесенное в детстве наказание подобного рода пробуждает впервые чувство сладострастия и одновременно с этим выходит из своего скрытого состояния мазохистское предрасположение. В этих случаях именно условия, приведенные выше при изложении 2-го и 3-го пунктов, и характеризуют данное состояние как мазохистское.

Если о способе возникновения сомнительного случая нет более подробных сведений, то существование побочных обстоятельств, вроде тех, какие мы привели выше при изложении 2-го пункта, ясно свидетельствует о принадлежности к мазохистскому извращению. Это применимо, например, к обоим описываемым ниже случаям.

Наблюдение 5. Один больной Тарновского нанимал на время своих припадков через особое доверенное лицо помещение и специальный персонал (трех проституток), снабженный точными инструкциями относительно своих обязанностей. В определенное время он являлся туда, его раздевали, мастурбировали, подвергали бичеванию – все это согласно его предварительным распоряжениям. Он проделывал комедию кажущегося сопротивления, просил милосердия, после этого – опять-таки сообразуясь с его инструкциями – ему давали есть и укладывали спать, но не выпускали, несмотря на его протест, осыпая ударами при неповиновении. Так проходило несколько дней. С окончанием приступа он покидал свое временное жилье и возвращался к жене и детям, ничего не подозревавшим о его болезни. Приступ повторялся один-два раза в год. (Тарновский. Указ. соч.)

Наблюдение 6. X., 34 лет, с тяжелой наследственностью, страдает превратным половым ощущением. В силу различных причин лишен был возможности, несмотря на сильную половую потребность, пользоваться услугами мужчин. Иногда ему снилось, что его сечет женщина, причем у него каждый раз происходит истечение семени. Сон этот навел его на мысль прибегнуть к проституткам для пассивного бичевания как к суррогату гомосексуальной половой любви.

Нанимая по временам проститутку, он снимал с себя всю одежду, ей же не разрешал полностью обнажаться, затем заставлял женщину бить его по ногам, сечь, бичевать. Вершиной полового возбуждения было облизывание женской ноги, потому что тогда он мог получить полное удовлетворение, сопровождаемое семяизвержением.

Непосредственно за извержением семени больным овладевало чувство страшного отвращения к нравственно унижающей его обстановке совершенного проступка, и он спешил как можно скорее удалиться домой.

Наблюдение 7. X., 28 лет, принадлежащий к высшему обществу, каждые 3–4 недели являлся в публичный дом, куда предварительно сообщал о своем посещении следующей запиской: «Милая Гретхен, я приду завтра вечером между 8 и 9 часами. Розги и плеть! Сердечно кланяюсь…»

В определенный час X. являлся с кожаными ремнями, нагайками, плетью. Он раздевался, затем ему связывали ноги и руки принесенными ремнями, и проститутка секла его по ягодицам, ногам, спине до тех пор, пока не наступало извержение семени. Больше никакого желания он не выражал.

Для данного лица бичевание являлось лишь средством удовлетворения его мазохистских вожделений, а не искусственным методом для подъема его половой силы, это видно из того, что он заставлял себя связывать и совершенно отвергал половой акт.

Для его мазохистских идей достаточно было в качестве эквивалента нормального полового акта определенное подчиненное положение, чтобы путем фантазии добиться желательного оргазма, причем, конечно, главную роль играло бичевание как самое сильное средство для выражения этого подчинения воле другого лица. Конечно, можно допустить, что бичевание путем рефлекторного раздражения центра семяизвержения содействовало окончанию акта, заменявшего совокупление.

Бывают, однако, и такие случаи, в которых пассивное бичевание само по себе составляет все содержание мазохистских фантазий, без того, чтобы выступили другие представления самоуничижения и т. д. и чтобы настоящий характер этого способа проявления подчиненности ясно сознавался.

Такие случаи трудно отличить от случаев простого рефлекторного флагеллантизма. Только с учетом того обстоятельства, что извращение зародилось до того, как личным опытом больной удостоверился в рефлекторном действии бичевания, можно поставить настоящий диагноз, считаясь с тем, что истинными мазохистами бывают обычно люди с извращенными уже в юношестве наклонностями и что осуществление извращения по большей части либо вовсе не имеет места, либо оканчивается разочарованием, и этот факт вполне понятен, так как все разыгрывается преимущественно в области фантазии.

Мы приведем здесь еще один случай мазохизма, в котором весь комплекс представлений, присущих этому извращению, выражен в наиболее полной форме. Это подробное самоописание общего психического состояния субъекта отличается от наблюдения, приведенного в 11-м издании, лишь тем, что здесь налицо полный отказ от реализации извращенных представлений и что наряду с существующими извращениями половой жизни сохранили всю свою силу нормальные раздражения, поэтому при нормальных условиях оказывалось возможным и обычное половое общение.

Наблюдение 8. «Мне 35 лет, психически и физически развит нормально. Во всем самом отдаленном кругу моих родных, как по прямой, так и по боковой линии, мне не известен ни один случай душевного расстройства. Мой отец, которому во время моего рождения было приблизительно 30 лет, насколько мне известно, любил крупных, хорошо сложенных женщин.

Уже в раннем детстве я охотно занимал свой ум представлениями, содержанием которых служило абсолютное господство одного человека над другим. Мысль о рабстве действовала на меня сильно возбуждающим образом, притом одинаково с точки зрения как властителя, так и раба. Меня необычайно возбуждало то, что один человек может владеть другим, продавать его, наказывать, и при чтении «Хижины дяди Тома» (книга эта попала мне в руки приблизительно во время наступления половой зрелости) я неоднократно имел эрекции. В особенно сильное возбуждение приводило меня представление о человеке, запряженном в экипаж, в котором сидел другой человек, направлявший бег первого и погонявший его ударами бича.

До 20-го года жизни представления эти были чисто объективны и безразличны в половом отношении, т. е. рабом, возникавшим в моем воображении, было третье лицо (следовательно, не я) и властелин не был обязательно женщиной.

Поэтому-то указанные представления и не оказывали никакого влияния на мое половое влечение и на удовлетворение последнего. Хотя они и вызывали эрекции, тем не менее я ни разу в своей жизни не онанировал и с 19-го года совершал половой акт без содействия названных представлений и при отсутствии какого бы то ни было отношения к ним. Впрочем, я все время отдавал предпочтение женщинам более зрелым, крупным и хорошо сложенным, хотя не пренебрегал, должен сознаться, и более молодыми.

С 21-го года жизни представления начали объективироваться, причем в качестве существенной особенности выступила следующая черта: «госпожа» должна была быть крупной, здоровой особой, старше 40 лет. С этого времени в образах, создаваемых моей фантазией, я всегда был лицом порабощенным: роль «госпожи» выпадала на долю грубой женщины, которая эксплуатировала меня во всех отношениях, не исключая и полового, которая запрягала меня в свой экипаж, заставляла возить себя, за которой я должен был всюду следовать как собака, у ног которой я должен был лежать обнаженным, осыпаемый ударами кулака и бича. Это было неизменным ядром моих представлений, вокруг которого уже наслаивались все другие образы.

В этих представлениях я всегда находил бесконечное наслаждение, дававшее в результате появление эрекции, но ни разу, однако, не вызывавшее семяизвержения. Под влиянием наступавшего полового возбуждения я отыскивал себе тогда какую-либо женщину, по преимуществу наружно подходившую к моему идеалу, и удовлетворял себя естественным путем, не прибегая к каким бы то ни было другим средствам и нередко даже будучи свободным во время совершения полового акта от своих навязчивых представлений. Наряду с этим я, однако, питал склонности и к другим женщинам, не соответствовавшим созданному моим воображением идеалу, и имел с ними сношения, не будучи принуждаем к этому своими представлениями.

Хотя я, судя по всему сказанному, вел в половом отношении не слишком ненормальный образ жизни, тем не менее, указанные представления возвращались периодически, с необычайной точностью, оставаясь по существу всегда одинаковыми. По мере усиления полового влечения промежутки становились все меньше и меньше. В настоящее время представления эти наступают примерно через каждые две-три недели. Если бы я совершал половые сношения перед самым наступлением представлений, то, быть может, мне удалось бы предотвратить это. Я ни разу не делал попытки реализовать свои имевшие вполне определенные и характерные свойства представления, т. е. связывать их с внешним миром, но всегда довольствовался витанием в этих мечтах, так как был глубоко убежден, что воплощение моего идеала немыслимо, даже в малой степени. Мысль о комедии с продажными женщинами казалась мне всегда нелепой и нецелесообразной, ибо оплаченная мной особа никогда в моем воображении не могла бы занять места «кровожадной госпожи». Существуют ли в действительности такие садистские женщины, как героини Захер-Мазоха, в этом я сомневаюсь. Но будь это даже так и выпади на мою долю счастье (!) встретить такую, общение с нею в условиях нашего реального мира всегда казалось бы мне только комедией. Я говорил себе много раз, что если бы мне даже удалось попасть в рабство к такой Мессалине, то, по моему убеждению, я, ввиду связанных с этим лишений, очень скоро пресытился бы жизнью, к которой стремился, и в светлые промежутки, несомненно, во что бы то ни стало решился бы отвоевать свою свободу.

Тем не менее, я нашел способ достигнуть в известном смысле реализации своих представлений. После того как предшествующие фантазии сильно пришпоривали мое половое влечение, я отправлялся к проститутке и мысленно воспроизводил какую-либо историю соответствующего содержания, в которой центральной фигурой являюсь я. После примерно получасового самоуглубления в созданную моей фантазией картину, все время сопровождавшуюся эрекцией, я приступаю к акту совокупления, совершая его с повышенным сладострастным ощущением и сильным семяизвержением. Тотчас же вслед за совокуплением носившиеся в моем уме образы бесследно исчезают. Пристыженный, я торопливо удаляюсь и всеми силами избегаю возвращаться к воспоминаниям о случившемся. После того я примерно недели на две свободен от всяких представлений, и при особенно удовлетворившем меня половом акте случается даже, что до ближайшего приступа я при всем желании не в состоянии был бы воспроизвести в своем воображении ситуации мазохистского плана. И все же раньше или позже, но следующий приступ наступает неизбежно, фатально. Должен, однако, заметить, что я поддерживаю половые сношения и не подготовляя себя подобными представлениями, в особенности когда имею дело с женщинами, которые хорошо знают меня и мое общественное положение и в присутствии которых я боюсь и стыжусь своих мазохистских склонностей. В этих последних случаях я, впрочем, не всегда потентен, тогда как под властью мазохистских представлений моя половая способность не изменяет мне никогда. Считаю нелишним заметить, что во всех остальных своих мыслях и чувствах я обнаруживаю безусловно эстетическую натуру и что вообще истязание человека само по себе представляется мне гнусным и заслуживающим полного презрения. В заключение не могу не указать еще на одну особенность моего мазохистского влечения. Я говорю именно о форме обращения. В моих представлениях весьма существенную роль играет то обстоятельство, что «госпожа» должна мне говорить «ты», тогда как я должен обращаться к ней на «вы». Это тыканье как выражение абсолютного господства с ранней юности возбуждало во мне сладострастное ощущение и не утратило своего влияния еще и по настоящее время.

На мою долю выпало счастье получить жену, безусловно симпатичную мне во всех отношениях и в особенности также в половом, несмотря на то что она, о чем, пожалуй, и излишне говорить, нисколько не соответствует мазохистскому идеалу.

Она кротка, женственна, обладает роскошными формами, а это качество я считаю условием необходимым и нераздельным с половым возбуждением.

Первые месяцы брака протекли в половом отношении вполне нормально, мазохистские приступы совершенно отсутствовали. Тут появился первый ребенок, и период кормления повлек за собой, естественно, воздержание от супружеских сношений. И вот с возникновением половой похоти снова начались мазохистские приступы, которые, несмотря на большую и искреннюю любовь к жене, фатально толкнули меня на внесупружеские сношения, сопровождаемые мазохистскими представлениями.

Примечательно, что возобновленные впоследствии супружеские отношения не в состоянии были отогнать указанных представлений, как это, напротив, регулярно имело место при мазохистском совокуплении.

Что касается сущности мазохизма, то я убежден, что главной и единственной целью в нем являются представления сами по себе, следовательно, чисто духовная сторона.

Предположить, что конечная цель извращения заключается в осуществлении мазохистских идей, следовательно, в пассивном бичевании и т. п., невозможно, ибо с таким предположением нельзя было бы примирить тот факт, что большинство мазохистов либо вовсе не делают никаких шагов к реализации своих представлений, либо если даже и пытаются осуществить их, то встречаются лицом к лицу с сильным разочарованием и во всяком случае не достигают искомого удовлетворения.

В заключение я не могу не заметить, что число мазохистов, как подтвердили мои наблюдения, действительно довольно велико, в особенности в больших городах. Единственным источником для такого рода заключения являются показания проституток, так как между мужчинами подобные интимные сообщения обычно не приняты, и, поскольку показания эти в существенных пунктах совпадают, приходится во всяком случае известные факты считать доказанными. Сюда относится прежде всего тот факт, что любая проститутка имеет в своем распоряжении какое-либо орудие для бичевания (обыкновенно розгу). Нужно заметить, впрочем, что бывают мужчины, которые заставляют себя бичевать исключительно ради усиления своей половой похоти и которые, таким образом, в противоположность мазохистам, смотрят на бичевание как на средство.

Почти все проститутки единогласно утверждают, что среди их клиентов встречаются мужчины, охотно разыгрывающие роль «рабов», т. е. охотно позволяющие себя называть так, ругать, третировать, бить. Число мазохистов, как я уже говорил, значительно более велико, чем можно было думать.

Чтение вашей книги о мазохизме произвело на меня, как вы легко себе можете представить, громадное впечатление. Я готов верить здесь в исцеление при посредстве логики, по принципу «tout comprendre c’est tout guerir» («все понять – значит все исцелить»).

Конечно, слово «исцеление» приходится принимать с известным ограничением, так как мы должны здесь различать две вещи: общие чувства и конкретные представления. Устранить первые немыслимо – они появляются как молния, неизвестно откуда и каким образом. Зато мазохистские конкретные представления поддаются устранению или по крайней мере ограничению.

Я представляю себе этот процесс таким образом. Я говорю себе: «Как, твое воображение занимают вещи, которые оскорбляют эстетическое чувство не только других лиц, но и твое собственное? Ты находишь красивым и достойным обладания то, что, по твоему же собственному убеждению, представляется безобразным? Ты стремишься к положению, в которое ты в действительности никогда не желал бы попасть?» Все эти представления противоположного характера влияют тотчас же задерживающим, тормозящим образом и сразу обрывают полет фантазии. Действительно, с того времени, как я прочел вашу книгу (приблизительно в начале текущего года), я ни разу более не отдавался мазохистским мечтам, хотя соответствующие представления и появлялись самопроизвольно, как и прежде, через правильные промежутки.

Я должен, наконец, прибавить, что мазохизм, несмотря на свой резкий патологический характер, не только не в состоянии был ослабить стремление к жизненному счастью, но и вообще никак не отразился на моей внешней жизни. Вне мазохистских приступов я во всем, что касается мышления, чувства и поступков, являюсь вполне нормальным человеком. Во время этих приступов в мире чувств, правда, замечается сильная пертурбация, но на внешние проявления моей жизни она не оказывает никакого влияния. У меня есть профессия, вынуждающая меня вращаться постоянно в обществе, иметь оживленные сношения с массой людей, и в мазохистском состоянии я справляюсь с работой так же, как и обычно».

Автор приведенной истории болезни переслал мне в дополнение следующие заметки.

I. Мазохизм, согласно моим наблюдениям, при всех обстоятельствах представляет явление прирожденное и отнюдь не нечто приобретенное, привитое. Я твердо знаю, что меня ни разу не секли по ягодицам, а между тем мазохистские представления появились у меня с самой ранней молодости, с тех пор, как я вообще стал мыслить. Если бы их возникновение было результатом какого-либо события в моей жизни, и в особенности бичевания, то я, несомненно, сохранил бы об этом воспоминание. Характерно то, что мазохистские представления имели место уже задолго до первых признаков пробуждения половой похоти, и в ту пору они действительно были в половом отношении совершенно безличны, совершенно недифференцированны. Я припоминаю, что, еще будучи мальчиком, я сильно волновался, чтобы не сказать – возбуждался, когда мальчик старше меня годами говорил мне «ты», тогда как я к нему обращался на «вы». Я всячески искал случая беседовать с ним, заботливо стараясь о возможно частом взаимном обмене этими формами обращения. Впоследствии, когда я в половом отношении был более развит, такого рода вещи возбуждали меня лишь в том случае, если моим собеседником была женщина, и притом относительно более старшая.

II. В физическом и психическом отношении у меня вполне мужской склад. Как на лице, так и на всем теле богатая растительность. В моих немазохистских отношениях к женскому полу преобладающая роль мужчины является для меня непременным условием, и всякая попытка ее ограничить встретила бы во мне сильный отпор. В общем, у меня энергичная, хотя и не особенно мужественная натура, и это мужество тотчас же возрастает, когда затрагивается моя гордость. На стихийные явления (гроза, шторм на море) я совершенно не реагирую.

Точно так же и мои мазохистские склонности не обнаруживают ничего такого, что можно было бы назвать женственным или бабьим (?). Правда, при этом преобладает стремление быть объектом устремлений со стороны женщины, но здесь искомое общее отношение к «госпоже» не такое, как к женщине, это отношение раба к господину, домашнего животного к хозяину. Можно было бы прямо сказать, что идеал мазохиста – это положение собаки или лошади. И та и другая составляют безусловную собственность владельца, он может истязать их по своему усмотрению, не отдавая в этом никому отчета.

Именно эта неограниченная власть над жизнью и смертью, какая и мыслима только по отношению к рабу и домашнему животному, и составляет альфу и омегу всех мазохистских представлений.

III. В основании всех мазохистских стремлений лежит половое влечение, и прилив и отлив последнего совпадают с приливом и отливом первых. С другой стороны, представления эти, как скоро они имеются, весьма значительно повышают половую похоть. Я по природе отнюдь не отличаюсь чрезмерной похотливостью, но когда наступают мазохистские представления, меня неудержимо влечет к половому акту любой ценой (по большей части меня привлекают тогда самые низкопробные женщины), и если это влечение не находит себе сейчас же удовлетворения, то уже в короткое время похоть усиливается почти до степени сатириаза. Здесь возникает как бы своего рода порочный круг. Половая похоть появляется под влиянием либо долгого воздержания, либо особого возбуждения (и не мазохистского рода, например поцелуями). Несмотря на такое происхождение, эта похоть, в силу порожденных ею самой мазохистских представлений, очень скоро превращается в мазохистскую, следовательно, нечистую похоть.

То, что вообще половой аппетит может значительно усилиться под влиянием внешних случайных впечатлений, в особенности пребывания на улицах большого города, не подлежит никакому сомнению. Вид красивых и импонирующих женских фигур, как в реальности, так и в изображении, действуют сильно возбуждающим образом. Для человека, отмеченного печатью мазохизма, по крайней мере на время приступа, все внешние явления жизни играют роль поводов мазохистского характера. Пощечина, данная хозяйкой ученику, удар бичом возницы – все это оставляет в мазохисте глубокие следы, тогда как вне приступа он прошел бы мимо таких явлений равнодушно или даже почувствовал бы отвращение.

IV. Уже при чтении произведений Захер-Мазоха мое внимание обращено было на то, что представления у мазохиста время от времени сплетаются с садистскими ощущениями. У себя я также мог открыть возникающие иногда спорадические ощущения садизма. Должен, однако, заметить, что иногда последние по своей яркости и выраженности далеко уступают мазохистским и что они, не говоря уже о редкости и, так сказать, побочном характере их появления, никогда не выходят из пределов мира абстрактных чувств и не принимают форму конкретных и логически связанных между собой представлений. На половое влечение, однако, и те и другие действуют одинаково.

Если этот случай примечателен тем, что он в деталях раскрывает нам картину полного развития психического состояния, составляющего сущность мазохизма, то следующее наблюдение представляет большой интерес из-за причудливости поступков, вытекающих из данного извращения. И этот случай также довольно наглядно показывает момент порабощения мазохиста женщиной и самоуничижения перед ней, проливая в то же время свет на своеобразную половую окраску вытекающих отсюда ситуаций.

Наблюдение 9. Ц., чиновник, 50 лет, высокого роста, мускулистый, здоровый, имеет здоровых, по его словам, родителей; отец, впрочем, был старше матери на 30 лет. Сестра Ц., двумя годами старше его, страдает бредом преследования. Больной внешне не представляет ничего выдающегося. Скелет безусловно мужского типа, большая борода, но на туловище ни следа растительности. Он утверждает, что отличается мягким, добрым характером, решительно не в состоянии ответить отказом на обращенную к нему просьбу; в то же время он горяч и вспыльчив, но эти припадки моментально проходят, оставляя в нем чувство глубокого раскаяния.

Ц., как он уверяет, никогда не онанировал. С юных лет страдает ночными поллюциями, ни разу, однако, не связанными с представлением о половом акте, но только с представлением о женщине вообще. Так, например, ему снилось, что симпатичная ему женщина крепко прижалась к нему или что он лежит в дремоте на траве, а она шутя взлезает ему на спину. Акт совокупления с женщиной издавна внушал ему отвращение. Акт этот ему казался всегда животным. Тем не менее его сильно влекло к женскому полу. Чувствовал он себя хорошо и уютно только в обществе красивых женщин и девиц. Это был очень галантный и при всем том нисколько не назойливый кавалер.

Хорошенькая женщина с пышными формами и в особенности с красивой ногой в состоянии была, когда она сидела, привести его в сильнейшее возбуждение. Его неудержимо влекло предложить себя в качестве сиденья; его восхищала мысль, что ему позволено будет «держать такую массу чудных красот». Наступи она на него ногой, дай ему пощечину, большего блаженства он не знал бы. Мысль о возможности полового общения с ней он с ужасом отгонял от себя. Он чувствовал потребность служить женщине. Ему пришло в голову, что дамы охотно ездят верхом, и вот воображение рисовало ему, как было бы чудесно изнемочь под тяжестью красивой женщины, лишь бы доставить ей удовольствие. Он воспроизводил мысленно все детали этой ситуации, представлял себе красивую ногу со шпорами, пышные икры, полные упругие бедра. Всякая статная дама, любая изящная женская ножка с силой возбуждала его фантазию, но ни разу не выдал он никому своих своеобразных, ему самому казавшихся ненормальными ощущений и отлично умел владеть собой. С другой стороны, он не явствовал никакой потребности бороться с ними, преодолеть их; напротив, ему было бы бесконечно жаль расстаться с представлениями, ставшими ему столь дорогими.

32 лет Ц. случайно познакомился с 27-летней женщиной, разошедшейся с мужем и находившейся в крайне бедственном положении. Она произвела на него благоприятное впечатление, и он принял в ней живейшее участие, работая для нее месяцами совершенно бескорыстно, руководимый исключительно добрым чувством. Однажды, уступая бурным, настойчивым ее требованиям, он совершил с ней половой акт, который имел последствия. Ц. переселил эту женщину к себе на квартиру стал жить с ней по-супружески, но был умерен в половых сношениях, так как акт совокупления не только не доставлял ему удовольствия, но, напротив, был в тягость; очевидно, под влиянием этого психического воздействия эрекции стали слабы, подруга его под конец заявила ему, что она отказывается от сношений с ним, так как он только раздражал ее, но не удовлетворял. Бесконечно любя ее, он тем не менее не в состоянии был отделаться от своих своеобразных фантазий. С этого времени отношения его к подруге приняли исключительно дружеский характер.

Он не переставал глубоко сожалеть, что не может служить ей так, как он хотел бы, повинуясь своим влечениям. Боязнь того, как она примет соответствующее предложение, и чувство стыда заставляли его упорно не открывать своей тайны. И вот он нашел суррогат неудовлетворенных желаний в своих сновидениях. Так, ему снилось, что он превратился в благородного, пышущего огнем скакуна, на котором несется красавица. Он чувствовал тяжесть ее тела, поводья, которым он должен был повиноваться, сжатие боков бедрами, он слышал ее звонкий, радостный голос. От воображаемого напряжения он обливался потом, ощущение мнимого пришпоривания довершало остальное, и в результате каждый раз наступала поллюция, сопровождавшаяся сильным сладострастным ощущением.

Под влиянием подобных снов Ц. 7 лет назад удалось побороть робость, удерживавшую его от решения пережить в действительности испытываемые им ощущения. «Подходящий» для этого случай не замедлил представиться, и вот как описывает он проделывавшиеся им манипуляции.

«Я всегда умел устроить так, чтобы она так или иначе сама вскочила ко мне на спину. Это положение я старался сделать ей возможно более приятным и легко достиг того, что при ближайшем поводе она уже по собственной инициативе обращалась ко мне с просьбой: «Дай мне немножко покататься верхом!» Высокий рост мой позволял мне, упираясь обеими руками в стул, придавать своей спине горизонтальное положение, так что она могла удобно устроиться верхом, сидя по-мужски. Я подражал по возможности всем движениям и аллюрам лошади, и мне очень нравилось, когда она обращалась со мной как с лошадью, тренируя без всякой жалости. Она могла бить меня, колоть, ругать – словом, делать все, что ей только угодно было. В подобной позе я мог выдерживать на спине женщин весом 60–80 кг непрерывно в течение 1/2 – 3/4 часа. После того я обычно выпрашивал себе небольшой отдых, во время которого беседа между мной и «госпожой» велась в самом приличном тоне, на самые невинные темы и о предшествовавшем не упоминалось ни звука. Спустя 1/4 часа я совершенно оправлялся и снова с готовностью предоставлял себя в распоряжение «госпожи». Процедуру эту, если позволяли время и обстоятельства, я проделывал, с указанными промежутками, 3–4 раза подряд. Случалось, что я разыгрывал роль верховой лошади и до, и после обеда. Я не чувствовал потом никакого утомления, не испытывал никакого неприятного ощущения, в эти дни я только замечал почти полное отсутствие аппетита. Особое удовольствие доставляло мне, если я мог обнажать при верховой езде верхнюю часть туловища, чтобы таким образом сделать более чувствительными удары бича. Но сама «госпожа» должна была выглядеть прилично и держаться пристойно. Всего более мне нравился такой ее костюм: изящные башмаки, красивые чулки, короткие, до колен, закрытые панталоны, платье, застегнутое доверху и закрывающее руки, шляпка, перчатки».

Ц. сообщает, далее, что уже 7 лет не совершал ни разу акта совокупления, но считает себя импотентным. Верховая езда на нем женщин вполне компенсирует его за «животный акт», даже в том случае, когда извержение семени не наступает.

8 месяцев назад Ц. дал себе слово отречься от своею мазохистского спорта, и слово это он до сих пор держит. Тем не менее он полагает, что, если бы женщина, даже и не особенно красивая, прямо обратилась к нему со словами «дай мне немножко покататься верхом», он не имел бы силы противостоять этому искушению.

Ц. просит сказать ему, излечима ли его анормальность, разъяснить, что он собой представляет – порочного человека, достойного презрения, или больного, заслуживающего сострадания.

Уже в приведенных выше случаях наряду с другими актами мы встречали попирание ногами как выражение мазохистского стремления к уничижению и к испытанию боли. Но образец исключительного и доведенного до максимума использования этого средства для извращенного возбуждения и удовлетворения, использования, которое послужило поводом к установлению особой группы, так как оно служит переходом к другому виду извращения, дает нам следующий классический случай мазохизма, о котором сообщает Хэммонд (указ. соч., с. 28) на основании наблюдения доктора Кокса из Колорадо.

Наблюдение 10. X., образец мужа и семьянина, строго нравственный человек, отец нескольких детей, периодически страдает приступами, при которых он отправляется в публичный дом, выбирает 2–3 наиболее рослых девушек и запирается с ними в комнате. Обнажив верхнюю часть тела, он ложится на пол с руками, скрещенными на животе, и с закрытыми глазами и заставляет девушек переходить через него, крепко, со всей силой наступая пятками на грудь и шею. Иногда он требует более тяжелую девушку или прибегает к некоторым другим приемам, еще более отягощающим эту процедуру. По прошествии 2–3 часов он, видимо, чувствует себя удовлетворенным, щедро угощает девушек вином, вручает им гонорар, уничтожает следы подтеков, причиненных процедурой, одевается, уплачивает по счету и отправляется в свое бюро с тем, чтобы приблизительно через неделю снова доставить себе описанное своеобразное удовольствие.

Иногда случается, что он велит одной из девушек стать себе на грудь, тогда как остальные должны кружить ее до тех пор, пока под давлением каблуков кожа не покраснеет до крови.

Часто также одна из девушек должна стать так, чтобы один башмак пришелся поперек глаза и каблук нажимал глазное яблоко, другой же башмак покоился поперек шеи. В этом положении он выдерживал тяжесть тела девушки весом около 150 фунтов в продолжение 4–5 минут.

Автор сообщает о том, что ему известны десятки аналогичных случаев. Хэммонд высказывает справедливое предположение, что субъект, о котором идет здесь речь, очевидно, утратил в сношениях со своей женой половую способность и в этой своеобразной процедуре ищет и находит эквивалент полового акта; попирание ногами до крови, очевидно, вызывало в нем приятное половое возбуждение, сопровождающееся семяизвержением.

Наблюдение 11. X., из высших кругов, 66 лет, у отца гиперсексуальность. Два брата, по-видимому, страдают мазохизмом. Больной утверждает, что его мазохизм начался с детских лет. Когда ему было пять лет, он заставлял маленьких девочек раздевать его и бить по ягодицам. Несколько позже он старался устраивать так, чтобы мальчики или девочки играли с ним в «школу» и в качестве учителей наказывали его. 15 лет он представлял себе, что девушки во время беседы соблазняли его и били. Он тогда еще не имел никакого понятия о половом значении подобных представлений и вообще ничего не знал о половой жизни. Его стремление к тому, чтобы быть побитым женщиной, все возрастало. На 18-м году он добился этого и получил первую поллюцию. На 19-м году первый акт совокупления, вполне удовлетворивший его, с полной потенцией, без всяких мазохистских представлений. С этого времени нормальное половое общение до 21 года, когда одна проститутка предложила ему устроить мазохистскую сцену. Он согласился, получил огромное удовлетворение и с этого времени старался, чтобы каждому акту совокупления предшествовала мазохистская сцена. Скоро он понял, что возбуждение зависит не от ударов, а от мысли быть в подчинении женщины. Больной женился. Ему удалось жить счастливо в семейной жизни и не соединять свои мазохистские мысли с супружеским общением, но ему больно, что он не может противостоять тому, чтобы по временам у проституток не заниматься мазохизмом. Это случается и теперь, несмотря на то что он стал дедушкой. Мазохистские сцены всегда – прелюдия полового акта. Никаких психопатических явлений и более глубоких извращений у больного нет. Он указывает на частоту мазохизма и на огромную роль, которую играют в этом деле массажистки. По его словам, мазохизм широко распространен особенно в Англии и для этой цели всегда можно найти англичанку.

Наблюдение 12. Л., художник, 29 лет, из семьи, в которой было много случаев нервных болезней и туберкулеза, пришел за советом по поводу ненормальных проявлений в его половой жизни.

Половое стремление появилось у него внезапно на 7-м году, когда его высекли розгами. С 10 лет начал предаваться мастурбации; при этом он всегда думал о сечении; точно так же позже ночные поллюции сопровождались снами, связанными с бичеванием. И в бодрствующем состоянии у него всегда было желание быть высеченным.

С 11 до 18 лет склонность к своему полу. Эта склонность не переходила, однако, границ очень пылкой юношеской дружбы. И в этот гомосексуальный период у него всегда было желание быть высеченным любимым другом.

С 19 лет половое сношение, однако, без надлежащей страсти и с недостаточной эрекцией. Склонность сделалась исключительно гетеросексуальной и направлена была на женщин, которые были старше больного. К молодым девушкам он относился равнодушно. Страсть к флагеллации все возрастала.

С 25 лет – любовь, глубокая, продолжающаяся до сих пор, к женщине старше его. Брак с ней невозможен. Положение все то же. Тщетные попытки этой женщины направить его на нормальную половую жизнь. Несмотря на отвращение к данному положению, на глубокую любовь ж этой женщине, несмотря на раскаяние, стыд – постоянные возвраты. Больной считает свое половое влечение к упомянутой женщине исключительно мазохистским. В конце концов ему удалось склонить женщину к тому, чтобы она его бичевала.

Из-за сильного полового влечения он заставлял бичевать себя и проституткам. Он считает, что бичевание для него адекватно половому акту, при нем он быстрее с полным удовлетворением получает извержение семени. Акт совокупления играет для него второстепенную роль. Он прибегает к нему иногда в качестве дополнения к тому удовлетворению, которое получает от бичевания и редко с успехом ввиду его относительной психической импотенции.

Он находит, что оба эти акта различно действуют на душу и тело: после совокупления он чувствует себя морально в приподнятом настроении, физически освеженным; после бичевания физически он страдает, морально чувствует раскаяние, считает свой мазохизм явлением патологическим и потому обращается к медицинской помощи. Л. сложен вполне по-мужски, в высшей степени выдержан и корректен в обращении. Из физических жалоб отмечает симптомы церебральной неврастении (ослабление памяти и воли, рассеянность, раздражительность, боязливость, робость, тяжесть головы и т. п.). Половые органы нормальны. Эрекции наступают только по утрам.

Больной полагает, что если бы он мог жениться на любимой женщине, его мазохизм исчез бы.

В качестве лечения предложено: стремиться к подавлению мазохистских мыслей, влечений и актов, если окажется необходимым, прибегнуть к гипнозу, укрепить нервную систему и освободиться от явлений раздражительной слабости при помощи противонервного лечения.

Приведенные до сих пор случаи мазохизма и многочисленные аналогичные наблюдения, описанные различными авторами, характерны как параллель к рассмотренной выше группе «в» садизма. Подобно тому как там извращенные мужчины получают возбуждение и удовлетворение от причинения женщинам истязаний, здесь они ищут того же эффекта от пассивного перенесения насильственных действий.

Но и группа «а» садизма, обнимающая случаи убийства на почве сладострастия, странным образом находит себе известную аналогию в мазохизме, что вполне объяснимо. Ведь в своих крайних последствиях мазохизм также должен привести к вожделению быть убитым особой другого пола, подобно тому, как садист стремится к активному умерщвлению. Правда, у мазохиста такое вожделение вступает в коллизию с инстинктом самосохранения, который и одерживает верх, так что в действительности это крайнее последствие не осуществляется. Но там, где выдвигается лишь затаенно все строение мазохистских представлений, мы должны считаться с возможностью возникновения в воображении этих индивидов даже и таких крайних последствий, как стремление к пассивному убийству, доказательством чему служит следующий случай.

Наблюдение 13. Мужчина средних лет, женатый, отец семейства, всегда ведший нормальную половую жизнь, но происходивший, по его словам, из очень «нервной» семьи, делает следующее сообщение. Еще в ранней юности вид женщины, закалывавшей животное ножом, приводил его в сильнейшее половое возбуждение. С этого времени он в продолжение многих лет носился со сладострастно окрашенными представлениями о том, что женщины колют и режут его и даже убивают ножом. Лишь впоследствии, с началом правильного полового общения, представления эти утратили для него характер извращенного раздражения.

С этим случаем следует сравнить те случаи, в которых мужчины находили половое удовлетворение в легких уколах ножом, наносимых им женщинами, при условии, что эти уколы сопровождались угрозой смерти.

Подобные представления, быть может, дают ключ к уразумению следующего редкого, но своеобразного случая, сообщением которого я обязан любезности доктора Кербера из Ранкау (в Силезии).

Наблюдение 14. «Одна дама рассказывала мне следующее: юной, не посвященной в жизнь девушкой она выдана была замуж за 30-летнего человека. В первую же брачную ночь он, не обменявшись с ней ни одной лаской, вручает ей маленькую губку и мыло и выражает настоятельное желание, чтобы она намылила ему подбородок и шею, как это делают для бритья. Совершенно неопытная молодая женщина повинуется; то же самое повторяется и в следующие ночи. Она немало изумлена, что в продолжение первых недель супружеской жизни она успела познакомиться с тайнами последней только в этой странной форме; муж на все ее расспросы неизменно отвечал, что он испытывает величайшее наслаждение, когда она намыливает ему лицо. Когда юная супруга впоследствии посоветовалась со своими замужними приятельницами, она навела своего мужа на путь истинный и, по ее утверждению, родила от него троих детей. Муж по профессии торговец, трудолюбивый, солидный, но малообщительный, несколько угрюмый человек».

Можно во всяком случае предположить, что этот субъект видел в акте бритья (соответственно намыливания, как подготовительного к бритью действия) зачаточное, символическое воплощение представлений, имеющих своим содержанием причинение повреждений, лишение жизни, угрозы ножом, подобно тому как это было в юности с вышеупомянутым господином, и что этим путем он получал половое возбуждение и удовлетворение. Полным соответствием к толкуемому таким образом случаю является приведенное выше наблюдение, в котором дело идет о символическом садизме.

Символический мазохизм

Существует целая группа мазохистов, довольствующихся символическими намеками на присущие их извращению ситуации, которая соответствует группе «д» «символических» садистов, подобно тому как приведенные выше случаи мазохизма соответствовали группам «в» и «а» садизма. Как, с одной стороны, извращенные стремления мазохиста усиливаются до «пассивного убийства» на почве сладострастия (правда, только в воображении), так, с другой стороны, мазохист может удовлетвориться одними символическими намеками на искомую ситуацию, обычно выражаемую истязаниями.

К вышеописанному наблюдению мы добавим еще несколько аналогичных случаев, в которых искомые и заказанные мазохистами действия носят чисто символический характер и до известной степени служат для оттенения желаемой ситуации.

Наблюдение 15. (Паскаль. «Гигиена любви».) Через каждые 3 месяца к одной проститутке является 45-летний господин и платит ей 10 франков за следующую процедуру. Она должна его раздеть, связать руки и ноги, завязать глаза и затемнить комнату. Затем она усаживает своего гостя на софу и оставляет в этом беспомощном состоянии одного. По прошествии получаса она должна вернуться и развязать его, после чего он отдает ей деньги и удаляется вполне удовлетворенный, с тем чтобы приблизительно месяца через три возобновить свое посещение.

Человек этот, оставаясь один в темной комнате, по-видимому, с помощью фантазии дополнял и развивал дальше ситуацию беспомощного своего порабощения женщиной.

Еще курьезнее следующий случай, в котором опять-таки проделывается сложная комедия, исходящая из мазохистских представлений.

Наблюдение 16. (Паскаль, там же.) Один господин в Париже в известные дни вечером отправлялся на квартиру, хозяйка которой изъявила готовность удовлетворять его странную склонность. Он являлся при всем параде в гостиную дамы, которая должна была одеться в бальное платье и принять его чисто светским образом, с выражением строгости на лице. Он приветствовал ее со словами «маркиза», она должна была в ответ назвать его «любезным графом». Затем он рассказывал ей о том, как он счастлив, застав ее одну, говорил о своей любви к ней и, наконец, просил свидания. Тут она должна была разыграть роль оскорбленной его предложением. Мнимый граф разгорячался все более и настойчиво просил разрешения поцеловать мнимую маркизу в плечо. Сцена сильного негодования, дама дергает за сонетку, специально для этой цели нанятый слуга выбрасывает за дверь нашего героя, который отправляется восвояси, крайне довольный, щедро вознаградив участников комедии.

Наблюдение 17. X., 38 лет, инженер, женатый, отец трех детей, хотя и жил счастливо в браке, не мог, однако, противостоять влечению время от времени отправляться к обученной им проститутке и до акта совокупления воспроизвести следующую мазохистскую комедию. Как только он входил к ней, она должна была взять его за ухо, таскать его по всей комнате и ругать: «Что ты здесь делаешь? Разве ты не знаешь, что твое место в школе, отчего ты не идешь в школу?» При этом она дает ему пощечину и бьет до тех пор, пока он не падает на колени и не просит прощения. Тогда она дает ему в руки корзину с хлебом и плодами, как это дают детям при отправлении их в школу, берет его снова за ухо и повторяет приказание идти в школу. X. до тех пор играет роль провинившегося, пока под влиянием причиняемой ему боли, ударов и брани у него не наступает состояние оргазма. В этот момент он кричит: «Иду, иду» – и совершает половой акт. Весьма вероятно, но не доказано, что эта мазохистская комедия находится в связи с тем, что, по-видимому, под влиянием подобных наказаний в школе возникло первое половое возбуждение, половая похоть. О половой жизни X. ничего не известно (Dr. Carrara – Archivio di peichiatria, XIX, 4).

Мысленный мазохизм

От описанного символического мазохизма нужно отличать мысленный мазохизм, при котором психическое извращение не выходит за пределы представлений и фантастических образов и не делается никаких попыток к реальному их осуществлению. Такой случай мысленного мазохизма мы встречаем прежде всего в приведенном выше наблюдении. Подобными же являются и оба нижеследующие. Первый из них относится к субъекту с отягощенной душевной и телесной наследственностью, с признаками вырождения, у которого очень рано наступила психическая и физическая импотенция.

Наблюдение 18. Ц., 22 лет, холостой, приведен был ко мне своим опекуном для врачебного совета, так как он крайне нервен и, очевидно, ненормален в половом отношении. Мать и бабка с материнской стороны страдали душевным расстройством. Родился больной в то время, когда отец страдал сильным нервным заболеванием.

По словам опекуна, Ц. был очень живым, талантливым ребенком. Уже в 7-летнем возрасте заметили в нем привычку к мастурбации. С 9-го года он стал рассеян, забывчив, плохо подвигался в занятиях, нуждался в постоянной помощи и присмотре, с трудом окончил реальную гимназию и во время отбывания воинской повинности в качестве вольноопределяющегося обращал на себя внимание своей вялостью, забывчивостью и различными нелепыми выходками.

Поводом к врачебной консультации был следующий случай: Ц. на улице подошел к одной молодой даме и в крайне назойливой форме, сильно возбужденный, пытался завязать с ней беседу.

Больной мотивировал свой поступок желанием привести себя беседой с приличной девушкой в такое возбуждение, которое сделало бы его способным совершить затем акт совокупления с проституткой!

Отец Ц. характеризует его как доброго от природы, нравственного, но распустившегося, часто приходившего в отчаяние от своих жизненных неудач, в то же время вялого и индифферентного человека, не обнаружившего ни к чему интереса, кроме музыки, так как обладал богатыми музыкальными способностями.

Внешность больного – плагиоцефальный череп, большие, выступающие вперед уши, несовершенная иннервация ротовой ветви лицевого нерва, невропатическое выражение глаз – указывает на дегенеративную невропатологическую личность.

Ц. высокого роста, крепкого сложения, типа безусловно мужского. Таз мужской, яички хорошо развиты, пенис громадной величины, лобок богат растительностью, правое яичко расположено ниже левого, кремастерный рефлекс на обеих сторонах слаб. В интеллектуальном отношении больной ниже среднего уровня. Он сам чувствует и сознает свою недостаточность, жалуется на вялость и слабость характера и просит, чтобы в нем укрепили силу воли. Неловкое, застенчивое обхождение и манеры, глаза, избегающие смотреть прямо, вялая осанка, ленивая походка – все свидетельствует об онанистических привычках. Больной сознается, что он предавался этому пороку с 7 лет, годами мастурбируя 8—12 раз в день. Полтора года назад, когда у него появились симптомы неврастении – головные боли, психическая слабость, спинномозговое раздражение и т. п. – и он перестал испытывать при онанистических актах то сильное сладострастное ощущение, которым они всегда сопровождались раньше, мастурбация утратила для него свою прелесть и он прекратил ее. Ц. утверждает, что он делается все более вялым, неэнергичным, робким, трусливым, что он не питает ни к чему интереса, делает свое дело только по чувству долга, ощущает себя сильно изнуренным и истощенным. Мысль о совершении полового акта ему никогда не приходила в голову, да и будучи онанистом, он не понимает, какое удовольствие можно иметь от такого способа полового удовлетворения.

Исследование превратного (перверсивного) полового ощущения дало отрицательный результат. Ц. уверяет, что он ни разу не чувствовал влечения к лицам своего пола. Напротив, он скорее считает, что время от времени у него появлялась слабая склонность к женскому полу. К онанизму он пришел по собственному побуждению. На 13-м году он, совершая мастурбацию, впервые заметил у себя извержение семени.

Только после долгих уговоров Ц. решился раскрыть нам всю свою половую жизнь. На основании его дальнейших сообщений можно было сделать вывод, что ему присущ мысленный мазохизм с зачаточным садизмом. Больной отчетливо припоминает, что уже в 6-летнем возрасте у него без всякого видимого повода возникли навязчивые представления «пассивного насилия». Воображение рисовало ему, что горничная раздвигает его ноги, показывает другому его половые органы, пытается бросить его в горячую или холодную воду с целью причинить боль. Эти представления пассивного насилия носили сладострастную окраску и послужили толчком к мастурбаторным манипуляциям. Они стали затем играть роль и в его сновидениях. Поллюции, однако, они ни разу не влекли за собой, очевидно, по той причине, что больной днем безмерно мастурбировал.

С течением времени к этим мазохистским представлениям пассивного насилия присоединились и соответствующие садистские представления. Вначале это были образы мальчиков, насильно мастурбировавших друг друга, отрезавших половые органы. Зачастую больной при этом ставил себя самого в положение такого мальчика то в пассивной, то в активной роли.

Впоследствии образы мальчиков сменились образами женщин и девушек, демонстрировавших друг перед другом свои половые органы. Ему представлялись в возбуждении, например, такого рода ситуации, что одна горничная раздвигает бедра другой и дергает ее за половые органы, или также, что мальчики истязали девочек, кололи их, щипали за гениталии.

Подобные представления также вызывали в нем каждый раз половое возбуждение, но он никогда не чувствовал влечения ни к активному, ни к пассивному их воплощению на деле. Для него вполне достаточно было использовать их для автомастурбации. В последние полтора года с ослаблением половой похоти эти образы стали всплывать реже, но содержание их осталось неизменным. Мазохистские представления насильственного характера преобладают над садистскими. Когда он в последнее время видит какую-либо женщину, в его воображении проносится мысль, что она разделяет его представления. Этим он отчасти объясняет испытываемые им в обществе смущение и неловкость. Больной слышал, что он освободится от своих тягостных ему самому половых представлений, если привыкнет к естественному половому удовлетворению. Поэтому он в течение последних полутора лет предпринял дважды попытку совокупления, правда, с отвращением и без надежды на успех, и действительно оба раза опыт потерпел полное фиаско. При второй попытке его охватило такое сильное отвращение, что он оттолкнул от себя девушку и обратился в бегство.

Второе приводимое ниже наблюдение предоставлено в мое распоряжение одним врачом. Хотя оно и отмечено стремлением к повышению половой возбудимости, тем не менее интересно в смысле определяющей момент мазохизма идеи порабощения женщиной.

Наблюдение 19. Ц., 27 лет, художник, крепкого сложения, приятной внешности, по его словам, не отягощен наследственностью, в юности был здоров, с 23 лет стал нервен и обнаруживает склонность к ипохондрии. В половом отношении его отличает хвастливое преувеличение своей способности, в действительности не особенно высокой. Несмотря на интерес к нему со стороны женщин, больной ограничивает свои отношения к ним платоническими любезностями и ласками. При этом примечательно его влечение к женщинам, обращающимся с ним сдержанно и сурово. С 25-летнего возраста он заметил, что женщины, как бы безобразны они ни были, обязательно приводят его в сильное половое возбуждение, как скоро он открывает в их внешности или поведении властные черты. Гневного слова из уст такой женщины достаточно для того, чтобы вызвать у него сильнейшую эрекцию. Так, например, однажды он сидел в ресторане и был свидетелем того, как кассирша, особа очень некрасивая, осыпала энергичной бранью лакея. Эта сцена привела его в состояние крайнего эротического возбуждения, вскоре разрешившегося семяизвержением. Ц. требует от женщин, с которыми он намеревается совершить акт совокупления, чтобы они отталкивали его, всячески мучили и т. п. Он полагает, что прельстить его в состоянии женщина, по типу приближающаяся к героиням романов Захер-Мазоха.

Из этих случаев мысленного мазохизма вполне ясно, что лица, подверженные этой аномалии, вовсе не стремятся к тому, чтобы в действительности испытать боль, и что поэтому название, которое дали этой аномалии Шренк-Нотцинг и Эйленбург, и именно «алголагния» вовсе не обозначает сущности, психической основы мазохистских чувств и представлений. Сущность заключается в сладострастном сознании своей подчиненности воле другого лица, и только мысленное или реальное насилие со стороны другого лица является средством для достижения такого чувства.

Приведенное ниже сердечное излияние носителя мысленного мазохизма к даме из общества служит убедительным доказательством этого положения.

«Всемилостивейшая Государыня! Владычица! Богиня! Нижеподписавшийся, полный глубокого раболепия, ваш покорный слуга – фантазер a la Захер-Мазох. Как таковой, он повергает себя к вашим ногам, видя в вас олицетворение идеала Венеры, униженно просит удостоить его пинка и разрешить ему лизать, как ваша собака, след вашей ноги. И затем, сударыня, окажите мне милость: разрешите мне лежать перед вами в пыли, положить вашу маленькую ножку на мою спину и в таком положении я вам расскажу вкратце свою историю. Уже с юности у меня явилось стремление целовать ногу красивой женщине, которая попирала бы, ударяла бы меня этой ножкой, я желал бы, чтобы эта женщина была моей владычицей и обращалась со мной, как с рабом, дрессировала меня, как собаку. Видеть укротительницу зверей было для меня величайшим наслаждением, и я приходил в экстаз, когда победительница наступала ногой в изящном башмаке с высоким каблуком на тело льва иди тигра.

Затем мною овладевала дама в мехах. В особенности увлекался я «красной усадьбой», так как находил восхитительной картину, как собака госпожи лижет подошвы ее ног.

С этого времени такие мысли стали моей излюбленной фантазией. И разве это наслаждение только для одной госпожи – позволить лизать себе ноги своему рабу, своей собаке? В моей фантазии рисовались картины, как плантаторша истязает своих невольников, ездит на них, как на лошадях, дрессирует их, как собак. О, если бы вы мне дали испытать подобные наслаждения!

Я бы хотел, чтобы вы, по крайней мере, хоть мое письмо растоптали ногами, чтобы я мог потом прижать его к губам как высшую награду.

Я вижу, как вы при чтении этих строк насмешливо улыбнулись, как в ваших глазах засверкал огонек сладострастия, смешанный с насмешкой, как вы топнули маленькой ножкой в туфле с изящным каблуком, как маленькая ручка крепко охватила рукоятку хлыста и как вы процедили сквозь зубы: «О, я понимаю тебя, раб, я понимаю твои визжанья, собака! О, если бы ты сейчас был у меня под ногой! Ты бы узнал, что твое страстное желание тебя не обмануло, что я женщина, которая умеет властвовать. Я понимаю твое сладострастие, раб, я понимаю твои рабские чувства, собака, как я понимаю и ценю наслаждение жестокого деспотизма. Я раздавила бы тебе твой правый глаз своим каблуком, и ты должен был лизать кровь на моем башмачке, собака. Я бы снабдила свои башмаки острыми шпорами и терзала бы тебя ими, и ты должен был бы очистить их своим языком; твой язык пригодился бы мне и для других вещей. Мои плевки были бы твоей пищей, моча твоей властительницы – твоим питьем! Ты желал и нашел бы во мне свой идеал!» Униженно умоляю об ответе, лежу у ваших ног, лижу каблуки ваших туфель и остаюсь вашим рабом, вашей собакой».

Автор этих строк, 32 лет от роду, принадлежит к интеллигентной семье; он заявляет, что с детства имел подобные извращенные мысли и нашел в сочинениях Захер-Мазоха лишь то, что сам испытал. Он считает свое извращенное чувство, свои фантазии квинтэссенцией сладострастия. По его словам, существует масса лиц, которые чувствуют то же, что и он, и он жалеет только, что редко можно встретить женщину, которая бы соответствовала идеалу мазохиста. Кроме произведений Захер-Мазоха он указывает еще на «Графиню Аранку» Балдуина Гроллера, «Смолу» Ришпена и др.

В письме к другому мазохисту этот удивительный развратник предлагает поискать женщин соответствующего образа мыслей, женщин с наклонностью к садизму, чтобы организовать замкнутое общество по образцу ордена «Fontevrault» («Фонтевро»).

Случаи, в которых извращение половой жизни разыгрывается исключительно в области фантазии, в мире внутренних представлений и влечений и лишь совершенно случайно становится известным другим лицам, встречаются, по-видимому, нередко. Их практическое значение, как и мазохизма вообще (который, впрочем, не вызывает повышенного судебно-медицинского интереса в отличие от садизма), заключается исключительно в психической импотенции, обычно составляющей последствие извращения у таких лиц, и в могущественном влечении к удовлетворению, оставаясь в одиночестве, при адекватных представлениях, создаваемых воображением, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

То, что мазохизм представляет весьма часто встречающееся извращение, вполне убедительно доказывается как относительно большим числом научно наблюдавшихся до сих пор случаев, так и различными автобиографиями мазохистов, сообщенными выше и в основных своих чертах вполне совпадающими одна с другой.

Бесчисленное множество сообщений об этом предмете содержится и в произведениях, посвященных описанию проституции в больших городах.

Несомненно, в высшей степени интересно и достойно упоминания то обстоятельство, что от описываемого нами извращения не был свободен один из знаменитейших людей, указывающий на это в автобиографии (хотя и в несколько туманной и не вполне ясной форме). Мы говорим о Жане Жаке Руссо, «Исповедь» которого свидетельствует, что он страдал мазохизмом.

Руссо, относительно истории жизни и болезни которого мы сошлемся на Мебиуса «История болезни Ж. Ж. Руссо» и Шателена «Помешательство Руссо», рассказывает в своей «Исповеди» (1 ч. 1 кн.), как сильно импонировала ему 30-летняя мадемуазель Ламберсье, когда он мальчиком 8 лет учился в пансионе ее брата. Ее огорчения, когда он не в состоянии был тотчас же ответить на заданный ему вопрос, ее угрозы наказать его розгами, если он не будет хорошо заниматься, производили на него глубочайшее впечатление. Наказанный однажды собственноручно мадемуазель Ламберсье, он ощутил наряду с болью и стыдом сладострастно-чувственное ощущение, вызвавшее в нем неудержимое желание подвергнуться новому наказанию. Только опасение огорчить свою воспитательницу удержало Руссо от инцидентов, могущих предоставить ему случай испытать эту сладострастную боль. Но в один прекрасный день он совершенно неумышленно навлек на себя наказание розгами из рук мадемуазель Ламберсье. Наказание это было, впрочем, последним, так как воспитательница, очевидно, по некоторым признакам заметила своеобразный его эффект, и с тех пор она удалила 8-летнего мальчика из своей спальни, в которой он раньше спал. Начиная с этого времени Руссо испытывал потребность подвергаться бичеваниям а la Ламберсье со стороны дам, которые ему нравились, хотя он уверяет, что до юношеского возраста он не имел ни малейшего представления о взаимоотношениях полов. Как известно, Руссо лишь на 30-м году утратил свою невинность, посвященный в таинство любви госпожой де Варане. До того времени он испытывал только влечение к женщинам в смысле пассивного бичевания и иных мазохистских представлений.

Руссо подробно описывает те страдания, какие ему приходилось переносить при его сильной половой потребности и своеобразной чувствительности, несомненно, пробужденной полученным в детстве наказанием розгами, когда он изнемогал от вожделения, не будучи в состоянии удовлетворить его. Было бы, однако, заблуждением думать, что для Руссо все дело заключалось в одном только пассивном бичевании. Бичевание пробудило лишь представления, присущие мазохизму, и в этом заключается психологическое ядро интересного самонаблюдения. Существенным для Руссо было чувство порабощения женщиной. Это следует из его «Исповеди», где он вполне определенно высказывает свои мечты:

«Быть у ног надменной возлюбленной, повиноваться ее приказаниям, иметь повод просить у нее прощения – все это доставляло мне очень нежные радости…»

Это место указывает с очевидностью, что центром тяжести мазохистского состояния была идея порабощения женщиной, уничижения перед ней.

Сам Руссо, несомненно, заблуждался относительно своего состояния, так как полагал, что стремление быть уничиженным женщиной возникло лишь посредством мысленной ассоциации из представления о бичевании:

«Никогда не смея признаться в своей склонности, я по крайней мере тешил себя отношениями, сохранявшими хотя бы представление о ней». [Перев. М. Розанова].

Только при сопоставлении случая Руссо с установленными в настоящее время столь многочисленными случаями мазохизма, среди которых существует множество не имеющих ничего общего с бичеванием, так что отчетливо выступает первичный и чисто психический характер влечения к порабощению, только при таком сопоставлении можно вполне уяснить себе этот случай и раскрыть заблуждение, в которое Руссо неизбежно должен был впасть, анализируя свое состояние и углубляясь в него.

Бине (Revue anthropologique, XXIV. 256), подвергнувший подробному анализу случай Руссо, также вполне основательно обращает внимание на его мазохистский смысл: «Руссо привлекает в женщинах не просто нахмуренная бровь, поднятая рука, строгий взгляд, властная поза, все это является внешним выражением эмоционального состояния; ему нравится надменная, гордая женщина, под ногами которой он ощущал бы всю тяжесть ее царственного гнева».

Объяснение этого загадочного психологического факта Бине ищет и находит в предположении, что здесь речь идет о фетишизме, с той лишь разницей, что объектом фетишизма, стало быть, предметом индивидуальной притягательной силы, фетишем, является уже не часть тела, например нога или рука, но духовное качество. Это влечение он называет «духовной любовью», в противоположность «пластической любви», которая имеет место при обыкновенном фетишизме.

Эти замечания очень остроумны, но они только обозначают, а не объясняют явление. Возможно ли вообще какое-либо объяснение – этим вопросом мы займемся впоследствии.

С элементами мазохизма (и садизма) мы встречаемся еще у одного французского писателя, а именно Ш. Бодлера, умершего от душевной болезни.

Бодлер происходил из семьи душевнобольных и переутомленных. Уже с юности он обнаруживал признаки психической ненормальности. Безусловно, патологической была и его половая жизнь. Он поддерживал половые сношения с уродливыми, непривлекательными женщинами, негритянками, карлицами, великаншами. Относительно очень красивых женщин он говорил, что желал бы видеть их повешенными за руки и в этом положении целовать им ноги. Это влечение к обнаженной ноге фигурирует и в одном из его дышащих лихорадочной страстью стихотворений как эквивалент полового акта. Он смотрел на женщин как на зверей, которых нужно запирать, осыпать ударами и хорошенько откармливать. Этот человек, отличавшийся явными мазохистскими и садистскими наклонностями, погиб в конце концов от паралитического слабоумия (Lombroso. Der geniale Mensch. Ubers. von Frankel. 83).

В научной литературе факты, составляющие сущность мазохизма, еще до самого недавнего времени не обращали на себя внимания. Только Тарновский сообщил, что он встречал умных, образованных, счастливо женатых мужчин, которыми время от времени овладевало неудержимое влечение подвергнуться самому грубому, циничному обхождению – брани, ударам кнута со стороны активных педерастов, проституток. Примечательно также еще одно наблюдение Тарновского, что у известных лиц, предающихся пассивному бичеванию, одни удары, иногда даже кровавые, не вели к желанному результату (восстановлению половой способности или хотя бы семяизвержению при бичевании). «В таком случае нужно было насильно раздеть субъекта или связать ему руки, прикрепить к скамье и т. п., причем он делал вид, будто не дается, бранится и оказывает некоторое сопротивление. Только тогда удары розгами вызывали возбуждение, разрешавшееся извержением семени».

Сочинение О. Циммермана «Наслаждение страданием» (Die Wonne des Leids. Leipzig, 1885) содержит некоторые указания из истории культуры и литературы, имеющие отношение к разбираемой нами теме.

В последнее время мазохизм обратил на себя внимание целого ряда исследователей.

А. Молль приводит ряд случаев настоящего мазохизма у лиц, страдающих превратным (перверсивным) половым чувством; среди последних, например, случай, когда человек с гомосексуальными и мазохистскими наклонностями переслал специально для этой цели нанятому человеку подробную инструкцию в 20 параграфах, указывающих, каким образом тот должен третировать его как раба и каким истязаниям должен его подвергать.

В июне 1891 г. Д. Стефановский (Ярославль, Россия) сообщил мне, что уже около трех лет он интересуется извращением половой жизни, описанным мной как мазохизм и названным им «пассивизмом», что полтора года перед этим он отдал профессору Ковалевскому в Харькове соответствующую работу для помещения в «Архив психиатрии» и что в ноябре 1888 г. он прочел доклад, в котором данный вопрос освещен с юридически-психологической точки зрения в Московском юридическом обществе (доклад напечатан в «Юридическом вестнике», органе названного общества, за 1890 г., № 6–8).

Шренк-Нотцинг в своем сочинении «Внушение как терапия при болезненных проявлениях полового чувства» (Die Suggestionstherapie bei krankhaften Erscheimmgen des Geschlechtssinnes. Stuttgart, 1892) равным образом уделяет место описанию мазохизма и садизма и приводит несколько собственных наблюдений.

Очень интересно проследить явления мазохизма в художественной литературе.

Профессор Е. Деак из Будапешта любезно обратил мое внимание на то, что излюбленная мысль мазохиста о том, чтобы быть использованным любимой женщиной в качестве вьючного животного, нашла свое выражение в древнеиндийской литературе, например в «Панчатантре» (Benfey, II Bd., IV Buch) в рассказе «Женские причуды». Там говорится следующее:

«Жена царя Ненды, поссорившись со своим мужем, ни за что не хотела помириться с ним. Тогда он сказал ей: «Милая! Без тебя я не могу жить ни одной минуты. Я падаю к твоим ногам и прошу тебя примириться со мной». Она возразила: «Я примирюсь с тобой, если ты согласишься позволить взнуздать тебя, я сяду к тебе на спину, буду погонять тебя, и ты будешь бегать, как лошадь». Так и произошло. По исследованиям Бенфи, подобная же история рассказана и в одной буддийской книге.

В новейшей литературе психополовое извращение, о котором говорится в этой главе, описано Захер-Мазохом, в произведениях которого, уже не раз нами упомянутых, приведены типичные картины извращенной душевной жизни подобных людей.

На произведения Захер-Мазоха откликнулись многие страдающие этим извращением, как видно из вышеприведенных наблюдений, откликнулись как на типичное изображение их собственного психологического состояния.

Золя в «Нана» дал одну мазохистскую сценку точно так же и в «Эжене Ругоне». Новейшую декадентскую литературу во Франции и Германии часто интересовала тема садизма и мазохизма. Новейший русский роман нередко останавливается, по словам Стефановского, на данном предмете, но, по свидетельству старого писателя-путешественника Иоганна Георга Форстера (1754–1794), эти вопросы трактуются даже в русской народной песне. Стефановский нашел тип «пассивиста» в одной трагедии английского драматурга Отвея «Спасенная Венера» и в доказательство, что это явление возникло на почве извращенного полового чувства, ссылается на книгу доктора Люи (Luiz. Les fellatores. Moeurs de la decadence. Paris, 1888, Union des bibliophiles).

Мазохизм нашел и своего поэта в лице скончавшегося в Гамбурге в 1890 г. пропагандиста социал-демократических идей Иоганнеса Ведде (Собрание сочинений, 2 т. Гамбург, 1894); в своих лирических излияниях он стремится к тому, чтобы мужчину подчинять женщине, чтобы униженную христианским учением женщину (ср. с. 4) сделать госпожой, причем ей приписываются и садистские склонности, из чего видно, что Ведде был в полном смысле мазохистом (ср. критику Макса Гофмана на сочинения Ведде (Magazin, v. 29. 2. 96).

Прекрасный пример мазохизма приводится в скандинавской литературе у И. П. Якобсона в «Нильсе Лине» (нем. перев. Бека, 57).

б) Скрытый мазохизм. Фетишизм ноги и башмака.

К группе мазохистов примыкает довольно большая по численности группа фетишистов ноги и башмака. Группа эта представляет переход к явлениям другого извращения, а именно фетишизма, но она стоит ближе к мазохизму, чем к фетишизму, и потому мы поместили описание ее в этом месте.

Под фетишистами я разумею лиц, половой интерес которых сосредоточивается исключительно на известной части женского тела или же на известном предмете женского одеяния.

Одна из наиболее частых форм такого фетишизма – та, при которой в роли фетиша выступают нога или башмак женщины, становящиеся исключительными объектами эротических чувств и влечений.

В высокой степени вероятно и это ясно видно из правильного сопоставления наблюдавшихся случаев, что большинство, а, пожалуй, и все случаи фетишизма башмака опираются на более или менее сознательное мазохистское влечение к самоуничижению.

Уже в случае Хэммонда мазохист находит удовлетворение в том, что его попирают ногами. Нижеследующий случай, где мазохизм возник под влиянием сечения и к нему рано присоединился фетишизм башмака, причем связь мазохизма с этим фетишизмом была ясно мотивирована, является подтверждением приведенного положения.

Наблюдение 20. Ц., 28 лет, с невропатической наследственностью, невропатической конституции, утверждает, что уже на 11-м году имел поллюцию. В это время он был высечен матерью, сечение в тот момент причинило только боль, но впоследствии в воспоминании оно сочеталось со сладострастным ощущением. Под влиянием последнего чувства он все чаще воспроизводил этот факт в своей памяти и при этом сам себе наносил удары по ягодицам. Около 13 лет он почувствовал склонность к изящному дамскому башмачку с высоким подъемом. Помещая такой башмачок меж бедер, он достигал извержения семени. Постепенно для этой цели ему достаточно было одной мысли об этом. К мысли о башмачке вскоре присоединилось еще мазохистское представление, дававшее ему значительно большее удовлетворение. Он представлял себе, что лежит у ног красивой молодой дамы и что она топчет его своими прелестными башмачками. При этом представлении у него возникало извержение семени. Так продолжалось до 21 года, причем у него никогда не появлялось желания совершить совокупление или интереса к женским половым органам. В период от 21 до 25 лет во время тяжелого туберкулеза мазохистские представления исчезли. По выздоровлении он впервые обратился к проститутке. Его постигла неудача из-за того, что, как только он увидел ее обнаженной, у него исчезла похоть, и он не мог добиться эрекции. Тогда он вернулся к своим мазохистски-фетишистским представлениям. Он, однако, надеется, что когда-нибудь встретит идеал своих мазохистских фантазий – женщину с садистскими наклонностями и что с ее помощью добьется нормального полового общения.

Подобные случаи, где в кругу ясно выраженных мазохистских представлений предметом особого полового интереса являются нога и обувь или женский башмачок как символ унижения, многочисленны. Они представляют легко прослеживаемые ступени к другим случаям, где мазохистские стремления отступают далеко на задний план и стушевываются в сознании, а на передний план выдвигается и остается в сознании интерес к женскому башмачку, на первый взгляд совершенно непонятный. Эти случаи являются частыми проявлениями фетишизма обуви. Подобные весьма частые случаи обожания обуви, представляющие, как и все проявления фетишизма, судебно-медицинский интерес (воровство обуви), образуют границу между мазохизмом и фетишизмом. Большей частью на них можно смотреть как на скрытый мазохизм (мотивы этого факта не достигают сознания), причем нога или женская обувь приобретают в качестве фетиша мазохиста самостоятельное значение.

Мы приведем еще несколько случаев, в которых женская обувь уже обретает основное значение, но знаменательную роль еще играют мазохистские ощущения.

Наблюдение 21. X., 25 лет, происходит от здоровых родителей, никогда прежде не страдал сколько-нибудь серьезными болезнями. Предоставил в мое распоряжение следующее жизнеописание:

«Я начал онанировать с 10 лет, не имея в то время никакого представления о чувстве сладострастия. Тем не менее уже тогда – это я отчетливо припоминаю – вид и прикосновение к элегантному девичьему сапожку оказывали на меня своеобразное чарующее впечатление; верхом моих желаний было самому носить такие же сапожки, и желание это, благодаря устраивавшимся домашним костюмированным вечерам, удавалось осуществлять. Тогда в моем уме зародилась совершенно другая мысль, страшно меня терзавшая: моим идеалом сделалось желание видеть себя в порабощенном состоянии – сознавать себя рабом, подвергаться истязаниям, – короче говоря, принять участие во всех тех перипетиях, какие описываются во многих рассказах о невольниках. Зародилось ли это желание во мне под влиянием чтения таких книг, или же оно возникло совершенно самостоятельно и совершенно самопроизвольно, этого я сказать не могу.

На 13-м году наступила половая зрелость; с началом семяизвержения чувство сладострастия усилилось, и я стал мастурбировать чаще, нередко два и три раза в день. В промежутке от 12 до 16 лет онанистические акты неизменно сопровождались представлением, будто меня заставляют носить девичью обувь. Вид изящного ботинка на ноге сколько-нибудь красивой девушки опьянял меня, и в особенности охотно я ощущал запах кожи. Чтобы получать эти обонятельные впечатления, я приобрел себе кожаные манжеты, которые и подносил к носу во время мастурбаторного акта. Моя страсть к кожаным дамским ботинкам сохранилась и сейчас, но, начиная с 17-летнего возраста, она осложнилась желанием быть слугой знатных дам, иметь право чистить им ботинки, снимать и надевать обувь и т. п.

Мои ночные сновидения имеют неизменным объектом всевозможные сцены с ботинками: либо я стою перед витриной сапожной лавки, либо созерцаю изящный дамский ботинок, в особенности застегивающийся на пуговицы, либо лежу у ног женщины обнюхиваю и лижу такие ботинки. С год тому назад я перестал онанировать и хожу к проституткам; совокупление совершается при наличии сосредоточенного представления о дамском ботинке, застегивающемся на пуговки, иногда же я для этой цели кладу на постель женский башмак. Каких-либо последствий онанизм, которому я прежде предавался, не оставил. Занятия идут у меня легко, я обладаю хорошей памятью и, сколько живу, не имел ни разу головных болей. Вот все, что я могу сказать о себе.

Еще пару слов о моем брате. Я глубоко убежден в том, что и он склонен к фетишизму обуви; среди многих других фактов, доказывающих мне это, укажу хотя бы на то большое удовольствие, какое он испытывает, когда его попирает ногами какая-либо из красивых кузин. Вообще я с положительностью могу сказать о каждом мужчине, фетишист ли он башмака или нет по тому, как он останавливается перед сапожной лавкой и рассматривает выставленную обувь. Аномалия эта распространена необычайно сильно; когда мне приходится в обществе направлять разговор на то, что в женщине обольщает нас всего больше, мне приходится слышать сплошь и рядом, что одетая женщина действует на нашу чувственность несравненно сильнее, чем раздетая; при этом, однако, каждый остерегается выдать излюбленный им специальный фетиш. У меня есть дядя, которого я точно так же считаю приверженным фетишизму обуви».

Наблюдение 22. Ц., 28 лет, чиновник, мать невропатическая женщина; сведений о состоянии здоровья и наследственности отца, умершего уже давно, не удалось добыть. Ц. с детства отличался сильной нервозностью и впечатлительностью; уже рано, никем не наученный, стал мастурбировать, с наступлением половой зрелости сделался неврастеником, на некоторое время прервал онанизм, страдал очень частыми поллюциями, несколько поправился в водолечебном заведении, испытывал сильное половое влечение к женщинам, но частью по недоверию к своим силам, частью из страха заражения ни разу до сих пор не предпринимал попытки к совокуплению, и это действует на него крайне подавляюще, тем более что он за неимением лучшего снова предался своему тайному пороку.

Ближайшее исследование половой жизни больного обнаруживает в нем одновременно фетишиста и мазохиста, причем выясняются очень интересные взаимоотношения между обеими аномалиями половой жизни.

Ц. уверяет, что он уже с 9-го года жизни получил слабость к дамскому башмаку и объясняет происхождение подобного фетишизма тем, что в этом возрасте он случайно увидел, как одна дама села на лошадь, причем слуга держал стремя. Зрелище это вызвало в нем сильное возбуждение, и он с тех пор постоянно воспроизводил его в своей фантазии, причем с каждым разом оно все сильнее и сильнее окрашивалось сладострастным ощущением. Впоследствии наступление поллюций каждый раз сопровождалось ярким представлением об обутой женской ноге. Фетишем служит для него ботинок с высоким каблуком, завязывающийся с помощью шнурков. К этому уже рано присоединилось сладострастно окрашенное представление о том, что женщина попирает его каблуком и что он, стоя на коленях, целует ее башмак. В женщине его интересует лишь обувь. Обонятельные представления не играют при этом никакой роли. Башмак сам по себе еще недостаточен для возбуждения полового влечения, нужно, чтобы он надет был на ногу. Вид женщины, носящей такую обувь, приводит его в столь сильное возбуждение, что он должен мастурбировать Он полагает, что может быть потентен исключительно только с таким образом обутой женщиной.

Ц. нарисовал для себя подобный башмак и во время онанистического акта настраивал свою фантазию созерцанием этого рисунка.

Нижеследующий случай равным образом очень поучителен как по соотношению между фетишизмом башмака и мазохизмом, так и по достигнутому самим больным излечению ненормальностей в половой жизни.

Наблюдение 23. М., 33 лет, из знатной семьи, в которой ряд восходящих поколений с материнской стороны обнаруживает явления психического вырождения вплоть до случаев нравственного помешательства; мать – невропатическая, характерно ненормальная женщина. Больной – крепкий, хорошо сложенный мужчина, но с явно наследственными невропатическими особенностями, уже с раннего детства самопроизвольно стал онанировать, а на 12-м году его начали преследовать своеобразные сновидения, в которых мужчины и женщины мучили его, осыпали ударами бича, попирали ногами; постепенно в этих ситуациях женщины стали все больше и больше вытеснять мужчин. В возрасте 14 лет в нем проявилась слабость к дамским башмакам. Они вызывали в нем чувственное возбуждение, он ощущал потребность осыпать их поцелуями, прижиматься к ним, причем получал эрекцию и оргазм, которые удовлетворял мастурбацией. Эти же акты сопровождали и мазохистские представления о переносимых им ударах и попирании ногами.

М. понял, что половая жизнь его ненормальна, и уже 17-летним юношей предпринял попытку излечить себя обычными половыми сношениями.

Попытка эта, однако, обнаружила полную его несостоятельность, и так как новый опыт, предпринятый им через год, столь же мало увенчался успехом, то он возобновил мастурбацию при сохранении прежнего фетишистского обожания дамской обуви и преобладания мазохистских идей.

В 19 лет он беседовал с одним господином, который рассказал ему, что с целью добиться половой способности он заставляет публичную женщину сечь себя.

М., усмотрев в этом сообщении осуществление издавна преследовавшего его желания, поспешил последовать примеру этого господина, но испытал полнейшее разочарование, и вся сцена не только оказалась бессильной вызвать даже намек на эрекцию, но внушила ему сильнейшее отвращение.

Из-за этого он оставил все подобные попытки и искал и находил себе удовлетворение в прежних привычных актах. В возрасте 27 лет случай свел его с очень симпатичной, изящной девушкой. Сойдясь с ней ближе, он стал ей жаловаться на судьбу, создавшую его импотентным. Девушка осмеяла его, доказывая, что в его возрасте и с его сложением невозможно жаловаться на недостаток половой способности.

Это возвратило ему доверие к себе, но только по прошествии 2 недель интимного общения и при содействии своих фетишистских и мазохистских представлений ему удалось добиться совершения акта совокупления. Связь эта длилась несколько месяцев. Половая способность его улучшалась все более и более, ему все реже приходилось прибегать к помощи тайных пособников его половой силы, и фетишистские и мазохистские образы почти не всплывали в его воображении.

Однако в последующие три года психическая импотенция по отношению к другим девушкам заставила М. снова вернуться к мастурбации и к его прежнему фетишизму.

На 30-м году возникла новая симпатичная для М. связь, но так как без содействия мазохистских ситуаций он чувствовал себя совершенно неспособным к половому акту, то попросил свою любовницу третировать его как своего раба. Она хорошо поняла свою роль – заставляла его целовать себе ноги, попирала его ногами, секла розгой, но все было напрасно.

М. испытал только боль и такое жгучее чувство стыда, что вскоре отказался от добровольно принятой на себя роли. А между тем он мог благополучно совершить акт совокупления в том случае, когда пользовался при этом державшими его в своей власти представлениями мазохистского характера.

М. вскоре прервал эту столь мало его удовлетворяющую связь. В это время как раз ему случайно попалась в руки моя книга о половой психопатии, и из нее он узнал об истинном характере своей аномалии. Тогда он написал прежней знакомой, сношения с которой восстановили временно его половую способность, снова заручился ее расположением и объяснил ей, что прежние нелепые сцены рабства не должны больше возобновляться и что она, даже в случае его настоятельного требования, никоим образом не должна поддаваться его мазохистским идеям.

Для того чтобы избавиться от своего фетишизма, он нашел оригинальное решение – купил себе изящный дамский башмак по своему вкусу и осуществлял следующее самовнушение – ежедневно по нескольку раз целовал этот башмак и затем задавал себе вопрос: «Каким образом может привести к эрекции целование башмака, который ведь представляет собой не что иное, как кусок выделанной кожи?» Это повторное развенчание объекта от его фетишистских чар увенчалось в конце концов успехом: эрекции исчезли, и башмак сделался просто башмаком, лишенным всякого фетишистского значения.

Наряду с этим самовнушением больной поддерживал интимное общение с симпатичной ему особой; вначале половая способность достигалась не иначе как при содействии мазохистских образов, но постепенно влияние их стало ослабевать, и наконец половой акт совершался без участия мазохизма.

В этом удовлетворительном состоянии М., гордый достигнутым собственными усилиями успехом, явился ко мне, чтобы высказать благодарность за почерпнутое из моей книги разъяснение, которое указало ему верный путь к восстановлению его нормальной половой жизни. Мне оставалось только поздравить М. с удачей и пожелать ему дальнейшего успеха.

Спустя несколько месяцев он сообщил мне, что чувствует себя совершенно восстановленным, что половой акт совершается им без всяких затруднений и что прежние мазохистские представления всплывают в его сознании лишь редко, мимолетно и без всякой сладострастной окраски.

Наблюдение 24 (сообщено Мантегаццой в его «Антропологических исследованиях», 1886, с. 110). X., американец, из благополучной семьи, физически хорошо развитый и в нравственном отношении вполне нормальный, уже со времени наступления половой зрелости получал половое возбуждение только от женской обуви. Ни тело женщины, ни ее обнаженная или одетая в чулок нога не производили на него никакого впечатления, тогда как обутая нога или даже один только башмак вызывали у него эрекцию и даже извержение семени. Для получения возбуждения достаточно было одного только созерцания изящного ботинка, т. е. такого, который сделан был бы из черной кожи, имел бы возможно высокий каблук и застегивался бы с одной стороны на пуговки. Половое влечение его возбуждалось сильнейшим образом, когда он возился с дамскими башмаками, трогал их, целовал. Наслаждение усиливалось, когда он вбивал в подметки гвозди настолько глубоко, что острие гвоздя проникало в ногу при ходьбе. Он испытывал, правда, при этом сильные боли, но в то же время неизъяснимое чувство сладострастия. Высшим наслаждением для него было стать на колени перед красивой, элегантно одетой дамской ножкой и позволить наступить на себя. Если носительница башмака – некрасивая женщина, то это охлаждало его фантазию.

В том случае, когда больной имел в своем распоряжении только одни ботинки, воображение его дорисовывало красивую женщину, и в результате происходило семяизвержение. Предметом его ночных сновидений является исключительно изящная обувь красавиц. Рассматривание дамской обуви в витринах сапожных лавок он считает безнравственным, на беседы о натуре женщин смотрит как на занятие хотя и невинное, но неинтересное. X. неоднократно, но безуспешно пытался совершить половой акт; извержения семени не последовало ни разу.

В следующем случае мазохистский элемент выражен еще достаточно явственно; но наряду с ним замечается и элемент садизма.

Наблюдение 25. Крепкий молодой человек, 26 лет. В женщинах абсолютно ничего не возбуждает его чувственности, кроме изящной обуви на ноге приличной дамы, в особенности, если ботинок сделан из черной кожи и снабжен высоким каблуком. Для полового возбуждения его достаточно одной обуви, без ее владелицы. Он испытывает сильнейшее чувство сладострастия, когда может видеть такие ботинки, осязать их, целовать. Дамская нога, обнаженная или одетая в чулок, оставляет его совершенно холодным и нечувствительным. Слабость к изящной женской обуви проявилась в нем с раннего детства.

Больной не страдает половым бессилием, но при совершении акта совокупления партнерша его должна быть изящно одета и, самое главное, носить красивые ботинки. На высоте сладострастного возбуждения к обожанию обуви присоединяются жестокие мысли. Он с наслаждением вспоминает об агонии животного, из шкуры которого взят был материал для обуви. Время от времени им овладевает неудержимое, приводимое им в действие желание приносить к своей партнерше по половому акту кур и других живых животных, для того чтобы она попирала их своими изящными ботинками, что доставляет ему неописуемое сладострастное ощущение. Он называет это «жертвоприношением к ногам Венеры». Иногда женщина должна топтать его обутыми ногами, и, чем грубее она это делает, тем большее удовольствие он испытывает.

Приблизительно год назад он, поскольку женщины нисколько не возбуждали его чувственности, довольствовался всегда тем, что осыпал поцелуями и ласками дамскую обувь, удовлетворявшую требованиям его идеала, что обусловливало извержение семени и полное удовлетворение (Lombroso. – Archivio di psichiatria. DC, fasc. III).

Наблюдение 26. X., 34 лет, женат, от невропатических родителей, ребенком страдал тяжелыми судорогами, очень рано стал обнаруживать необычайное, хотя одностороннее умственное развитие (читал уже в 3 года!), нервен с раннего детства; на 8-м году почувствовал влечение возиться с сапогами, в особенности с гвоздями в них.

Один вид последних, а еще больше прикосновение к ним и пересчитывание доставляли ему неописуемое наслаждение.

Ночью он испытывал непреодолимую потребность создавать в своем воображении сцены, изображавшие, как его кузины примеряли обувь, как он прибивал гвоздями подковы к их ногам, как отрезал последние.

Со временем сцены с башмаками стали занимать его фантазию и днем без всякого с его стороны содействия приводили к эрекции и семяизвержению. Нередко он брал ботинки женщины, жившей в одном доме с ним, и уже при одном прикосновении к ним полового члена наступало извержение семени. В студенческие годы он мог на некоторое время подавлять эти идеи и влечения. Затем наступил период, когда он начал испытывать потребность прислушиваться к шуму от женских шагов на тротуаре, и это, подобно зрелищу вбивания гвоздей в дамские башмаки или лицезрению таковых в сапожной лавке, неизменно вызывало в нем сладострастный трепет. Он женился и в первые месяцы брачной жизни был свободен от упомянутых импульсов. Однако после этого постепенно он стал страдать истерией и неврастенией.

В этот период с ним происходили приступы истерии каждый раз, когда сапожник говорил с ним о гвоздях в дамских башмаках или набивке гвоздями дамской обуви. Еще сильнее была реакция в том случае, когда он встречал красивую женщину с обильно подбитой гвоздями обувью. Для достижения семяизвержения ему достаточно было только вырезать из картона подошву дамского башмака и вбить в нее гвозди, или же он покупал низкий ботинок, приказывал в магазине же подбить его гвоздями, возил его по полу и в заключение дотрагивался им до кончика пениса. Но подобного рода сладострастно окрашенные ситуации возникали и самопроизвольно, причем он удовлетворял себя мастурбацией.

X. – вполне интеллигентный мужчина, отлично исполняющий свои профессиональные обязанности, но он совершенно тщетно борется со своим извращенным влечением. Обследование выявило у него фимоз; половой член короток, с выпуклым телом, обнаруживает неполную эрекционную способность.

Однажды больной при виде подбитого гвоздями дамского башмака, выставленного в витрине магазина, не мог удержаться от соблазна мастурбации и был привлечен к судебной ответственности (Blanche. – Archives de neurologie, 1882, № 22).

Укажем также на приводимый ниже случай полового извращения, где половой интерес сосредоточивался главным образом на обуви мужской прислуги. У больного было желание, чтобы они попирали его и т. д.

Мазохистский элемент проявился и в следующем случае.

Наблюдение 27. (Паскаль. «Гигиена любви».) X., торговец, время от времени, в особенности в дурную погоду, обнаруживал следующее влечение. Он подходил на улице к первой встречной проститутке и приглашал ее зайти с ним в сапожную лавку, где покупал ей самую красивую пару лакированных ботинок, но с условием, чтобы она их тотчас же надела и шла в них по мостовой до тех пор, пока они совершенно не покроются грязью. После этого он отправлялся с нею в гостиницу и, едва успев зайти в номер, бросался к ее ногам и вычищал губами приставшую к обуви грязь, что доставляло ему необычайное наслаждение. Очистив этим своеобразным способом ботинки, он вручал девушке соответствующий гонорар и отправлялся домой.

Из этих случаев ясно вытекает, что башмак представляет собой фетиш для мазохиста, и притом, очевидно, в силу связи обутой женской ноги с представлением о попирании ногами и других актов унижения.

Но если, следовательно, в одних случаях женская обувь сама по себе является возбудителем половых желаний, то в других случаях мазохистские мотивы выступают в неявной форме. Идея попирания ногами и т. п. скрыта в глубине сферы бессознательного, и в сознании выплывает лишь представление о башмаке как средстве к осуществлению этой идеи. Только этим путем мы находим удовлетворительное объяснение для случаев, которые иначе остались бы совершенно непонятными. Здесь речь идет о скрытом, замаскированном мазохизме, и его нужно считать бессознательным мотивом, если в виде исключения не удается доказать зарождение фетишизма из ассоциации представлений, вызванных каким-либо событием.

Но случаи влечения к дамской обуви без сознательного мотива и без точно установленного источника, как раз очень многочисленны. Для примера приведем следующие три наблюдения.

Наблюдение 28. Карлик, 50 лет. Время от времени он является в публичный дом под предлогом нанять комнату, завязывает беседу с одной из девиц, бросает похотливые взоры на ее обувь, снимает с ее ноги один башмак, страстно целует и кусает его, затем прижимает к половым органам, после семяизвержения натирает выделенным семенем подмышки и грудь; по окончании сладострастного экстаза он просит у девушки позволения оставить башмак у себя на несколько дней и в назначенный срок с благодарностью возвращает его (Кантарано. Психиатрия, V, с. 205).

Наблюдение 29. Студент Ц., 23 лет, из наследственно отягощенной семьи; сестра была душевнобольной, брат страдал hysteria virilis (мужской истерией). Больной с малолетства отличается причудами, часто обнаруживает ипохондрическое настроение. Отвращение к жизни, убеждение в том, что к нему относятся пренебрежительно, без уважения. Приглашенный на консилиум по поводу «душевного страдания», я нахожу в высшей степени странного субъекта, наследственно отягощенного, с признаками неврастении и ипохондрии. Подозрение на мастурбацию подтверждается. Больной делает интересные сообщения относительно своей половой жизни. В возрасте 10 лет он чувствовал сильное влечение к ноге одного товарища. В 12 лет он стал мечтательным обожателем женских ножек, и высшим наслаждением для него было углубляться в созерцание их. В 14 лет он начал мастурбировать, причем во время этого акта думал о женской ноге. С этого времени он почувствовал влечение к ножкам своей трехлетней сестренки. Но и ноги взрослых женщин, если последние были ему симпатичны, действовали на него возбуждающим образом. В женщине его вообще интересовала только нога. Мысль о половом общении с женщиной внушала ему отвращение. Полового акта он до сих пор ни разу не предпринимал. С 12-летнего возраста он уже больше не интересовался ногами мужчин. Как обута женская нога, это было для него безразлично, решающее значение имела только привлекательность женщины. Мысль об использовании ног проститутки вселяет в него чувство отвращения. Уже много лет он влюблен в ноги своей сестры, а уже один вид ее башмаков сильно возбуждает его чувственность. Поцелуй и объятия сестры не дают этого эффекта. Высшим наслаждением для него было, по его признанию, обнимать или целовать ногу симпатичной ему женщины; он испытывал при этом сильное сладострастное ощущение, тотчас же разрешавшееся извержением семени. Часто его охватывало сильное желание прикоснуться башмаком сестры к своим половым органам, но до сих пор ему удавалось побороть это влечение, тем более что последние два года (вследствие прогрессировавшей раздражительной половой слабости) уже один вид женской ноги вызывал у него семяизвержение. От окружающих я узнаю, что больной питает «нелепое чувство обожания» ног своей сестры так, что та избегает встречаться с ним и старается скрыть от него свои ноги. Ц. сам признает свое половое влечение явлением патологическим и терзается сознанием, что грязные образы его фантазии имеют своим содержанием как раз ногу сестры. Он прилагает все усилия, чтобы избегать случая видеть последнюю, и пытается помочь себе мастурбацией, причем в его воображении, как и при ночных поллюциях, всплывают женские ножки. Если же болезненное влечение проявляется чересчур сильно, то он не в состоянии побороть желания видеть ногу сестры. Непосредственно вслед за извержением семени он испытывает чувство живейшей досады на слабость своей воли. Его склонность к ноге сестры стоила ему множества бессонных, мучительных ночей. Часто он удивляется тому, как он еще любит сестру. Хотя он находил вполне понятным и справедливым, что она прячет от него свои ноги, тем не менее, когда болезненное влечение овладевает им, такое отношение сестры приводит его в состояние сильнейшего раздражения, лишая его возможности испытать желаемое ощущение. Больной указывает на то, что вообще в этическом отношении он вполне нормален, что подтверждается и его родными.

Наблюдение 30. С., живет в Нью-Йорке, обвиняется в уличном грабеже. В восходящем поколении многочисленные случаи помешательства; брат и сестра отца также психически ненормальны. В 7 лет дважды сильное сотрясение головного мозга. В 13 лет падение с балкона. На 14-м году жестокие приступы головной боли. Одновременно с этими приступами или непосредственно за ними странное влечение похищать башмаки женских членов семьи, по большей части только один из пары, и прятать где-нибудь в углу. При допросе каждый раз отпирается или ссылается на полное беспамятство. Влечение это осталось неискоренимым, возвращаясь каждые 3–4 месяца. Один раз он сделал попытку сорвать башмак с ноги служанки, в другой раз похитил из спальни башмак сестры. Весной он среди бела дня сорвал с ног башмаки у двух дам. В августе С. рано утром вышел из дому в типографию, где служил наборщиком. Сделав несколько шагов, он встретил на улице незнакомую ему девушку, опрометью бросился к ее ногам, сорвал один башмак и помчался в типографию, где его и арестовали по обвинению в уличном грабеже. Он утверждает, что решительно не помнит, что сделал, при виде башмака в его мозгу блеснула как молния мысль, что башмак ему, безусловно, нужен, для чего – он сам не знает. По его словам, он действовал в состоянии полной потери сознания, полной невменяемости. Башмак, согласно его показанию, найден был в кармане его пальто. Во время ареста он был до такой степени возбужден, что опасались взрыва помешательства. Выпущенный на свободу, он и у жены своей в то время, когда она спала, похитил ее обувь. Его нравственный облик, как и образ жизни, безупречен. Это интеллигентный рабочий, но чересчур быстрые и нерегулярные занятия приводили его в смущение и делали неспособным к труду. Суд оправдал его {Nichols. – American J. J., 1859; Beck. – Medical Jurisprudence, 1860, vol. 1. 732).

Доктор Паскаль (указ. соч.) приводит еще несколько совершенно аналогичных случаев. Другие случаи такого же характера были мне сообщены коллегами и больными.

в) Отвратительные поступки, символизирующие самоуничижение, и предпринимаемые, очевидно, с целью удовлетворения мазохистских влечений, – скрытый мазохизм, копролагния.

В то время как в до сих пор описанных формах проявления мазохизма эстетическое чувство в общем могло сохраняться и желаемая, окрашенная ощущением сладострастия ситуация могла оставаться совершенно символической или мысленной, встречаются случаи, в которых стремление к половому удовлетворению путем самоуничижения перед женщиной находит себе выражение в формах, в высшей степени оскорбляющих как эстетическое, так и этическое чувство нормального человека.

Условия для этого имеются тогда, когда обонятельные и вкусовые представления, нормально вызывающие чувство глубочайшего отвращения, на почве психического вырождения вызывают ощущение сильнейшего сладострастия, причем половая сфера приходит в состояние глубокого возбуждения, доводящего данное лицо до оргазма и даже семяизвержения.

Аналогия с эксцессами религиозной экзальтации может быть проведена и здесь. Мистически одержимая Антуанетта Бувиньон де ла Порт с целью умерщвления плоти между прочим примешивала к своей пище фекальные массы (Циммерман. Указ. соч., 124). Канонизированная Мария Алакок в целях «умерщвления» слизывала языком извержения больных и высасывала гной из язв, покрывавших их пальцы! Интересна также аналогия рассматриваемых случаев с садизмом, при котором, равным образом из-за извращенной окраски обычно вселяющих отвращение вкусовых и обонятельных представлений ощущением сладострастия, возможны явления типа вампиризма и антропофагии (случаи Бишеля, Менесклу). Это влечение к отвратительному в рамках мазохизма можно было бы назвать копролагнией. Нижеследующее наблюдение сделает их вполне явственными.

Некоторые случаи производят такое впечатление, будто мазохистские влечения остаются для извращенного субъекта совершенно бессознательными и в сознание вступает только влечение к действиям, вселяющим отвращение (скрытый, замаскированный мазохизм). Характерный пример мазохистской копролагнии (в сочетании с превратным половым ощущением) являет нам наблюдение 114 8-го издания настоящей книги, где больной не только мысленно представлял, что он раб любимого мужчины, и ссылался при этом на «Венеру в мехах» Захер-Мазоха, но даже просил своего друга разрешить обнюхивать его влажные от пота ботинки и есть его кал. Позже он рассказывал, что, не владея собой, не знает, как появилась у него мысль и страстное желание обнюхивать пропитанные потом ботинки и есть кал, но что при этом он испытывал половое возбуждение и наступало семяизвержение.

Наблюдение 31. Мазохизм, копролагния. Ц., 53 лет, принадлежит к высшему классу общества, единственный сын, из наследственно не отягощенной, как он утверждает, семьи (отец – чахоточный), однако с малолетства нервный. Уверяет, что уже на 7-м году испытывал своеобразное возбуждение каждый раз, когда ему случайно приходилось видеть, как служанки в доме, готовясь мыть комнаты, снимали с себя башмаки и чулки. Однажды он обратился к одной из них с просьбой показать ему перед мытьем полов свои подошвы и в особенности пальцы. Когда он научился читать и стал посещать школу, его неудержимо влекло к чтению книг, содержащих описание сцен утонченнейшей жестокости, мучительнейших пыток, причем особенно сильно занимали его воображение те ужасы, которые совершались по повелению женщин. Он буквально проглатывал романы, посвященные описанию рабства, крепостничества и т. п., и при чтении их приходил в такое сильное половое возбуждение, что в конце концов начал мастурбировать. Особенно действовало на него представление, будто он раб юной красавицы из его общества, приказывающей ему после совместной продолжительной прогулки облизывать ее ноги, прежде всего ступни и места между пальцами. При этом он представлял себе соответственно молодую даму очень жестокой, рисуя в своем воображении сцены пыток и мучений, которым она, к своему величайшему удовольствию, подвергает его. Созидание этого рода фантастических образов сопровождалось мастурбаторными актами. На 15-м году ему пришла в голову мысль в такие минуты давать пуделю лизать свои ноги. Однажды ему пришлось быть случайным свидетелем того, как этот же пудель в их доме лизал пальцы ног хорошенькой горничной, читавшей в это время книгу. Сцена эта привела Ц. в сильное половое возбуждение, завершившееся извержением семени. Тогда он убедил девушку почаще доставлять ему такое зрелище, а затем, не довольствуясь и этим, сам заступил место пуделя, что неизменно имело своим следствием эрекцию и излияние семени. От 15 до 18 лет он находился в пансионе, где, конечно, был лишен возможности проделывать подобные вещи. Поэтому он ограничивался тем, что приблизительно каждые две недели возбуждал себя чтением о жестокостях, совершаемых женщинами, причем мысленно представлял себе, что должен сосать пальцы ног у такой кровожадной женщины; это представление вызывало у него сильнейший оргазм, за которым следовало извержение семени. Женские половые органы никогда не представляли для него ни малейшей притягательной силы; не чувствовал он и полового влечения к мужчинам. Когда он возмужал, он предпринял половые сношения с проститутками, всегда, однако, предпосылая акту совокупления облизывание, сосание их ног. Во время акта он делал то же самое и заставлял девушку рассказывать ему, каким ужасным пыткам и мучительной смерти она подвергла бы его, если бы он не вылизал дочиста пальцы ее ног. Ц. уверяет, что он бесконечное число раз достигал своей цели и что это лизание доставляло партнерше исключительное наслаждение. Ноги интеллигентных дам, прижатые и искривленные тесной обувью, притом несколько дней немытые, имели для него совершенно особую прелесть, хотя он допускал только «незначительное естественное отложение, какое встречается у чистоплотных, приличных женщин», а также следы краски от чулок, тогда как ножной пот, возбуждавший его в образах фантазии, в действительности вызывал в нем отвращение. Точно так же и «жестокие пытки» существовали для него в качестве возбудителя лишь в воображении, на самом же деле он страшился их и ни разу не делал попытки претворить их в действительность. Как бы то ни было, они играли значительную роль в игре его фантазии, и симпатичным ему женщинам, с которыми он поддерживал мазохистские отношения, он всегда давал подробные и точные инструкции относительно того, как они должны были ему писать угрожающие письма (заранее заказанные и внушенные). Из коллекции таких писем, предоставленной больным в мое распоряжение, позволяю себе здесь привести одно, так как оно вполне раскрывает нам все помыслы и чувства этого мазохиста: «Вылижи пот с моих ног!» «С чувством неизъяснимой сладости я вижу мысленными очами то время, когда вы будете вылизывать мне пальцы ног, особенно после продолжительной прогулки… слепок моей ноги вышлю в ближайшем будущем. Лизание вами пота моих ног опьянит меня, как нектар. Если же вы не захотите, то я вас заставлю, я вас буду бичевать, как своего последнего раба. Я тебя заставлю смотреть, как другой избранник лижет пот с моих ног, ты же, словно собачонка, будешь визжать под ударами бича, которыми тебя будут осыпать мои рабы. Я буду испытывать кровожадную радость при виде твоих страданий, при виде того, как в ужаснейших муках душа покинет твое тело, и в предсмертной агонии ты будешь лизать мои ноги… Вы вызываете меня на жестокость; хорошо, я буду немилосердна, я раздавлю вас, как червяка… Вы требуете от меня чулок. Я буду носить их дольше, чем делаю это обыкновенно. Но я потребую, чтобы вы целовали их, чтобы вы лизали, их, чтобы вы положили пятку чулка в воду и затем выпили ее. Если вы не сделаете всего, чего я требую от вас в своем сладострастии, я осыплю вас ударами бича. Я требую безусловного послушания. В противном случае я велю вас хлестать кнутом, заставлю пойти через помост, усаженный железными остриями, прикажу бить по пяткам и бросить в клетку львам, с наслаждением любуясь тем, как эти звери будут лакомиться вашим мясом».

Несмотря на эти нелепые и заказные тирады, Ц. высоко ценит такое письмо как средство для удовлетворения превратного полового влечения. По его уверению, его половое уродство, которое он считает прирожденной аномалией, не представляется ему противоестественным, хотя он в то же время признает, что нормальному человеку оно должно внушить отвращение. Во всем остальном это человек порядочный и тонко чувствующий, но его эстетический багаж, и без того небольшой, намного перевешивается чувством сладострастия, которое доставляет ему удовлетворение его извращенного влечения.

Ц. дал мне также возможность познакомиться с корреспонденцией, которую он поддерживал с представителем мазохизма в художественной литературе – Захер-Мазохом.

Одно из этих писем, помеченное 1888 г., имеет своим девизом изображение пышной женщины с властным выражением лица, наполовину лишь закутанной в шубу, с бичом в руке, которая как бы протянута для удара. Захер-Мазох утверждает, что «страсть играть роль раба» сильно распространена, в особенности среди немцев и русских. В письме сообщается история одного русского вельможи, который любил заставлять нескольких красивых женщин связывать его и осыпать ударами бича. Однажды он встретил молодую красивую француженку, которая в такой степени воплотила в себе его (садистский) идеал, что он взял ее с собой на родину.

По Захер-Мазоху, одна дама, датчанка, не дарила своей благосклонностью ни одного мужчину, пока он не позволял обращаться с ним в течение известного времени как с ее рабом. Любовники должны были лизать ее ноги и ягодицы. Она приказывала заковывать своих любовников в цепи и хлестать плетью до тех пор, пока они не соглашались лизать ее ноги. Однажды один из ее «рабов» был прикован цепью к ее кровати и должен был быть свидетелем ее любовных утех с другим любовником. После того как последний ушел, она велела своим служанкам бить плетьми прикованного «раба» до тех пор, пока он не изъявил согласия лизать ягодицы госпожи.

Если бы эти сообщения отвечали действительности – принять их на веру трудно в виду того, что они исходят от певца мазохизма, – то они явились бы примечательным доказательством садизма женщин. Во всяком случае, они представляют собой весьма интересные с психологической точки зрения образчики своеобразия мазохистских идей и ощущений. (Собственное наблюдение. Zentralblatt fur die Krankheiten der Harn– und Sexualorgane, VI, 7).

Наблюдение 32. Ц., 24 лет, русский чиновник; отец – психопат, мать – невропатическая женщина. Сам больной – интеллигентный, тонко чувствующий человек, нормального сложения, симпатичной внешности, с приятными манерами; тяжких болезней не имел. Он утверждает, что с раннего детства был нервен, как и его мать, имел невропатические глаза; в последнее время испытывает церебрально-астенические расстройства. Горько сетует на извращение своей половой жизни, которое часто его повергает в полнейшее отчаяние, является причиной того, что он сам себя перестает уважать, и способно довести его до самоубийства.

Кошмар, давящий его, это – противоестественное влечение к тому, чтобы женщина мочилась ему в рот, посещающее его довольно регулярно каждый месяц. На вопрос о возникновении этого извращения он сообщает следующие интересные по своему важному генетическому значению факты. 6-летним ребенком, когда он ходил в школу, где обучались совместно мальчики и девочки, он случайно провел рукой по ягодицам сидевшей с ним рядом маленькой девочки. Он испытал при этом очень приятное ощущение и через некоторое время с тем же результатом повторил это движение. С этого момента воспоминание о подобных приятных ситуациях стало играть известную роль в образах его фантазии.

Когда ему было 10 лет, развратная воспитательница, крепко прижав его к своему телу, заставила ввести палец себе во влагалище. Поднеся случайно после этого палец к носу, он ощутил запах, доставивший ему большое удовольствие.

Под влиянием безнравственного проступка, на который его склонила эта женщина, у него стали появляться окрашенные сладострастным ощущением представления, будто бы он закованный, зажатый между бедрами женщины, должен был спать под ее ягодицами и пить ее мочу.

С 13 лет эти фантастические представления бесследно исчезли. В 15 лет он предпринял первый половой акт, в 16 – второй, оба раза вполне нормально и без содействия подобного рода представлений.

При отсутствии денег и при сильном половом возбуждении он удовлетворял себя мастурбацией.

В 17 лет превратные представления появились снова. Представления эти становились все сильнее и сильнее, и на этот раз борьба с ними была уже безуспешна.

На 19-м году он отказался окончательно от надежды побороть свое половое извращение. Когда однажды женщина помочилась ему в рот, он испытал самое большое наслаждение. После того он совершил половой акт с этой женщиной. С этого времени с удивительной периодичностью через каждые 4 недели он испытывал неудержимое влечение повторить описанную ситуацию.

После удовлетворения своего извращенного влечения он стыдился самого себя и испытывал чувство сильного отвращения. До семяизвержения дело доходило из-за этого лишь в исключительных случаях, но тем не менее налицо была сильная эрекция и оргазм и тогда, в случае отсутствия семяизвержения, он удовлетворял себя половым актом.

В промежутки между проявлениями своего влечения он был совершенно свободен от такого рода представлений и точно так же от мысленного мазохизма. Столь же мало проявлялись и фетишистские склонности. В эти периоды половое влечение было выражено слабо и удовлетворялось нормальным путем, без участия превратных представлений. Неоднократно бывало так, что, чувствуя приближение болезненного приступа, он уезжал далеко от дома, чтобы побороть влечение к повторению извращенного акта.

Не один раз пациент, отличавшийся тонкими чувствами и сам гнушавшийся своей аномалии, пытался противостоять патологическому влечению, но тщетно, так как в этом случае мучительное беспокойство, тоска, общие подергивания и бессонница усиливались до невыносимой степени и он чувствовал необходимость какой бы то ни было ценой освободиться от этого крайнего психического напряжения, разрешавшегося только путем удовлетворения болезненного влечения. Но вслед за этим он опять начинал упрекать, презирать себя, и в результате развилось настоящее отвращение к жизни. Эта душевная борьба вызвала у Ц. развитие сильной неврастении, в последнее время порядком терзающей больного: он жалуется на ослабление памяти, рассеянность, умственную неспособность, давящие боли в голове. Его единственная и последняя надежда, что врачебному искусству удастся избавить его от его ужасного влечения и, таким образом, он нравственно реабилитируется в собственных его глазах.

Эпикриз. В 6 лет сладострастная окраска акта, который сам по себе был в этом возрасте индифферентен для больного.

В 10 лет сладострастно окрашенное, во всяком случае, извращенное обонятельное представление.

Развитие скрытых до того времени мазохистских представлений с особым содержанием, обусловленным извращенными впечатлениями, полученными в возрасте между 6-м и 10-м годами. Перерыв, наступивший под влиянием нормального совокупления.

Новое пробуждение полового извращения, вызванное воздержанием и мастурбацией, а быть может, также и условиями пубертатного периода.

Извращение это выражается эквивалентной половому акту копролагнией, с течением времени приобретающей импульсивный характер, возвращающейся периодически и носящей сладострастную окраску (при наличии достаточно возбудимого эякуляционного центра).

В промежуточные периоды нормальное состояние половой жизни.

Я потерял больного из виду. В конце 1893 г. он однажды снова явился ко мне в сильно угнетенном состоянии и жаловался, что дальше переносить такую жизнь не в состоянии. Он проделал муки медленной эффеминации, потерял совсем способность владеть собой, сделался рабом своего ужасного влечения, которое овладевало им внезапно, заставляло добиваться удовлетворения, а затем приводило его в угнетенное состояние, вызывало глубокий стыд, оставляло в нем крайне мучительное чувство. Он носит при себе постоянно револьвер, но у него не хватает силы воли покончить с собой; он уже тщетно просил проституток оказать ему эту услугу. Последняя его надежда на меня. Я должен путем гипноза освободить его от его ужасного влечения или, если это не удастся, прибегнуть к веселящему газу и не разбудить его. Попытка гипноза имела успех. Но спустя три недели он снова явился: был рецидив. 20 дней чувствовал он себя вполне хорошо, как будто в него вдохнули его «второе, лучшее я», которое и победило первое. Под влиянием полового воздержания и мазохистского сна третьего дня явился рецидив, и с того времени в течение 48 часов он заставил сделать себе 25 раз мочеиспускание или дефекацию в рот, при этом он испытывал величайшее сладострастие, но тотчас после этого отвращение; копролагнистический акт удовлетворял его, если сопровождался, как и половой акт, извержением семени. Только 4 раза из-за отсутствия семяизвержения он под конец прибегал к совокуплению.

Новый гипнотический сеанс дал покой больному на 7 месяцев.

Затем после нового пароксизма он явился совершенно угнетенным.

После третьего сеанса я его больше не видел и предполагаю, что он в конце концов нашел в себе силу воли покончить со своим печальным существованием. Остается открытым вопрос, могло ли дальнейшее лечение гипнозом спасти его?

Наблюдение 33. Мазохизм, копролагния и фетишизм башмака (из судебных дел округа Ц.).

X., 30 лет, чувствует влечение к маленькой нежной дамской ножке. Однажды он посетил в частном доме двух проституток и заявил, что любит запах только что вычищенной обуви; тогда одна из них надела такую обувь, и он понюхал ее. Затем он попросил плюнуть ему в лицо и на обувь и вылизал плевок. Далее он попросил их взять слизь из носа и всунуть ему в нос. Он разрешил смазать ему половые органы ваксой, разделся догола, привязал веревку к пенису, его водили по всей комнате и били до крови розгами; он желал, чтобы его «дрессировали». Одновременно женщины должны были его всячески ругать. Когда он в таком виде лежал на полу, они должны были стоять на нем, награждать его пинками и всячески мучить его. В конце концов он потребовал, чтобы они помочились ему в рот, но они отказались от этого.

Во время всех этих манипуляций наступило извержение семени. На вопрос, как он дошел до этого, он объяснил, что в течение многих лет не имел общения ни с одной женщиной и желал снова немного побаловаться. Влечение к женской ноге осталось у него со школьного возраста, а до ненормального полового общения он дошел путем чтения французских книг.

Наблюдение 34. Мазохизм, фетишизм, копролагния.

Б., 31 года, чиновник, происходит из невропатической семьи, с малых лет отличался нервозностью, слабостью, страдал приступами ночного страха. На 16-м году первая поллюция. На 17-м году влюбился в 28-летнюю некрасивую француженку. Особенно влекли его к себе ее сапоги. Когда никто не видел, он покрывал их поцелуями и испытывал какой-то блаженный трепет. До извержения семени при этом дело не доходило. Б. уверяет, что в то время он еще ничего не знал о разнице полов. Его обожание обуви для него самого было загадочным. С 22 лет приблизительно один раз в месяц совершал половой акт. Несмотря на значительную похотливость, Б. не чувствовал полного душевного удовлетворения. Однажды он встретил даму полусвета, которая своим гордым видом, блестящими глазами, всем своим вызывающим поведением произвела на него своеобразное впечатление. Ему казалось, что он должен перед этим гордым существом лежать в пыли, целовать ей ноги и следовать за ней как собака или раб. В особенности импонировала ему «царственная» нога в лакированном сапоге. Мысль быть рабом такой женщины вызывала в нем сладострастное ощущение. Следующую ночь он не мог спать под влиянием этих мыслей, и в то время как он, лежа на животе, в фантазии рисовал себе, что он целует ноги этой женщины, у него явилось извержение семени. Б. по натуре был робок, не доверял своей потенции, питал поэтому отвращение к любовницам. Из-за этого он использовал свое открытие для психической мастурбации и окончательно отказался от сношений с женщиной. При этом самоудовлетворении он думал о прекрасной ноге гордой женщины; впоследствии к этому оптическому воспоминанию присоединилось обонятельное ощущение дамской ножки или дамского сапога. В своем ночном эротическом экстазе он покрывал рисовавшуюся ему женскую ножку бесчисленными поцелуями. В эротических снах он следовал за величественными женщинами; шел дождь; госпожа поднимала немного платье, и он «видел сладкую ножку, почти чувствовал ее эластичную, нежную и в то же время упругую теплую форму, видел часть икры в красном шелковом чулке», при этом сновидении аккуратно наступала поллюция.

Б. испытывал большое наслаждение, разгуливая в дождливую погоду по улицам и видя в действительности то, что представлял себе во сне; если ему улыбалось счастье, то встреченная особа являлась предметом его мечтаний и фетишем его психическо-мастурбаторных актов. Для усиления иллюзии он прибегал к тому, что клал перед своим носом собственный, уже ношеный чулок. При помощи этого на высоте экстаза фантастическая картина представлялась ему почти действительностью – он чувствовал себя опьяненным запахом представляемой женской ноги, которую он с огромным сладострастием целовал, сосал и кусал, причем в конечном счете наступало извержение семени. Одновременно появлялись во сне или в сладострастном экстазе и чисто мазохистские картины, как, например, «царственная женщина стояла перед ним лишь слегка прикрытая, с кнутом в руке; он, как раб, стоял перед ней на коленях. Она подняла кнут, поставила ногу ему на шею, лицо, рот, пока он не соглашался вылизать душистые выделения между пальцами ее обнаженных ног». Для большей иллюзии он подносил свои собственные выделения от ног к носу. В период экстаза он обонял при этом восхитительный запах, между тем как вне приступов он находил, что его пот плохо пахнет. Некоторое время эти фетишистские образы стушевались перед другим фетишем – ягодицами, причем Б. для усиления иллюзии пользовался женскими штанами и подносил к носу собственный кал. Затем было время, когда его фетишем явились женские половые органы, и он занимался мысленным «куннилингусом». В этом случае он прикасался к женской фуфайке, чулкам, обуви. Спустя 6 лет, из-за усиления явлений неврастении и ослабления фантазии, Б. потерял способность к психическому онанизму и превратился в обыкновенного онаниста. Так продолжалось много лет. Усиливающаяся неврастения заставила его заняться лечением. В период выздоровления Б. познакомился с девушкой, соответствовавшей его мазохистским представлениям, добился наконец акта совокупления при помощи мазохистских ситуаций и чувствовал себя удовлетворенным. Тогда, однако, снова ожили старые фетишистские стремления и мазохистские желания, и в удовлетворении их Б. находил невыразимо большее наслаждение, чем в половом акте, совершаемом лишь ради самоуважения и являющемся только эпизодом в ряде мерзостей. Концом этого цинического полового существования явился брак, на который Б. решился после того, как его любовница сбежала от него. Б., который теперь уже отец семейства, уверяет, что он с женой имеет общение таким же путем, как и с любовницей, и что они оба довольны (!) этим способом супружеского общения (Zentralblatt fur Krankheiten der Harn– und Sexualorgane, VI, 7).

Сюда же принадлежат наблюдения Кантарано – случай с мочеиспусканием, а в другом случае даже дефекация женщины на язык мужчины перед половым актом, употребление конфет, издающих запах кала, с целью сделаться потентным, далее следующий случай, также сообщенный мне врачом.

Один русский князь, распущенный и растративший свои силы до крайней степени, заставлял свою любовницу садиться верхом на его живот, обернувшись спиной, и в этом положении испражняться на его грудь; только таким путем он еще в состоянии был возбуждать жалкие остатки своего ослабевшего полового влечения.

Другой субъект окружает свою любовницу всевозможной роскошью, но ставит ей обязательным условием есть исключительно марципаны, чтобы возбудиться и быть способным к семяизвержению с помощью женских экскрементов.

Один бразильский врач сообщил мне несколько известных ему наблюдений дефекации женщины в рот мужчины. Подобного рода случаи встречаются всюду, и притом отнюдь не редко. В этом смысле больные пользуются всевозможными выделениями – слюной, носовой слизью, даже ушной серой, иной раз жадно проглатывают их и осыпают поцелуями ягодицы, а то и анальное отверстие. (Доктор Молль в цитированном нами труде на с. 135 сообщает аналогичное о лицах, страдающих превратным (перверсивным) половым чувством.) Причины столь широко распространенного извращенного влечения к активному совершению куннилингуса, возможно, нередко коренятся в подобного рода склонностях.

В эту же категорию, очевидно, надобно включить и вселяющий отвращение случай Кантарано (Психиатрия, V, 207), в котором совокуплению предшествуют кусание и сосание потных пальцев проститутки, как можно больше немытых. Стефановский (Archives de l’antropologie criminelle, 1892, VII) сообщает об одном русском старике-купце, который получал большое удовольствие, когда пил то, чем наполняла свою ночную вазу по его приказанию женщина из публичного дома.

Нери (Archivio delle psicopatia sessuali. 108) сообщает о следующем случае. Рабочий, 27 лет, с сильно отягощенной наследственностью, страдает лицевым тиком и фобиями (в особенности агорафобией), пьяница. Самое высокое половое наслаждение он получал, когда женщины мочились или испражнялись ему в рот. Развратник слизывал вино, стекавшее с его тела на половой орган женщины. Большое удовольствие он испытывал, когда мог сосать менструальную кровь из влагалища. Фетишист по отношению к дамским перчаткам и ботинкам, он целовал башмаки сестры, ноги которой были влажны от пота. Свое половое влечение он удовлетворял только тогда, когда прыгал на женщину, более того, избивал до крови. В случаях избиения он становился на колени в позе мольбы и смирения перед женщиной и начинал мастурбировать.

Наблюдение 35. В., 45 лет, с отягощенной наследственностью, предавался онанизму уже в возрасте 8 лет. В 16 лет он удовлетворял свое половое чувство, выпивая свежую женскую мочу. Он испытывал такое наслаждение, делая это, что не ощущал ни запаха, ни вкуса мочи. Каждый раз после питья он испытывал чувство живейшего отвращения и тошноты и давал себе слово не следовать больше своему болезненному влечению. Единственный раз он ощутил такое же наслаждение при употреблении внутрь мочи 9-летнего мальчика, с которым он однажды проделал акт феллации». Больной страдает эпилептическим помешательством. (Pelanda. – Archivio di psichiatria, X, fasc. 9~A.)

Сюда же относятся случаи еще более давнего происхождения, которые наблюдал у стариков уже Тардье (Медико-юридические очерки о преступлениях против нравственности, с. 206). Он описывает под именем «сопуны» лиц, «которые собирались в тайном месте, как правило, на задворках театров, куда приходили женщины, торопящиеся помочиться, и тут же начинали втягивать ноздрями запах мочи, что, в свою очередь, вызывало семяизвержение».

Исключительное явление в этом отношении представляют так называемые «поморники» [здесь: «калопожиратели». – Ред.], о которых сообщает Таксиль в своей книге «Современная проституция».

Прямо чудовищные факты, опять-таки входящие в рассматриваемую нами категорию, приводит Эйленбург (Ztilzer. Klinisches Handbuch der Harn– und Sexualorgane, IV. 47).

г) Мазохизм у женщин.

У женщин добровольное подчинение другому полу представляет явление физиологическое. Из-за своей пассивной роли в деле размножения рода человеческого и вследствие существующих с древних времен социальных условий для женщины представление о половых отношениях постоянно неразрывно связано с представлением о подчинении. Это последнее образует, так сказать, обертон, характеризующий женские чувства.

Человек, знакомый с историей культуры, знает, в каком безусловном подчинении держали женщину с незапамятных времен до недавнего еще периода, когда цивилизация достигла сравнительно высокого развития, и внимательный наблюдатель жизни и ее проявлений еще и теперь легко сумеет заметить, в какой степени привычка, привитая и укрепленная бесчисленными поколениями, в соединении с пассивной ролью, которую природа дала в удел женщине, развила в ней инстинктивную склонность к добровольному подчинению мужчине; от него не ускользнет, что женщины обычно относятся с пренебрежением к преувеличенным проявлениям обычной любезности и поклонения, считая их чем-то пошлым и вульгарным, тогда как уклон в сторону властного обращения хотя и встречает с их стороны явные выражения порицания, но в действительности сплошь и рядом принимается ими с тайным благоволением. Под маской, скрывающей наши салонные нравы, повсюду можно заметить инстинкт женского подчинения.

С этой точки зрения можно было бы видеть в мазохизме вообще патологический рост специфически женских психических проявлений, болезненное усиление женских психических половых черт и искать первичный источник его возникновения именно в этой области.

Но несомненно прочно установленным нужно считать, что склонность к подчинению мужчине (на которую можно ведь смотреть как на приобретенное свойство, как на явление приспособления к социальным условиям) у женщины составляет до известной степени явление нормальное.

То, что при подобных условиях мы не слишком часто встречаемся с «поэзией» символических актов подчинения, объясняется отчасти тем, что мужчина свободен от тщеславия слабого пола, который воспользовался положением вещей, чтобы выказать свою силу и власть, как то делали средневековые дамы по отношению к рыцарям-миннезингерам; мужчина предпочитает извлечь отсюда реальные выгоды. Дикарь заставляет свою жену возделывать за него землю, «культурный» филистер спекулирует на приданом. И с тем и с другим женщина мирится охотно.

Случаи патологического усиления этого инстинкта подчинения в смысле мазохизма женщины должны были бы, собственно, встречаться довольно часто, но проявления их подавляются существующими нравами. Впрочем, разве мало молодых женщин, преклоняющих колени пред своими мужьями и возлюбленными? Разве у славянских народов, как гласит молва, женщины низших сословий не чувствуют себя несчастными, когда мужья не доказывают им своей благосклонности битьем?

Один венгр, которому можно верить, сообщает мне, что крестьянки в Солюгиерском округе не верят любви своих мужей, пока не получат в качестве любовной ласки первой пощечины.

Привести наблюдения, касающиеся мазохизма женщин, – задача для врача-наблюдателя нелегкая. Внутренние и внешние тормозы, стыдливость и нравственное чувство, естественно, препятствуют проявлению у женщины извращенных половых влечений.

В этом и нужно искать причину, почему до настоящего времени научно констатированы лишь следующие случаи мазохизма у женщин, которые мы приводим здесь.

Наблюдение 36. X., девушка, 21 года; мать была морфинистка и умерла несколько лет назад от какой-то нервной болезни, брат матери равным образом морфиноман; брат девушки неврастеник, другой – мазохист (влечение получать удары камышовой тростью от знатных гордых дам). X. никогда не страдала тяжкой болезнью, жалуется иногда только на головные боли. Говорит, что физически здорова, но временами считает себя помешанной, именно тогда, когда в ее воображении всплывают следующие представления.

С самой ранней юности она представляет себе, что ее наказывают, бичуют. Идеи эти всецело поглощают ее, и иногда самое горячее ее желание – получить сильные удары камышовой тростью.

Влечение это, как она полагает, возникло вследствие того, что один из «друзей ее отца, когда ей было лет 5, однажды шутя положил ее к себе на колени и нанес ей несколько легких ударов, делая вид, будто сечет ее. С той поры она жадно искала случаев быть высеченной, но, к ее величайшему прискорбию, желание это не исполнилось ни разу. В своих представлениях она видела себя беспомощной, связанной. Слова «камышовая трость», «сечь», «бичевать» вызывают в ней сильнейшее возбуждение. Только приблизительно год тому назад она стала приводить свои идеи в связь с мужским полом, до того же времени роль бичующего лица в образах ее фантазии всегда играла учительница или даже просто какая-нибудь карающая рука.

В настоящее время она желает быть рабой любимого мужчины, она хочет получать от него удары, целовать его ногу.

О том, что ощущение это полового характера, больная не знает.

Приведем несколько выдержек из ее писем, свидетельствующих о мазохистском характере данного случая.

«Прежде, когда мои представления не хотели оставлять меня, я серьезно подумывала о том, чтобы отправиться в дом умалишенных. К этой мысли я пришла после того, как прочла историю директора одной лечебницы для душевнобольных, который вытащил одну даму за волосы из постели, осыпал ее ударами палкой и бичом. Я надеялась, что в таких заведениях со мной поступят таким же образом, и, следовательно, бессознательно для себя связывала свои представления с мужчинами. Всего охотнее, однако, я рисовала в своем воображении, как меня беспощадно бьют грубые, невежественные сиделки».

«Я мысленно лежу ниц перед ним, и он одну ногу ставит на мою шею, а другую я покрываю поцелуями. Я витаю в этих мыслях, причем он меня не бьет, но картины быстро сменяют одна другую, и вот я представляю себе, как он осыпает меня ударами. Однако я уже и в ударах вижу доказательство любви; он очень добр и нежен ко мне и бьет меня от избытка страсти. Я воображаю себе, что только из любви он наделяет меня ударами и что это доставляет ему величайшее наслаждение. Очень часто я мечтала уже о том, что я его раб, и, удивительно, именно раб, а не рабыня! Так, например, мне казалось, будто он – Робинзон, а я дикарь, который ему служит. Воображение часто рисует мне картину, в которой он, Робинзон, кладет мне, Пятнице, на шею свою ногу. Теперь я нахожу объяснение для вышеупомянутого представления, а именно: я считаю женщину, в общем, существом низшим, стоящим ниже мужчины, но так как я обычно очень горда и ни за что не допущу властвовать над собой, то я и думаю, как мужчина, который от природы горд и властен; тем сильнее, конечно, должно быть унижение такой женщины, как я, пред любимым мужчиной. Я представляла себе также, что я его рабыня, но это не удовлетворяло меня. Ведь в конце концов всякая женщина может служить рабыней своему мужу!»

Наблюдение 37. X., девушка 35 лет, из сильно отягощенной наследственностью семьи, уже несколько лет находится в начальной стадии паранойи преследования, которая развилась из цереброспинальной неврастении, имевшей, в свою очередь, своим исходным пунктом половое перераздражение. Больная с 24 лет предается рукоблудию. Несбывшиеся надежды на замужество и сильное половое возбуждение привели ее к мастурбации и психическому онанизму. Склонность к лицам своего пола не проявлялась ни разу. Больная дает следующее показание: «В возрасте 6–8 лет пробудилось во мне влечение быть бичуемой. Так как меня ни разу не били, и точно так же мне никогда не пришлось присутствовать при чьем-либо наказании, то я решительно не могу себе объяснить, каким образом я пришла к такому странному желанию. Могу только предположить, что это влечение у меня прирожденное. Я испытала чувство истинного наслаждения при этих представлениях о бичевании, и воображение рисовало мне, как было бы чудно, если бы меня осыпала ударами одна из моих подруг. Мысль о том, чтобы меня сек мужчина, не приходила мне в голову ни разу. Но, витая в своих представлениях, я никогда не пыталась искать действительного их воплощения. С 10-летнего возраста они исчезли. Только после того как, 34-х лет, я прочла «Исповедь» Руссо, для меня стало ясно значение моего прежнего влечения, и я поняла, что у меня были те же самые болезненные представления, что и у этого писателя. Повторяю, что после того, как мне исполнилось 10 лет, подобные представления больше не возобновлялись».

Эпикриз. Случай этот, по прирожденному своему характеру и по ссылке на Руссо, несомненно, представляет собой мазохизм. То, что роль бичующего лица в представлении больной выпала на долю подруги, а не мужчины, объясняется просто тем, что мазохистское влечение вступило в сознание в данном случае в том возрасте, когда психическая половая жизнь еще не пробуждалась и, следовательно, влечение к мужскому полу еще не могло существовать. Превратное (перверсивное) половое ощущение здесь, безусловно, исключено.

Наблюдение 38. X., один из врачей больницы в В., был знаком с девушкой, которая, по-видимому, чувствовала особое влечение к врачам, работавшим в этой больнице. При встрече с этим господином она была в восхищении, что видит перед собой врача, и просила его поступать с ней так, как будто он подвергает ее гинекологическому исследованию. Она будет сопротивляться, но он не должен на это обращать внимание, не прерываться и не уступать. X. согласился, и все произошло так, как желала девушка. Она сопротивлялась, испытывала при этом все растущее возбуждение, оказывала сильнейшее противодействие, но, когда врач хотел прекратить, она просила его не отказываться. Ясно было, что все совершалось по известному плану, чтобы вызвать величайшую степень оргазма, что и удалось. Когда врач отклонил акт совокупления, она была очень огорчена, просила вновь прийти и отказалась от денег. X. высказал мне свое глубокое убеждение в том, что не прикосновение к половым органам вызывало оргазм, а насилие, и что эффект эквивалента полового акта совпадал с причинением насилия; очевидно, этот случай также относится к области мазохизма у женщин.

Попытка объяснения мазохизма

Факты мазохизма принадлежат во всяком случае к числу наиболее интересных в области психопатологии. Попытка объяснения их имеет прежде всего своей задачей исследовать, что в этом феномене является главным, существенным, а что – второстепенным, несущественным.

Определяющим признаком в мазохизме служит во всяком случае стремление к безграничному подчинению себя воле лица другого пола (при садизме, наоборот, безграничное порабощение этого лица), причем это подчинение сопровождается сладострастными половыми ощущениями вплоть до развития оргазма. Из сказанного понятно, что второстепенную роль играет самый способ, каким проявится это подчинение или порабощение, найдет ли оно выражение в одних символических актах, или же одновременно будет существовать и влечение к перенесению страдания от лица другого пола.

В то время как садизм можно считать патологическим усилением психической стороны мужского полового характера, мазохизм представляет скорее болезненное вырождение специфических женских психических половых проявлений.

Но, несомненно, очень часто бывает мазохизм у мужчин, и он-то большей частью и проявляется внешним образом и почти исключительно наполняет имеющийся в нашем распоряжении фактический материал. Причины, по которым в литературе преобладают случаи мазохизма у мужчин, рассмотрены были нами уже выше.

Для мазохизма мы в мире нормальных явлений можем указать два корня.

Во-первых, в состоянии сладострастного возбуждения всякое воздействие, оказываемое лицом, от которого исходит половое раздражение, на лицо, служащее объектом возбуждения, является для последнего желанным, независимо от того, какого рода будет это воздействие. Видеть в легких толчках, слабых ударах ласку отнюдь не значит еще выходить из физиологических пределов. Вспомним хотя бы Шекспира: «Подобно любимым, которые жалят, принося боль и наслаждение» (Антоний и Клеопатра).

Таким образом, без особой натяжки можно признать, что желание испытать со стороны партнера как можно более сильное воздействие приведет в случаях патологического усиления любовного пыла к влечению к ударам и т. п., так как боль, несомненно, представляет собой всегда готовое к услугам средство интенсивного физического воздействия. Подобно тому как в садизме половой аффект ведет к экзальтации, в которой переливающееся через край психомоторное возбуждение устремляется по побочным путям, при мазохизме развивается экстаз, в котором нарастающий прилив определенного ощущения жадно поглощает всякое исходящее от любимого лица воздействие, вызывая этим чувство сладострастия.

Второй и, конечно, более могучий корень мазохизма нужно искать в одном широко распространенном явлении, которое хотя и принадлежит уже к области необычайного, ненормального, но отнюдь не заходит еще в область извращения психики.

Я имею здесь в виду тот общераспространенный факт, что в бесчисленных случаях, выступающих в самых различных вариациях, один индивид подпадает под совершенно необычную, очень резко бросающуюся в глаза зависимость от другого индивида противоположного пола, зависимость, которая доходит до потери всякой самостоятельной воли, побуждает подчинившуюся сторону совершать поступки, наносящие тяжелый ущерб ее собственным интересам и сплошь и рядом оскорбляющие нравственность и вступающие в конфликт с законом.

Эта зависимость, однако, отличается от явлений нормальной жизни только интенсивностью замешанного здесь полового влечения и ослаблением воли, которая должна была служить последнему противовесом; разница, таким образом, только количественная, а не качественная, как это имеет место по отношению к явлениям мазохизма.

Этот факт ненормальной, но еще не извращенной зависимости одного человека от другого человека противоположного пола, факт, представляющий высокий интерес в особенности с судебно-медицинской точки зрения, я называю «половым рабством», так как вытекающие отсюда отношения носят характер несвободной воли. Воля властвующей стороны господствует над волей подчиненной стороны совершенно так же, как воля господина над волей раба.

Это «половое рабство», как я говорил, представляет, во всяком случае, уже психически ненормальное явление. Оно начинается именно там, где утрачена внешняя норма, где предписываемая законами и обычаями мера зависимости одной стороны от другой или обеих друг от друга утрачивается в силу индивидуальных особенностей, из-за интенсивности мотивов, которые сами по себе нормальны. Но, с другой стороны, «половое рабство» отнюдь не извращенное явление: действующие здесь мотивы те же, что – правда, с меньшей интенсивностью – приводят в движение и психическую половую жизнь, протекающую в вполне нормальных пределах.

Опасение потерять друга сердца, желание сохранить его всегда довольным, любезным и склонным к половому общению – таковы действующие здесь мотивы подчиненной стороны. Необычайная степень влюбленности, которая, в особенности у женщин, отнюдь не всегда равнозначна особой степени чувственности, а с другой стороны, слабость воли – таковы простые элементы этого явления.

Мотивами другой стороны является эгоизм, встречающий в данном случае благоприятную почву для своего развития.

Формы, в которых могут выразиться явления полового рабства, крайне разнообразны, а число таких случаев довольно велико. Мужчин, подпавших под половое рабство, мы встречаем в жизни на каждом шагу. Сюда относятся среди женатых так называемые «мужья под башмаком» («подкаблучники»), в особенности такие, которые уже в зрелом возрасте женились на молоденьких и безусловной уступчивостью всем прихотям супруги стремятся компенсировать несоответствие лет и физических свойств; далее, к этой же категории нужно причислить и старых холостяков, которые непосильными жертвами стараются улучшить свои последние шансы в любви; это также мужчины всякого возраста, которые, пылая пламенной страстью к женщине, встречают с ее стороны равнодушие и расчет и вынуждены капитулировать на тяжких для них условиях; далее, влюбчивые натуры, податливые настолько, что позволяют заведомо распутным женщинам связать себя узами Гименея; наконец, те мужчины, которые, бегая за авантюристками, забывают о своих обязанностях, ставят на карту все свое будущее, оставляют на произвол судьбы жену, детей, родителей, растрачивают деньги, предназначенные для содержания семьи, бросая все это к ногам гетеры.

Но, как ни многочисленны примеры мужского порабощения, всякий сколько-нибудь беспристрастный наблюдатель должен признать, что они и по численности, и по значению остаются далеко позади женского рабства. Да это и легко объяснимо. Для мужчины любовь есть почти всегда только эпизод; наряду с ней у него еще имеются многие другие важные интересы; напротив, для женщины любовь составляет главное содержание жизни, до рождения ребенка – почти всегда стоит на первом, после рождения – часто еще на первом и всегда уже, во всяком случае, на следующем за ним месте. Но есть еще несравненно более истинное обстоятельство, а именно: мужчина, обуреваемый половым влечением, гасит его легко в женских объятиях, для которых у него представляется бесчисленное множество случаев; женщина же высших классов, если ей вообще удалось получить мужа, прикована к нему одному, и даже в низших слоях общества полиандрия встречает все еще значительные преграды.

Потому-то для женщин муж или мужчина, которого она имеет, олицетворяет целый пол, и соответственно этому значение его для нее возрастает в громадной степени. К тому же нужно считаться с еще одним условием: нормальные отношения, созданные между мужчиной и женщиной законами и обычаями, далеки от того, чтобы быть равноправными, и уже сами по себе в достаточной мере включают преобладающую зависимость женщины. Тем глубже, до степени рабства, они низводятся уступками, которые делает женщина избраннику своего сердца, желая сохранить его любовь, которую почти ничто не в состоянии ей заменить, и тем выше поднимаются притязания тех мужчин, которые приняли твердое решение использовать выгоды своего положения и сделать это использование безграничной женской готовности к жертвам профессией.

Сюда принадлежат охотники за приданым, которые заставляют громадными суммами оплачивать разрушение легко создаваемых о них девушками иллюзий; неутомимые донжуаны и соблазнители женщин, спекулирующие на шантаже, на том, чтобы жертвы откупались от них деньгами; сыны Марса с шитыми золотом мундирами и артисты с львиной гривой, умеющие быстро добиться от неопытных девушек возгласа: «Ты или смерть!» – и этим путем уплатить свои долги и обеспечить спокойную жизнь; сюда же мы причислим и пожарного, любовь которого кухарка должна оплачивать своей любовью, произведениями своей кухни и спиртными напитками, и подмастерья, женящегося на своей хозяйке и пропивающего ее сбережения, и альфонса, кулаками заставляющего проститутку, с которой он живет, выходить ежедневно на промысел и зарабатывать для него деньги.

Это только немногие из бесчисленных форм рабства, под которое женщина так легко подпадает из-за сильно развитой в ней потребности любви и трудностей ее положения.

Мы сочли необходимым кратко описать здесь явление полового рабства потому, что в нем, очевидно, нужно искать ту почву, из которой вырастает главный корень мазохизма.

Родство обоих явлений психической половой жизни сразу бросается в глаза. Как половое рабство, так и мазохизм состоят, в сущности, в безусловном подчинении лица, страдающего аномалией, лицу другого пола и в порабощении последним первого.

Но оба явления, в свою очередь, могут быть резко отграничены друг от друга, причем разница между ними не количественная, а качественная.

Половое рабство не есть извращение: оно не представляет собой ничего патологического; элементы, из которых оно складывается, а именно любовь и слабость воли, не суть элементы извращенные, и только взаимное соотношение их в смысле интенсивности обусловливает ненормальный результат, который в сильной степени противоречит собственным интересам порабощенного лица и сплошь и рядом оказывается в конфликте с обычаями и законами. Мотивом, заставляющим здесь действовать подчиненную сторону и переносить деспотизм порабощающей стороны, является нормальное влечение к женщине (соответственно к мужчине), удовлетворяемое ценой ее порабощения. Действия подчиненной стороны, в которых находит себе выражение половое рабство, совершаются по приказанию властвующей стороны с целью служить его корыстолюбию и т. д. Для порабощенного они не имеют никакого самостоятельного значения; для него они только средство добиться или сохранить собственно конечную цель – обладание порабощающей стороной. Наконец, половое рабство есть последствие любви к определенному индивиду; оно развивается лишь после того, как пробудилась эта любовь.

Совершенно иначе все это складывается при мазохизме, который, безусловно, представляет собой явление патологическое, извращение. Здесь мотивом для действий и перенесения унижений подчиненной стороной является раздражение, которое оказывает на него тирания как таковая. Подчиненная сторона может наряду с этим желать также полового общения с порабощающей стороной; но во всяком случае ее влечение направляется и на действия, служащие выражением тирании, как на непосредственные объекты удовлетворения.

Эти действия, в которых выражается мазохизм, являются для подчиненной стороны не средством достижения цели, как при простом подчинении, а самой конечной целью. Наконец, при мазохизме стремление к подчинению возникает уже заранее вне зависимости от стремления к определенному предмету любви.

Связь между простым подчинением и мазохизмом, которую надо признать ввиду однообразия внешних проявлений в том и другом явлении, несмотря на разницу мотива, и далее переход этой ненормальности в извращение можно объяснить приблизительно следующим образом.

Кто долгое время пребывает в состоянии полового подчинения, тот предрасположен к приобретению легкой степени мазохизма. Любовь, которая охотно переносит тиранию ради возлюбленного, становится тогда любовью к тирании. Если представление о состоянии подчиненности в течение долгого времени тесно связано со сладострастным отношением к любимому существу, то в конце концов сладострастие переносится на самую подчиненность и наступает извращение. Это и есть тот путь, на котором может развиться мазохизм.

Таким образом, легкая степень мазохизма может возникнуть и из полового рабства, быть приобретенной. Но настоящий, законченный мазохизм с его страстным стремлением к подчинению своей личности уже с самой ранней юности, как его описывают страдающие этим извращением, есть явление врожденное.

Наиболее правильное объяснение возникновения – во всяком случае, редкого – вполне развитого мазохизма как извращения следовало бы искать в предположении, что он развивается из очень часто проявляющейся ненормальности полового рабства, притом таким образом, что эта ненормальность переходит по наследству к психопатическому индивиду, выражается в извращении. О том, что легкое отклонение участвующих здесь психических элементов в состоянии обусловить этот переход, мы говорили уже выше. Но то, что для возможных случаев приобретенного мазохизма способна сделать ассоциирующая привычка, то для несомненно установленных случаев врожденного мазохизма делает варьирующая игра наследственности. При этом происходит не присоединение нового элемента к половому рабству, но выпадение прежнего, того, что связывает между собой любовь и зависимость и тем самым отличает половое рабство от мазохизма, анормальность от извращения. Вполне естественно, что унаследуется только инстинкт влечения.

Этот переход анормальности в извращение при наследственной передаче может особенно легко наступить в том случае, когда психопатическая конституция наследственно отягощенного индивида наделяет его другим фактором мазохизма, тем, что мы выше назвали первым корнем мазохизма, именно склонностью натур с половой гиперестезией ассимилировать все исходящие от любимого лица воздействия с половым воздействием.

Из обоих этих элементов – полового рабства, с одной стороны, из вышеупомянутой склонности к половому экстазу, воспринимающей истязания в сладострастной окраске, – с другой, из обоих этих элементов, корни которых можно проследить вплоть до физиологической сферы, возникает на соответствующей благоприятной почве мазохизм, причем половая гиперестезия, которая вначале является лишь физиологическим, а затем анормальным придатком половой жизни, усиливается до степени патологической – до извращения.

Во всяком случае, и мазохизм в качестве прирожденного полового извращения представляет функциональный симптом вырождения в пределах (почти исключительно наследственного) отягощения, и этот клинический опыт подтверждается и наблюдаемыми мною случаями мазохизма и садизма.

То, что своеобразное психически ненормальное направление половой жизни, каким является мазохизм, есть врожденная анормальность, а не вырастает у предрасположенного к этому лица из пассивного флагеллантизма путем ассоциации идей, как считают Руссо и Бине, легко доказать.

Это прежде всего вытекает из многочисленных, более того, составляющих подавляющее большинство случаев, в которых флагеллантизм ни разу не зарождался у мазохистов, и извращенное влечение направляется исключительно на чисто символические действия, выражающие собою подчинение, без реального причинения болей. Флагеллантизм не может быть основным ядром, вокруг которого наслаивается все остальное. Возникновение мазохизма из чисто психических элементов убедительно выявляется сравнением этого извращения с садизмом.

То, что пассивный флагеллантизм встречается так часто при мазохизме, объясняется просто тем, что он представляет собой наиболее сильное средство для выражения идеи подчинения.

Я настаиваю, что решающим моментом для отличия простого, пассивного флагеллантизма от флагеллантизма, развивающегося на почве мазохистского стремления, является то, что в первом случае бичевание является средством для достижения этим путем возможного совокупления или, по крайней мере, семяизвержения, в последнем же случае – средством для психического удовлетворения в смысле мазохистских влечений.

Как мы видели выше, мазохисты, однако, подвергают себя также всевозможным другим истязаниям в муках, при которых о рефлекторном возбуждении сладострастия не может быть уже и речи. Ввиду многочисленности этих случаев необходимо исследовать, в каком взаимоотношении стоят при подобного рода актах (а также при равнозначащем бичевании мазохистов) ощущения боли и сладострастия. На основании показаний одного мазохиста эти взаимоотношения складываются следующим образом.

Не нужно думать, что действие, обычно причиняющее физическую боль, ощущается здесь как физическое наслаждение; лицо, находящееся в мазохистском экстазе, не испытывает никакой боли, потому ли, что из-за его аффекта (подобно тому, как это бывает у солдата в пылу сражения), его кожные нервы вообще не воспринимают физические воздействия, или потому, что (по аналогии с религиозными мучениками и впадающими в мистический экстаз) переполнение сознания сладострастными ощущениями подавляет представление об истязании настолько, что последнее утрачивает свои болевые особенности.

Во втором случае происходит до известной степени чрезмерная компенсация физической боли психическим наслаждением, и лишь различие сознается как остаточное психическое наслаждение. Это последнее к тому же усиливается благодаря тому, что то ли из-за рефлекторно-спинномозгового влияния, то ли из-за своеобразной окраски чувственных впечатлений возникает своего рода галлюцинация физического наслаждения с совершенно неопределенной локализацией проецированного таким образом ощущения.

Аналогичное явление наблюдается, по-видимому, в самоистязаниях религиозных фанатиков (факиры, дервиши, секта бичующихся), но только с иным содержанием представлений, вызывающих чувство наслаждения. И здесь точно так же представление о мучениях воспринимается без болевых свойств последних, благодаря тому, что сознание наполнено окрашенными наслаждением представлениями о служении путем мучений Богу, об искоренении грехов, достижении райского блаженства и т. д.

Для того чтобы определить, какое место занимает мазохизм в области половых извращений, надо исходить из того факта, что он представляет собой патологически утрированное проявление женской половой психики, поскольку признаком ее служит терпение, подчиненность воле и силе другого. У народов, стоящих на низкой степени культуры, подчинение женщины доходит до зверства по отношению к ней, и этот позорный факт зависимости вызывает у нее сладострастное чувство и принимается за доказательство любви. Очень вероятно, что и для женщин на более культурных стадиях развития роль подчиненной стороны считается приятной и это подчинение является составной частью сладострастного ощущения при половом акте подобно тому, как всякий отважный поступок мужчины вызывает определенное половое возбуждение у женщины. Нет никакого сомнения в том, что мазохист то же самое испытывает в пассивной женской роли и что его половое удовлетворение зависит от того, насколько ему удается иллюзия подчинения воле госпожи. Появляющееся при этом чувство сладострастия само по себе ничем не отличается от того ощущения, которое возникает у женщины как следствие ее пассивной роли.

Тот, кто настроен мазохистски, старается поэтому для своей цели наделить другую сторону психическими половыми особенностями мужчины, даже в утрированной форме, извращенной настолько, насколько женщина с садистскими наклонностями представляет его идеал.

Из всего сказанного можно вывести заключение, что мазохизм, в сущности, есть рудиментарная форма извращенного полового чувства, частичная форма эффеминации, захватившая только вторичные особенности полового характера. Такой взгляд был уже проведен в 6-м издании настоящей книги.

Это предположение находит подтверждение в том, что гетеросексуальные мазохисты сами отмечают женственность своей натуры, да и наблюдение обнаруживает наличие у них женственных черт характера; отсюда понятно, почему мазохистские черты характера столь часты у гомосексуальных мужчин.

И при мазохизме у женщин наблюдается подобная же наклонность к извращению полового чувства.

Так, в вышеприведенном наблюдении женщина, по крайней мере во сне, чувствует себя рабом представляемого ею мужчины и сама удивляется тому, что ей никогда не видится роль рабыни.

Она пытается объяснить этот поражающий ее факт в бодрствующем состоянии следующим образом: она мечтает всегда о мужчине по натуре гордом, высокопоставленном, так как при этих условиях подчинение любимому человеку носит более сильный характер. Но это объяснение неудовлетворительно. То, что здесь речь идет не о половой подчиненности (призрачная форма мазохизма), вытекает из того, что эта дама сама говорит: «Я представляла себе, что я его рабыня, но это не удовлетворяло меня. Ведь в конце концов всякая женщина может служить рабыней своему мужу!» Очень интересно для объяснения женского мазохизма следующее наблюдение Молля, касающееся гомосексуальности женщины с пассивным флагеллантизмом и копролагнией.

Наблюдение 39. X., девушка 26 лет, с тяжелой наследственностью. С 6 лет взаимный куннилингус, с этого времени до 17 лет за отсутствием подходящего случая одиночная мастурбация. После этого и по настоящее время куннилингус с разными подругами, причем она в одних случаях брала на себя активную роль, в других – пассивную и испытывала иногда чувство эякуляции. В течение многих лет опять копролагния. Максимальное наслаждение она получала, вылизывая анальное отверстие любимой женщины, а также менструальную кровь подруги. Тот же эффект имел сильный удар по обнаженным ягодицам привлекательной подруги. Мысль о копролагнии с мужчиной была ей противна.

Удовлетворение путем куннилингуса с мужчиной получалось лишь тогда, когда она в фантазии заменяла мужчину женщиной. Половой акт с мужчиной не возбуждал ее. Эротические сны были исключительно гомосексуального характера и вращались исключительно около активного или пассивного куннилингуса. При поцелуях особенно большое удовлетворение доставляли взаимные укусы, прежде всего в ушную мочку, даже до боли и опухания этой части тела.

С давних пор у X. отмечаются мужские склонности, она любит появляться среди мужчин в качестве мужчины. Она работала уже 10–15 лет в пивной родственника, охотнее всего в брюках и кожаном фартуке. Интеллигентна, хорошего нрава и вполне счастлива в своем гомосексуальном извращении. Много курит, охотно пьет пиво, у нее гортань женского строения (доктор Флатау), груди поразительно слабо развиты, большие руки и ноги (Moll А. – Internationales Zentralblatt fur Physiologie und Pathologie der Ham– und Sexualorgane, IV, 3).

Мазохизм и садизм

Совершенная противоположность мазохизма – садизм. В то время как при первом стремятся переносить боли и подчиниться насилию, при последнем ищут способы причинить боль и совершить насилие.

Параллелизм между обоими явлениями полный. Все акты и ситуации, характерные для садиста в активной роли, составляют для мазохиста в пассивной роли предмет его влечения. Как одно, так и другое извращение доводят эти акты от чисто символических проявлений до тяжких истязаний. Даже убийство на почве сладострастия, эта особенность садизма, находит свою пассивную параллель – правда, лишь в виде фантастического представления. Как одно извращение, так и другое могут при благоприятных условиях существовать наравне с нормальной половой жизнью. Как одно, так и другое выражаются актами, носящими либо подготовительный, предшествующий совокуплению характер, либо заменяющий, заступающий место последнего.

Но аналогия между обоими извращениями существует не только относительно внешних проявлений, она распространяется также и на внутреннюю их сущность. Оба извращения представляют собой врожденные психические болезненные состояния душевно ненормальных индивидов, в особенности страдающих психической половой гиперестезией и наряду с этим обычно еще и другими ненормальностями; для каждого из обоих извращений можно доказать существование двух составляющих элементов, коренящихся в психических фактах в физиологических пределах. Для мазохизма элементы эти, как уже изложено было нами выше, заключаются в том, что: 1) в половом аффекте всякое исходящее от соучастника извращения воздействие само по себе, независимо от рода этого воздействия, окрашивается сладострастным ощущением, и, при наличии половой гиперестезии, окраска эта может достигнуть такой интенсивности, что она совершенно подавляет всякое болевое ощущение; 2) половое рабство, вытекающее из самих по себе не извращенных психических элементов, при патологических условиях может возрасти до извращенной, сладострастно окрашенной потребности в подчинении своей личности индивиду другого пола, что представляет собой патологическое развитие черт, собственно присущих женщине, патологическое развитие женского физиологического инстинкта подчинения, причем отнюдь не обязательно унаследование с женской стороны.

Соответственно для объяснения садизма можно указать главным образом два составляющих элемента, происхождение которых может быть прослежено вплоть до физиологической области: 1) в половом аффекте, до известной степени в качестве психического движения, может возникнуть влечение к воздействию на предмет желаний всяческим возможно более интенсивным образом, причем у лиц, страдающих половой гиперестезией, влечение это может усилиться до такой степени, что появляется потребность в причинении боли; 2) активная роль мужчины, его задача завоевания женщины при патологических условиях может возрасти до стремления к безграничному подчинению себе.

Таким образом, мазохизм и садизм составляют совершенные противоположности. В полном соответствии с этим находится тот факт, что лица, страдающие данными извращениями, считают своим идеалом противоположное извращение у другого пола; приведем для «Исповедь» Руссо.

Это противопоставление мазохизма и садизма позволяет, между прочим, опровергнуть высказанное предположение о том, будто первое извращение первоначально возникло из рефлекторного действия пассивного флагеллантизма и что все остальное является лишь продуктом связанной с этим ассоциации идей, как это утверждает Бине, объясняя случай Руссо, и как полагал сам Руссо. При активном истязании, представляющем для садиста предмет полового влечения, не происходит никакого раздражения соответствующих нервов под влиянием насильственного акта, так что здесь не может быть никакого сомнения в чисто психическом характере происхождения этого извращения. Но садизм и мазохизм настолько соответствуют во всем друг другу, что вывод по аналогии об одном извращении на основании другого вполне возможен и в данном случае сам по себе достаточен для доказательства чисто психического характера мазохизма.

Исходя из противопоставления всех элементов и явлений мазохизма и садизма и вывода из всех наблюдавшихся случаев можно считать, что наслаждение от причинения боли и наслаждение от перенесения ее представляют собой лишь две различные стороны одного и того же душевного процесса, первичной и существенной частью которого является сознание активного, соответственно пассивного, подчинения, причем связь жестокости и сладострастия имеет в нем вторичное психологическое значение. Жестокость служит для выражения этой подчиненности потому, что, во-первых, она является самым сильным средством такого выражения при подобных обстоятельствах, во-вторых, вообще представляет самое сильное воздействие, которое может оказать один человек на другого одновременно с половым актом или вне его.

Садизм и мазохизм суть результаты ассоциаций подобно всем сложным явлениям психической жизни. Психическая жизнь состоит только из ассоциаций и диссоциаций простейших элементов сознания.

Однако главный вывод из только что сделанного анализа состоит в том, что садизм и мазохизм суть результаты не случайных ассоциаций, появившихся под влиянием моментов временного характера, а ассоциаций, которые образовались уже раньше и при нормальных обстоятельствах, но только при известных условиях – именно при половой гиперестезии – легко связываются между собой вследствие своего близкого соседства. Ненормально повышенное половое влечение растет не только в высоту, но и в ширину. Переходя на соседние области, оно перемешивает свое содержание с содержанием этих областей и образует таким путем патологическую ассоциацию, являющуюся сущностью и того и другого извращения.

Конечно, не всегда дело обстоит именно таким образом и есть случаи гиперестезии без извращения, однако случаи чистой половой гиперестезии, особенно в резко выраженной форме, наблюдаются реже, чем случаи извращения.

Очень интересны, но представляют некоторые трудности для объяснения те случаи, где садизм и мазохизм существуют одновременно у одного и того же человека. Более или менее ясные следы этого можно наблюдать нередко, но во всяком случае одно из этих извращений всегда значительно преобладает над другим.

Своеобразные случаи смешанных явлений мысленного мазохизма и садизма с гомосексуальными явлениями – педофилией и явлениями фетишизма – представляют нижеследующие автобиографии.

Наблюдение 40. X. «Первое проявление полового влечения наступило у меня на 13-м году жизни. Из-за моей лености мне пригрозили и в не особенно строгой форме, что меня отдадут в ученики. Однажды я стал в своей фантазии рисовать себя в положении ученика каменщика, представлял себе, как я работаю в легкой рабочей одежде, обливаясь потом от напряжения, как мальчики старшего возраста обременяют меня работой, смеются надо мной, истязают. Это представление вызвало у меня своеобразное ощущение, которое я теперь считаю сладострастным. Я представил себе наказание путем ударов в области около заднего прохода и здесь впервые у меня явилось извержение семени. Я совершенно не понял этого явления, до сего времени я смотрел на пенис как на средство выделения мочи, о размножении людей имел очень слабое представление или, вернее, не имел никакого и потому не знал, что означает внезапно появившаяся жидкость. Я назвал ее «молоком мальчика» и в ее появлении видел удивительную случайность, разъяснением которой я и занялся. Я описываю это так подробно, чтобы показать, что я стал онанировать вполне инстинктивно, без всякого стремления к разврату, без какого-либо противозаконного желания. В последующие дни я убедился, что извержение семени можно легко вызвать ручными манипуляциями с пенисом, и так как испытываемое при этом сладострастное чувство доставляло мне удовольствие, а я ничего противоестественного в этом акте не видел, то онанизм скоро вошел у меня в привычку.

Как и в первом случае представления, сопровождавшие онанизм, носили всегда извращенный характер. После прочтения вашей книги я считаю возможным определить их как смесь садизма и мазохизма гомосексуального типа при сопутствующих явлениях фетишизма; единственной причиной этого я считаю возбуждение полового влечения без ясного представления об его сущности. Когда наконец в возрасте свыше 17 лет я в одном энциклопедическом словаре познакомился с естественной историей человека, было уже поздно, так как вследствие многочисленных онанистических актов мое половое влечение уже было извращено.

Я попытаюсь теперь обрисовать те проявления фантазии, которые сопровождали онанистический акт.

Объектом их всегда были мальчики 10–16 лет, т. е. в возрасте, когда пробуждается сознание и выявляется красота тела, но когда они еще носят короткие штаны. Последние были необходимой принадлежностью. Всякий мальчик из моих знакомых, действовавший на меня возбуждающим образом, пока он был в коротких штанах, переставал интересовать меня, как только надевал длинные брюки. Хотя я никогда не обнаруживал внешним образом своего возбуждения, но в действительности я бегал на улице за каждым мальчиком в коротких штанах, подобно тому как другие бегают за юбками. Это влечение было всеобъемлющим. Мне нравились одинаково все: я и мои товарищи, босяки-нищие в отрепьях так же, как принцы. Если выпадали дни, что я не встречал подходящего объекта для моей фантазии, то измышлял для себя идеальные объекты, а когда стал старше, то представлял себе самого себя в самых разнообразных возможных и невозможных положениях в соответствующем возрасте. Кроме штанов, которые должны быть так коротки, чтобы вся голень, начиная от колена, была видна, для меня была еще важна вообще легкая детская одежда. Лифчики, матросские блузы, длинные черные чулки или также короткие белые чулки, оставляющие открытыми колени и икры, играли в моей фантазии большую роль. Что касается носильного платья, то я предпочитал его из белой материи или совершенно новое, чистое, или, наоборот, сильно загрязненное, смятое и разорванное до того, что обнажены бедра. Однако мне нравились также штаны из грубого или голубого сукна и кожаные, узко обтягивающие ноги, штаны. Объявления о продаже детского платья сильно меня возбуждали, притом тем сильнее, чем более низкими были цены. Если, например, было написано: «Полный костюм для детей от 10 до 14 лет от 3 франков», то для меня это был повод для возбуждения. Я представлял себе, как я, длинноногий мальчик, 14 лет, за бесценок приобретаю этот костюм, рассчитанный на 8-летнего и потому мне узкий. Что касается физического облика моего объекта, то тут меня привлекали коротко остриженные, по возможности светлые волосы, дерзкое свежее лицо с блестящими осмысленными глазами, пропорционально сложенная стройная фигура. Ноги, на которые я обращал особое внимание, должны быть очень стройными, узкие колена, напряженные икры, элегантная ступня.

Часто я ловил себя на том, как я рисовал подобные «идеальные» формы тела или одежду. О половых органах я при этом никогда не думал; определение педерастии я впервые узнал из вашей книги. Никогда не было у меня мысли о подобном акте. Совершенно голые образы почти совершенно не действовали на меня, т. е. они влияли на мое эстетическое чувство, но не на половое.

Описав таким образом объекты моей фантазии, я теперь сообщу, что с ними проделывал я в возбужденном состоянии. Тут я подхожу, в сущности, к основе моей аномалии, к уже упомянутой смеси садизма и мазохизма. Я не верю, что садизм и мазохизм две противоположности. Мазохизм есть особый вид садизма, подобно тому как альтруизм есть особый вид эгоизма. К этому, впрочем, я еще вернусь впоследствии.

Жестокости, которые я изобретал в своей фантазии, равным образом распространялись и на меня, и на всякого другого, и случалось, что я одновременно с кем-нибудь подвергался истязаниям, так что, с одной стороны, я наслаждался воображаемыми страданиями, с другой – видел, как мой коллега извивается под ударами. Часто мне представлялось, что мы вместе находимся во власти кого-то неумолимого, который одним бичом сразу проводил широкие кровавые полосы через наши ягодицы. В эти минуты я испытал и отраду собственного унижения, и радостное сознание, что рядом со мной подвергается унижению другой, таким образом, это означало мазохизм и садизм в одно и то же время. Если бы это были две противоположности, они не могли бы существовать одновременно. Я склонен вообще приписать внутреннее смешение того и другого свойствам моего строго объективного характера. Я стараюсь всегда возможно полнее войти в положение и чувства другого лица, так что и о себе самом я сужу беспристрастно и беспощадно. Что касается формы моих садистско-мазохистских мыслей, то они состояли в главных чертах, как уже раньше было описано, в том, что мальчика в критическом возрасте, похожего на меня, или меня самого жестоким образом физически истязают. Пощечины, удары по голове, тасканье за волосы и за уши, удары палками, бичами, ремнями и т. д., попирание ногами и тому подобные истязания сменяли друг друга. Удары бичом производили наибольшее впечатление, если они наносились по коленям или по обнаженным ягодицам, любил я также удары в ухо. Доставляли удовольствие палочные удары по всему телу. Попирание ногами казалось мне более почетным и потому и более приятным, если оно производилось босыми ногами, а не в сапогах. Тасканье за уши при одновременном получении пощечин или ударов бичом мне особенно нравилось. Я испытывал приятное ощущение, если бичевание являлось как бы наказанием за что-нибудь содеянное, и я затем униженно благодарил за наказание.

Должен прибавить, что, за исключением нескольких пощечин, полученных мною в детстве от товарищей во время игр, я никогда за всю жизнь не был наказываем и никогда не видел даже издали, чтобы кого-нибудь истязали так жестоко, как это изобретала моя фантазия.

Наказывавшая меня особа рисовалась мне различно, чаще всего в образе мужчины, редко – женщины (единственный случай гетеросексуальности). Постоянно придумывал я определенную причину для наказания – это было или нарушение правил, или нарушение условия со стороны наказуемого.

Особенно подробно рисовался тот случай, когда не только подвергавшийся наказанию, но и наказывавший был мальчик, похожий на меня. Чтобы придать этому случаю вид правдоподобия, я представлял себе дело таким образом, будто отдавал бедного мальчика на службу в бедную семью, где был ребенок одних с ним лет или моложе его. Или же я создавал в своем воображении школу, где каждый класс носил особую одежду, которую я подробно расписывал в ряде параграфов; подобно тому как это бывает в Англии, воспитанники старших классов имели право приказывать и наказывать младших воспитанников, затем тем же правом обладали лучшие ученики по отношению к худшим и т. д. Совершенно особое место занимали ученики, преуспевавшие в гимнастических играх; они могли наказывать и хороших учеников, если последние плохо делали гимнастические упражнения. Если младший ученик, например, 12-летний наказывал более взрослого (например, 15-летнего), я испытывал при этом наибольшее удовольствие, безотносительно к тому, играл ли я при этом активную, пассивную или нейтральную роль.

Представление о том, как это горячило моих любимцев, опьяняло меня. Чувство человека, «находящегося между коленями», было для меня в высокой степени сладострастным, представление о поте приятным, запах грязных ног привлекательным.

Если акт наказания проходил без одновременного онанизма (в последнем случае тотчас наступало отрезвление), то я часто преисполнялся сильнейшим сочувствием к наказанному, я охотно прижал бы его, бедного наказанного, красного от стыда, всхлипывающего, к себе и умолял бы его простить меня за причиненную ему боль; подобно описанному в вашей книге «пажизму», питал я иногда чистое желание усыновить какого-нибудь мальчика-сиротку, доставить ему средства для продолжения образования, сделать из него человека, с тем чтобы в старости он был мне верным другом. Особенно часто являлось у меня стремление к перевоспитанию учеников средней школы. Я знаю недостатки современной педагогики на основании собственного опыта и вижу, как приходят туда здоровые, крепкие и духом и телом дети, невинные и как через несколько лет они уже напоминают старичков, становятся циниками, дегенератами, бредут в жизнь без сил и без идеалов; тогда у меня появляется стремление вмешаться в это дело, защитить юные существа, не для того, чтобы их использовать – подобные мысли очень далеки от меня в этот момент, – но чтобы явиться их доброжелателем, спасителем и хранителем. Но я еще скажу об этом.

Кроме подобных мыслей, которые хотя и носят постоянно приличный характер, все-таки стоят в связи с моим извращением, часто являлась мне мысль, внутренне связанная с ними, но уже грязная, с половым оттенком, о том, чтобы сделаться учителем и служащим у мальчика, похожего на меня. Какая-нибудь богатая семья берет меня – бедного студента – из милости к себе в дом. Моя обязанность учить сына их, ленивого, нахального мальчишку и целый день заниматься с ним. Я должен помогать ему одеваться и раздеваться, вообще прислуживать ему, выказывать безусловное «повиновение», даже если он из чувства злости предъявляет требования нелепые и позорные. «При нахальстве, непослушании или лени – побои». В этом случае, как и во всех подобных фантазиях, огромное значение в смысле возбуждения имел выбор определенных слов. Подчиненный должен был называть начальника «молодой человек». Последний, хотя бы он был моложе подчиненного, называл его «вшивый мальчишка», «навозная куча», «негодяй», «дурак», всячески дрессировал его, при всяком выговоре и пощечине заставлял его почтительно стоять или опускаться на колени. (Мысль о наказании стоянием на коленях, часто на железной заостренной решетке, являлась у меня при разных истязаниях.)

Вообще выражения «побои», «пощечины» и т. п., даже такие совершенно невинные названия, как «мальчишка», «паренек», «колени» и т. д., возбуждали меня, когда они стояли в какой-нибудь связи между собой. Настолько тесно соприкасались эти слова с моими сладострастными фантазиями.

И копролагния не щадила меня. Часто я представлял себе, что я во власти неуклюжего деревенского мальчишки, у которого я должен был лизать грязные ноги во время его послеобеденного сна. Когда ему это переставало нравиться, то я получал сильный удар в лицо. Мне доставляли удовольствие и плевки, и вообще в этом отношении я доходил до самых ужасных пределов, предоставлял мой рот и в качестве плевательницы, и в качестве сосуда для испражнений. Иногда я получал приказание вылизать мокроту с пола, за каковую честь я принужден был благодарить, что было связано еще с просьбой о дальнейших унижениях. Все эти проявления копролагнии, конечно, имели место и при садистской форме, однако я заметил, что в нормальном состоянии мокрота была мне настолько противна, что при заболевании бронхитом я не мог проглатывать своей мокроты. Рабы моей фантазии часто получали отвратительную пищу: картофельную шелуху, обглоданные кости и т. д. – и должны были спать на голой земле.

Должен обратить внимание на мое стремление к босоногим мальчикам. Так, например, мне очень нравилось представлять мальчишку-рабочего, одетого в истертые разорванные штаны, который под жестокими ударами должен был везти тачку через болото, причем то и дело падал; эта картина принадлежала к наиболее эффектным в моей грязной фантазии. Здесь я иногда даже переходил обычные пределы моего извращения. Я представил себе однажды, что этот мальчик делал усилия, у него отлетели пуговицы от штанов и обнажились половые части – единственный случай, где последние играли известную роль. Два раза я перешел даже к действию, покинул мысленные рамки. В первый раз я разделся и остался в одной рубашке и кальсонах, завернув их выше колен, бегал несколько секунд по комнате, стал на колени перед зеркалом и пустил струю мочи себе в лицо (!), причем я представил себе, что это делает другой мальчик, который после победы надо мной в драке заставил меня стать на колени, чтобы таким путем выказать свое величие и мое падение. Второй случай подобного рода имел место в прошлом году. Разделся я таким же образом и, находясь в лихорадочном состоянии, еле дыша, бил себя палкой по ягодицам с такой силой, что спустя восемь дней еще были заметны полосы и рубцы. И в этом случае я представлял себе, что меня наказывает за лень поставленный наблюдать за мной юноша. При осуществлении этой своей фантазии я испытывал только небольшую боль, не было никакого разочарования, наоборот – усиленное сладострастие, что противоречит большинству наблюдений из области мазохизма. Я прекратил удары только тогда, когда сильно устал. Во всяком случае, в этот день я был в особенно возбужденном состоянии: стояла сильная жара (25° по Реомюру в тени), я сильно нервничал, так как вечером мне предстояло испытание, к которому я считал себя не вполне подготовленным. Интересно то, что, несмотря на утомление, вызванное этим эксцессом, что обыкновенно препятствует умственной работе, я успешно выдержал испытание. Получилась характерная картина: при значительной физической слабости сверхчеловеческая энергия, сильная борьба между духом и телом.

О моем психическом состоянии до и после другого реального акта (истории с мочой) я, к сожалению, не помню достаточно точно.

Я уже упомянул, что напечатанные слова часто оказывали на меня возбуждающее действие; должен к этому прибавить, что такое же влияние оказывали картины и статуи.

Для примера могу указать, как в течение нескольких дней меня возбуждал портрет мальчиков. Изображены были два мальчика, один приблизительно 11, другой 14 лет, крепкие, в домашней одежде, в передниках, с напряженными, загоревшими обнаженными икрами, покрытыми легким пушком. Оба мальчика стояли в таком положении, как будто их во время оживленной игры в саду могучий окрик отца заставил остановиться; щечки у детей раскраснелись, у старшего мальчика было особенно печальное выражение лица. Об этих мальчиках я придумал длинную историю, в которой большую роль играла палка. Вряд ли на нормального человека картина могла оказать такое влияние. В театр я любил ходить особенно на такие представления, где были роли мальчиков, и каждый раз сердился, когда эти роли исполнялись девочками, что лишало меня полового наслаждения. Когда я в пьесе «Флаксман как воспитатель» увидел в роли школьника настоящего мальчика, мое восхищение не имело границ. Молодой артист играл прелестно. Резкое ослушание, смешанное с детским страхом, – этот конгломерат чувств, которые каждый ученик испытывает по отношению к директору и что дает себя знать в жесткости ответов, – были прекрасно переданы им и привели меня снова к онанизму.

Больше всего, однако, влияли на меня печатные произведения, предоставлявшие широкий простор фантазии. Нет ни одного классика и вообще выдающегося писателя, в произведениях которых я не находил бы мест, служивших мне для возбуждения сладострастных ощущений. Особенно возбуждала меня в течение многих лет «Хижина дяди Тома», затем путешествия Синдбада-морехода в книге «Тысяча и одна ночь», а именно приключение с чудовищем, когда Синдбад играл роль лошади. В этом рассказе я вижу указание на то, что мазохизм был известен уже древним арабам.

Это желание быть лошадью, как и быть запряженным, часто повторялось в картинах моей фантазии. Я часто воображал себя то в виде запряженной в повозку собаки, то в виде лошади, причем в период возбуждения я пытался объяснить это переселением душ, хотя в обычном состоянии я никогда не верил в бессмертие души.

Удивительно вообще то, что я в нормальном состоянии совершенно иначе думаю и чувствую, чем в возбужденном. Так, обычно я ярый противник телесного наказания, сторонник теории, что человеческие ошибки можно исправлять убеждением, а не насилием и запрещениями, вызывающими дух противоречия. Таким образом, я твердый приверженец всех свободных стремлений, защитник человеческих прав, и, несмотря на это, в другое время я нахожу удовольствие в мыслях о рабстве, в поступках, оскорбляющих человеческое достоинство.

Наконец, по поводу моих половых вожделений к своему полу я должен сделать еще несколько замечаний относительно моего характера и моей общественной жизни.

В духовном отношении я чувствую себя всегда мужчиной, в половом отношении я нейтрален. Нормальный половой акт, равно как и педерастия, никогда не были предметом моей фантазии. Охотнее всего я духовно общаюсь с интеллигентными и серьезными людьми, т. е. чаще всего с пожилыми или же с женщинами энергичного характера с мужским умом. С товарищами я почти не поддерживаю знакомства. В обычном дамском обществе или в общении с людьми плоскими, малоразвитыми я чувствую больше стеснения, чем с людьми, которые мне импонируют своим большим умом, так как я не знаю, что их интересует.

К женщинам я далеко не чувствую отвращения. Я даже любуюсь их телесной красотой, но любуюсь только как красивым ландшафтом, розой, новым домом. Я совершенно спокойно могу вести разговоры о половых вещах без краски на лице, без того, чтобы кто-нибудь подозревал, что во мне происходит».

Случай, где в детстве имели место садистские явления, а в зрелом возрасте мазохистские.

Наблюдение 41. X., 28 лет. «Когда я был мальчиком 6–7 лет, мысли мои уже имели извращенно-половой характер, я представлял себе, что у меня есть дом, в котором я держу пленницами молодых, красивых девушек; ежедневно я их бью по обнаженным ягодицам. Я вскоре нашел единомышленников мальчиков и девочек, с которыми мы часто играли в разбойников и солдат, причем пойманных разбойников отводили на чердак и там били по обнаженным ягодицам, а затем ласкали их. Я точно помню, что мне доставляло тогда удовольствие только, если я мог бить девочек. Когда я стал старше (10–12 лет), у меня появлялось без всякого повода обратное желание, причем я представлял себе, что меня девочки ударяют по обнаженным ягодицам.

Я часто останавливался перед афишами зверинцев, где была изображена сильная укротительница зверей, ударявшая бичом льва, и представлял себе, что я лев и меня наказывает укротительница; часами простаивал я перед объявлениями об индийской труппе, где была нарисована полуобнаженная индианка, причем я воображал, что я раб и должен исполнять для моей госпожи всевозможные унизительные вещи, когда я отказывался исполнять это, она меня самым жестоким образом наказывала, причем это наказание рисовалось мне всегда в виде ударов по обнаженным ягодицам. Я читал в это время охотнее всего истории о пытках и особенно останавливался на тех местах, где говорилось об избиении людей. До этого времени в действительности меня ни разу не били, и меня это очень огорчало. На 15-м году жизни товарищ научил меня онанизму, и я занимался этим очень часто, обыкновенно в связи с моими извращенными половыми мыслями. Влечение к этим мыслям все усиливалось, и на 16-м году я потребовал от симпатичной мне служанки, с которой мы были в платонических любовных отношениях, побить меня испанской тростью, причем я ей сказал, что я плохо учусь в школе, родители меня никогда не наказывают, если же она меня накажет, я исправлюсь. Хотя я ее просил об этом на коленях, она отказалась, в то же время настаивала, чтобы я пришел к ней ночью, но на это я не согласился из отвращения. Я не мог добиться того, чтобы она побила меня, но зато она выполняла все мои другие желания: она велела мне лизать ей ягодицы, куски сахара держала у заднего прохода и я потом должен был их есть и т. д. Она постоянно играла моими половыми органами, брала их в рот, пока не наступало извержение семени. Около года спустя девушка была удалена из нашего дома, но мои влечения все усиливались, так что я наконец отправился в дом терпимости и заставил проститутку высечь меня по обнаженным ягодицам, она должна была при этом положить меня к себе на обнаженные бедра и все время ругать меня за мои скверные поступки, а я уверял, что больше никогда не буду этого делать, только пусть в этот раз она меня простит. Однажды я заставил привязать меня к скамейке и просил дать мне 25 палочных ударов, но это причинило мне значительную боль, и на 14-м ударе я просил перестать, однако в следующий раз я заявил девушке заранее, что я ей не дам ни гроша, если она не нанесет мне 25 ударов. Испытываемая мной при этом боль, а также высокая цена, которую я платил за это, заставили меня отказаться пока от подобных наказаний, и я начал сам себя бить ремнями, розгами, палками, однажды даже крапивой по обнаженным ягодицам; при этом я ложился на скамейку, поджимал под себя колени и представлял себе, что госпожа моя наказывает меня за проступки; не удовлетворяясь этим, я вводил часто в задний проход мыло, перец, разные предметы с резкими краями, иногда мое влечение было так сильно, что я вкалывал в ягодицу иглы на глубину до 3 см. Так шло дело до прошлого года, когда я познакомился случайно при своеобразных условиях с девушкой, страдавшей таким же половым извращением. Я посетил однажды знакомую семью и застал дома только гувернантку с детьми. Я остался посидеть, и, когда я с ней беседовал, дети много шалили. Тогда она увела двух детей в соседнюю комнату и высекла их, после чего явилась очень возбужденной: ее глаза блестели, лицо раскраснелось, голос ее дрожал. Это происшествие и меня сильно возбудило, я начал тогда разговор о наказаниях и истязаниях, постепенно мы разговорились и скоро поняли друг друга. Она оставила свое место, мы поселились вместе и предавались там своим порокам. Однако эта женщина во всем остальном противна мне, и я начал все чаще в свободные минуты задумываться, у меня появилось отвращение к тому, что я сделал, и я все обдумываю, как мне отрешиться от этого. Должен заметить, что я уже прибегал ко всевозможным средствам, чтобы избавиться от этого, но безрезультатно. И я безнадежно смотрю на свое будущее, так как нравственная сила моя слишком недостаточна, чтобы победить этот порок».

Это резкое преобладание одного извращения над другим и более позднее появление последнего дает право предположить, что лишь одно преобладающее извращение является врожденным, другое приобретено с течением времени. Представление о подчинении и истязании, окрашенное то в активный, то в пассивный цвет, но всегда соединенное с интенсивным сладострастным ощущением, глубоко укоренилось у такого человека. Временами фантазия испытывает себя в том же круге представлений, но с переменой ролей, причем дело может дойти даже до воплощения этих представлений в действительность. Подобного рода попытки, как в фантазии, так и в реальности, скоро, однако, по большей части прекращаются, так как они не вполне совпадают с первоначальным направлением. Мазохизм и садизм развиваются также одновременно и с превратным (перверсивным) половым влечением, и притом со всеми формами и градациями этого извращения. Человек, страдающий превратным половым влечением, может быть и садистом, и мазохистом (ср. выше наблюдение 55 настоящего издания и 49 7-го издания, равно как и многочисленные приводимые ниже случаи превратного полового влечения). Когда на почве невропатической конституции развивается половое извращение, то половая гиперестезия, существование которой при этом нужно всегда предполагать, может выдвинуть проявления и мазохизма, и садизма то в отдельности, то вместе при развитии одного из другого. Таким образом, мазохизм и садизм являются основными формами психополового извращения, могущего проявиться в различнейших местах всей сферы отклонений полового влечения.

Всякая попытка объяснить факты как садизма, так и мазохизма должна, в силу только что выясненной тесной связи обоих явлений, схватить как одно, так и другое извращение. Этому условию удовлетворяет попытка американца Дж. Кьернана объяснить явления садизма (см. «Psychological aspects of the sexual appetite» в «Alienist and Neurologist», 1891, April), и потому о ней надо вкратце упомянуть. Кьернан, теория которого имеет многих предшественников в англо-американской литературе, исходит из воззрений некоторых естествоиспытателей (Даллингера, Драйсталя, Рольфа, Ценковского), считающих так называемую конъюгацию – половой акт некоторых низших животных – каннибализмом, поглощением партнера. К этому он присоединяет известные факты о том, что раки при половых сношениях откусывают друг у друга части тела, пауки в подобных же случаях откусывают голову у самцов, а также другие садистские акты животных по отношению к участникам совокупления. Отсюда он переходит к убийству на почве сладострастия и к другим сладострастно-жестоким актам у людей и, считая, что половой голод и половое влечение в основе тождественны, признает, что половой каннибализм низших животных имеет место и у высших и у человека и что садизм представляет проявление атавизма.

Это объяснение садизма имело бы, конечно, отношение и к мазохизму, так как если искать корень полового общения в проявлениях каннибализма, то здесь целям природы служит как победа одной стороны, так и поражение другой, и тогда стремление быть жертвой, быть в подчинении становится понятным.

Надо, однако, заметить, что основа этих рассуждений неудовлетворительна. Такое сложное явление, как конъюгация низших организмов, к которому наука только в последнее время подошла ближе, не может быть рассматриваемо просто как поглощение одного индивида другим (см. Weismann. Die Bedeutung der sexuellen Fortpflanzung fur die Selektionstheorie. Jena, 1886. S. 51).

Зигмунд Фрейд

«Ребенка бьют»: к вопросу о происхождении сексуальных извращений

I

Фантастическое представление «ребенка бьют» с поразительной частотой встречается в признаниях лиц, обращавшихся к аналитическому лечению по поводу своей истерии или невроза навязчивых состояний. Весьма правдоподобно, что еще чаще оно имеет место у других людей, которых не принуждает принять подобное решение какое-то явное заболевание.

С этой фантазией связаны ощущения удовольствия, из-за которых она бесчисленное количество раз воспроизводилась или все еще воспроизводится [нашими пациентами]. Кульминацией представленной ситуации почти всегда, как правило, оказывается онанистическое самоудовлетворение, которое поначалу проводится по воле фантазирующего, но затем приобретает и некий навязчивый характер, преодолевая его сопротивление.

Признание в этой фантазии делается лишь с колебанием, воспоминание о ее первом появлении расплывчато, аналитическая трактовка предмета сталкивается с недвусмысленным сопротивлением, стыд и сознание вины возбуждаются при этом, возможно, сильнее, чем при схожих сообщениях, касающихся воспоминаний о начале сексуальной жизни.

Наконец, можно констатировать, что первые фантазии подобного рода вынашивались в очень ранний период, определенно до поступления в школу, уже на пятом и шестом году жизни. Когда ребенок увидел затем в школе, как другие дети избивались учителем, это переживание вновь пробудило к жизни эти фантазии, если они уже уснули, или усилило их, если они все еще были налицо, примечательным образом модифицировав их содержание. Отныне и впредь избивались «неопределенно многие» дети. Влияние школы было столь отчетливым, что пациенты поначалу пытались возвести свои фантазии битья исключительно к этим впечатлениям школьного периода, начинающегося с шестилетнего возраста. Но эта попытка всегда оказывалась несостоятельной: фантазии были налицо уже до этого времени.

Когда в старших классах избиение детей прекращалось, его воздействие более чем возмещалось впечатлениями, получаемыми от чтения, которое быстро приобретало большое значение. Применительно к моим пациентам, речь почти всегда шла об одних и тех же доступных молодежи книгах, в содержании которых фантазии битья черпали для себя новые импульсы: «Хижина дяди Тома» и тому подобное. Состязаясь с этими сочинениями, собственное фантазирование ребенка начинало измышлять целый набор ситуаций и институтов, в которых детей за их дурное поведение и озорство бьют, наказывают или карают каким-то иным образом.

Поскольку фантастическое представление «ребенка бьют» было загружено интенсивным удовольствием и приводило к акту автоэротического удовлетворения, можно было бы ожидать того, что источником схожего наслаждения служило также и наблюдение за тем, как в школе избивался другой ребенок. Этого, однако, никогда не происходило. Присутствие при реальных сценах избиения в школе и переживания, связанные с ними, вызывали у наблюдающего ребенка, по-видимому, какое-то смешанное чувство совершенно особого возбуждения со значительной долей осуждения (Ablehnung). В ряде случаев реальное переживание сцен избиения воспринималось как нестерпимое. Впрочем, и в рафинированных фантазиях более поздних лет в качестве условия настаивалось на том, что наказываемым детям не причиняется никакого серьезного вреда.

Мы должны были поднять вопрос о том, какое соотношение существует между значимостью фантазии битья и той ролью, которую могло бы играть в домашнем воспитании ребенка реальное телесное наказание. Напрашивающееся предположение о том, что здесь могло бы иметь место обратно пропорциональное соотношение, не может быть доказано в силу односторонности нашего материала. Людей, которые доставляли материал для этих анализов, очень редко били в детстве – во всяком случае, их воспитывали не розгами. Естественно, каждый из этих детей в том или ином случае имел возможность почувствовать превосходящую физическую силу своих родителей или воспитателей, а то, что в любой детской нет недостатка в потасовках между самими детьми, и вовсе не нужно выделять как-то особо.

Наше исследование не прочь было извлечь побольше сведений из тех ранних и несложных фантазий, которые явным образом восходят к влиянию школьных впечатлений и чтения этого периода. Кем был избиваемый ребенок? Самим фантазирующим или каким-то посторонним? Был ли это всегда один и тот же ребенок или сколь угодно часто другой? Кем был тот, кто бил ребенка? Какой-то взрослый? И кто тогда? Или же ребенок фантазировал, будто он сам бьет другого? Никаких сведений, проливающих свет на все эти вопросы, мы не получали – всегда лишь один робкий ответ: «Больше я об этом ничего не знаю; ребенка бьют».

Справки относительно пола избиваемого ребенка имели больший успех, но и они не вносили никакой ясности. Иногда нам отвечали: «Всегда лишь мальчиков» или «Лишь девочек»; чаще ответ гласил: «Этого я не знаю» или – «Это все равно». То, что имело значение для исследователя – некое устойчивое соотношение между полом фантазирующего и полом избиваемого ребенка, – зафиксировать так и не удавалось. Порой обнаруживалась еще одна характерная деталь содержания фантазии: «Маленького ребенка бьют по голой попе».

В данных обстоятельствах поначалу нельзя было даже решить, обозначить ли примыкающее к фантазии битья удовольствие как садистское или же как мазохистское.

II

Понять такую фантазию, возникающую в раннем детском возрасте, по-видимому, в результате каких-то случайных влияний и сохраняемую позже для получения автоэротического удовлетворения, в соответствии с нашими прежними воззрениями можно лишь в том смысле, что речь здесь идет о какой-то первичной черте извращения. Одна из компонент сексуальной функции обогнала в развитии другую, преждевременно стала самостоятельной, зафиксировалась и, в результате, отклонилась от позднейших процессов развития, засвидетельствовав тем самым некую особую, ненормальную конституцию личности. Мы знаем, что подобное инфантильное извращение не обязательно остается на всю жизнь, позднее оно еще может подвергнуться вытеснению, быть замещенным тем или иным реактивным образованием или же преобразиться под действием сублимации. (Возможно, однако, что сублимация берет начало в каком-то особом процессе, задерживавшемся вытеснением). Но тогда, когда процессы эти отсутствуют, извращение сохраняется и в зрелой жизни, и там, где мы встречаем у взрослого какое-то сексуальное отклонение – перверсию, фетишизм, инверсию, – там мы с полным правом ожидаем путем амнезического исследования раскрыть подобное фиксирующее событие детского периода. Да и задолго до психоанализа такие наблюдатели, как Бине[3], возводили странные сексуальные отклонения зрелого периода к подобным впечатлениям все того же пяти– или шестилетнего возраста. Впрочем, при этом мы наталкивались на границы нашего понимания, ибо фиксирующим впечатлениям недоставало какой бы то ни было травматической силы, большей частью они были банальными и никак не возбуждали других индивидов; невозможно было сказать, почему именно на них зафиксировались сексуальные стремления. Но их значение можно было поискать как раз в том, что они давали – хотя бы и случайный – повод для фиксации преждевременной и готовой к скачку сексуальной компоненты, и мы должны были подготовиться к тому, что цепочка каузальной связи где-то преждевременно оборвется. Именно врожденная конституция, казалось, соответствовала всем требованиям для [объяснения] подобной точки обрыва.

Если оторвавшаяся преждевременно сексуальная компонента имеет садистский характер, то на основании уже достигнутых нами знаний мы можем ожидать, что в результате ее позднейшего вытеснения создастся предрасположенность к неврозу навязчивых состояний. Нельзя сказать, что этому ожиданию противоречит результат наших исследований. Среди шести случаев, на обстоятельном изучении которых построена эта небольшая статья (четыре женщины, два мужчины), есть случаи невроза навязчивых состояний, один весьма тяжкий, опасный для жизни, и один средней тяжести, хорошо доступный [терапевтическому] воздействию, а также третий, в котором присутствовали по крайней мере отдельные явные черты невроза навязчивых состояний. Четвертый случай, однако, был чистейшей истерией, с болями и торможением, а в пятом случае человек обратился за помощью к аналитику лишь из-за нерешительности, от которой он страдал в своей жизни, и этот случай грубая клиническая диагностика либо вообще никак не классифицировала бы, либо отделалась бы от него, налепив на него ярлык какой-нибудь «психастении». Подобная статистика никак не должна нас разочаровывать, ибо, во-первых, мы знаем, что не всякая предрасположенность обязательно развивается затем в болезнь, а во-вторых, мы вправе удовлетвориться объяснением того, что имеется налицо, и вообще уклониться от задачи уяснения также и того, почему нечто не произошло.

До сих пор и никак не дальше наши теперешние знания позволили бы нам проникнуть в понимание фантазий битья. Подозрение, что проблема этим не исчерпывается, шевелится, впрочем, в мозгу у врача-аналитика, когда ему приходится признаваться себе, что фантазии эти по большей части остаются в стороне от прочего содержания невроза и не занимают в его структуре никакого подходящего места; но обычно, как я это знаю по собственному опыту, от подобных подозрений охотно отмахиваются.

III

В строгом смысле – а почему бы и не рассмотреть это настолько строго, насколько это только возможно? – лишь такое аналитическое усилие заслуживает признания в качестве корректного психоанализа, которому удалось устранить амнезию, окутывающую для взрослого человека знание о его детской жизни (т. е. примерно с двух до пяти лет). В среде аналитиков об этом просто невозможно говорить слишком громко или слишком часто. Мотивы, заставляющие не считаться с подобным увещанием, конечно же, понятны. Полезных результатов хотелось бы достигать в кратчайшие сроки и с наименьшими затратами усилий. Но в настоящее время для каждого из нас теоретическое знание все еще несравненно весомей, нежели терапевтический результат, и тот, кто пренебрегает анализом детского периода, с необходимостью впадает в тяжелейшие заблуждения. Это подчеркивание значимости наиболее ранних переживаний не обусловливает недооценки более поздних; но позднейшие жизненные впечатления достаточно громко выражают себя при анализе устами больного, а поднять голос за права детства должен не кто иной, как врач.

Период детства с двух до четырех или пяти лет – это такое время, когда врожденные либидинозные факторы впервые пробуждаются под действием тех или иных переживаний и связываются с определенными комплексами. Рассматриваемые здесь фантазии битья появляются лишь к концу этого времени или по его завершении. Они, таким образом, вполне могут иметь какую-то предысторию, претерпевать известное развитие, соответствовать конечному результату, а не начальному проявлению.

Это предположение подтверждается анализом. Последовательное его применение позволяет выяснить, что фантазии битья имеют совсем непростую историю развития, в ходе которой многое в них не раз меняется: их отношение к фантазирующему лицу, их объект, содержание и значение.

Чтобы нам было легче проследить эти превращения, которым подвергаются фантазии битья, я позволю себе теперь ограничить свое описание лицами женского пола, которые и без того (четверо против двоих) составляют большую часть моего материала. Кроме того, с фантазиями битья у мужчин связана и другая тема, которую в настоящей статье я хотел бы обойти. При этом я попытаюсь схематизировать не больше, чем это необходимо при изображении среднестатистического случая. И даже если впоследствии дальнейшее наблюдение предоставит большее многообразие случаев, я все-таки уверен в том, что мне удалось ухватить какое-то типичное и отнюдь не редкое событие.

Итак, первая фаза фантазий битья у девочек должна относиться к весьма раннему периоду детства. Кое-что в них примечательным образом остается неопределенным, как если бы было безразличным. Скудость сведений, получаемых от пациентов при их первом сообщении «Ребенка бьют», как будто оправдывается в фантазии этой [фазы]. Но вот другая черта определяется вполне четко, причем в одном и том же духе. А именно, фантазирующий ребенок никогда не выступает избиваемым, это, как правило, какой-то другой ребенок, чаще всего – братишка или сестренка, когда таковые имеются. Поскольку это может быть как мальчик, так и девочка, никакого устойчивого соотношения между полом фантазирующего и избиваемого ребенка вывести здесь невозможно. Фантазия, таким образом, определенно не является мазохистской; ее можно было бы назвать садистской, но мы не вправе упускать из виду то обстоятельство, что фантазирующий ребенок сам никогда не выступает и в качестве бьющего. О последнем можно утверждать лишь то, что это не другой ребенок, но какой-то взрослый. Позднее этот неопределенный взрослый явно и недвусмысленно признается за отца (девочки).

Итак, эта первая фаза фантазии битья полностью передается следующим положением: «Отец бьет ребенка». Я выдал бы многое из содержания [фантазии], которое еще предстоит раскрыть, если сказал бы вместо этого: «Отец бьет ненавистного мне ребенка». Впрочем, можно колебаться относительно того, должны ли мы за этой предварительной стадией позднейшей фантазии битья признавать уже характер какой-то «фантазии». Возможно, речь здесь идет, скорее, о неких воспоминаниях о подобных событиях, свидетелями которых [пациенты] были, о желаниях, которые были вызваны теми или иными поводами, – но сомнения эти не имеют никакого значения.

Между этой первой и последующей фазой происходят значительные перемены. Хотя роль бьющего по-прежнему исполняется отцом, роль избиваемого играет теперь, как правило, сам фантазирующий ребенок; фантазия теперь имеет подчеркнуто гедонистический характер и заполнена важным содержанием, происхождением которого мы займемся позже. Она выражается теперь словами: я избиваюсь отцом. Она имеет несомненно мазохистский характер.

Эта вторая фаза – самая важная из всех, и она больше других отягощена последствиями. Но о ней, в известном смысле, можно сказать, что она никогда не имела реального существования. Ни в одном из случаев ее не вспоминают, ей так и не удалось пробиться к осознанию. Она представляет собой аналитическую конструкцию, но из-за этого ее необходимость не становится меньшей.

Третья фаза напоминает первую. Ее словесное выражение известно из сообщения пациентки. Отец никогда не выступает в качестве бьющего лица, последнее либо оставляется неопределенным, как в первой фазе, либо типичным образом загружается неким заместителем отца (учителем). Сам фантазирующий ребенок в фантазии битья больше не появляется. На мои настойчивые расспросы об этом пациентки отвечают лишь следующее: «Я, наверное, наблюдаю». Вместо одного избиваемого ребенка теперь в большинстве случаев налицо множество детей. Чаще всего избиваемыми (в фантазиях девочек) оказываются мальчики – но не знакомые им лично. Изначально несложная и монотонная ситуация избиения может теперь самым разнообразным образом модифицироваться и приукрашаться, а само избиение – замещаться наказаниями и унижениями иного рода. Но существенный характер, который отличает и простейшие фантазии этой фазы от фантазий первой фазы и который связывает ее со средней фазой, заключается в следующем: фантазия является теперь носительницей сильного и недвусмысленного сексуального возбуждения и, как таковая, способствует достижению онанистического удовлетворения. Но именно это и представляется загадочным: каким путем садистская с этих пор фантазия о том, что каких-то посторонних и незнакомых мальчиков бьют, получает отныне в свое постоянное владение либидинозные стремления маленькой девочки?

Мы не скрываем от себя и того, что взаимосвязь и последовательность трех фаз фантазии битья, равно как и все иные ее особенности, до сих пор оставались совершенно невыясненными.

IV

Если повести анализ через те ранние времена, к которым возводится фантазия битья и из которых она извлекается воспоминанием, то он покажет нам ребенка, захваченного импульсами своего родительского комплекса.

Маленькая девочка с нежностью фиксируется на отце, который, очевидно, сделал все, чтобы завоевать ее любовь, и закладывает при этом семя, из которого возникнет установка ненависти и соперничества по отношению к матери, остающаяся наряду с потоком нежной привязанности к ней; этой установке с годами, может быть, суждено становиться все сильнее и осознаваться все отчетливее, или же давать толчок к какой-то чрезмерной реактивной любовной привязанности к матери. Но фантазия битья связана не с отношением к матери. В детской есть еще и другие дети, совсем немногим старше или младше, которых не желают терпеть по множеству разных причин, но главным образом потому, что с ними приходится делить любовь родителей, и которых отталкивают от себя со всей той неукротимой энергией, которая свойственна эмоциональной жизни этих лет. Если речь идет о младшем ребенке, брате или сестре (так дело обстояло в трех из четырех моих случаев), то его не только ненавидят, но еще и презирают, и старшему ребенку приходится при этом наблюдать, как именно он притягивает к себе ту львиную долю нежности, которую ослепленные родители всякий раз готовы уделить самому младшему. Вскоре становится ясно, что побои, даже если это не очень больно, означают отказ в любви и унижение. Так, не один ребенок, считавший себя надежно утвердившимся в непоколебимой любви своих родителей, одним-единственным ударом ниспровергался с небес своего воображаемого всемогущества. Таким образом, представление о том, что отец бьет этого ненавистного ребенка, доставляет удовольствие совершенно независимо от того, видели ли его действительно избивающим его. Это означает следующее: «Отец не любит этого другого ребенка, он любит лишь меня».

Таково, стало быть, содержание и значение фантазии битья в ее первой фазе. Фантазия явно удовлетворяет ревность ребенка и находится в зависимости от его любовной жизни, но ее также сильно подкрепляют и эгоистические интересы ребенка. Следовательно, остается сомнительным, вправе ли мы обозначить ее как чисто «сексуальную»; не отваживаемся мы назвать ее и «садистской». Ведь известно, что все признаки, на которых мы привыкли основывать свои различения, ближе к истоку обычно становятся расплывчатыми. Так что это, по-видимому, напоминает предсказание трех ведьм Банко[4]: [фантазия не является] ни отчетливо сексуальной, ни даже садистской, однако представляет собой тот материал, из которого обе должны позднее возникнуть. Однако ни один из случаев не дает оснований предполагать, что уже эта первая фаза фантазии служит тому возбуждению, которое учится разряжаться с использованием гениталий в акте онанизма.

В этом преждевременном выборе объекта инцестуозной любви сексуальная жизнь ребенка явно достигает ступени генитальной организации[5]. В случае мальчика доказать это легче, но и в случае девочки это неоспоримо. Над либидинозным стремлением ребенка господствует нечто вроде предвосхищения позднейших окончательных и нормальных сексуальных целей; уместно выразить удивление по поводу того, откуда оно берется, но мы вправе принять его в качестве доказательства того, что гениталии начали уже играть свою роль в процессе возбуждения. Желание иметь с матерью ребенка всегда присутствует у мальчика, желание иметь ребенка от отца неизменно наличествует у девочки, и это при полной неспособности внести для себя ясность по поводу того, каким путем можно прийти к исполнению этого желания. То, что гениталии должны иметь к этому какое-то отношение, для ребенка как будто несомненно, хотя его размышления на этот счет могут заставить его искать суть предполагаемой между родителями интимности и в иного рода отношениях, – например, в том, что они спят вместе, в совместном мочеиспускании и тому подобном, – и такое содержание легче схватить в словесных представлениях, чем то смутное, что связано с гениталиями.

Но приходит время, когда эти ранние цветы увядают от морозов: ни одна из этих инцестуозных влюбленностей не может избегнуть судьбы вытеснения. Они подвергаются ему либо при тех или иных внешних поводах, которые можно проследить и которые вызывают некое разочарование – при нечаянных обидах, при нежеланном рождении нового брата или сестры, воспринимающемся как неверность, или же без подобных поводов, изнутри, – возможно, лишь в силу простого отсутствия своего завершения, по которому слишком долго томились. Нельзя не признать того, что поводы эти не являются действительными причинами, но этим любовным привязанностям суждено когда-то погибнуть, и мы не можем сказать, отчего. Вероятнее всего, они угасают потому, что истекает их время, потому что дети вступают в какую-то новую фазу развития, на которой они должны повторить вытеснение инцестуозного выбора объекта, свершившееся в человеческой истории, подобно тому, как прежде они вынуждены были осуществить такой выбор. (Ср. Судьбу в мифе об Эдипе). То, что бессознательно наличествует в качестве психического результата инцестуозных любовных импульсов, сознанием новой фазы уже не перенимается, а то в них, что уже было осознано, вновь оттесняется. Одновременно с этим процессом вытеснения появляется и сознание вины – его происхождение также неизвестно, но оно вне всяких сомнений связано с этими инцестуозными желаниями и обосновано их продолжением в бессознательном[6].

Фантазия периода инцестуозной любви гласила: «Он (отец) любит лишь меня, а не другого ребенка, ведь этого последнего он бьет». Сознание вины не умеет найти кары более жестокой, нежели инверсия этого триумфа: «Нет, он тебя не любит, поскольку он бьет тебя».

Таким образом, фантазия второй фазы, [в которой фантазирующий ребенок] сам избивается отцом, могла бы оказаться непосредственным выражением сознания вины, в основе которого лежит теперь любовь к отцу. Она сделалась, следовательно, мазохистской; насколько мне известно, так всегда бывает, сознание вины всякий раз оказывается тем фактором, который превращает садизм в мазохизм. Этим, однако, содержание мазохизма не исчерпывается. Сознание вины не может овладеть полем в одиночку; что-то должно перепасть и на долю любовного импульса. Вспомним, что речь идет о детях, у которых садистская компонента смогла выступить на передний план преждевременно и изолированно в силу конституциональных причин. Нам нет нужды оставлять эту точку зрения. Именно этим детям особенно легко осуществить возврат к догенитальной, садистско-анальной организации сексуальной жизни. Когда едва достигнутую генитальную организацию поражает вытеснение, отсюда вытекает не только то, что всякое психическое представление инцестуозной любви становится или остается бессознательным, но также и то, что сама генитальная организация претерпевает некое регрессивное понижение. «Отец любит меня» подразумевалось в генитальном смысле; регрессия превращает это в «Отец бьет меня (я избиваюсь отцом)». Это избиение – встреча сознания вины и эротики; оно есть не только кара за запретное генитальное отношение, но и регрессивное его замещение, и из этого последнего источника черпает оно то либидинозное возбуждение, которое отныне плотно с ним смыкается и находит разрядку в актах онанизма. Только в этом и заключается сущность мазохизма.

Фантазия второй фазы, [в которой фантазирующий] сам избивается отцом, остается, как правило, бессознательной – по-видимому, вследствие интенсивности вытеснения. Я, однако, не нахожу объяснений тому, что в одном из шести моих случаев (мужчина) имело место сознательное воспоминание о ней. Этот ныне взрослый мужчина ясно сохранил в памяти то обстоятельство, что в своей онанистической деятельности он представлял себе, будто его бьет мать; впрочем, он часто заменял свою собственную мать матерями школьных товарищей или другими женщинами, схожими с нею в каких-то отношениях. Нельзя забывать о том, что при трансформации инцестуозной фантазии мальчика в соответствующую ей мазохистскую происходит на одно превращение больше, чем в случае девочки, а именно – замещение активности пассивностью, и это «больше», увеличивающее искажение, может защитить фантазию и не дать ей остаться бессознательной в результате вытеснения. Таким образом, сознанию вины вместо вытеснения оказалось довольно регрессии; в женских случаях сознание вины, – может быть, более взыскательное само по себе, – было бы умиротворено лишь взаимодействием обоих факторов [регрессии и вытеснения].

В двух из четырех моих женских случаев над мазохистской фантазией битья образовалась искусная, весьма значимая для жизни пациенток надстройка дневных грез, которой выпадала функция обеспечивать им возможность испытывать чувство удовлетворенного возбуждения и при отказе от акта онанизма. В одном из этих случаев содержание (быть избиваемым отцом) смогло отважиться вновь проникнуть в сознание, когда собственное Я [фантазирующей] сделалось неузнаваемым благодаря легкому переодеванию. Герой этих вымыслов, как правило, избивался отцом, позднее – лишь наказывался и унижался и т. д.

Я, однако, еще раз повторяю: как правило, фантазия остается бессознательной и должна реконструироваться лишь в анализе. Это, возможно, позволяет признать правоту тех пациенток, которые склонны вспоминать о том, что онанизм появился у них раньше фантазии битья третьей фазы (сейчас мы поговорим и о ней); последняя добавилась будто бы лишь позднее, может быть, под впечатлением от школьных сцен [избиения детей]. Всякий раз, как мы принимали на веру эти сведения, мы были склонны предположить, что онанизм первоначально находился под господством бессознательных фантазий, позже замещенных сознательными.

В качестве подобного заместителя (Ersatz) мы понимаем тогда известную фантазию битья третьей фазы, окончательное ее оформление, когда фантазирующий ребенок предстает самое большее как зритель, отец же сохраняется в обличье учителя или какого-то другого начальника. Фантазия, схожая теперь с фантазией первой фазы, как будто, вновь вернулась в сферу садизма. Создается впечатление, что в положении «Отец бьет ребенка, он любит лишь меня» акцент смещается на первую часть, после того, как вторая подверглась вытеснению Но садистской является только форма этой фантазии, удовлетворение же, которое из нее извлекается, носит мазохистский характер, ее значение заключается в том, что она перенимает либидинозную загрузку вытесненной части, а вместе с ней – и сознание вины, примыкающее к содержанию [фантазии]. Все множество каких-то неопределенных детей, избиваемых учителем, является все-таки лишь замещением (Ersetzung) собственной личности [фантазирующего ребенка].

Здесь впервые проявляется и нечто вроде постоянства пола у служащих фантазии лиц. Избиваемые дети – почти всегда мальчики в фантазиях как девочек, так и мальчиков. Это характерная черта естественно объясняется не соперничеством полов, ибо тогда в фантазиях мальчиков должны были бы избиваться девочки; она также не имеет никакого отношения и к полу ненавистного ребенка первой фазы, но указывает на одно осложняющее обстоятельство у девочек. Когда они отворачиваются от инцестуозной любви к отцу с ее генитальным смыслом, они вообще с легкостью порывают со своей женской ролью, оживляют свой «комплекс мужественности» (ван Офейсен) и впредь желают быть исключительно мальчиками. Поэтому и мальчики для битья их [фантазий], представляющие их самих, – это именно мальчики. В обоих случаях с дневными грезами – один поднялся чуть ли не до уровня поэзии – героями выступали всегда лишь молодые люди, женщины же вообще не появлялись в этих творениях [фантазии] и лишь по прошествии многих лет допускались на какие-то второстепенные роли.

V

Я надеюсь, что изложил свои аналитические наблюдения достаточно детально и прошу лишь еще обратить внимание на то, что столь часто упоминавшиеся шесть случаев не исчерпывают моего материала: подобно другим аналитикам, я располагаю гораздо большим числом менее исследованных случаев. Эти наблюдения могут быть использованы в нескольких направлениях: для объяснения генезиса извращений вообще и мазохизма в частности, а также для оценки той роли, которую играет в динамике невроза половое различие.

Наиболее заметный результат подобного обсуждения касается вопроса о происхождении извращений. Хотя ничего не меняется в той точке зрения, согласно которой на передний план здесь выдвигается конституциональное усиление или преждевременность одной сексуальной компоненты, этим еще не все сказано. Извращение не стоит уже изолированно в сексуальной жизни ребенка, но встраивается во взаимосвязь типичных – чтобы не сказать нормальных – процессов развития. Оно соотносится с инцестуозным выбором объекта ребенка, с его Эдиповым комплексом, впервые проступает на почве этого комплекса, а когда тот ломается, извращение часто бывает единственным, что от него остается, выступая в качестве наследника его либидинозного бремени и обременяя тем сознанием вины, которое к нему примыкает. В конце концов, ненормальная сексуальная конституция выказала свою силу в том, что потеснила Эдипов комплекс в особенном направлении и принудила его сохранить после себя некое необычное остаточное явление.

Как известно, детское извращение может стать фундаментом для обладающего тем же смыслом и остающегося на всю жизнь извращения, поглощающего всю сексуальную жизнь человека, но оно может и прерваться, сохраняясь на заднем плане сексуального развития, у которого оно тогда, однако, отбирает известное количество энергии. Первый случай был известен еще в доаналитические времена, но пропасть, отделяющая его от второго случая, заполняется лишь с помощью аналитического исследования подобных развитых извращений. А именно, мы достаточно часто обнаруживаем, что эти извращенцы, обычно в пубертатный период, сделали попытку начать нормальную сексуальную деятельность. Попытка эта, однако, была недостаточно решительна, и пациент оставлял ее, столкнувшись с первыми препятствиями, в которых никогда нет недостатка, и тогда уже окончательно хватался за свою инфантильную фиксацию.

Естественно, было бы важно выяснить, вправе ли мы постулировать происхождение извращений из Эдипова комплекса как некий общий принцип. Хотя решение этого вопроса не может быть принято без дальнейших исследований, это не представляется невозможным. Если мы вспомним анамнезы, полученные из извращений взрослых, мы заметим, что задающее масштаб впечатление, «первое переживание» всех этих извращенцев, фетишистов и тому подобных лиц почти никогда не относится к периоду, предшествующему шестому году жизни. Примерно в этом возрасте господство Эдипова комплекса, однако, уже миновало; пришедшее на память и столь загадочным образом действенное переживание вполне могло бы представлять собой его наследие. Соотношения между ним и вытесненным теперь комплексом должны были оставаться темными, пока анализ не пролил свет на период, предшествующий первому «патогенному» впечатлению. Можно рассудить теперь, сколь мало ценности имеет, например, утверждение о врожденной гомосексуальности, опирающееся на сообщение о том, что пациент уже с восьми– или шестилетнего возраста испытывал будто бы склонность лишь к лицам своего пола.

Если же выведение извращений из Эдипова комплекса можно установить как общий принцип, тогда наша оценка его значения получает новое подтверждение. Ведь по нашему мнению, Эдипов комплекс есть, собственно, зародыш неврозов, а достигающая в нем апогея инфантильная сексуальность – действительное условие неврозов, и то, что остается от него в бессознательном, представляет собой предрасположение для позднейшего невротического заболевания взрослого. Тогда фантазия битья и прочие перверсивные фиксации также оказались бы лишь какими-то осадками Эдипова комплекса, как бы некими рубцами, оставшимися после того, как процесс уже закончился, – совсем как пресловутое «чувство неполноценности», также соответствующее подобному нарциссическому рубцу. В этом отношении я должен безоговорочно согласиться с Марциновским, который недавно изложил эту точку зрения весьма удачным образом (Die erotische Quellen der Minderwertig-keitsgefuhle, Zeitschrift fur Sexualwissenschaft, 4, 1918). Это характерное для невротика бредовое чувство своей ничтожности, как известно, не захватывает его всего и вполне уживается с переоценкой собственной персоны, питающейся из других источников. О происхождении самого Эдипова комплекса и о выпавшей человеку, очевидно, единственному среди всех животных, судьбе дважды начинать свою сексуальную жизнь – сначала, как и все другие создания, в раннем детстве, а затем вновь, после долгого перерыва, в пубертатный период, – обо всем том, что связано с его «архаическим наследием», я уже высказался в другом месте и не намерен вдаваться в это здесь.

На генезис мазохизма обсуждение наших фантазий битья проливает лишь очень скудный свет. Прежде всего, как будто подтверждается тот факт, что мазохизм не является выражением первичного влечения, но возникает в силу обращения садизма против собственной личности, т. е., благодаря регрессии от объекта к Я (Ср. «Влечения и судьбы влечений»). Влечения, обладающие пассивной целью, следует допустить с самого начала, особенно у женщины, но пассивностью мазохизм еще не исчерпывается; он обладает еще тем характером неудовольствия, который столь необычен при удовлетворении влечения. Превращение садизма в мазохизм происходит, как нам кажется, под влиянием участвующего в акте вытеснения сознания вины. Вытеснение, таким образом, выражается здесь в трояком эффекте: оно делает бессознательными результаты генитальной организации; саму ее принуждает к регрессии на более раннюю садистско-анальную ступень; и превращает садизм этой ступени в пассивный, в известном смысле опять-таки нарциссический, мазохизм. Второе из трех этих следствий делается возможным благодаря предполагаемой в этих случаях слабости генитальной организации; третье делается необходимым потому, что сознание вины выказывает по отношению к садизму такое же неодобрение, как и к генитально понятому инцестуозному выбору объекта. Откуда берется само сознание вины, анализ [наших случаев] опять же не говорит. Его, как кажется, приносит с собой новая фаза, в которую вступает ребенок, и если оно отныне остается, то соответствует такому же рубцовому образованию, каким является чувство неполноценности. В соответствии с нашей все еще ненадежной ориентировкой в структуре Я, мы бы соотнесли это сознание вины с той инстанцией, которая, в качестве критической совести, противостоит остальному Я, порождает в сновидении Зильбереровский функциональный феномен[7] и отсоединяется от Я при бреде поднадзорности (Beobachtungswahn).

По ходу дела мы хотим также заметить, что анализ рассматриваемых здесь детских извращений помогает также решить и одну старую загадку, которая, впрочем, всегда мучила скорее не аналитиков, но тех, кто находился вне анализа. Еще не так давно, однако, сам Э. Блейер признал примечательным и необъяснимым фактом то, что онанизм обращается невротиками в некое средоточие их сознания вины. Мы уже давно предположили, что это сознание вины подразумевает онанизм раннего детства, а не пубертатного периода, и что оно должно, большей частью, соотноситься не с актом онанизма, но с лежащей в его основе, хотя и бессознательной, фантазией – [восходящей], стало быть, к Эдипову комплексу.

Я уже указал, какое значение получает третья, с виду садистская, фаза фантазии битья в качестве носительницы побуждающего к онанизму возбуждения и к какой деятельности фантазии, частично продолжающей в том же духе, частично упраздняющей [онанизм], компенсируя его чем-то иным, эта фаза обычно толкает. Однако, несравненно важнее вторая, бессознательная и мазохистская, фаза – фантазия об избиении отцом самого фантазирующего. И не только потому, что она продолжает действовать через посредство замещающей ее [фазы]: мы можем также проследить и такие воздействия на характер, которые непосредственно выводятся из ее бессознательной версии. Люди, вынашивающие такую фантазию, развивают в себе особую чувствительность и раздражимость по отношению к лицам, которых они могут встроить в свой отцовский ряд; они легко дают себя обидеть и производят, таким образом, реализацию представленной в фантазии ситуации, будто их избивает отец, на горе и во вред себе. Я бы не удивился, если когда-либо удалось бы доказать, что та же самая фантазия лежит в основе параноического бреда кляузничества.

VI

Описание инфантильных фантазий битья оказалось бы совершенно необозримым, если бы я не ограничил его, за некоторыми исключениями, случаями лиц женского пола. Я вкратце повторяю результаты. Фантазия битья у девочки проходит три фазы, из которых первая и последняя приходят на память как сознательные, а средняя остается бессознательной. Обе сознательные фазы представляются садистскими, средняя же, бессознательная – несомненно мазохистской природы; ее содержание – быть избиваемой отцом, с ней связаны известный либидинозный заряд и сознание вины. Избиваемый ребенок в обеих сознательных фантазиях – всегда кто-то другой, в фантазии средней фазы – лишь собственная личность фантазирующего; в третьей, сознательной, фазе со значительным перевесом избиваемыми оказываются исключительно мальчики. Избивающее лицо сначала отец, позднее – какой-то его заместитель из отцовского ряда. Бессознательная фантазия средней фазы первоначально имела генитальное значение, она произошла из инцестуозного желания быть любимым отцом, [желания] подвергнувшегося вытеснению и регрессии. С этим, с виду шатким соотношением связан тот факт, что девочки между второй и третьей фазами меняют свой пол, воображая себя в своих фантазиях мальчиками.

Я продвинулся не так далеко в исследовании фантазий битья у мальчиков – может быть, лишь в силу неблагоприятности материала. Понятным образом, я ожидал полной аналогии между ситуациями мальчиков и девочек, причем у первых на место отца в фантазии должна была заступить мать. Ожидание это как будто подтвердилось, поскольку содержанием соответствующей фантазии мальчика было избиение матерью (позднее – каким-то замещающим ее лицом). Однако, эта фантазия, в которой собственная личность фантазирующего сохранялась как объект, отличалась от второй фазы у девочек тем, что могла быть сознательной. Если бы нам захотелось поэтому приравнять ее, скорее, к третьей фазе у девочек, то в качестве нового различия осталось бы то обстоятельство, что собственная личность мальчика не замещалась многими, неопределенными, посторонними [детьми], и менее всего – множеством девочек. Ожидание какого-то полного параллелизма оказалось, таким образом, обманутым.

Мой материал, основанный на мужских случаях, охватывал лишь немногих лиц, у которых инфантильная фантазия битья не сопровождалась бы каким-либо иным тяжелым нарушением сексуальной деятельности; большинство, напротив, следовало обозначить как подлинных мазохистов в смысле сексуального извращения. Это были те, кто находил сексуальное удовлетворение исключительно в онанизме, сопровождавшемся мазохистскими фантазиями, или же те, кому удалось таким образом сцепить мазохизм и генитальную деятельность, что при мазохистских инсценировках и таких же условиях они добивались эрекции и эякуляции или оказывались способны провести нормальное половое сношение. Кроме того, был еще один более редкий случай: мазохисту в его перверсивной деятельности мешали навязчивые представления, возникавшие с невыносимой напористостью. У удовлетворенных извращенцев редко бывает причина обращаться к анализу; но для трех указанных групп мазохистов могут выдаться веские мотивы отправиться к аналитику. Мазохистский онанист находит себя абсолютным импотентом, если он в конце концов все-таки попробует осуществить сношение с женщиной, а тот, кто до сих пор осуществлял сношение, прибегая к помощи представлений и инсценировок, может внезапно сделать для себя открытие, что это столь удобное для него сочетание ему заказано и гениталии не реагируют больше на мазохистское раздражение. Мы привыкли с уверенностью обещать выздоровление психическим импотентам, попадающим нам в руки, но даже в этом прогнозе мы должны были быть посдержанней до тех пор, пока нам не известна динамика расстройства. Это очень неприятная неожиданность – когда анализ вскрывает в качестве причины «чисто психической» импотенции какую-то отборную, возможно, издавна укоренившуюся, мазохистскую установку.

У этих мазохистов-мужчин открывается, однако, одно обстоятельство, которое заставляет нас до поры до времени не развивать аналогию с положением дел у женщины, но рассмотреть эту ситуацию самостоятельно. А именно: оказывается, что мужчины, как правило, ставят себя в мазохистских фантазиях, равно как и в инсценировках, необходимых для их реализации, на место женщины, – что, следовательно, мазохизм их совпадает с женственной установкой. Это легко доказать деталями фантазий; многие пациенты, однако, знают об этом и сами, высказывая это как некую субъективную достоверность. Здесь ничего не меняется и тогда, когда игровое убранство мазохистских сцен требует фиктивного характера какого-нибудь озорного мальчишки, пажа или ученика, который должен подвергнуться наказанию. А вот наказывающие лица – как в фантазиях, так и в инсценировках – это всякий раз женщины. Это довольно-таки сильно сбивает с толку; хотелось вы выяснить, основывается ли уже мазохизм инфантильной фантазии битья на подобной женственной установке[8].

Оставим, поэтому, в стороне труднообъяснимые обстоятельства мазохизма взрослых и обратимся к инфантильной фантазии битья лиц мужского пола. Здесь анализ наиболее раннего периода детства вновь позволяет нам сделать одно поразительное открытие: сознательная или осознаваемая фантазия, содержание которой – избиение матерью, не является первичной. У нее есть предварительная стадия, которая, как правило, бессознательна и содержание которой выражается следующим образом: я избиваюсь отцом. Эта предварительная стадия, таким образом, действительно соответствует второй фазе фантазии девочки. Известная и сознательная фантазия «я избиваюсь матерью» занимает место третьей фазы у девочки, в которой, как уже упомянуто, объектами избиения выступают какие-то неизвестные мальчики. Я не смог обнаружить у мальчика какую-либо предварительную стадию садистской природы, сопоставимую с первой фазой у девочки, но я не хочу высказывать здесь окончательного суждения в пользу отсутствия таковой, поскольку вижу возможность существования неких более сложных типов.

Быть объектом избиения в мужской фантазии, как я ее кратко и, надеюсь, не вводя никого в заблуждение, назову, означает также быть объектом любви в генитальном смысле, когда это последнее состояние понижается посредством регрессии. Бессознательная мужская фантазия, следовательно, первоначально звучала не «я избиваюсь отцом», как мы это только что предварительно постулировали, но, скорее, «я любим отцом». Посредством известного процесса она была обращена в сознательную фантазию «я избиваюсь матерью». Фантазия битья мальчика является, таким образом, пассивной с самого начала, она действительно происходит от женственной установки по отношению к отцу. Как и женская [фантазия девочки], она тоже соответствует Эдипову комплексу, но вот от ожидавшегося нами параллелизма между той и другой следует отказаться ради общности иного рода: в обоих случаях фантазия битья выводится из инцестуозной привязанности к отцу.

Для большей наглядности я добавлю здесь другие сходства и различия между фантазиями битья [лиц] обоих полов. У девочки бессознательная мазохистская фантазия идет от нормальной эдиповской установки, у мальчика – от извращенной, избирающей объектом любви отца. У девочки фантазия имеет предварительную ступень (первую фазу), на которой избиение предстает в своем индифферентном значении и касается лица, вызывающего ревность и ненависть; у мальчика и то и другое выпадает, но именно это различие можно было бы устранить при каком-то более удачном наблюдении. При переходе к сознательной фантазии, замещающей [бессознательную], девочка сохраняет в неприкосновенности личность отца и, следовательно, пол избивающего лица; она, однако, меняет личность и пол избиваемого, так что в конечном счете оказывается, что некий мужчина избивает детей мужского пола; мальчик, напротив, меняет личность и пол избивающего, замещая отца матерью, и сохраняет в неприкосновенности собственную персону, так что в конечном счете лицо избивающее и лицо избиваемое оказывается разнополыми. У девочек изначально мазохистская (пассивная) интуиция обратилась благодаря вытеснению в садистскую, сексуальный характер которой весьма размыт, у мальчика она осталась мазохистской и в силу полового различия между избивающим и избиваемым лицами сохранила больше сходства с изначальной, имевшей генитальный смысл, фантазией. Мальчик благодаря вытеснению и переработке своей бессознательной фантазии избегает гомосексуальности; примечательным в его позднейшей сознательной фантазии является то, что своим содержанием она имеет женственную установку при отсутствии гомосексуального выбора объекта. Девочка, напротив, избегает благодаря тому же самому процессу требований любовной жизни вообще, в своих фантазиях воображает себя мужчиной, не делаясь сама по-мужски активной, и уже лишь в качестве зрителя присутствует при том акте, которым замещается у нее половой акт.

Мы с полным основанием можем допустить, что в результате вытеснения изначальной бессознательной фантазии изменяется не слишком многое. Все то, что для сознания оказывается вытесненным и замещенным, в бессознательном сохраняется и остается дееспособным. Иначе обстоит дело с эффектом регрессии на более раннюю ступень сексуальной организации. О ней мы вправе полагать, что она изменяет и положение дел в бессознательном, так что после вытеснения у обоих полов в бессознательном остается если и не (пассивная) фантазия быть любимым отцом, то все же мазохистская фантазия быть им избиваемым. Имеется достаточно признаков и того, что вытеснение достигло своей цели лишь очень несовершенно. Мальчик, который хотел избежать гомосексуального выбора объекта и не поменял свой пол, ощущает себя, тем не менее, в своей сознательной фантазии женщиной и наделяет бьющих женщин мужскими атрибутами и свойствами. Девочка, которая отказалась даже от своего пола и, в целом, гораздо более основательно провела работу вытеснения, но, тем не менее, не отделалась от отца, не доверяет избиение себе самой и, поскольку сама она превратилась в мальчика, объектами избиения оставляет, главным образом, мальчиков.

Я знаю, что описанные здесь различия между фантазиями битья обоих полов объяснены недостаточно, но не предпринимаю попытки распутать все эти сложности, проследив их зависимость от других факторов, потому что не считаю исчерпывающим сам материал наблюдения. Насколько его, однако, хватает, я хотел бы использовать этот материал для проверки двух теорий, которые, противостоя друг другу, обе затрагивают отношение вытеснения к половому характеру и, каждая по-своему, изображают это отношение как весьма тесное. Я исхожу при этом из того, что всегда считал обе теории некорректными и вводящими в заблуждение.

Первая теория анонимна; много лет назад ее изложил мне один коллега, с которым мы тогда были дружны [Вильгельм Флисс]. Ее размашистая простота действует столь подкупающе, что остается лишь с удивлением вопрошать, отчего же с тех пор она оказалась представлена в литературе лишь какими-то отдельными намеками. Опирается она на бисексуальную конституцию человеческих индивидов и утверждает, что у каждого из них мотивом вытеснения выступает борьба между половыми характерами. Пол, развитый сильнее и преобладающий в личности, будто бы вытесняет в бессознательное душевное представительство (Vertretung) подчиненного пола. Ядром бессознательного, вытесненным, у каждого человека оказывается наличествующее в нем противополовое. Это может обладать каким-то ощутимым смыслом лишь в том случае, если мы допустим, что пол человека определяется развитием его гениталий, – иначе будет неясно, какой же пол в человеке сильнее, и мы рискуем вывести то, что должно служить нам отправным пунктом исследования из его результатов. Короче говоря, у мужчины бессознательное вытесненное сводится к женским инстинктивным импульсам; у женщины все наоборот.

Вторая теория – более недавнего происхождения; она согласуется с первой в том, что опять-таки изображает борьбу между двумя полами решающим фактором вытеснения. Во всем остальном она должна быть противопоставлена первой; опирается она не на биологические, а на социологические факты. Содержание этой теории «мужского протеста», сформулированной Альфредом Адлером, состоит в том, что каждый индивид будто бы не желает оставаться на неполноценной «женской линии» и стремится к единственно удовлетворительной мужской линии. Исходя из этого мужского протеста и делая обобщения, Адлер объясняет формирование характера и невроза. К сожалению, эти два процесса – несмотря на то, что они определенно должны быть разведены, – различаются Адлером столь неотчетливо, а факту вытеснения вообще уделяется столь мало внимания, что мы рискуем впасть в заблуждение, если попытаемся применить учение о мужском протесте к вытеснению. Я полагаю, что эта попытка привела бы к тому, что мужской протест, стремление сойти с женской линии, был бы понят как неизменный мотив вытеснения. Вытесняющее всегда оказывалось бы тогда мужским инстинктивным импульсом, вытесненное – женским. Однако, и симптом оказался бы результатом какого-то женского импульса, поскольку мы не можем отказаться от той точки зрения, согласно которой характер симптома определяется тем, что он выступает заменителем вытесненного, проведенным в жизнь наперекор вытеснению.

Проверим теперь обе теории, общей чертой которых является, так сказать, сексуализация процесса вытеснения, на примере исследовавшейся здесь фантазии битья. Изначальная фантазия «я избиваюсь отцом» соответствует у мальчика женственной установке, являясь, следовательно, выражением его противополой предрасположенности. Если она подвергается вытеснению, тогда первая теория, берущая за правило то, что противополое совпадает с вытесненным, оказывается, по-видимому, верной. Однако нашим ожиданиям мало соответствует то обстоятельство, что сознательная фаза, всплывающая после свершившегося вытеснения, опять-таки обнаруживает женственную установку, только на сей раз – по отношению к матери. Нам, впрочем, не хотелось бы углубляться в сомнения там, где решение лежит так близко. Изначальная фантазия девочки «я избиваема (то есть: любима) отцом» все же определенно соответствует, в качестве женственной установки, преобладающему, явному ее полу: она, следовательно, в соответствии с данной теорией, должна избежать вытеснения, ей нет нужды становиться бессознательной. В действительности, однако, она таковой становится и замещается сознательной фантазией, отклоняющей (verleugnet) очевидный половой характер [фантазирующей]. Теория эта, таким образом, бесполезна для понимания фантазий битья и ими опровергается. Тут можно было бы возразить, что те, у кого возникают эти фантазии битья, и кто испытывает подобную судьбу, являются именно женоподобными мальчиками и мужеподобными девочками, или что ответственность за возникновение пассивной фантазии у мальчика и ее вытеснение у девочки следует возложить на черты женственности в мальчике и мужественности в девочке. Мы бы, наверное, согласились с подобной точкой зрения, но постулируемое соотношение между явным половым характером и отбором того, что предназначается для вытеснения, оказалось бы из-за этого не менее несостоятельным. В сущности, мы видим лишь то, что у индивидов мужского и женского пола налицо как мужские, так и женские инстинктивные импульсы, которые в равной степени могут оказаться бессознательными в результате вытеснения.

Гораздо лучше, как кажется, выдерживает проверку на фантазиях битья теория мужского протеста. Как у мальчика, так и у девочки фантазия битья соответствует женственной установке, следовательно – пребыванию на женской линии, и оба пола спешат при помощи вытеснения этой фантазии отделаться от подобной установки. Впрочем, мужской протест достигает, как будто, полного успеха лишь у девочки: тут мы обнаруживаем прямо-таки идеальный пример действия мужского протеста. У мальчика результат не всецело удовлетворителен, женская линия им не покидается, в своей сознательной мазохистской фантазии мальчик определенно не оказывается «сверху». Это соответствует выводимому из данной теории ожиданию, если мы распознаем в этой фантазии некий симптом, возникший в результате того, что мужской протест потерпел неудачу. Нам, однако, мешает то обстоятельство, что возникающая в силу вытеснения фантазия девочки также имеет ценность и значение симптома. Но ведь именно здесь, где мужской протест полностью осуществил свой замысел, условия для образования симптома должны были бы отсутствовать.

Прежде чем на основании этой сложности мы выдвинем предположение в том, что вся концепция мужского протеста неадекватна проблемам неврозов и извращений, что ее применение к ним не принесет никаких плодов, мы переведем свое внимание с пассивных фантазий битья на другие инстинктивные манифестации детской сексуальной жизни, которые равным образом подлежат вытеснению. Ведь никто не может сомневаться в том, что имеются и такие желания и фантазии, которые с самого начала придерживаются мужской линии и представляют собой выражение мужских инстинктивных импульсов – например, садистские тенденции или же выводящееся из нормального Эдипова комплекса влечение мальчика к своей матери. Столь же мало сомнений вызывает и то, что их также постигнет вытеснение; если мужской протест с успехом мог объяснить вытеснение пассивных – позднее мазохистских – фантазий, то именно поэтому он совершенно бесполезен применительно к прямо противоположному случаю фантазий активных. Это означает, что учение о мужском протесте вообще несовместимо с фактом вытеснения. Лишь тот, кто готов отбросить все психологические завоевания, которые были сделаны начиная с первого катартического лечения Брейера [случай Анны О.] и благодаря ему, может надеяться на то, что принцип мужского протеста приобретет какое-то значение для объяснения неврозов и извращений.

Психоаналитическая теория, опирающаяся на наблюдение, твердо настаивает на том, что мотивы вытеснения не могут сексуализироваться. Ядро душевного бессознательного образует архаическое наследие человека, и процессу вытеснения подлежит в нем то, что всегда должно оставляться позади при продвижении к дальнейшим фазам развития как несовместимое с новым или непригодное и даже вредное для него. Этот отбор в одной группе влечений удается лучше, нежели в другой. Последние, сексуальные, влечения, в силу особых обстоятельств, на которые уже много раз указывалось, способны расстроить замысел вытеснения и добиться того, чтобы их представляли какие-то нарушающие [психическое равновесие] заместительные образования. Поэтому подлежащая вытеснению инфантильная сексуальность является главной инстинктивной силой формирования симптомов, а существенная часть ее содержания, Эдипов комплекс, – ядерным комплексом неврозов. Я надеюсь на то, что пробудил в настоящей статье ожидание того, что и сексуальные отклонения как детского, так и зрелого возраста ответвляются от того же самого комплекса.

(1919)

По ту сторону принципа удовольствия

I

В психоаналитической теории мы без колебания принимаем положение, что течение психических процессов автоматически регулируется принципом удовольствия (Lustprinzip), возбуждаясь каждый раз связанным с неудовольствием напряжением и принимая затем направление, совпадающее в конечном счете с уменьшением этого напряжения, другими словами, с устранением неудовольствия (Unlust) или получением удовольствия (Lust). Рассматривая изучаемые нами психические процессы в связи с таким характером их протекания, мы вводим тем самым в нашу работу «экономическую» точку зрения. Мы полагаем, что теория, которая, кроме топического и динамического моментов, учитывает еще и экономический, является самой совершенной, какую только мы можем себе представить в настоящее время, и заслуживает названия метапсихологической.

При этом для нас совершенно не важно, насколько с введением «принципа удовольствия» мы приблизились или присоединились к какой-либо определенной, исторически обоснованной философской системе. К таким спекулятивным положениям мы приходим путем описания и учета фактов, встречающихся в нашей области в каждодневных наблюдениях. Приоритет и оригинальность не являются целью психоаналитической работы, и явления, которые привели к установлению этого принципа, настолько очевидны, что почти невозможно проглядеть их. Напротив, мы были бы очень признательны той философской или психологической теории, которая могла бы нам пояснить, каково значение того императивного характера, какой имеет для нас чувство удовольствия или неудовольствия.

К сожалению, нам не предлагают ничего приемлемого в этом смысле. Это самая темная и недоступная область психической жизни, и если для нас никак невозможно обойти ее совсем, то, по моему мнению, самое свободное предположение будет и самым лучшим. Мы решились поставить удовольствие и неудовольствие в зависимость от количества имеющегося в душевной жизни и не связанного как-либо возбуждения таким образом, что неудовольствие соответствует повышению, а удовольствие понижению этого количества. При этом мы не думаем о простом отношении между силой этих чувств и теми количественными изменениями, которыми они вызваны; менее же всего, согласно со всеми данными психофизиологии, можно предполагать здесь прямую пропорциональность; возможно, что решающим моментом для чувства является большая или меньшая длительности этих изменений. Возможно, что эксперимент нашел бы себе доступ в эту область; для нас, аналитиков, трудно посоветовать дальнейшее углубление в эту проблему, поскольку здесь нами не будут руководить совершенно точные наблюдения.

Для нас, однако, не может быть безразличным то, что такой глубокий исследователь, как Т.Фехнер, выдвинул теорию удовольствия и неудовольствия, в существенном совпадающую с той, к которой приводит нас психоаналитическая работа. Положение Фехнера, высказанное в небольшой статье «Einige Ideen zur Schop-fimgs und Entwicklungsgeschichte der Organismen» (1873, Abschn. 9. Zusatz, S.94), гласит следующее: «Поскольку определенные стремления всегда находятся в связи с удовольствием или неудовольствием, можно также удовольствие и неудовольствие мыслить в психофизической связи с условиями устойчивости и неустойчивости, и это позволяет обосновать развитую мной в другом месте гипотезу, что всякое психофизическое движение, переходящее за порог сознания, связано до известной степени с удовольствием, когда оно, перейдя известную границу, приближается к полной устойчивости, и – с неудовольствием, когда, также переходя известный предел, оно отдаляется от этого; между обеими границами, которые можно назвать качественным порогом удовольствия и неудовольствия, в определенных границах лежит известная область чувственной индифферентности…»

Факты, побудившие нас признать господство принципа удовольствия в психической жизни, находят свое выражение также в предположении, что психический аппарат обладает тенденцией удерживать имеющееся в нем количество возбуждения на возможно более низком или по меньшей мере постоянном уровне. Это то же самое, лишь выраженное иначе, так как если работа психического аппарата направлена к тому, чтобы удерживать количество возбуждения на низком уровне, то все, что содействует нарастанию напряжения, должно быть рассматриваемо как нарушающее нормальные функции организма, то есть как неудовольствие. Принцип удовольствия выводится из принципа константности (Konstanzprinzip). В действительности к принципу константности приводят нас те же факты, которые заставляют нас признать принцип удовольствия. При подробном рассмотрении мы найдем также, что эта предполагаемая нами тенденция душевного аппарата подчиняется в качестве частного случая указанной Фехнером тенденции к устойчивости, с которой он поставил в связь ощущение удовольствия и неудовольствия.

Мы должны, однако, сказать, что, собственно, неправильно говорить о том, что принцип удовольствия управляет течением психических процессов. Если бы это было так, то подавляющее большинство наших психических процессов должно было бы сопровождаться удовольствием или вести к удовольствию, в то время как весь наш обычный опыт резко противоречит этому. Следовательно, дело может обстоять лишь так, что в душе имеется сильная тенденция к господству принципа удовольствия, которой, однако, противостоят различные другие силы или условия, и, таким образом, конечный исход не всегда будет соответствовать принципу удовольствия. Сравним примечание Фехнера при подобном же рассуждении (там же, с. 90): «Причем, однако, стремление к цели еще не означает достижения этой цели, и вообще цель достижима только в приближении…» Если мы теперь обратимся к вопросу, какие обстоятельства могут затруднить осуществление принципа удовольствия, то мы снова вступим на твердую и известную почву и можем в широкой мере использовать наш аналитический опыт.

Первый закономерный случай такого торможения принципа удовольствия нам известен. Мы знаем, что принцип удовольствия присущ первичному способу работы психического аппарата и что для самосохранения организма среди трудностей внешнего мира он с самого начала оказывается непригодным и даже в значительной степени опасным.

Под влиянием стремления организма к самосохранению этот принцип сменяется «принципом реальности», который, не оставляя конечной цели – достижения удовольствия, откладывает возможности удовлетворения и временно терпит неудовольствие на длинном окольном пути к удовольствию. Принцип удовольствия остается еще долгое время господствовать в сфере трудно «воспитываемых» сексуальных влечений, и часто бывает так, что он в сфере этих влечений или же в самом «я» берет верх над принципом реальности даже во вред всему организму.

Между тем несомненно, что замена принципа удовольствия принципом реальности объясняет нам лишь незначительную, и притом не самую главную, часть опыта, связанного с неудовольствием. Другой, не менее закономерный источник неудовольствия заключается в конфликтах и расщеплениях психического аппарата, в то время как «я» развивается до более сложных форм организации. Почти вся энергия, заполняющая этот аппарат, возникает из наличествующих в нем влечений, но не все эти влечения допускаются до одинаковых фаз развития. Вместе с тем постоянно случается так, что отдельные влечения или их компоненты оказываются несовместимыми с другими в своих целях или требованиях и не могут объединиться во всеохватывающее единство нашего «я». Благодаря процессу вытеснения они откалываются от этого единства, задерживаются на низших ступенях психического развития, и для них отнимается на ближайшее время возможность удовлетворения. Если им удается, что легко случается с вытесненными сексуальными влечениями, окольным путем достичь прямого удовлетворения или замещения его, то этот успех, который вообще мог бы быть удовольствием, ощущается «я» как неудовольствие. Вследствие старого вытеснения конфликта принцип удовольствия испытывает новый прорыв как раз тогда, когда известные влечения были близки к получению, согласно тому же принципу, нового удовольствия. Детали этого процесса, посредством которого вытеснение превращает возможность удовольствия в источник неудовольствия, еще недостаточно поняты или не могут быть ясно описаны, но бесспорно, что всякое невротическое неудовольствие есть подобного рода удовольствие, которое не может быть воспринято как таковое.

Оба отмеченных здесь источника неудовольствия далеко не исчерпывают полностью всего многообразия наших неприятных переживаний, но об остальной их части можно, по-видимому, утверждать с полным правом, что ее существование не противоречит господству принципа удовольствия. Ведь чаще всего нам приходится ощущать неудовольствие от восприятия (Wahrnehmungsunlust), будь то восприятие напряжения от неудовлетворенных влечений или внешнее восприятие, все равно, является ли оно мучительным само по себе или же возбуждает в психическом аппарате неприятные ожидания, признаваемые им в качестве «опасности». Реакция на требования этих влечений и сигналы опасности, в которых, собственно, и выражается деятельность психического аппарата, может быть должным образом направляема принципом удовольствия или видоизменяющим его принципом реальности. Это как будто бы не заставляет признать дальнейшее ограничение принципа удовольствия, и как раз исследование психической реакции на внешние опасности может дать новый материал и новую постановку для обсуждаемой здесь проблемы…

II

Уже давно описано то состояние, которое носит название «травматического невроза» и наступает после таких тяжелых механических потрясений, как столкновение поездов и другие несчастья, связанные с опасностью для жизни. Ужасная, только недавно пережитая война подала повод к возникновению большого количества таких заболеваний и положила конец попыткам сводить это заболевание к органическому поражению нервной системы вследствие влияния механического воздействия. Картина состояния при травматическом неврозе приближается к истерии по богатству сходных моторных симптомов, но, как правило, превосходит ее сильно выраженными признаками субъективных страданий, близких к ипохондрии или меланхолии, и симптомами широко разлитой общей слабости и нарушения психических функций. Полного понимания как военных неврозов, так и травматических неврозов мирного времени мы еще не достигли. В военных неврозах, с одной стороны, проясняет дело, но вместе с тем и запутывает то, что та же картина болезни иногда возникала и без участия грубого механического повреждения. В обыкновенном травматическом неврозе привлекают внимание две основные возможности: первая – когда главным этиологическим условием является момент внезапного испуга, и вторая – когда одновременно перенесенное ранение или повреждение препятствовало возникновению невроза.

Испуг (Schreck), страх (Angst), боязнь (Furcht) неправильно употребляются как синонимы. В их отношении к опасности их легко разграничить. Страх означает определенное состояние ожидания опасности и приготовление к последней, если она даже и неизвестна; боязнь предполагает определенный объект, которого боятся; испуг имеет в виду состояние, возникающее при опасности, когда субъект оказывается к ней не подготовлен, он подчеркивает момент неожиданности. Я не думаю, что страх может вызвать травматический невроз; в страхе есть что-то, что защищает от испуга и, следовательно, защищает и от невроза, вызываемого испугом. К этому положению мы впоследствии еще вернемся.

Изучение сновидения мы должны рассматривать как самый надежный путь к исследованию глубинных психических процессов. Состояние больного травматическим неврозом во время сна носит тот интересный характер, что он постоянно возвращает больного в ситуацию катастрофы, поведшей к его заболеванию, и больной просыпается с новым испугом. К сожалению, этому слишком мало удивляются. Обычно думают, что это только доказательство силы впечатления, произведенного травматическим переживанием, если это впечатление не оставляет больного даже во сне. Больной, если можно так выразиться, фиксирован психически на этой травме. Такого рода фиксация на переживаниях, вызвавших болезнь, давно уже нам известна при истерии. Брейер и Фрейд в 1893 году выставили такое положение: истерики по большей части страдают от воспоминаний. И при так называемых «военных» неврозах исследователи, например Ференци и Зиммель, объясняют некоторые моторные симптомы как следствие фиксации на моменте травмы.

Однако мне неизвестно, чтобы больные травматическим неврозом в бодрственном состоянии уделяли много времени воспоминаниям о постигшем их несчастном случае. Возможно, что они скорей стараются вовсе о нем не думать. Принимая как само собой разумеющееся, что сон снова возвращает их в обстановку, вызвавшую их болезнь, они обычно не считаются с природой сна. Природе сна больше отвечало бы, если бы сон рисовал больному сцены из того времени, когда он был здоров, или картины ожидаемого выздоровления. Если мы не хотим, чтобы сны травматических невротиков ввели нас в заблуждение относительно тенденции сновидения исполнять желание, нам остается заключить, что в этом состоянии функция сна так же нарушена и отклонена от своих целей, как и многое другое, или мы должны были бы подумать о загадочных мазохистских тенденциях «я».

Я предлагаю оставить темную и мрачную тему травматического невроза и обратиться к изучению работы психического аппарата в его наиболее ранних нормальных формах деятельности. Я имею в виду игру детей.

Различные теории детской игры лишь недавно сопоставлены и оценены с аналитической точки зрения 3. Пфейфером в «Imago» (V, H. 4). Я могу здесь лишь сослаться на эту работу. Эти теории пытаются разгадать мотивы игры детей, не выставляя на первый план экономическую точку зрения, то есть учитывая получение удовольствия. Не имея в виду охватить все многообразия проявлений игры, я использовал представившийся мне случай разъяснить первую самостоятельно созданную игру полуторагодовалого ребенка. Это было больше чем мимолетное наблюдение, так как я жил в течение нескольких недель под одной крышей с этим ребенком и его родителями и наблюдение мое продолжалось довольно долго, пока это загадочное и постоянно повторяемое действие не раскрыло передо мной свой смысл.

Ребенок был не слишком развит интеллектуально, он говорил в свои полтора года только несколько понятных слов и произносил, кроме того, много полных значения звуков, которые были понятны окружающим. Он хорошо понимал родителей и единственную прислугу, и его хвалили за его «приличный» характер. Он не беспокоил родителей по ночам, честно соблюдал запрещение трогать некоторые вещи и ходить, куда нельзя, и прежде всего он никогда не плакал, когда мать оставляла его на целые часы, хотя он и был нежно привязан к матери, которая не только сама кормила своего ребенка, но и без всякой посторонней помощи ухаживала за ним и нянчила его. Этот славный ребенок обнаружил беспокойную привычку забрасывать все маленькие предметы, которые ему попадали, далеко от себя в угол комнаты, под кровать и проч., так что разыскивание и собирание его игрушек представляло немалую работу. При этом он произносил с выражением заинтересованности и удовлетворения громкое и продолжительное «о-о-о-о!», которое, по единогласному мнению матери и наблюдателя, было не просто междометием, но означало «прочь» (Fort). Я наконец заметил, что это игра и что ребенок все свои игрушки употреблял только для того, чтобы играть ими, отбрасывая их прочь. Однажды я сделал наблюдение, которое укрепило это мое предположение. У ребенка была деревянная катушка, которая была обвита ниткой. Ему никогда не приходило в голову, например, тащить ее за собой по полу, то есть пытаться играть с ней, как с тележкой, но он бросал ее с большой ловкостью, держа за нитку, за сетку своей кроватки, так что катушка исчезала за ней, и произносил при этом свое многозначительное «о-о-о-о!», затем снова вытаскивал катушку за нитку из кровати и встречал ее появление радостным «тут» (Da). Это была законченная игра, исчезновение и появление, из которых по большей части можно было наблюдать только первый акт, который сам по себе повторялся без устали в качестве игры, хотя большее удовольствие, безусловно, связывалось со вторым актом.

Толкование игры не представляло уже труда. Это находилось в связи с большой культурной работой ребенка над собой, с ограничением своих влечений (отказом от их удовлетворения), сказавшимся в том, что ребенок не сопротивлялся больше уходу матери. Он возмещал себе этот отказ тем, что посредством бывших в его распоряжении предметов сам представлял такое исчезновение и появление как бы на сцене. Для аффективной оценки этой игры безразлично, конечно, сам ли ребенок изобрел ее или усвоил ее по чьему-либо примеру. Наш интерес должен остановиться на другом пункте. Уход матери не может быть для ребенка приятным или хотя бы безразличным. Как же согласуется с принципом удовольствия то, что это мучительное переживание ребенок повторяет в виде игры? Может быть, на это ответят, что этот уход должен сыграть роль залога радостного возвращения, собственной целью игры и является это последнее. Этому противоречило бы наблюдение, которое показывало, что первый акт, уход как таковой, был инсценирован ради самого себя, для игры, и даже гораздо чаще, чем вся игра в целом, доведенная до приятного конца.

Анализ такого единичного случая не дает точного разрешения вопроса. При беспристрастном размышлении возникает впечатление, что ребенок сделал это переживание предметом своей игры по другим мотивам. Он был до этого пассивен, был поражен переживанием и ставит теперь себя в активную роль, повторяя это же переживание, несмотря на то что оно причиняет неудовольствие, в качестве игры. Это побуждение можно было бы приписать стремлению к овладению (Bemachtigungstrieb), независимому от того, приятно ли воспоминание само по себе или нет. Но можно попытаться дать и другое толкование. Отбрасывание предмета, так что он исчезает, может быть удовлетворением подавленного в жизни импульса мщения матери за то, что она ушла от ребенка, и может иметь значение упрямого непослушания: «Да, иди прочь, мне тебя не надо, я сам тебя отсылаю». Этот же самый ребенок, которого я наблюдал в возрасте 1½ года, при его первой игре, имел обыкновение годом позже бросать об пол игрушку, на которую он сердился, и говорить при этом: «Иди на войну!» («Gen in К(r)ieg!»). Ему тогда рассказывали, что его отсутствующий отец находится на войне, и он вовсе не чувствовал отсутствия отца, но обнаруживал ясные признаки того, что не желал бы, чтобы кто-нибудь мешал ему одному обладать матерью. Мы знаем и о других детях, которые пытаются выразить подобные свои враждебные побуждения, отбрасывая предметы вместо лиц. Здесь возникает сомнение, может ли стремление психически переработать какое-либо сильное впечатление, полностью овладеть им, выявиться как нечто первичное и независимое от принципа удовольствия. В обсуждаемом здесь случае ребенок мог только потому повторять в игре неприятное впечатление, что с этим повторением было связано другое, но прямое удовольствие.

Также и дальнейшее наблюдение детской игры не разрешает нашего колебания между двумя возможными толкованиями. Часто можно видеть, что дети повторяют в игре все то, что в жизни производит на них большое впечатление, что они могут при этом отрегулировать силу впечатления и, так сказать, сделаться господами положения. Но, с другой стороны, достаточно ясно, что вся их игра находится под влиянием желания, доминирующего в их возрасте, – стать взрослыми и делать так, как это делают взрослые. Можно наблюдать также, что неприятный характер переживания не всегда делает его непригодным в качестве предмета игры. Если доктор осматривал у ребенка горло или произвел небольшую операцию, то это страшное происшествие, наверно, станет предметом ближайшей игры, но здесь нельзя не заметить, что получаемое при этом удовольствие проистекает из другого источника. В то время как ребенок переходит от пассивности переживания к активности игры, он переносит то неприятное, что ему самому пришлось пережить, на товарища по игре и мстит таким образом тому, кого этот последний замещает.

Из этого, во всяком случае, вытекает, что излишне предполагать особое влечение к подражанию в качестве мотива для игры. Напомним еще, что артистическая игра и подражание взрослым, которое в отличие от поведения ребенка рассчитано на зрителей, доставляет им, как, например, в трагедии, самые болезненные впечатления и все же может восприниматься ими как высшее наслаждение. Мы приходим, таким образом, к убеждению, что и при господстве принципа удовольствия есть средства и пути к тому, чтобы само по себе неприятное сделать предметом воспоминания и психической обработки. Пусть этими случаями и ситуациями, разрешающимися в конечном счете в удовольствие, займется построенная на экономическом принципе эстетика; для наших целей они ничего не дают, так как они предполагают существование и господство принципа удовольствия и не обнаруживают действия тенденций, находящихся по ту сторону принципа удовольствия, то есть таких, которые первично выступали бы как таковые и были бы независимы от него.

III

Двадцать пять лет интенсивной работы привели к тому, что непосредственные задачи психоаналитической техники в настоящее время совсем другие, чем были вначале. Вначале анализирующий врач не мог стремиться ни к чему другому, кроме того, чтобы разгадать у больного скрытое бессознательное, привести его в связный вид и в подходящую минуту сообщить ему. Психоанализ прежде всего был искусством толкования. Так как терапевтическая задача этим не была решена, вскоре выступило новое стремление – понудить больного подтвердить построение психоаналитика посредством собственного воспоминания. При этом главное внимание уделялось сопротивлению больного: искусство теперь заключалось в том, чтобы возможно скорее вскрыть его, указать на него больному и посредством дружеского воздействия побудить оставить сопротивление (здесь остается место для внушения, действующего как перенесение).

Постепенно становилось все яснее, что скрытая цель сделать сознательным бессознательное и на этом пути оставалась не вполне достижимой. Больной может вспомнить не все вытесненное; более того, он не может вспомнить как раз самого главного и не может убедиться в правильности сообщенного ему. Он скорее вынужден повторить вытесненное в виде новых переживаний, чем вспомнить его как часть прошлых переживаний, как хотел бы врач. Это воспроизведение (Reproduktion), выступающее со столь неожиданной точностью и верностью, имеет всегда своим содержанием часть инфантильной сексуальной жизни, Эдипова комплекса или его модификаций, и закономерно отражается в области перенесения, то есть на отношениях к врачу. Если при лечении дело зашло так далеко, то можно сказать, что прежний невроз заменен лишь новым – неврозом перенесения. Врач старался по возможности ограничить сферу этого невроза перенесения, как можно глубже проникнуть в воспоминания и меньше допустить повторений. Отношение, устанавливающееся между воспоминаниями и воспроизведениями, для каждого случая бывает различным. Врач, как правило, не может миновать эту фазу лечения. Он должен заставить больного снова пережить часть забытой жизни и должен следить за тем, чтобы было сохранено в должной мере то, в силу чего кажущаяся реальность сознается всегда как отражение забытого прошлого. Если это удается, то достигается нужное убеждение больного и зависящий от этого терапевтический эффект.

Чтобы отчетливее выявить это «навязчивое повторение» (Wiederholungszwang), которое обнаруживается во время психоаналитического лечения невротиков, нужно прежде всего освободиться от ошибочного мнения, будто при преодолении сопротивления имеешь дело с сопротивлением бессознательного. Бессознательное, то есть вытесненное, не оказывает вовсе никакого сопротивления стараниям врача, оно даже само стремится только к тому, чтобы прорваться в сознание, несмотря на оказываемое на него давление, или выявиться посредством реального поступка. Сопротивление лечению исходит из тех же самых высших слоев и систем психики, которые в свое время произвели вытеснение. Так как мотивы сопротивления и даже само сопротивление представляются нам во время лечения бессознательными, то мы вынуждены избрать более целесообразный способ выражения. Мы избегнем неясности, если мы вместо противопоставления бессознательного сознательному будем противополагать «я» и вытесненное. Многое в «я», безусловно, бессознательно, именно то, что следует назвать ядром «я».

Лишь незначительную часть этого «я» мы можем назвать предсознательным. После этой замены чисто описательного выражения выражением систематическим или динамическим мы можем сказать, что сопротивление анализируемых исходит из их «я», и тогда мы тотчас начинаем понимать, что «навязчивое повторение» следует приписать вытесненному бессознательному. Эта тенденция, вероятно, могла бы выявиться не раньше, чем идущая навстречу работа лечения ослабит вытеснение.

Нет сомнения в том, что сопротивление сознательного и предсознательного «я» находится на службе у принципа удовольствия, оно имеет в виду избежать неудовольствия, которое возникает благодаря освобождению вытесненного, и наше усилие направляется к тому, чтобы посредством принципа реальности достигнуть примирения с существующим неудовольствием. Но в каком отношении стоит «навязчивое повторение» как проявление вытесненного к принципу удовольствия? Ясно, что большая часть из того, что «навязчивое повторение» заставляет пережить вновь, должно причинять «я» неудовольствие, так как оно способствует реализации вытесненных влечений, а это и есть, по нашей оценке, неудовольствие, не противоречащее указанному «принципу удовольствия», неудовольствие для одной системы и одновременно удовлетворение для другой. Новый и удивительный факт, который мы хотим теперь описать, состоит в том, что «навязчивое повторение» воспроизводит также и такие переживания из прошлого, которые не содержат никакой возможности удовольствия, которые не могли повлечь за собой удовлетворения даже вытесненных прежде влечений.

Ранний расцвет инфантильной сексуальности был вследствие несовместимости господствовавших в этот период желаний с реальностью и недостаточной степени развития ребенка обречен на гибель. Он погиб в самых мучительных условиях и при глубоко болезненных переживаниях. Утрата любви и неудачи оставили длительное нарушение самочувствия в качестве нарциссического рубца; неудачи, по моим наблюдениям и исследованиям Марциновского, являются наиболее живым элементом в часто встречающемся у невротиков чувстве неполноценности. «Сексуальное исследование», которое было ограничено физическим развитием ребенка, не привело ни к какому удовлетворительному результату; отсюда позднейшие жалобы: я ничего не могу сделать, мне ничего не удается. Нежная связь по большей части с одним из родителей другого пола приводила к разочарованию, к напрасному ожиданию удовлетворения, к ревности при рождении нового ребенка, недвусмысленно указывавшем на «неверность» любимого отца или матери; собственная же попытка произвести такое дитя, предпринятая с трагической серьезностью, позорно не удавалась; уменьшение ласки, отдаваемой теперь маленькому братцу, возрастающие требования воспитания, строгие слова и иногда даже наказание – все это в конце концов раскрыло в полном объеме всю выпавшую на его долю обиду. Существует несколько определенных типов такого переживания, регулярно возвращающихся после того, как приходит конец эпохи инфантильной любви.

Все эти тягостные остатки опыта и болезненные аффективные состояния повторяются невротиком в перенесении, снова переживаются с большим искусством. Невротики стремятся к срыву незаконченного лечения, они умеют снова создать для себя переживание обиды; заставляют врача прибегать к резким словам и к холодному обращению, они находят подходящие объекты для своей ревности, они заменяют горячо желанное дитя инфантильной эпохи намерением или обещанием большого подарка, который обыкновенно остается таким же малореальным, как и прежнее желание. Ничто из всего этого не могло бы тогда принести удовольствия; нужно было думать, что теперь это вызовет меньшее неудовольствие; если оно возникает как воспоминание, чем если бы претворилось в новое переживание. Дело идет, естественно, о проявлении влечений, которые должны были бы привести к удовлетворению, но знание, что они вместо этого и тогда приводили к неудовольствию, ничему не научило. Несмотря на это, они снова повторяются; их вызывает принудительная сила.

То же самое, что психоанализ раскрывает на перенесении у невротиков, можно найти также и в жизни не невротических людей. У последних эти явления производят впечатление преследующей судьбы, демонической силы, и психоанализ с самого начала считал такую судьбу автоматически возникающей и обусловленной ранними инфантильными влияниями. Навязчивость, которая при этом обнаруживается, не отличается от характерного для невротиков «навязчивого повторения», хотя эти лица никогда не обнаруживали признаков невротического конфликта, вылившегося в образование симптомов. Так, известны лица, у которых отношение к каждому человеку складывается по одному образцу: благодетели, покидаемые с ненавистью своими питомцами; как бы различны ни были отдельные случаи, этим людям, кажется, суждено испытать всю горечь неблагодарности; мужчины, у которых каждая дружба кончается тем, что им изменяет друг; другие, которые часто в своей жизни выдвигают для себя или для общества какое-нибудь лицо в качестве авторитета, и этот авторитет затем после известного времени сами отбрасывают, чтобы заменить его новым; влюбленные, у которых каждое нежное отношение к женщине проделывает те же фазы и ведет к одинаковому концу, и т. д. Мы мало удивляемся этому «вечному возвращению одного и того же», когда дело идет об активном отношении такого лица и когда мы находим постоянную черту характера, которая должна выражаться в повторении этих переживаний. Гораздо большее впечатление производят на нас те случаи, где такое лицо, кажется, переживает нечто пассивно, где никакого его влияния не имеется и, однако, его судьба все снова и снова повторяется. Вспомним, например, историю той женщины, которая три раза подряд выходила замуж, причем все мужья ее заболевали, и ей приходилось ухаживать за ними до смерти. Самое захватывающее поэтическое представление такого случая дал Тассо в романтическом эпосе «Освобожденный Иерусалим». Герой его, Танкред, нечаянно убил любимую им Клоринду, когда она сражалась с ним в вооружении неприятельского рыцаря. Он проникает после ее похорон в страшный волшебный лес, который пугает войско крестоносцев. Он разрубает там своим мечом высокое дерево, и из раны дерева течет кровь, и он слышит голос Клоринды, душа которой была заключена в этом дереве; она жалуется на то, что он снова причинил боль своей возлюбленной.

На основании таких наблюдений над работой перенесения и над судьбой отдельных людей мы найдем в себе смелость выдвинуть гипотезу, что в психической жизни действительно имеется тенденция к навязчивому повторению, которая выходит за пределы принципа удовольствия, и мы будем теперь склонны свести сны травматических невротиков и склонность ребенка к игре к этой тенденции. Во всяком случае, мы должны сказать, что мы только в редких случаях можем отделить влияние навязчивого повторения от действия других мотивов. Мы уже упоминали, какие иные толкования допускает возникновение детской игры. Страсть к повторению и прямое, дающее наслаждение удовлетворение влечений кажутся здесь соединенными во внутреннюю связь. Явления перенесения состоят, по-видимому, на службе у сопротивления со стороны вытесняющего «я»; навязчивое повторение также призывается на помощь нашим «я», которое твердо поддерживает принцип удовольствия. Рационально взвесив обстоятельства, мы уясним себе многое в том, что можно было бы назвать «судьбой», и перестанем ощущать вовсе потребность во введении нового таинственного мотива. Менее всего подозрительным является случай сновидений, предвещающих несчастья, но при более близком рассмотрении нужно все же принять, что в других примерах факты не исчерпываются известными мотивами. Остается много такого, что оправдывает навязчивое повторение, и это последнее кажется нам более первоначальным, элементарным, обладающим большей принудительной силой, чем отодвинутый им в сторону принцип удовольствия. Если же в психической жизни существует такое навязчивое повторение, то мы хотели бы узнать что-нибудь о том, какой функции оно соответствует, при каких условиях оно может выявиться и в каком отношении стоит оно к принципу удовольствия, которому мы до сих пор приписывали господство над течением процессов возбуждения в психической жизни.

IV

Теперь мы переходим к спекуляции, иногда далеко заходящей, которую каждый, в зависимости от своей личной установки, может принять или отвергнуть. Дальнейшая попытка последовательной разработки этой идеи сделана только из любопытства, заставляющего посмотреть, куда это может привести.

Психоаналитическая спекуляция связана с фактом, получаемым при исследовании бессознательных процессов и состоящим в том, что сознательность является не обязательным признаком психических процессов, но служит лишь особой функцией их. Выражаясь метапсихологически, можно утверждать, что сознание есть работа отдельной системы, которую можно назвать Bw. Так как сознание есть главным образом восприятие раздражений, приходящих к нам из внешнего мира, а также чувств удовольствия и неудовольствия, которые могут проистекать лишь изнутри нашего психического аппарата, системе W – Bw может быть указано пространственное местоположение. Она должна лежать на границе внешнего и внутреннего, будучи обращенной к внешнему миру и облекая другие психические системы. Мы, далее, замечаем, что с принятием этого мы не открыли ничего нового, но лишь присоединились к анатомии мозга, которая локализует сознание в мозговой коре, в этом внешнем окутывающем слое нашего центрального аппарата. Анатомия мозга вовсе не должна задавать себе вопроса, почему, рассуждая анатомически, сознание локализовано как раз в наружной стороне мозга, вместо того чтобы пребывать хорошо защищенным где-нибудь глубоко внутри. Может быть, мы воспользуемся этими данными для дальнейшего объяснения нашей системы W – Bw.

Сознательность не есть единственное свойство, которое мы приписываем происходящим в этой системе процессам. Мы опираемся на данные психоанализа, допуская, что процессы возбуждения оставляют в других системах длительные следы как основу памяти, то есть следы воспоминаний, которые не имеют ничего общего с сознанием. Часто они остаются наиболее стойкими и продолжительными, если вызвавший их процесс никогда не доходил до сознания. Однако трудно предположить, что такие длительные следы возбуждения остаются и в системе W – Bw. Они очень скоро ограничили бы способность этой системы к восприятию новых возбуждений, если бы они оставались всегда сознательными; наоборот, если бы они всегда оставались бессознательными, то поставили бы перед нами задачу объяснить существование бессознательных процессов в системе, функционирование которой обыкновенно сопровождается феноменом сознания. Таким допущением, которое выделяет сознание в особую систему, мы, так сказать, ничего не изменили бы и ничего не выиграли бы. Если это и не является абсолютно решающим соображением, то все же оно может побудить нас предположить, что сознание и оставление следа в памяти несовместимы друг с другом внутри одной и той же системы. Мы могли бы сказать, что в системе Bw процесс возбуждения совершается сознательно, но не оставляет никакого длительного следа; все следы этого процесса, на которых базируется воспоминание, при распространении этого возбуждения переносятся на ближайшие внутренние системы. В этом смысле я набросал схему, которую выставил в 1900 году в спекулятивной части «Толкования сновидений». Если подумать, как мало мы знаем из других источников о возникновении сознания, то нужно отвести известное значение хоть несколько обоснованному утверждению, что сознание возникает на месте следа воспоминания.

Таким образом, система Bw должна была отличаться той особенностью, что процесс возбуждения не оставляет в ней, как во всех других психических системах, длительного изменения ее элементов, но ведет как бы к вспышке в явлении осознания. Такое уклонение от всеобщего правила требует разъяснения посредством одного момента, приходящего на ум исключительно при исследовании этой системы, и этим моментом, отсутствующим в других системах, могло бы легко оказаться вынесенное наружу положение системы Bw, ее непосредственное соприкосновении с внешним миром.

Представим себе живой организм в самой упрощенной форме – в качестве недифференцированного пузырька раздражимой субстанции; тогда его поверхность, обращенная к внешнему миру, является дифференцированной в силу своего положения и служит органом, воспринимающим раздражение. Эмбриология, как повторение филогенеза, действительно показывает, что центральная нервная система происходит из эктодермы и что серая мозговая кора есть все же потомок примитивной наружной поверхности, который перенимает посредством унаследования существенные ее свойства. Казалось бы вполне возможным, что вследствие непрекращающегося натиска внешних раздражений на поверхность пузырька его субстанция до известной глубины изменяется, так что процесс возбуждения иначе протекает на поверхности, чем в более глубоких слоях. Таким образом, образовалась такая кора, которая в конце концов оказалась настолько прожженной раздражениями, что доставляет для восприятия раздражений наилучшие условия и не способна уже к дальнейшему видоизменению. При перенесении этого на систему Bw это означало бы, что ее элементы не могли бы подвергаться никакому длительному изменению при прохождении возбуждения, так как они уже модифицированы до крайности этим влиянием. Тогда они уже подготовлены к возникновению сознания. В чем состоит модификация субстанции и происходящего в ней процесса возбуждения, об этом можно составить себе некоторое представление, которое, однако, в настоящее время не удается еще проверить. Можно предположить; что возбуждение при переходе от одного элемента к другому должно преодолеть известное сопротивление, и это уменьшение сопротивления оставляет длительно существующий след возбуждения (проторение путей); в системе Bw такое сопротивление при переходе от одного элемента к другому не возникает. С этим представлением можно связать брейеровское различение покоящейся (связанной) и свободно-подвижной энергии в элементах психических систем; элементы системы Bw обладали бы в таком случае не связанной, но исключительно свободно-отводимой энергией. Но я полагаю, что пока лучше об этих вещах высказываться с возможной неопределенностью. Все же мы связали посредством этих рассуждений возникновение сознания с положением системы Bw и с приписываемыми ей особенностями протекания процесса возбуждения.

Мы должны осветить еще один момент в живом пузырьке с его корковым слоем, воспринимающим раздражение. Этот кусочек живой материи носится среди внешнего мира, заряженного энергией огромной силы, и, если бы он не был снабжен защитой от раздражения (Reizschutz), он давно погиб бы от действия этих раздражений: Он вырабатывает это предохраняющее приспособление посредством того, что его наружная поверхность изменяет структуру, присущую живому, становится в известной степени неорганической и теперь уже в качестве особой оболочки или мембраны действует сдерживающе на раздражение, то есть ведет к тому, чтобы энергия внешнего мира распространялась на ближайшие оставшиеся живыми слои лишь небольшой частью своей прежней силы. Эти слои, защищенные от всей первоначальной силы раздражения, могут посвятить себя усвоению всех допущенных к ним раздражений. Зато этот внешний слой благодаря своему отмиранию предохраняет все более глубокие слои от подобной участи по крайней мере до тех пор, пока раздражение не достигает такой силы, что оно проламывает эту защиту. Для живого организма такая защита от раздражений является, пожалуй, более, важной задачей, чем восприятие раздражения; он снабжен собственным запасом энергий и должен больше всего стремиться защищать свои особенные формы преобразования этой энергии от нивелирующего, следовательно, разрушающего влияния энергии, действующей извне и превышающей его собственную по силе. Восприятие раздражений главным образом имеет своей целью ориентироваться в направлении и свойствах идущих извне раздражений, а для этого оказывается достаточным брать из внешнего мира лишь небольшие пробы и оценивать их в небольших дозах. У высокоразвитых организмов воспринимающий корковый слой бывшего пузырька давно погрузился в глубину организма, оставив часть этого слоя на поверхности под непосредственной общей защитой от раздражения. Это и есть органы чувств, которые содержат в себе приспособления для восприятия специфических раздражителей и особые средства для защиты от слишком сильных раздражений и для задержки неадекватных видов раздражений. Для них характерно то, что они перерабатывают лишь очень незначительные количества внешнего раздражения, они берут лишь его мельчайшие пробы из внешнего мира. Эти органы чувств можно сравнить с щупальцами, которые ощупывают внешний мир и потом опять оттягиваются от него.

Я разрешу себе на этом месте кратко затронуть вопрос, который заслуживает самого основательного изучения. Кантовское положение, что время и пространство суть необходимые формы нашего мышления, в настоящее время может под влиянием известных психоаналитических данных быть подвергнуто дискуссии. Мы установили, что бессознательные душевные процессы сами по себе находятся «вне времени». Это прежде всего означает то, что они не упорядочены во времени, что время ничего в них не изменяет, что представление о времени нельзя применить к ним. Это негативное свойство можно понять лишь путем сравнения с сознательными психическими процессами. Наше абстрактное представление о времени должно почти исключительно зависеть от свойства работы системы W – Bw и должно соответствовать самовосприятию этой последней. При таком способе функционирования системы должен быть избран другой путь защиты от раздражения. Я знаю, что эти утверждения звучат весьма туманно, но должен ограничиться лишь такими намеками.

Мы до сих пор указывали, что живой пузырек должен быть снабжен защитой от раздражений внешнего мира. Перед тем мы утверждали, что ближайший его корковый слой должен быть дифференцированным органом для восприятий раздражений извне. Этот чувствительный корковый слой, будущая система Bw, также получает возбуждения и изнутри. Положение этой системы между наружными и внутренними влияниями и различия условий для влияний с той и другой стороны являются решающими для работы этой системы и всего психического аппарата. Против внешних влияний существует защита, которая уменьшает силу этих приходящих раздражений до весьма малых доз; по отношению к внутренним влияниям такая защита невозможна, возбуждение глубоких слоев непосредственно и, не уменьшаясь, распространяется на эту систему, причем известный характер их протекания вызывает ряд ощущений удовольствия и неудовольствия. Во всяком случае, возбуждения, происходящие от них, будут более адекватны способу работы этой системы по своей интенсивности и по другим качественным свойствам (например, по своей амплитуде), чем раздражения, приходящие из внешнего мира. Эти обстоятельства окончательно определяют две вещи: во-первых, превалирование ощущений удовольствия и неудовольствия, которые являются индикатором для процессов, происходящих внутри аппарата, над всеми внешними раздражениями; во-вторых, деятельность, направленную против таких внутренних возбуждений, которые ведут к слишком большому увеличению неудовольствия. Отсюда может возникнуть склонность относиться к ним таким образом, как будто они влияют не изнутри, а снаружи, чтобы к ним возможно было применить те же защитные меры от раздражений. Таково происхождение проекции, которой принадлежит столь большая роль в происхождении патологических процессов.

У меня складывается впечатление, что мы приблизились посредством последних рассуждений к пониманию господства принципа удовольствия; но мы еще не разъяснили тех случаев, которые ему противоречат. Поэтому сделаем шаг дальше. Такие возбуждения извне, которые достаточно сильны, чтобы проломать защиту от раздражения, мы называем травматическими. Я полагаю, что понятие травмы включает в себя понятие нарушения защиты от раздражения, Такое происшествие, как внешняя травма, вызовет, наверное, громадное расстройство в энергетике организма и приведет в движение все защитные средства; принцип удовольствия при этом остается бессильным. Организм оказывается не в силах сдержать переполнение психического аппарата столь большими количествами раздражений. Возникает скорее другая задача, состоящая в том, чтобы победить это раздражение, психически связать эту огромную массу ворвавшихся раздражений, чтобы затем свести их на нет.

Вероятно, специфическое неудовольствие от физической боли есть следствие того, что защита от раздражений в известной степени прорвана. От этого места периферии вследствие этого текут к психическому аппарату постоянные возбуждения таким же образом, каким они обыкновенно могут приходить лишь изнутри. И какую иную реакцию мы можем ожидать на этот прорыв?

Со всех сторон будет привлечена активная энергия (Besetzungsenergie), чтобы создать соответственное высокое энергетическое заполнение вокруг пострадавшего места. Создается сильнейшая компенсация (Gegenbesetzung), для осуществления которой поступаются своим запасом все другие психические системы, так что получается обширное ослабление и понижение обычной работоспособности других психических функций. На подобных примерах мы хотим научиться прилагать наши метапсихологические построения к такого рода первичным фактам.

Из этого обстоятельства мы делаем вывод, что даже система с высоким энергетическим потенциалом (hochbesetzte System) может воспринимать вновь приходящую несвязанную энергию, превращая ее в покоящуюся, то есть «связать» ее психически. Чем выше потенциал собственной покоящейся энергии, тем выше будет ее связывающая сила; и наоборот, чем ниже этот потенциал, тем меньше эта система будет в состоянии воспринимать, усваивать энергию, тем сокрушительнее должны быть последствия такого прорыва «защиты от раздражения». Неправильно было бы возражение против такого понимания, что увеличение энергетического потенциала (Besetzungen) вокруг места прорыва объясняется гораздо проще прямым следствием проникающих сюда возбуждений. Если бы это было так, то психический аппарат испытал бы только увеличение своего энергетического потенциала, а ослабляющий характер боли, ослабление всех других систем остались бы необъяснимыми. Даже самые сильные защитные действия боли не противоречат нашему объяснению, так как они происходят рефлекторно, то есть они возникают без посредства психического аппарата. Неопределенность всех наших построений, которые мы называем метапсихологическими, происходит, конечно, оттого, что мы ничего не знаем о природе процесса возбуждения в элементах психических систем и не чувствуем себя вправе делать даже какое-либо предположение: в этом отношении мы оперируем, таким образом, с большим X, который мы переносим в каждую новую формулу. Что этот процесс совершается с количественно различной энергией – это легко допустимое предположение; что он имеет также больше чем одно качество (например, в виде амплитуды), может быть для нас невероятным; мы принимаем в качестве новой формулировки предположение Брейера, что дело идет здесь о двух формах энергии: текущей свободно, стремящейся к разряду и покоящемся запасе психических систем (или их элементов). Возможно, что мы уделим место предположению, что «связывание» втекающей в психический аппарат энергии состоит в переведении ее из свободно текущего в покоящееся состояние.

Я полагаю, что нужно сделать попытку понимания обыкновенного травматического невроза как последствия обширного прорыва «защиты от раздражений». Этим восстановлено было бы в своих правах старое наивное учение о шоке, в противоположность, по-видимому, более новому и психологически более требовательному учению, которое приписывает этиологическое значение не механическому воздействию силы, а испугу и угрозе жизни. Но эти противоречия нетрудно примирить; психоаналитическое понятие травматического невроза идентично с грубой формой теории шока. Если последняя объясняет сущность шока непосредственно повреждением молекулярной или гистологической структуры нервных элементов, то мы стараемся понять влияние, исходя из прорыва «защиты от раздражений» и из возникающих отсюда задач. Условием для него служит отсутствие подготовленности в виде страха (Angstbereitschaft), который создает переизбыток энергии (Uberbesetzung) в системах, прежде всего воспринимающих раздражение. Вследствие такого пониженного энергетического потенциала системы не в состоянии связывать приходящие к ним количества возбуждения, и тем легче осуществляются указанные последствия такого прорыва «защиты от раздражений». Мы находим, таким образом, что подготовленность в виде страха с повышением энергетического потенциала воспринимающей системы представляет последнюю линию защиты от раздражения. Для целого ряда травм такая разница между неподготовленными и подготовленными посредством повышения потенциала системами может быть решающим моментом для их исхода; он больше не будет зависеть самой силы травмы. Если сновидения травматических невротиков возвращают больных так регулярно в обстановку катастрофы, то они, во всяком случае, не являются исполнением желания, галлюцинаторное осуществление которого сделалось функцией при господстве принципа удовольствия. Но мы должны допустить, что они осуществляют другую задачу, разрешение которой должно произойти раньше, чем принцип удовольствия начнет осуществлять свое господство. Эти сновидения стараются справиться с раздражением посредством развития чувства страха, отсутствие которого стало причиной травматического невроза. Они проливают, таким образом, свет на функцию психического аппарата, которая, не противореча принципу удовольствия, все же независима от него и кажется более первоначальной, чем стремление к удовольствию и избегание неудовольствия.

Здесь было бы уместно впервые признать исключение из правила, что сновидение есть исполнение желания. Страшные сновидения (Angsttraume) не представляют подобного исключения, как я неоднократно и подробно доказывал, также и сновидения-наказания (Straftraume), так как они воздают должное наказанию за исполнение запрещенного желания и являются, таким образом, исполнением желания особого «чувства вины», реагирующего на вытесненное влечение. Но вышеупомянутые сновидения травматических невротиков нельзя рассматривать под углом зрения исполнения желания, и в такой же малой степени это возможно по отношению ко встречающимся в психоанализе сновидениям, которые воспроизводят воспоминания о психических инфантильных травмах. Они скорее повинуются тенденции к навязчивому повторению, которое подкрепляется в процессе психоанализа далеко не бессознательным желанием – выявить забытое и вытесненное. Таким образом, функция сновидения, заключающаяся в устранении поводов к прекращению сновидения посредством исполнения мешающих ему желаний, оказывается не первоначальной: сновидение могло бы лишь в том случае осилить эти мешающие ему возбуждения, если бы вся психическая жизнь признала бы господство принципа удовольствия. Если же существует «та сторона принципа удовольствия», то вполне можно допустить и некоторую эпоху, предшествующую тенденции исполнения желания во сне.

Это не противоречит более поздней функции сна. Однако, если эта тенденция в чем-либо нарушена, встает следующий вопрос: возможны ли в психоанализе такие сны, которые в интересах психического связывания травматических впечатлений следуют тенденции навязчивого воспроизведения? На это нужно ответить безусловно утвердительно.

По отношению к «военным» неврозам, поскольку это название обозначает нечто большее, чем простое отношение к обстоятельствам этого заболевания, я доказал в другом месте, что они очень легко могли бы быть травматическим неврозом, возникновение которого было облегчено «я» – конфликтом (Ich – Konflikt).

Упомянутый выше факт, что одновременное большое ранение уменьшает посредством большой травмы шансы на возникновение травматического невроза, теперь будет более понятен, особенно если вспомнить о двух обстоятельствах, подчеркнутых психоаналитическим исследованием: во-первых, что механические потрясения должно рассматривать как один из источников сексуального возбуждения (ср. замечания о влиянии качания и езды по железной дороге в «Трех очерках по теории сексуальности»), и, во-вторых, что болезненное и лихорадочное состояние сильно влияет во время своего течения на распределение либидо. Таким образом, механическая сила травмы освобождает то количество сексуального возбуждения, которое действует травматически вследствие недостаточной готовности в виде страха, одновременное же ранение тела при помощи нарциссического сосредоточения либидо в пострадавшем органе связывает излишек возбуждения.

Известно также, что недостаточно оценено для теории либидо то, что такие тяжелые нарушения в распределении либидо, как меланхолия, могут быть на время ликвидированы посредством какой-либо привходящей органической болезни и что даже состояние вполне развитой Dementia ргаесох при названных условиях может быть временно задержано и даже возвращено к прежним, менее болезненным состояниям.

V

Отсутствие защиты от раздражений у воспринимающего внутренние раздражения коркового слоя имеет своим последствием то, что перемещение раздражений получает большое экономическое значение и часто дает повод к нарушениям в экономике организма, которые могут быть сопоставлены с травматическим неврозом. Самыми основными источниками такого внутреннего раздражения служат так называемые влечения организма, которые являются представителями всех действующих сил, возникающих внутри организма и переносимых на психический аппарат; именно они и являются самым важным и самым темным элементом психологического исследования. Пожалуй, мы не найдем слишком смелым предположение, что исходящие из этих влечений действия являются по типу не связанным, а свободно-подвижным, стремящимся к разряду нервным процессом. Самое большое, что мы знаем об этих процессах, дает изучение сновидений. При этом мы обнаружили, что процессы в бессознательных системах коренным образом отличны от процессов (пред-)сознательных, что в бессознательном отдельные заряды энергии легко могут быть целиком перенесены, смещены, сгущены. Если бы то же самое случилось с материалом предсознательного, это привело бы к нелепым результатам; поэтому получаются известные нам странности в явном содержании сновидения, после того как предсознательные остатки дня подверглись переработке, согласно законам бессознательного. Я назвал это свойство таких процессов в бессознательном «первичным» психическим процессом, в отличие от соответствующих нашему нормальному бодрствованию «вторичных» процессов.

Так как все влечения возникают в бессознательных системах, вряд ли будет новым, если, скажем, что они следуют первичному процессу; с другой же стороны, мы имеем мало основания отождествить первичный психический процесс со свободно движущимся зарядом, а вторичный процесс – с изменениями связанного или тонического нервного напряжения Брейера. Задачей более высоких слоев психического аппарата было бы в таком случае связывать достигающие его влечения, которые возникли в «первичном» процессе. Неудача этого связывания вызвала бы нарушение, аналогичное травматическому неврозу; только если последовало бы такое связывание, стало бы возможным беспрепятственное продолжение господства принципа удовольствия и его модификации – принципа реальности. Но до тех пор выступала бы на первое место другая задача психического аппарата, состоящая в овладении возбуждением или связывании его и, собственно, не противоречащая принципу удовольствия, но не зависящая от него, часто даже не имеющая его в виду.

Проявления навязчивого повторения, которые мы встретили в психической жизни раннего детства и в случаях из психоаналитической практики, отличаются непреодолимым, а там, где находятся в противоречии с принципом удовольствия, «демоническим» характером. Мы полагаем, что в детской игре ребенок повторяет даже неприятные переживания, так как он благодаря своей активности значительно лучше овладевает сильным впечатлением, чем это возможно при обыкновенном пассивном переживании. Каждое новое воспроизведение стремится как будто бы закрепить желанное овладение, и даже при приятных переживаниях ребенок не может насытиться этими повторениями и будет упрямо настаивать на повторении тех же впечатлений. Эта черта характера должна впоследствии исчезнуть. Услышанная во второй раз острота пройдет почти незамеченной, театральное представление никогда не доставит такого впечатления во второй раз, которое оно произвело в первый; взрослого трудно заставить тотчас же перечитать даже ту книгу, которая очень понравилась. Всегда условием удовольствия будет его новизна. Ребенок же не устанет требовать повторения показанной ему взрослым игры, пока тот не откажет ему окончательно, и, если ему рассказали интересную сказку, ему хочется слышать все снова и снова эту сказку вместо новой; он настаивает беспрестанно на повторении| того же самого и исправляет всякое изменение, которое вставляет рассказчик для того, чтобы внести разнообразие. При этом здесь нет противоречия принципу удовольствия; бросается в глаза, что это повторение, нахождение того же самого составляет само по себе источник удовольствия. Наоборот, у подвергаемого анализу кажется ясным, что навязчивое повторение в перенесении отношений его инфантильного периода, во всяком случае, выходит за пределы принципа удовольствия. Больной при этом ведет себя как ребенок и показывает нам, что вытесненные следы воспоминаний о его ранних переживаниях находятся в нем не в связанном состоянии, а также до известной степени не способны к переходу во вторичный процесс. Этому свойству обязаны они своими способностями образовывать посредством присоединения к следам дневных переживаний проявляющиеся во сне фантазии исполнения желаний. Это навязчивое повторение часто является для нас препятствием в терапевтической работе, когда мы в конце лечения хотим провести отрешение от лечащего врача, и нужно предположить, что тайная болезнь у людей, не посвященных в анализ, которые боятся пробудить что-либо, что, по их мнению, лучше оставить в спящем состоянии, имеет в основе именно страх перед наступлением такой демонической навязчивости.

Каким же образом связаны между собой влечения и навязчивое повторение? Здесь мы приходим к мысли, что мы набрели на следы самого характера этих влечений, возможно, даже всей органической жизни, до сих пор бывших для нас неясными или, во всяком случае, недостаточно подчеркнутыми. Влечение с этой точки зрения можно было бы определить как наличное в живом организме стремление к восстановлению какого-либо прежнего состояния, которое под влиянием внешних препятствий живое существо принуждено было оставить, в некотором роде органическая эластичность или, если угодно, выражение косности в органической жизни.

Это определение влечения звучит странно, так как мы привыкли видеть во влечении момент, стремящийся к изменению и развитию, и должны теперь признать как раз противоположное выражение консервативной природы живущего. С другой стороны, нам попадаются очень часто примеры из жизни животных, которые как будто бы подтверждают историческую обусловленность влечений.

Если некоторые рыбы во время метания икры предпринимают трудные путешествия, чтобы отложить икру в известных водах, весьма удаленных от их обычного пребывания, то, по мнению многих биологов, они отыскивают лишь прежние места, которые они в течение времени переменили на другие. То же относится и к странствованию перелетных птиц; но поиски дальнейших примеров указывают нам очень скоро, что в феноменах наследственности и фактах эмбриологии мы имеем великолепные примеры органического «навязчивого повторения». Мы видим, что зародыш животного принужден повторить в своем развитии структуру всех тех форм, пусть даже в беглом и укороченном виде, от которых происходит это животное, вместо того чтобы поспешить кратчайшим путем к его конечному образу; это обстоятельство мы можем объяснить механически лишь в незначительной степени и не должны оставлять в стороне историческое объяснение. Таким же образом далеко в историю животного мира восходит способность замещения утраченного органа посредством образования взамен другого, совершенно аналогичного.

Следует тут же отметить и то возражение, что, кроме консервативных влечений, которые принуждают к повторениям, есть и такие, которые стремятся дать новые формы и ведут к прогрессу; это возражение должно быть предусмотрено и позже в наших рассуждениях. Однако нам кажется заманчивым проследить до последних выводов то предположение, что все влечения стремятся восстановить прежнее состояние. Пусть это покажется чересчур «глубокомысленным» или пусть прозвучит мистически, но все же мы стремились к чему-либо подобному. Мы ищем трезвых результатов исследования или основанного на нем рассуждения и стремимся ни к чему другому, как к достоверности.

Если, таким образом, все органические влечения консервативны, приобретены исторически и направлены к регрессу, к восстановлению прежних состояний, то мы должны все последствия органического развития отнести за счет внешних, мешающих и отклоняющих влияний.

Элементарное живое существо с самого своего начала не должно стремиться к изменению, должно постоянно при неизменяющихся условиях повторять обычный жизненный путь. Но ведь в конечном счете именно история развития нашей Земли и ее отношений к Солнцу есть то, что наложило свой отпечаток на развитие организмов. Консервативные органические влечения восприняли каждое из этих вынужденных отклонений от жизненного пути, сохранили их для повторения и должны произвести, таким образом, обманчивое впечатление сил, стремящихся к изменению и прогрессу, в то время как они пытаются достичь прежней цели на старых и новых путях. Однако и эта конечная цель всякого органического стремления могла бы легко быть узнана. Если бы целью жизни было еще никогда не достигнутое ею состояние, это противоречило бы консервативной природе влечений. Скорее здесь нужно было бы искать старое исходное состояние, которое живущее существо однажды оставило и к которому стремится обратно всеми окольными путями развития. Если мы примем как не допускающий исключений факт, что все живущее вследствие внутренних причин умирает, возвращается к неорганическому, то мы можем сказать: целью всякой жизни является смерть, и, наоборот, неживое было раньше, чем живое.

Некогда какими-то совершенно неизвестными силами пробуждены были в неодушевленной материи свойства живого. Возможно, что это был процесс, подобный тому, каким в известном слое живой материи впоследствии должно было образоваться сознание. Возникшее тогда в неживой перед тем материи напряжение стремилось уравновеситься: это было первое стремление возвратиться к неживому. Тогда живая субстанция могла легко умереть, жизненный путь был, вероятно, короток, направление его было предопределено химической структурой молодой жизни. В течение долгого времени живая субстанция могла создаваться все снова и снова и легко могла умирать, пока внешние, определяющие причины не изменились настолько, что принуждали оставшуюся в живых субстанцию ко все большим отклонениям от первоначального жизненного пути и к более сложным окольным путям для достижения цели – смерти. Эти окольные пути к смерти, надежно охраняемые консервативными влечениями, дают нам теперь картину жизненных явлений. Если придерживаться мнения об исключительно консервативной природе влечений, нельзя прийти к другим предположениям о происхождении и цели жизни.

Так же странно, как эти заключения, звучит тогда то, что можно вывести в отношении больших групп влечений, которые мы констатируем за этими жизненными проявлениями организмов.

Положение о существовании влечения к самосохранению, которое мы приписываем каждому живому существу, состоит в заметном противоречии с утверждением, что вся жизнь влечений направлена на достижение смерти. Рассматриваемые в этом свете влечения к самосохранению, к власти и самоутверждению теоретически сильно ограничиваются; они являются частными влечениями, предназначенными к тому, чтобы обеспечить организму собственный путь к смерти и избежать всех других возможностей возвращения к неорганическому состоянию, кроме имманентных ему. Таким образом, отпадает загадочное стремление организма, как будто не стоящее ни в какой связи ни с чем, самоутвердиться во что бы то ни стало. Остается признать, что организм хочет умереть только по-своему и эти «сторожа жизни» были первоначально слугами смерти. К этому присоединяется парадоксальное утверждение, что живой организм противится самым энергичным образом опасностям, которые не могли помочь ему достичь своей цели самым коротким путем (так сказать, коротким замыканием), но это поведение характеризует только примитивные формы влечений – в противоположность разумным стремлениям организма.

Но отдадим себе отчет: ведь этого не может быть! Совсем в другом свете покажутся нам тогда сексуальные стремления, для которых учение о неврозах определило особое положение.

Не все организмы подчинены внешнему принуждению, которое стимулировало их все далее идущее развитие. Многим удалось сохранить себя до настоящего времени на своей самой низкой ступени развития; еще теперь живут если не все, то все же многие живые существа, которые должны быть подобны примитивнейшим формам высших животных и растений. Таким же образом не все элементарные органы, составляющие сложное тело высшего организма, проделывают этот путь развития полностью до естественной смерти. Некоторые среди них, например зародышевые клетки, сохраняют, вероятно, первоначальную структуру живой субстанции и к известному времени отделяются от организма, наделенные всеми унаследованными и вновь приобретенными способностями. Вероятно, как раз эти оба свойства дают им возможность и самостоятельного существования. Поставленные в хорошие условия, они начинают развиваться, то есть повторять игру, которой они обязаны своим существованием, и это кончается тем, что одна часть их субстанции продолжает свое развитие до конца, в то время как другая в качестве нового зародышевого остатка снова начинает развитие сначала.

Таким образом, эти зародышевые клетки противодействуют умиранию живой субстанции и достигают того, что нам может показаться потенциальным бессмертием, в то время как это, вероятно, означает лишь удлинение пути к смерти. В высокой степени многозначителен для нас тот факт, что зародышевая клетка укрепляется и вообще становится приспособленной для этой работы посредством слияния с другой, ей подобной и все же от нее отличающейся.

Влечения, имеющие в виду судьбу элементарных частиц, переживающих отдельное существо, старающиеся поместить их в надежное место, пока они беззащитны против раздражений внешнего мира, и ведущие к соединению их с другими зародышевыми клетками и т. д., составляют группу сексуальных влечений. Они в том же смысле консервативны, как и другие, так как воспроизводят ранее бывшие состояния живой субстанции, но они еще в большей степени консервативны, так как особенно сопротивляются внешним влияниям и, далее, еще в более широком смысле, так как они сохраняют саму жизнь на более длительные времена. Они-то, собственно, и являются влечениями к жизни: то, что они действуют в противовес другим влечениям, которые по своей функции ведут к смерти, составляет имеющуюся между ними противоположность, которой учение о неврозах приписывает большое значение. Это как бы замедляющий ритм в жизни организмов: одна группа влечений стремится вперед, чтобы возможно скорее достигнуть конечной цели жизни, другая на известном месте своего пути устремляется обратно, чтобы проделать его снова от известного пункта и удлинить таким образом продолжительность пути. Но если даже сексуальность и различие полов не существовали к началу жизни, то все же остается возможным, что влечения, которые впоследствии стали обозначаться как сексуальные, в самом начале вступили в деятельность и начали свое противодействие игре влечений «я» вовсе не в какой-нибудь более поздний период.

Обратимся же теперь назад, чтобы спросить, не лишены ли все эти рассуждения всякого основания. Нет ли действительно каких-либо других влечений, за исключением сексуальных, кроме тех, которые стремятся к восстановлению прежних состояний, и нет ли таких, которые стремятся к чему-нибудь еще не достигнутому. Я не знаю в органическом мире достоверного примера, который противоречил бы предложенной нами характеристике. Нельзя установить общего влечения к высшему развитию в царстве животных и растений, хотя такая тенденция в развитии фактически бесспорно существует.

Но, с одной стороны, это в большей мере лишь дело нашей оценки, если одну ступень развития мы считаем выше другой, а с другой стороны, наука о живых организмах показывает нам, что прогресс в одном пункте очень часто покупается или уравновешивается регрессом в другом. Имеется также достаточно видов животных, исследование ранних форм которых говорит нам, что их развитие скоро приобретает регрессирующий характер. Прогрессирующее развитие так же, как и регрессирующее, может быть следствием внешних сил, принуждающих к приспособлению, и роль влечений для обоих случаев могла ограничиться тем, чтобы закрепить вынужденное изменение как источник внутреннего удовольствия.

Многим из нас было бы тяжело отказаться от веры в то, что в самом человеке пребывает стремление к усовершенствованию, которое привело его на современную высоту духовного развития и этической сублимации и от которого нужно ожидать, что оно будет содействовать его развитию до сверхчеловека. Но я лично не верю в существование такого внутреннего стремления и не вижу никакого смысла щадить эту приятную иллюзию. Прежнее развитие человека кажется мне не требующим другого объяснения, чем развитие животных, и то, что наблюдается у небольшой части людей в качестве постоянного стремления к дальнейшему усовершенствованию, легко становится понятным как последствие того вытеснения влечений, на котором построено самое ценное в человеческой культуре. Вытесненное влечение никогда не перестает стремиться к полному удовлетворению, которое состоит в повторении в первый раз пережитого удовлетворения; все замещения, реактивные образования и сублимация недостаточны, чтобы прекратить его сдерживаемое напряжение, и из разности между полученным и требуемым удовольствием от удовлетворения влечения возникает побуждающий момент, который и не позволяет останавливаться ни на одной из представляющихся ситуаций, но, по словам поэта, «стремится неудержимо все вперед» (Мефистофель в «Фаусте», I, кабинет Фауста). Путь назад к полному удовлетворению, как правило, закрыт препятствиями, которые поддерживают вытеснение, и, таким образом, не остается ничего другого, как идти вперед, по другому, еще свободному пути развития, во всяком случае, без видов на завершение этого процесса и достижение цели. Процессы при образовании невротической фобии, которые суть не что иное, как попытка к бегству от удовлетворения влечения, дают нам прообраз возникновения этого кажущегося «стремления к совершенствованию», которое мы, однако, не можем приписать всем человеческим индивидуумам.

Хотя динамические условия для этого и имеются повсюду, но экономические обстоятельства только в редких случаях могут способствовать этому феномену.

Одним словом, весьма правдоподобно, что стремление Эроса связывать органическое во все большие единства выполняет роль заместителя не признаваемого нами «влечения к совершенствованию». Вместе с влиянием вытеснения оно могло бы объяснить приписываемые последнему феномены.

VI

Получаемые нами результаты, которые устанавливают резкую противоположность между влечениями «я» и сексуальными влечениями, сводя первые к смерти, а последние к сохранению жизни, во многом нас, наверное, не удовлетворят. К этому надо присоединить то, что консервативный или, вернее, регрессирующий характер влечения, соответствующий навязчивому повторению, мы допускаем, собственно, только для первых, ибо, по нашему предположению, влечения «я» непосредственно восходят к возникновению жизни в неживой материи и имеют тенденцию снова вернуться к неорганическому состоянию. Напротив, относительно сексуальных влечений бросается в глаза, что они репродуцируют примитивные состояния живого существа, но преследуемая ими всеми способами цель состоит в соединении двух дифференцированных известным образом зародышевых клеток. Если это соединение не происходит, тогда зародышевая клетка умирает подобно всем другим элементам многоклеточного организма. Только при условии соединения их половая функция может продолжать жизнь и придать ей видимость бессмертия. Однако каков же этот важный момент в процессе развития живой субстанции, который повторяется посредством полового размножения или его предвестника – копуляции индивидуумов среди протистов?

На это мы не можем ответить, и потому для нас было бы облегчением, если бы все наше построение оказалось ошибочным. Противоположность влечений «я» (к смерти) и влечений сексуальных (к жизни) отпала бы тогда, а вместе с этим ограничилось бы и значение, приписываемое навязчивому повторению.

Поэтому вернемся к одной из затронутых нами гипотез в ожидании, что ее можно будет целиком опровергнуть. Исходя из нашего предположения, мы сделали выводы, что все живущее должно вследствие внутренних причин умереть. Мы сделали это предположение так беспечно именно потому, что его смысл представляется нам совсем иным. Мы привыкли так мыслить, наши поэты укрепляют нас в этом. Мы, возможно, решились на это потому, что в этом веровании таится утешение. Если уж суждено самому умереть и потерять перед тем своих любимых, то все же хочется скорее подчиниться неумолимому закону природы, величественной более, чем случайности, которая могла бы быть избегнута.

Но, может быть, эта вера во внутреннюю закономерность смерти также лишь одна из иллюзий, созданных нами, «чтобы вынести тяжесть существования»? Во всяком случае, это верование не первоначально, первобытным народам чужда идея о «естественной» смерти; они приписывают каждый смертный случай влиянию врага или какого-либо злого духа. Поэтому мы должны обратиться для проверки этого верования к научной биологии.

Если мы поступим таким образом, мы будем удивлены, узнав, как расходятся биологи в вопросе о естественной смерти и что у них понятие о смерти вообще остается неуловимым. Факт определенной средней продолжительности жизни, по крайней мере у высших животных, говорит, конечно, за внутренние причины смерти, но то обстоятельство, что отдельные большие животные и колоссальные деревья достигают очень высокого и до сих пор не определенного возраста, разбирает снова это впечатление. Согласно концепции В. Флиса, все проявления жизни организмов – также и смерть в том числе – связаны с известными сроками, среди которых выделяется зависимость двух живых существ – мужского и женского – от солнечного года. Но наблюдения главным образом за растениями, показывающие, насколько легко и в каких пределах внешние влияния могут изменять проявления жизни в их временной смене, то есть ускорять их или задерживать, противятся сухим формулам Флиса и заставляют по крайней мере усомниться в том, что существуют только одни выдвинутые им законы.

Самый большой интерес вызывает исследование продолжительности жизни и смерти организмов в работах А. Вейсмана.

К этому исследованию восходит разделение живущей субстанции на смертную и бессмертную половину; смертная – это тело в узком смысле, сома, подверженная естественной смерти; зародышевые же клетки потенциально бессмертны, поскольку они в состоянии при известных благоприятных обстоятельствах развиться в новый индивидуум или, иначе выражаясь, окружить себя новой сомой.

Что нас здесь привлекает – это неожиданная аналогия с нашим собственным определением, возникшим на совершенно ином пути. Вейсман, рассматривающий живую субстанцию с точки зрения морфологической, находит в ней составную часть, подверженную смерти, сому, тело, независимо от пола и наследственности, а также часть бессмертную, именно эту зародышевую плазму, которая служит для сохранения вида, для размножения.

Мы уже рассматривали не саму живую материю, но действующие в ней силы, и пришли отсюда к различению двух родов влечений, таких, которые ведут жизнь к смерти, и других, а именно сексуальных влечений, которые постоянно стремятся к обновлению жизни. Это звучит в качестве динамического коррелята к морфологической теории Вейсмана.

Но видимость этого совпадения быстро улетучивается, когда мы знакомимся с разрешением Вейсманом проблемы смерти. Ведь Вейсман допускает различие смертной сомы от бессмертной зародышевой плазмы лишь у многоклеточных организмов, а у одноклеточных животных индивид и клетка, служащая для продолжения рода, по его мнению, есть то же самое. Таким образом, он рассматривает одноклеточные как потенциально бессмертные, смерть наступает лишь у Metazoa (многоклеточных). Эта смерть высших живых существ есть естественная смерть от внутренних причин, но она опирается не на исходные свойства живой субстанциии, не может быть понята как абсолютная необходимость, обоснованная сущностью жизни. Смерть есть больше признак целесообразности, проявление приспособляемости к внешним условиям жизни, так как при разделении клеток тела на сому и зародышевую плазму неограниченная продолжительность жизни индивидуума была бы совершенно нецелесообразной роскошью.

С наступлением этой дифференцировки у многоклеточных смерть стала возможной и целесообразной. С этой стадии сома высших организмов умирает вследствие внутренних причин к определенному времени, простейшие же остались бессмертными. Напротив, размножение введено было не со смертью, а представляет собой первобытное свойство живой материи, как, например, рост, из которого оно произошло, и жизнь осталась на Земле с самого своего начала беспрерывной.

Легко заметить, что признание естественной смерти для высших органов мало помогает разрешению нашего вопроса. Если смерть есть лишь позднейшее приобретение живых существ, то влечения к смерти, которые восходят к самому началу жизни на Земле, опять остаются без внимания. Многоклеточные могут умирать от внутренней причины, от недостатков обмена веществ; для вопроса, который нас интересует, это не имеет значения.

Такое понимание происхождения смерти лежит гораздо ближе к обыкновенному мышлению человека, чем странная гипотеза о «влечениях к смерти».

Дискуссия, поднятая теорией Вейсмана, по-моему, не достигла решения ни в каком отношении.

Некоторые авторы вернулись к точке зрения Гетте (1883), который видел в смерти прямое следствие размножения.

Гартман считает характерным для смерти не появление «трупа», этой отмершей части живой субстанции, а определяет ее как «окончание индивидуального развития».

В этом смысле смертны и Protozoa, смерть совпадает у них с размножением, но этим она известным образом замаскировывается у них, так как субстанция производящего животного непосредственно переводится в субстанцию молодого потомка.

Интерес исследования вскоре устремился к экспериментальному выяснению этого утверждаемого бессмертия живой субстанции на одноклеточных. Американец Вудрефф воспитал ресничную инфузорию-туфельку, которая размножается посредством деления на два индивидуума, и проследил до 3029-й генерации, на которой он прервал этот опыт; каждый раз он изолировал одну из отделившихся частиц и помещал в свежую воду. Этот поздний потомок первой «туфельки» был так же свеж, как его предок, без всяких следов состаривания или вырождения. Этим, казалось, экспериментально может быть доказано (если эти числа достаточно доказательны) бессмертие протистов.

Другие исследователи пришли к иным результатам.

Мопа, Колкинс и др. в противоположность Вудреффу нашли, что и эти инфузории после определенного числа делений становятся слабее, убывают в величине, теряют часть своего тела и в конце концов умирают, если не получают каких-либо особых освежающих влияний.

Согласно этому, Protozoa умирали после известной фазы старости совершенно так же, как и высшие животные, в противоположность утверждению Вейсмана, который считает смерть лишь более поздним приобретением живых организмов.

Из сопоставления этих исследований мы выводим два факта, которые кажутся нам имеющими твердую основу. Во-первых, если эти животные в определенный момент, когда еще не проявляют признаков старости, сливаются между собой по двое, копулируют, после чего они через некоторое время снова разъединяются, то они избегают старости, они, так сказать, омолаживаются Эта копуляция есть предвестник полового продолжения рода высших существ; она еще не имеет ничего общего с размножением, ограничивается смешением субстанций обоих индивидуумов (амфимиксис Вейсмана). Освежающее влияние копуляции может быть также заменено определенными раздражающими средствами, изменениями в составных частях питательной среды, в температуре или сотрясением. Нужно вспомнить об известном опыте Ж. Леба, который вызывал у яиц морского ежа посредством химических раздражителей явления деления, наступающие обыкновенно только после оплодотворения.

Во-вторых, весьма вероятно, что инфузорий ведут к смерти их собственные жизненные процессы, так как противоречие между результатами Вудреффа и другим происходит оттого, что Вудрефф помещал каждую новую генерацию в свежую питательную жидкость. Если бы он этого не делал, он наблюдал бы те же старческие изменения генераций, как и другие исследователи. Он сделал вывод, что этим маленьким животным вредят продукты обмена веществ, которые они отдают окружающей жидкости, и мог убедительно доказать, что только продукты собственного обмена веществ оказывают действие, ведущее к смерти генерации, ибо эти животные созревали великолепно в растворе, который был насыщен продуктами распада отдаленного родственного вида, и безусловно вымирали, собранные в своей собственной питательной жидкости. Таким образом, инфузория умирает, предоставленная сама себе, естественной смертью вследствие несовершенства в устранении своих собственных продуктов обмена веществ; но, может быть, и высшие животные умирают в основном вследствие такого же недостатка.

Для нас может вообще стать сомнительным, имеет ли смысл искать разрешения вопроса о естественной смерти в изучении Protozoa.

Примитивная организация этих существ может затуманить весьма важные обстоятельства, которые хотя и имеются у них, но обнаруживаются лишь у высших животных, когда они достигли морфологической выраженности.

Если мы оставим морфологическую точку зрения и примем динамическую, то нам может вообще стать безразличным, можно ли доказать естественную смерть Protozoa или нет. Субстанция, которую впоследствии выделяют как бессмертную, ни в какой мере не отделена у них от умирающей. Силы влечений, переводящие жизнь в смерть, могут с самого начала действовать в них, и все же их эффект может быть скрыт сохраняющими жизнь силами, так что прямое распознавание первых становится очень трудным.

Во всяком случае, мы слышали, что наблюдения биологов позволяют нам принять такие внутренние процессы, ведущие к смерти, и для протистов. Но если даже протисты оказываются бессмертными в смысле Вейсмана, то его утверждение, что смерть есть позднее приобретение, остается в силе лишь для явных проявлений смерти и не делает невозможным допущение о тенденциях, влекущих к смерти. Наше ожидание, что биология легко устранит признание влечений к смерти, не оправдалось.

Мы можем продолжать выяснять эту возможность, если мы вообще имеем для этого основание. Удивительное сходство вейсмановского разделения на сому и зародышевую плазму с нашим делением на влечения к смерти и к жизни остается и получает снова свое значение.

Остановимся вкратце на этом резко дуалистическом понимании жизни влечений. По теории Э. Геринга о процессах в живой субстанции, в ней происходят беспрерывно два рода процессов противоположного направления, одни созидающего – ассимиляторного, другие разрушающего – диссимиляторного типа. Должны ли мы попытаться узнать в этих обоих направлениях жизненных процессов работу наших обоих влечений – влечения к жизни и влечения к смерти? Но мы не можем скрыть и того, что мы нечаянно попали в гавань философии Шопенгауэра, для которого смерть есть «собственный результат» и, следовательно, цель жизни, а сексуальное влечение воплощает волю к жизни.

Попробуем сделать смелый шаг дальше. По общему мнению, соединение многочисленных клеток в одну жизненную систему, многоклеточность организмов стали средством удлинения продолжительности жизни. Одна клетка служит поддержанию жизни другой, и клеточное государство может продолжать существовать, если даже отдельные клетки и должны отмирать.

Мы уже слышали, что копуляция, это временное слияние двух одноклеточных, влияет в сохраняющем омолаживающем смысле на обе клетки. Посредством этого можно было бы сделать опыт: перенести выработанную психоанализом теорию либидо на взаимоотношения клеток друг к другу и представить себе, что именно жизненные или сексуальные влечения в каждой клетке берут другие клетки в качестве своих объектов и их влечения к смерти, вернее, вызываемые этими влечениями процессы частично нейтрализуются и, таким образом, сохраняют им жизнь, в то время как другие клетки в свою очередь действуют так же по отношению к первым, а третьи жертвуют собой для выполнения этой либидозной функции. Зародышевые клетки должны были вести себя «нарциссически», как мы привыкли выражаться в учении о неврозах, если весь индивидуум сохраняет свое либидо в себе и ничего не расходует из него на внешние объекты. Зародышевые клетки употребляют свое либидо, деятельность своих жизненных влечений для себя самих, в качестве запаса для их последующей высокотворческой деятельности. Возможно, что и клетки злокачественных новообразований, разрушающих организм, нужно объяснить в том же смысле нарциссически. Патология склоняется к тому, чтобы считать их происхождение врожденным, и приписывает им эмбриональные свойства. Таким образом, либидо наших сексуальных влечений совпадает с Эросом поэтов и философов, который охватывает все живущее.

Здесь мы встречаем повод для обозрения постепенного развития нашей теории либидо. Анализ неврозов перенесения сначала побуждал нас подчеркнуть противоположность между сексуальными влечениями, которые были направлены на объект, и другими, весьма мало распознанными нами и пока обозначенными как влечения «я». Между ними в первую очередь нужно указать на влечения, которые служат для самосохранения индивидуума. Трудно было установить, какие еще другие подразделения нужно было внести сюда. Никакое знание не было столь важным для обоснования научной психологии, как приблизительное понимание общей природы и некоторых особенностей влечений, но ни в одной из областей психологии мы не действовали до такой степени в потемках. Каждый выставлял столько влечений, или «основных влечений», сколько ему нравилось, и распоряжался ими, как старые греческие натурфилософы своими четырьмя элементами: водой, землей, огнем и воздухом.

Психоанализ, не успевший выдвинуть какую-либо теорию влечений, примкнул сначала к популярному различению влечений, для которого прообразом были слова о «голоде и любви». Это не было по крайней мере новым актом произвола. С этим мы обходились долгое время в анализе психоневрозов. Понятие «сексуальности» и вместе с тем сексуального влечения должно было, конечно, быть расширено, пока оно не включило в себя многое, что не подчинялось функциям продолжения рода, и это наделало много шума в чопорных и лицемерных кругах.

Следующий шаг последовал тогда, когда психоанализ ближе подошел к психологическому понятию «я», которое сначала стало известным как инстанция, вытесняющая, цензурирующая и способная к созданию защитных реактивных образований. Критические и дальновидные умы уже давно, правда, восстали против ограничения понятия «либидо» энергией сексуальных влечений, обращенных на объект. Но они позабыли сообщить, откуда они приобрели более верный взгляд, и не смогли извлечь что-либо нужное из этого для анализа. При дальнейшем развитии мысли психоаналитическому наблюдению бросилось в глаза, как постоянно либидо отклоняется от объекта и направляется на само «я» (интроверсия), и, изучая развитие либидо у ребенка в его ранних стадиях, оно пришло к убеждению, что «я» и является собственным и первоначальным резервуаром либидо, которое лишь отсюда распространяется на объект. «Я» выступило среди сексуальных объектов и признано было сейчас же самым важным между ними. Если либидо пребывало таким образом в «я», то оно называлось нарциссическим. Это нарциссическое либидо было также выражением силы сексуальных влечений в аналитическом смысле, которое мы должны были отождествить с признанными с самого начала влечениями к самосохранению. Благодаря этому оказалась недостаточной первоначальная противоположность между влечениями «я» и сексуальными влечениями. Часть влечений «я» была признана либидозной; в «я», вероятно, среди других действовали и сексуальные влечения. Однако нужно все же признать, что старая формула, гласящая, что психоневроз основывается на конфликте между влечениями «я» и сексуальными влечениями, не содержала ничего такого, что теперь можно было бы отбросить. Различие двух видов влечений, которое с самого начала мыслилось качественно, теперь трактуется иначе, а именно топически. В особенности невроз перенесения, собственный предмет психоанализа, остается результатом конфликта между «я» и либидозной привязанностью к объекту.

Тем более мы должны теперь подчеркнуть либидозный характер влечений к самосохранению, ибо мы решаемся сделать следующий шаг, а именно рассматривать сексуальные влечения как Эрос, сохраняющий все, и вывести нарциссическое либидо «я» из частичек либидо», которыми связаны друг с другом соматические клетки.

Теперь перед нами встает неожиданно следующий вопрос: если и влечения к самосохранению имеют либидозную природу, то, может быть, вообще мы не имеем других влечений, кроме либидозных. По крайней мере никаких других мы не видим. Но тогда нужно согласиться с критиками, которые с самого начала думали, что психоанализ объясняет все из сексуальности, или с новыми критиками, такими, как Юнг, которые решили употреблять понятие «либидо» для обозначения вообще «силы влечений». Не так ли?

Этот результат был, во всяком случае, не нашим намерением, мы скорее исходили из резкого разделения между влечениями «я» – влечениями к смерти и сексуальными влечениями – влечениями к жизни. Мы были даже готовы считать так называемые влечения «я» к самосохранению влечениями к смерти, от чего мы сейчас вынуждены будем воздержаться. Наше представление было с самого начала дуалистическим, и теперь оно стало им еще резче, чем раньше, с тех пор как мы усматриваем противоположность не между влечениями «я» и сексуальными, а между влечениями к жизни и влечениями к смерти. Напротив, теория либидо Юнга монистична; нас должно было спутать то обстоятельство, что он назвал именем «либидо» единую «силу влечения»; однако это не должно нас смущать больше. Мы предполагаем, что в «я» действуют еще другие влечения, кроме либидозных влечений к самосохранению, но мы должны быть в состоянии их выявить. Остается пожалеть, что еще так мало развит анализ «я», что для нас так трудно это обнаружение. Либидозные стремления «я» могут, во всяком случае, быть связаны особым образом с другими, для нас еще неизвестными влечениями «я». Еще прежде, чем мы познакомились с нарциссизмом, в психоанализе существовало уже предположение, что влечения «я» привлекли к себе либидозные компоненты. Но это еще довольно неясные возможности, с которыми противники едва ли могли бы считаться. Остается минусом, что анализ давал нам до сих пор возможность изучать только либидозные влечения. Мы не можем, однако, сделать вывод, что другие влечения не существуют.

При современной неясности в учении о влечениях мы едва ли поступим хорошо, отвергнув какое-либо обстоятельство, обещающее нам разъяснение. Мы исходили из коренной противоположности между влечениями к жизни и смерти. Сама любовь к объекту показывает нам другую такую же полярность между любовью (нежностью) и ненавистью (агрессивностью). Если бы нам удалось привести обе эти полярности в соотношение друг с другом, свести одну к другой. Мы уже давно признали садистский компонент сексуального влечения. Он, как мы знаем, может стать самостоятельным и главенствовать в качестве извращения всего сексуального влечения данного лица. Он выступает также в качестве доминирующего частного влечения в одной из организаций, названной мною «прегенитальной». Но как можно вывести садистское влечение, которое направлено на причинение вреда объекту, из поддерживающего жизнь Эроса? Не возникает ли здесь предположение, что этот садизм есть, собственно, влечение к смерти, которое оттеснено от «я» влиянием нарциссического либидо, так что оно проявляется лишь направленным на объект? Оно начинает тогда обслуживать сексуальную функцию; в стадии оральной организации либидо любовное обладание совпадает с уничтожением объекта, впоследствии садистские стремления отделяются и, наконец, в стадии примата гениталий берут на себя, имея в виду цели продолжения рода, функцию проявлять насилие над сексуальным объектом, поскольку этого требует совершение полового акта. Больше того, можно было бы сказать, что оттесненный из «я» садизм открыл путь либидозным компонентам сексуального влечения, именно потому они начинают стремиться к объекту. Там, где первоначальный садизм не умеряется и не сливается с ними, получается амбивалентность любви-ненависти в любовной жизни.

Если такое предположение было бы допустимо, было бы исполнено требование привести пример такого – хотя и вытесненного – влечения к смерти. Но определение это лишено всякой наглядности и производит поэтому слишком мистическое впечатление. Мы приходим к необходимости найти выход из этого затруднения во что бы то ни стало. Здесь мы должны вспомнить, что такое предположение не ново, что мы уже раз сделали его прежде, когда еще не было речи ни о каком затруднении. Клинические наблюдения понудили нас в свое время сделать вывод, что дополняющее садизм частное влечение мазохизма следует понимать как обращение садизма на собственное «я». Перенесение влечения объекта на «я» принципиально ничем не отличается от перенесения с «я» на объект, о котором возникает как бы новый вопрос.

Мазохизм, обращение влечения против собственного «я», в действительности был бы возвращением к более ранней фазе, регрессом. В одном пункте данное тогда мазохизму определение нуждается в исправлении как слишком исключающее; о чем я тогда пытался спорить – мазохизм мог бы быть и первичным влечением.

А. Штерке (Inleiding by de vertraling, von S.Freud, De sexuele beschavingsmoral etc., 1914) пытался в другом роде отождествить понятие «либидо» с теоретически предполагаемым биологическим понятием влечения к смерти (ср. также: Rank. Der Kunstler). Все эти попытки, как и сделанные в тексте, показывают стремление к еще не достигнутой ясности в учении о влечениях.

Однако вернемся к влечениям, поддерживающим жизнь. Уже из исследования о протистах мы узнали, что слияние двух индивидуумов без последующего деления (копуляция) влияет укрепляющим и омолаживающим образом на оба индивидуума, которые вслед за тем отделяются друг от друга. В последующих поколениях они не выявляют следов дегенеративности и кажутся способными дальше сопротивляться вреду, приносимому их собственным обменом веществ. Я полагаю, что одно это последнее должно служить прообразом и для эффекта соединения. Но каким образом приносит слияние двух малоразличающихся клеток такое обновление жизни? Опыт, который заменяет копуляцию у Protozoa посредством влияния химических и даже механических раздражений, позволяет дать достоверный отчет: это происходит посредством доставления новых количеств раздражения. Это хорошо согласуется с тем предположением, что жизненный процесс индивидуума из внутренних причин ведет к уравновешиванию химических напряжений, то есть к смерти, в то время как слияние с индивидуально-отличной живой субстанцией увеличивает эти напряжения, вводит, так сказать, новые жизненные разности, которые еще должны после изживаться. Для такого различия должны, конечно, существовать один или несколько оптимумов. То, что мы признали в качестве доминирующей тенденции психической жизни, может быть, всей нервной деятельности, а именно стремление к уменьшению, сохранению в покое, прекращению внутреннего раздражающего напряжения (по выражению Барбары Лоу, «принцип нирваны»), как это находит свое выражение в принципе удовольствия, является одним из наших самых сильных мотивов для уверенности в существовании влечений к смерти.

Но мы все еще ощущаем чувствительную помеху для нашего хода мыслей в том отношении, что мы не можем доказать как раз для сексуального влечения такого характера навязчивого повторения, который нас навел сначала на мысль о наличии следов влечения к смерти; правда, область эмбриональных процессов развития весьма богата такими явлениями повторения, обе зародышевые клетки полового размножения и история их жизни суть сами только повторение начала органической жизни; но главное в процессах, возбужденных сексуальным влечением, есть слияние двух клеточных тел. Лишь посредством этого достигается бессмертие живой субстанции у высших живых существ.

Другими словами, нам надо вообще узнать о происхождении полового размножения и генезе сексуальных влечений – задача, которой посторонний должен испугаться и которая до сих пор еще не разрешена специальными исследованиями. В теснейшем столкновении этих противоречивых данных и мнений должно быть выявлено, какой вывод можно сделать из всего хода наших мыслей.

Одно определение придает проблеме размножения раздражающую таинственность: это точка зрения, представляющая продолжение рода в качестве частичного проявления роста. (Размножение посредством деления, пускания ростков и почкования.) Происхождение размножения посредством дифференцированных в половом отношении зародышевых клеток можно было бы, по трезвому дарвиновскому образу мышления, представить так, что преимущества амфимиксиса, который получился когда-то при случайной копуляции двух протистов, заставили его удержаться в дальнейшем развитии и быть использованным дальше.

«Пол» при этом оказывается не слишком древнего происхождения, и весьма сильные влечения, которые ведут к половому соединению, повторяют при этом то, что случайно раз произошло и укрепилось как оказавшееся полезным.

Здесь так же, как и при рассуждении о смерти, возникает вопрос, нужно ли признавать за протистами только то, что они открыто обнаруживают, или нужно принять, что у них возникают и те процессы и силы, которые становятся видимыми лишь у высших животных существ. Это упомянутое понимание сексуальности очень мало говорит в пользу наших мыслей. Против него можно было бы возразить, что оно предполагает; существование влечений к жизни, действующих уже в простейшем живом существе, так как иначе копуляция, противодействующая естественному течению жизненных процессов и затрудняющая задачу отмирания, не удержалась бы и не подвергалась бы развитию, а избегалась бы. Если мы не стремимся оставить предположение о влечениях к смерти, нужно прежде всего присоединить их к влечениям жизни. Но следует признать, что мы имеем здесь дело с уравнением с двумя неизвестными. Те данные, которые мы находим в науке относительно возникновения пола, так незначительны, что проблему эту можно сравнить с потемками, куда не проник ни один луч гипотезы. Совсем в другом месте мы встречаемся все же с подобной гипотезой, однако она так фантастична и, пожалуй, скорее является мифом, чем научным объяснением, что я не решился бы привести ее, если бы она как раз не удовлетворяла тому условию, к использованию которого мы стремимся. Она выводит влечение из потребности в восстановлении прежнего состояния.

Я разумею, конечно, теорию, которую развивает Платон в «Пире» устами Аристофана и которая рассматривает не только происхождение полового влечения, но и его главнейшие вариации в отношении объекта.

«Человеческая природа была когда-то совсем другой. Первоначально было три пола, а не два, как теперь, рядом с мужским и женским существовал третий пол, имевший равную долю от каждого из двух первых…» «Все у этих людей было двойным, они, значит, имели четыре руки, четыре ноги, два лица, двойные половые органы и т. д. Тогда Зевс разделил каждого человека на две части, как разрезают груши пополам, чтобы они лучше сварились… Когда, таким образом, все естество разделилось пополам, у каждого человека появилось влечение к его второй половине, и обе половины снова обвили руками одна другую, соединили свои тела и захотели снова срастись».

Такая зависимость, переданная через пифагорейцев, вряд ли отняла бы что-либо от значительности этого совпадения мыслей, так как Платон не присвоил бы себе такое предание, принесенное ему с Востока, уже не говоря о том, что он не придал бы ему такого важного значения, если бы оно ему самому не показалось правдоподобным.

В одном из сочинений К. Циглера, «Menschen und Weltenwerden» (Neue Jahrbucher f. das Klassische Altertum, Bd. 31, Sonderabdr., 1913), который занимается систематическим исследованием этой спорной идеи до Платона, она относится к вавилонским мифам.

Должны ли мы вслед за поэтом-философом принять смелую гипотезу, что живая субстанция была разорвана при возникновении жизни на маленькие частицы, которые стремятся к вторичному соединению посредством сексуальных влечений? Что эти влечения, в которых находит свое продолжение химическое сродство неодушевленной материи, постепенно через царство протистов преодолевают трудности, ибо этому средству противостоят условия среды, заряженной опасными для жизни раздражениями, понуждающими к образованию защитного коркового слоя? Что эти разделенные частицы живой субстанции достигают, таким образом, многоклеточности и передают, наконец, зародышевым клеткам влечение к воссоединению снова, в высшей концентрации? Я думаю, на этом месте нужно оборвать рассуждения.

Но не без того, чтобы заключить несколькими словами критического свойства. Меня могли бы спросить, убежден ли я сам и в какой мере в развитых здесь предположениях. Ответ гласил бы, что я не только не убежден в них, но и никого не стараюсь склонить к вере в них. Правильнее: я не знаю, насколько я в них верю. Мне кажется, что эффективный момент убеждения вовсе не должен приниматься здесь во внимание. Ведь можно отдаться ходу мыслей, следить за ним, куда он ведет, исключительно из научной любознательности или, если угодно, как «advocatus diaboli», который из-за этого сам все же не продается черту.

Я не отрицаю, что третий шаг в учении о влечениях, который я здесь предпринимаю, не может претендовать на ту же достоверность, как первые два, а именно расширение понятия сексуальности и установления нарциссизма. Эти открытия были прямым переводом на язык теории наблюдений, связанных не с большими источниками ошибок, чем те, которые неизбежны во всех таких случаях. Утверждение регрессивного характера влечений покоится, во всяком случае, также на исследуемом материале, а именно на фактах навязчивого повторения. Но я, может быть, переоценил их значение. Построение этой гипотезы возможно, во всяком случае, не иначе как с помощью комбинации фактического материала с чистым размышлением, удаляясь при этом от непредвиденного наблюдения.

Известно, что конечный результат тем менее надежен, чем чаще это делается в процессе построения какой-либо теории, но степень ненадежности этим еще не определяется. Здесь можно счастливо угадать, но и позорно впасть в ошибку. Так называемой интуиции я мало доверяю при такой работе; в тех случаях, когда я ее наблюдал, она казалась мне скорее следствием известной беспринципности интеллекта. Но, к сожалению, редко можно быть беспристрастным, когда дело касается последних вопросов, больших проблем науки и жизни. Я полагаю, что каждый одержим здесь внутренне глубоко обоснованными пристрастиями, влиянием которых он бессознательно руководствуется в своем размышлении. При таких основаниях для недоверия не остается ничего другого, кроме благожелательной сдержанности к результатам собственного мышления. Я только спешу прибавить, что такая самокритика не обязывает к особой терпимости по отношению к иным взглядам. Нужно неукоснительно отвергнуть теории, если анализ их первых шагов противоречит наблюдаемому, и все же при этом можно сознавать, что правильность выдвигаемой взамен теории есть лишь временное явление. В оценке наших рассуждений о влечениях к жизни и смерти нам мало помешает то, что мы встречаем здесь столько странных и скрытых процессов, как, например, то, что одно влечение вытесняется другим или оно обращается от «я» к объекту и т. п. Это происходит лишь оттого, что мы принуждены оперировать с научными терминами, то есть специфическим образным языком психологии (правильнее, глубинной психологии – Tiefenpsychologie).

Иначе мы не могли бы вообще описать соответствующие процессы, не могли бы их даже достигнуть. Недостатки нашего описания, вероятно, исчезли бы, если бы психологические термины мы могли заменять физиологическими или химическими терминами. Они, правда, тоже относятся к образному языку, но к такому, с которым мы уже давно знакомы и который, пожалуй, более прост для нас.

С другой стороны, мы должны уяснить себе, что неточность наших рассуждений увеличивается в высокой степени вследствие того, что мы принуждены одалживаться у биологии. Биология есть поистине царство неограниченных возможностей, мы можем ждать от нее самых потрясающих открытий и не можем предугадать, какие ответы она даст нам на наши вопросы несколькими десятилетиями позже. Возможно, что как раз такие, что все наше искусное здание гипотез распадется.

Если это действительно так, нас могут спросить, к чему тогда приниматься за такую работу, какая проделана в этой главе, и зачем сообщать о ней. Я не мог, однако, отрицать, что некоторые аналогии, сопоставления и зависимости казались мне все же заслуживающими внимания.

В заключение здесь несколько слов о нашей терминологии, которая в течение этого изложении проделала известное развитие. Что представляют собой «сексуальные влечения», мы знаем из отношения к полу и функции продолжения рода. Мы сохранили это название и тогда, когда были вынуждены данными психоанализа отвергнуть их обязательное отношение к продолжению рода. С указанием на существовование нарциссического либидо и на распространение его на отдельную клетку у нас сексуальное влечение превратилось в Эрос, который старается привести друг к другу части живой субстанции и держать их вместе, а собственно сексуальные влечения выявились как части Эроса, обращенные на объект. Размышление показывает, что этот Эрос действует с самого начала жизни и выступает как «влечение к жизни», в противовес «влечению к смерти», которое возникло с зарождением органической жизни. Мы пытаемся разрешить загадку жизни посредством принятия этих обоих борющихся между собой испокон веков влечений. Менее наглядно, пожалуй, превращение, которое испытало понятие влечений «я». Первоначально мы назвали таким именем все малоизвестные нам направления влечений, которые удалось отделить от сексуальных влечений, направленных на объект, и поставили влечения «я» в противовес сексуальным влечениям, выражение которых заключается в либидо. Впоследствии мы подошли к анализу «я» и нашли, что и часть влечений «я» – либидозной природы и что они лишь избрали собственное «я» в качестве объекта. Эти нарциссические влечения к самосохранению должны были быть теперь причислены к либидозным сексуальным влечениям. Противоположность между влечениями «я» и сексуальными превратилась в противоположность между влечениями «я» и влечениями к объекту (то и другое – либидозной природы). На ее место выступила новая противоположность: между либидозными влечениями к «я» и к объекту и другими влечениями, которые обосновываются в «я» и которые можно обнаружить в деструктивных влечениях. Размышление превращает эту противоположность в другую – между влечениями к жизни (Эрос) и влечениями к смерти.

VII

Если действительно влечения обладают таким общим свойством, что они стремятся восстановить раз пережитое состояние, то мы не должны удивляться тому, что в психической жизни так много процессов осуществляется независимо от принципа удовольствия. Это свойство должно сообщиться каждому частному влечению и сказывается в таких случаях в стремлении снова достигнуть известного этапа на пути развития. Но все то, над чем принцип удовольствия еще не проявил своей власти, не должно стоять в противоречии с ним, и еще не разрешена задача определения взаимоотношения процессов навязчивого повторения к господству принципа удовольствия.

Мы узнали, что одна из самых главных и ранних функций психического аппарата состоит в том, чтобы «связывать» доходящие до него внутренние возбуждения, замещать царящий в них первичный процесс вторичным, превращать свободную энергию активности в покоящуюся, тоническую. Но во время этого превращения еще нельзя говорить о возникновении неудовольствия – действие принципа удовольствия этим также не прекращается. Превращение совершается скорее в пользу принципа удовольствия: связывание есть подготовительный акт, который вводит и обеспечивает господство принципа удовольствия.

Отделим функцию и тенденцию одну от другой резче, чем мы до сих пор это делали. Принцип удовольствия будет тогда тенденцией, находящейся на службе у функции, которой присуще стремление сделать психический аппарат вообще лишенным возбуждений или иметь количество возбуждения в нем постоянным и возможно низким.

Мы не можем с уверенностью решиться ни на одно из этих предположений, но мы замечаем, что определенная таким образом функция явилась бы частью всеобщего стремления живущего к возвращению в состояние покоя неорганической материи. Мы все знаем, что самое большое из доступных нам удовольствий – наслаждение от полового акта – связано с мгновенный затуханием высоко поднявшегося возбуждения. Связывание же внутреннего возбуждения составляло бы в таком случае подготовительную функцию, которая направляла бы это возбуждение к окончательному разрешению в наслаждении успокоением.

В зависимости от этого возникает вопрос, могут ли чувства удовольствия и неудовольствия происходить одинаково из связанных и несвязанных процессов возбуждения. Здесь обнаруживается с несомненностью, что несвязанные первичные процессы делают гораздо более интенсивными чувства в обоих направлениях, чем связанные, то есть вторичные, процессы. Первичные процессы суть также более ранние по времени; в начале психической жизни не встречается никаких других, и мы можем заключить, что, если бы принцип удовольствия не был действительным уже в них, он не мог бы проявляться в более поздних процессах. Мы приходим, таким образом, к тому, в основе далеко не простому выводу, что стремление к удовольствию в начале психической жизни проявляется гораздо сильнее, чем в более поздний период, но более ограниченно; тут должны образовываться частые прорывы. В более зрелый период господство принципа удовольствия обеспечено гораздо полнее, но сам он так же мало избегает обуздания, как и все другие влечения. Во всяком случае, при вторичных процессах должно происходить то же самое, что и при первичных, а именно то, что вызывает возникновение удовольствия и неудовольствия при процессах возбуждения.

Здесь уместно бы заняться дальнейшим изучением. Наше сознание сообщает нам изнутри не только о чувствах удовольствия и неудовольствия, но также о специфическом напряжении, которое опять-таки само по себе может быть приятным и неприятным. Будут ли это связанные или несвязанные энергетические процессы, которые мы посредством этого ощущения можем отличать одно от другого, или ощущение напряжения указывает на абсолютную величину или уровень активной энергии, в то время как ряд удовольствие – неудовольствие обозначает изменение величины этой энергии в единицу времени? Мы должны также заключить, что «влечения к жизни» имеют больше дела с нашими внутренними восприятиями, выступая как нарушители мира, принося вместе с собой напряжения, разрешение которых воспринимается как удовольствие. Влечения же к смерти, как кажется, непрерывно производят свою работу. Принцип удовольствия находится в подчинении у влечения к смерти, он сторожит вместе с тем и внешние раздражения, которые расцениваются влечениями обоего рода как опасности, но совершенно отличным образом защищается от нарастающих изнутри раздражений, которые стремятся к затруднению жизненных процессов. Здесь возникают бесчисленные новые вопросы, разрешение которых сейчас невозможно. Необходимо быть терпеливым и ждать дальнейших средств и возможностей для исследования. Также надо быть готовым оставить ту дорогу, по которой мы некоторое время шли, если окажется, что она не приводит ни к чему хорошему. Только такие верующие, которые от науки ожидают замены упраздненного катехизиса, поставят в упрек исследователю постепенное развитие или даже изменение его взглядов. В остальном относительно медленного продвижения нашего научного знания пусть утешит нас поэт (Рюккерт в «Makamen Hariri»):

До чего нельзя долететь, надо дойти хромая.

Писание говорит, что вовсе не грех хромать.

1920

Экономическая проблема мазохизма

Существование мазохистской тенденции в инстинктивной жизни человека с полным правом можно назвать загадочным с экономической точки зрения. Ведь если принцип удовольствия управляет душевными процессами таким образом, что их ближайшей целью оказывается избегание неудовольствия и получение удовольствия, то мазохизм непостижим. Если боль и неудовольствие могут быть не просто какими-то предупреждениями, но самими целями, то принцип удовольствия парализуется, страж нашей душевной жизни оказывается как бы под наркозом.

Таким образом, мазохизм предстает перед нами в свете какой-то большой опасности, что никоим образом не применимо к его визави (Widerpart) – садизму. Мы испытываем искушение назвать принцип удовольствия стражем нашей жизни, а не только нашей душевной жизни. Но тогда встает задача исследовать отношение принципа удовольствия к обоим родам влечений, которые мы различили, – влечениям смерти и эротическим (либидинозным) влечениям жизни, и мы не можем продвинуться вперед в оценке проблемы мазохизма прежде, чем последуем этому зову.

Как помнится, мы поняли принцип, управляющий всеми душевными процессами, как частный случай фехнеровской «тенденции к стабильности» и, таким образом, приписали душевному аппарату цель сводить к нулю или, по крайней мере, удерживать на возможно более низком уровне притекающие к нему суммы возбуждений. Барбара Лоу предложила для этого предполагаемого стремления имя «принципа нирваны», которое мы и приняли. Но мы не колеблясь отождествили с этим принципом нирваны принцип удовольствия – неудовольствия. Всякое неудовольствие должно, таким образом, совпадать с неким повышением, а всякое удовольствие – с неким снижением наличного в сфере душевного раздражающего напряжения (Reizspannung), и тогда принцип нирваны (а также тождественный ему, как будто, принцип удовольствия) всецело состоял бы на службе влечений смерти, цель которых – перевод изменчивой жизни в стабильность неорганического состояния, и имел бы своей функцией предупреждать притязания влечений жизни, либидо, которые пытаются нарушить то течение жизни, к которому [они] стремятся. Только такое понимание не может быть верным. В серии ощущений, связанных с напряжением, мы, как кажется, непосредственно чувствуем прирост и убыль величин раздражения, и нельзя сомневаться в том, что имеются приносящие удовольствие напряжения и приносящие неудовольствие спады напряжения. Состояние сексуального возбуждения – яркий пример подобного связанного с удовольствием увеличения раздражения, но, конечно же, не единственный.

Таким образом, удовольствие и неудовольствие не могут быть соотнесены с приростом или убылью того количества, которое мы называем раздражающим напряжением, хотя они явно тесно связаны с этим фактором. Представляется, однако, что зависят они не от этого количественного фактора, но от какой-то его характеристики, которую мы можем обозначить лишь как качественную. Мы достигли бы в психологии значительного прогресса, если бы сумели указать, какова эта качественная характеристика. Может быть, это ритм, череда (Ablauf) изменений, повышений и понижений, количества раздражения [Этот ход мысли намечен Фрейдом в «По ту сторону принципа удовольствия» (там же, с. 383 и 384]: мы этого не знаем.

Во всяком случае, мы должны понять, что принадлежащий к влечению смерти принцип нирваны претерпел в живом существе такую модификацию, благодаря которой он превратился в принцип удовольствия, и отныне мы будем избегать считать эти два принципа за один. Нетрудно догадаться, если мы вообще пожелаем следовать этому соображению, какая сила ответственна за эту модификацию. Это может быть лишь влечение жизни, либидо, которое добивается, таким образом, своего участия в регулировании жизненных процессов наряду с влечением смерти. Так мы получаем небольшой, но интересный ряд соотношений: принцип нирваны выражает тенденцию влечения смерти, принцип удовольствия представляет притязания либидо, а его модификация, принцип реальности[9], – влияние внешнего мира.

Ни один из этих трех принципов, собственно, не отменяется другим. Они умеют, как правило, договариваться друг с другом, хотя иной раз их сосуществование должно приводить к конфликтам из-за того, что, с одной стороны, целью ставится количественное уменьшение нагрузки раздражения, с другой – какая-то качественная его характеристика и, наконец, [с третьей] отсрочка разгрузки раздражения и временное предоставление свободы действий напряжению, вызывающему неудовольствие.

Из этих соображений выводится заключение о том, что обозначение принципа удовольствия как стража жизни не может быть отклонено[10].

Вернемся к мазохизму. Нашему наблюдению он встречается в трех формах: как условие сексуального возбуждения, как выражение женской сущности и как некоторая норма поведения (behaviour). Соответственно, мы можем различить мазохизм эрогенный, женский и моральный. Первый, эрогенный мазохизм, удовольствие от боли, лежит в основе обеих других форм; его следует обосновывать биологией и конституцией, и он остается непонятен, если мы не решимся выдвинуть кое-какие гипотезы о вещах весьма темных. Третий, в известном смысле важнейшая форма проявления мазохизма, только недавно был расценен психоанализом в качестве бессознательного, большей частью, чувства вины, но уже позволяет полностью объяснить себя и включить в корпус нашего знания. Женский мазохизм, напротив, легче всего доступен нашему наблюдению, менее всего загадочен и обозрим во всех своих особенностях. С него-то и можно начать наше изложение.

Мы достаточно хорошо знаем этот род мазохизма, как он проявляется у мужчин (я ограничиваюсь здесь мужчиной из-за того материала, которым располагаю), из фантазий мазохистских (и потому зачастую страдающих импотенцией) лиц, которые либо выливаются в акт онанизма, либо доставляют сексуальное удовлетворение уже сами по себе[11]. С фантазиями полностью согласуются реальные мероприятия мазохистских извращенцев, проводятся ли они в качестве самоцели или же служат для установления потенции и введения к половому акту. В обоих случаях – ведь мероприятия эти суть лишь игровое исполнение, инсценировка фантазий – явное содержание [мазохизма] таково: оказаться с заткнутым ртом[12], связанным, больно избитым, отхлестанным, каким-то образом обиженным, принужденным к безусловному послушанию, облитым грязью, униженным. Гораздо реже и лишь со значительными ограничениями в содержание это вводится также какое-то увечье. Лежащее на поверхности и легко достижимое толкование состоит в том, что мазохист хочет, чтобы с ним обращались, как с маленьким, беспомощным и зависимым ребенком, в особенности же – как со скверным ребенком. Излишне приводить примеры конкретных случаев – материал здесь достаточно однороден и доступен любому наблюдателю, в том числе и не аналитику. Если же возникает возможность изучить те случаи, в которых мазохистские фантазии испытали особенно богатую разработку, тогда легко сделать открытие, что они перемещают мазохиста в ситуацию, характерную для женственности, т. е. обозначают [его превращение в] существо кастрированное, выступающее объектом коита, рожающее. Поэтому я и назвал мазохизм в этом его проявлении женским, как бы a potiori, хотя столь многие его элементы отсылают к детскому периоду жизни. Это взаимное наслоение детского и женского позже найдет себе простое объяснение. Кастрация или замещающее ее ослепление нередко оставляли в фантазиях свой негативный след, [заметный в выдвигаемом мазохистом] условии, чтобы именно гениталиям или глазам не наносилось никакого вреда. (Впрочем, мазохистские истязания редко производят столь же серьезное впечатление, как – нафантазированные или инсценированные – жестокости садизма). В ясном содержании мазохизма находят себе выражение и чувство вины: мазохист предполагает, что совершил какое-то преступление (какое – остается неопределенным), которое он должен искупить всеми этими болезненными и мучительными процедурами. Это выглядит как некая поверхностная рационализация содержания мазохизма, но [на деле] за этим скрывается связь с детской мастурбацией. С другой стороны, этот момент виновности выводит к третьей, моральной форме мазохизма.

Описанный нами женский мазохизм целиком покоится на первичном, эрогенном, удовольствии от боли, объяснение которому без заходящих далеко вспять соображений дать не удается.

В «Трех очерках по теории сексуальности», в части, посвященной истокам детской сексуальности, я выдвинул утверждение, что сексуальное возбуждение возникает как побочный эффект при большом скоплении внутренних процессов, как только интенсивность этих процессов переступила известные количественные границы. Я утверждал даже, что в организме не происходит ничего сколько-нибудь значительного, что не отдавало бы своих компонентов для возбуждения сексуального влечения[13]. Поэтому и возбуждения от боли или неудовольствия должны были бы иметь тот же результат. Это либидинозное совозбуждение при напряжении, связанном с болью или неудовольствием, могло бы оказаться неким детским физиологическим механизмом, действие которого позднее прекращается. Оно могло бы претерпеть различное по степени развитие в различных сексуальных конституциях, но в любом случае выдало бы то физиологическое основание, на котором затем происходит психическое построение эрогенного механизма.

Недостаточность этого объяснения проявляется, однако, в том, что оно не проливает никакого света на закономерные и тесные соотношения между мазохизмом и его партнером в инстинктивной жизни, садизмом. Если мы отступим вспять чуть дальше, к своей гипотезе о наличии двух родов влечений, которые, как мы думаем, действуют в [любом] живом существе, то мы придем к другому, но не противоречащему вышеприведенному, выводу.

Либидо встречает в [многоклеточном] живом организме господствующее там влечение смерти или разрушения, которое хотело бы разложить это клеточное существо и перевести в состояние неорганической стабильности (хотя последняя может быть лишь относительной) каждый элементарный организм в отдельности. Либидо имеет своей задачей обезвредить это разрушительное влечение, и оно справляется с нею, в значительной мере отводя его – обратившись вскоре к помощи особой органической системы, мускулатуры, – вовне, направляя его против объектов внешнего мира. Оно получает тогда имя влечения разрушения, влечения овладения, воли к власти. Часть этого влечения непосредственно ставится на службу сексуальной функции, где ей надлежит сыграть важную роль. Это и есть собственно садизм. Другая часть не участвует в этой передислокации вовне, она остается в организме и либидинозно связывается там при помощи упомянутого сексуального совозбуждения; в ней-то мы и должны признать изначальный, эрогенный мазохизм[14].

Нам недостает физиологического понимания того, какими путями и какими средствами либидо может осуществлять это обуздание[15] влечения смерти. Оставаясь в психоаналитическом кругу идей, мы можем лишь предположить, что здесь осуществляется некое весьма эффективное смешение и амальгамирование двух родов влечений в меняющихся пропорциях, так что нам вообще приходится иметь дело не с какими-то чистыми влечениями смерти и жизни, но лишь с их смесями, в которые они в различных количествах вступают. Смешению влечений в известных условиях может соответствовать их расслоение (Entmischung)[16]. Настолько велики части влечения смерти, которые ускользают от подобного связывания (Bindung) с либидинозными примесями, – этого мы в настоящее время отгадать не в состоянии.

Если быть готовым оставить в стороне некоторую неточность, то можно сказать, что действующее в организме влечение смерти – первосадизм – тождествен мазохизму. После того как главная его часть была перенесена вовне, на объекты, внутри, в качестве его остатка, сохраняется собственно эрогенный мазохизм, который, с одной стороны, стал компонентом либидо, с другой же, все еще имеет своим объектом собственное Я. Итак, этот мазохизм мог бы быть свидетелем и пережитком той фазы развития, в которую произошло столь важное для жизни легирование влечения смерти и Эроса. Мы не удивимся, услышав, что при определенных обстоятельствах садизм, разрушительное влечение, которое было обращено вовне, спроецировано, может быть вновь интроецировано, обращено вовнутрь, регрессируя, таким образом, на свою более раннюю ступень. Результатом этого является возникновение вторичного мазохизма, добавляющегося к первоначальному.

Эрогенный мазохизм участвует во всех фазах развития либидо, заимствуя у них свои меняющиеся психические облачения. Страх быть съеденным тотемным животным (отцом) происходит от примитивной оральной организации; желание быть битым отцом – от следующей за ней садистско-анальной фазы; как некий осадок фаллической ступени организации в содержание мазохистских фантазий вступает кастрация, хотя позднее она и отклоняется (verleugnet)[17]; из окончательной же генитальной организации выводятся, естественно, ситуации, в которых [мазохист] выступает объектом коита и субъектом деторождения, характеризующих женственность. Легко можно понять также и роль ягодиц в мазохизме[18], независимо от ее явного обоснования в реальности. Ягодицы являются эрогенно предпочитаемой частью тела в садистско-анальной фазе, подобно тому как грудь – в оральной, а пенис – в генитальной фазе.

Третья форма мазохизма, моральный мазохизм[19], примечателен прежде всего постольку, поскольку он ослабил свою связь с тем, что мы признаем за сексуальность. Ко всем прочим мазохистским страданиям привязано условие, чтобы они исходили от любимого человека и претерпевались по его повелению. В моральном мазохизме это ограничение отпадает. Само страдание оказывается тем, что имеет значение; уже не играет никакой роли, принесено ли оно любимым или же равнодушным человеком; оно даже может быть вызвано какими-то безличными силами или обстоятельствами: настоящий мазохист всегда подставляет щеку там, где видит возможность получить удар. При объяснении этого поведения напрашивается мысль оставить в стороне либидо и ограничиться допущением того, что здесь разрушительное влечение вновь было обращено вовнутрь и свирепствует теперь против своего Я; однако, должен же быть смысл в том, что языковое употребление не отказалось от соотнесения этой нормы поведения с эротикой и называет мазохистом и подобного самоеда.

Верные нашей привычной технике, мы прежде всего хотим заняться крайней, несомненно патологической формой этого мазохизма. В другом месте[20] я описал, как во время аналитического лечения мы сталкиваемся с пациентами, поведение которых в отношении его терапевтического влияния вынуждает нас приписать им некое «бессознательное» чувство вины. Там же я указал, как узнают подобных лиц («негативная терапевтическая реакция») и не скрыл того, что сила подобного импульса составляет одно из серьезнейших сопротивлений и величайшую опасность для успеха наших врачебных или воспитательных замыслов. Удовлетворение этого бессознательного чувства вины есть, наверное, самая сильная позиция того выигрыша (составного, как правило), который человек получает от своей болезни, – суммы сил, которые восстают против выздоровления и не желают отказываться от болезни. Страдание, приносящее с собой неврозы, есть именно тот фактор, благодаря которому они обретают ценность для мазохистской тенденции. Поучительно также узнать, что наперекор всякой теории и ожиданию невроз, сопротивляющийся любым терапевтическим усилиям, может вдруг исчезнуть, если страдающее им лицо оказывается в плачевном положении несчастливого брака, теряет все свое состояние или приобретает опасное органическое заболевание. В таких случаях одна форма страдания сменила на посту другую, и мы видим, что единственно важным было лишь суметь сохранить известную меру страдания.

Пациенты нелегко соглашаются с нами в том, что касается бессознательного чувства вины. Они слишком хорошо знают, в каких муках (угрызениях совести) выражается сознательное чувство вины, сознание вины, и потому не могут согласиться с тем, что в них могли найти себе приют совершенно аналогичные импульсы, о которых они совсем ничего не подозревают. Я думаю, мы в известной мере учтем их возражение, если откажемся от и без того некорректного с психологической точки зрения наименования «бессознательное чувство вины»[21] и вместо этого скажем «потребность в наказании», что с таким же точно успехом отражает наблюдаемое положение вещей. Мы не можем, однако, удержаться от того, чтобы не вынести своего суждения относительно этого бессознательного чувства вины и не локализовать его по образу сознательного.

Мы приписали функцию совести Сверх-Я и признали сознание вины за выражение напряжения между Я и Сверх-Я[22]. Чувством страха, страхом совести (Gewissenangst) Я реагирует на восприятие того, что оно отстало от требований, предъявленных его идеалом, Сверх-Я. Теперь мы хотим выяснить, как Сверх-Я взяло на себя эту требовательную роль и почему Я должно страшиться в случае расхождения со своим идеалом.

Мы сказали, что функция Я состоит в том, чтобы согласовывать и примирять притязания трех инстанций, которым оно служит; мы можем прибавить, что в этом оно может брать пример со Сверх-Я как своего образца. Ибо это Сверх-Я есть настолько же представитель (Vertreter) Оно, как и внешнего мира[23]. Возникло оно благодаря интроекции в Я первых объектов либидинозных импульсов Оно, родительской пары. При этом отношение к данным объектам десексуализировалось, отклонилось от прямых сексуальных целей. Только за счет этого и была обеспечена возможность преодоления Эдипова комплекса. Сверх-Я удержало существенные черты интроецированных лиц, их силу, их суровость, их склонность к надзору и наказанию. Как уже было сказано в другом месте[24], легко представить себе, что в результате расслоения влечений, сопровождающего этот ввод в Я, суровость возросла. Сверх-Я – действующая в Я совесть – может теперь стать жестким, жестоким, неумолимым по отношению к опекаемому им Я. Таким образом, категорический императив Канта – прямой наследник Эдипова комплекса[25].

Но те же самые лица, которые, перестав быть объектами либидинозных импульсов, продолжают действовать в Сверх-Я в качестве инстанции, известной нам как совесть, принадлежат также и к реальному внешнему миру. Это из него они были изъяты; сила их, за которой скрываются всевозможные влияния прошлого и традиции, была одной из самых ощутимых манифестаций реальности. Благодаря этому совпадению, Сверх-Я, заменитель Эдипова комплекса, становится также представителем реального внешнего мира и, таким образом, – образцом для устремлений Я.

Итак, Эдипов комплекс выказывает себя, как это и было уже предположено в историческом плане[26], источником нашей индивидуальной нравственности (морали).

В ходе развития ребенка, ведущего к его всевозрастающему отторжению от родителей, их личностное значение для Сверх-Я отступает на задний план. К оставленным ими imagines[27] примыкают тогда влияния учителей, авторитетов, избранных самим человеком образцов для подражания и общественно признанных героев, личности которых уже не должны интроецироваться Я, ставшим более резистентным. Последняя фигура этого начинающегося с родителей ряда – темная сила судьбы, которую лишь очень немногие из них способны постичь как безличную.

После этих предварительных замечаний мы можем вернуться к нашему рассмотрению морального мазохизма. Мы говорили, что своим поведением в ходе лечения и в жизни соответствующие лица создают впечатление того, что они чрезмерно скованы (gehemmt) морально, находятся под властью какой-то особенно чувствительной совести, хотя сознание подобной сверхморали у них полностью отсутствует. При ближайшем рассмотрении, однако, мы замечаем различие, которое отделяет подобное бессознательное продолжение морали от морального мазохизма. В первом случае акцент падает на повышенный садизм Сверх-Я, которому Я подчиняется, во втором, напротив, – на собственный мазохизм Я, которое добивается наказания, исходит ли оно от Сверх-Я или же от родительских сил [вовне]. Наше первоначальное смешение двух случаев можно извинить, поскольку оба раза речь идет об отношении между Я и Сверх-Я (или равным ему силам); в обоих случаях дело сводится к потребности, которая удовлетворяется наказанием и страданием. И тогда едва ли можно назвать незначительной деталью то, что садизм Сверх-Я по большей части оказывается кричаще сознательным, тогда как мазохистская тенденция Я, как правило, остается скрытой от субъекта и должна раскрываться из его поведения.

Бессознательность морального мазохизма выводит нас на один бросающийся в глаза след. Мы смогли перевести выражение «бессознательное чувство вины» как потребность в наказании от рук какой-то родительской силы. Теперь мы знаем, что столь часто встречающееся в фантазиях желание быть избитым отцом стоит весьма близко к другому желанию – вступить с ним в пассивную (женскую) сексуальную связь, – и является не чем иным, как его регрессивным искажением. Если вложить это объяснение в содержание морального мазохизма, то нам станет ясен его тайный смысл. Совесть и мораль возникли через преодоление, десексуализацию Эдипова комплекса; через моральный мазохизм мораль вновь сексуализируется, Эдипов комплекс воскрешается, проторивается путь регрессии от морали к Эдипову комплексу.

Выгоды от этого нет ни морали, ни данному лицу. Хотя индивид и может, наряду со своим мазохизмом, сохранить – полностью или в известной мере – свою нравственность, добрая часть его совести может, однако, и пропасть в мазохизме. С другой стороны, мазохизм создает искушение совершать «греховные» поступки, которые должны затем искупаться упреками садистской совести (как это часто бывает у столь многих русских типов характера) или наказанием, исходящим от великой родительской силы судьбы. Чтобы спровоцировать кару со стороны этого последнего родительского представителя, мазохист должен делать нечто нецелесообразное, работать против собственной выгоды, разрушать те перспективы, которые открываются ему в реальном мире и, возможно даже, покончить со своим реальным существованием.

Обращение (Ruckwendung) садизма против собственного Я закономерно происходит при культурном подавлении влечений, которое удерживает большую часть разрушительных инстинктивных компонентов от их применения в жизни. Можно себе представить, что эта отступившая доля разрушительного влечения проявляется в Я как интенсификация мазохизма. Но феномен совести позволяет нам предположить, что возвращающаяся из внешнего мира деструктивность воспринимается также, без трансформации такого рода, и Сверх-Я, интенсифицируя его садизм в отношении Я. Садизм Сверх-Я и мазохизм Я дополняют друг друга и объединяются для произведения одних и тех же следствий. Я думаю, только так можно понять то, что результатом подавления влечений – часто или во всех вообще случаях – является чувство вины и что совесть становится тем суровее и чувствительнее, чем больше человек воздерживается от агрессии против других[28]. Можно было бы ожидать того, что индивид, знающий, что он имеет обыкновение избегать нежелательных с культурной точки зрения агрессивных актов, имеет по этой причине хорошую совесть и с меньшей подозрительностью присматривает за своим Я. Обычно дело представляют так, будто бы нравственные требования были первичны, а отказ от влечений – их следствие. Происхождение нравственности остается при этом без объяснения. На самом деле, как нам кажется, надлежит идти обратным путем; первый отказ от влечений навязывается внешними силами, и он только и создает нравственность, которая выражается в совести и требует дальнейшего отказа от влечений[29].

Таким образом, моральный мазохизм становится классическим свидетельством в пользу существования смешения влечений. Его опасность заключается в том, что он происходит от влечения смерти, соответствует той его части, которая избежала обращения вовне в качестве некоего разрушительного влечения. Но поскольку он, с другой стороны, имеет значение и какой-то эротический компоненты, то даже саморазрушение личности не может происходить без либидинозного удовлетворения.

(1924)

Карен Хорни

Проблема женского мазохизма

По докладу, представленному на заседании Американской Психоаналитической Ассоциации (Вашингтон, 26 декабря 1933 г.)

Интерес к проблеме женского мазохизма распространен далеко за пределами медико-психологических сфер, так как, по крайней мере для тех, кто изучает западную культуру, эта проблема затрагивает сами основы определения места женщины в культуре. Факты, как мне кажется, свидетельствуют, что в нашей культуре мазохистский феномен чаще встречается у женщин, чем у мужчин. Имеются два подхода к объяснению этого наблюдения. Первый – это попытка выяснить, не присущи ли мазохистские тенденции самой женской природе. Второй – оценить роль социальных условий в происхождении существующих между полами различий в частоте мазохистских тенденций.

В психоаналитической литературе, судя по работам таких авторов, как Шандор Радо и Хелен Дейч, до сих пор проблема рассматривалась только с точки зрения на женский мазохизм как на психическое последствие анатомической разницы полов. Психоанализ, таким образом, предоставлял свой научный аппарат для поддержки теории исконного родства между мазохизмом и женским организмом. Возможность социальной обусловленности с психоаналитической точки зрения пока еще не рассматривалась.

Задача настоящей статьи – попытаться раскрыть соотношение биологических и культуральных факторов в этой проблеме, а также рассмотреть валидность имеющихся на этот счет психоаналитических данных и задаться вопросом, можно ли использовать психоаналитический метод для исследования возможной социальной обусловленности этого явления.

Приведем вначале существующие на данный момент психоаналитические представления.

Специфическое удовлетворение, которое ищет и находит женщина в половой жизни и в материнстве, носит мазохистский характер. Глубинное содержание ранних сексуальных желаний и фантазий, относящихся к отцу, составляет стремление быть изувеченной, то есть кастрированной им[30]. Менструация имеет скрытый смысл переживания мазохистского опыта. В половом акте женщина тайно стремится к насилию и жестокости, или – в психическом плане – к унижению. Процесс деторождения дает ей бессознательное мазохистское удовлетворение, также как и материнские обязанности по отношению к ребенку. Более того, если для мужчины характерны мазохистские фантазии или действия, это является выражением его подсознательного стремления играть роль женщины.

Дейч[31] предполагает существование генетического фактора биологической природы, который ведет с неизбежностью к мазохистской концепции женской роли. Радо[32] указывает на неизбежное обстоятельство, направляющее сексуальное развитие по мазохистскому руслу. Существует разница мнений лишь в одном: представляют ли особые женские формы мазохизма отклонение в развитии женщины, или являются «нормальной» женской установкой.

Предполагается, по крайней мере, по умолчанию, что мазохистские наклонности также гораздо чаще встречаются у женщин, чем у мужчин. Такое заключение неизбежно, если придерживаться основной психоаналитической теории, что поведение в жизни в целом строится по образцу сексуального поведения, а оно у женщин считается мазохистским. Поэтому, если большинство женщин или все они – мазохистичны в своем отношении к половой жизни и репродукции, то и во внесексуальных областях мазохисткие тенденции будут у них с неизбежностью проявляться гораздо чаще, чем у мужчин.

Такие рассуждения показывают, что оба автора по существу имеют дело с проблемой нормальной женской психологии, а не исключительно с проблемой психопатологии. Радо утверждает, что он рассматривает только патологические явления, но из его теории о происхождении женского мазохизма нельзя не заключить, что половая жизнь подавляющего большинства женщин патологична. Разница между его взглядами и взглядами Дейч, утверждающей, что быть женщиной – значит быть мазохистичной, таким образом, скорее теоретическая, чем практическая.

Нет надобности подвергать сомнению тот факт, что женщины могут искать и находить мазохистское удовлетворение в мастурбации, менструации, половом акте и деторождении. Никто не спорит, что это бывает. Вопрос в том, как часто это бывает, и почему так происходит. И Дейч, и Радо, занимаясь этой проблемой, полностью игнорируют вопрос о распространенности явления, так как твердо решили – психогенетические факторы так могущественны и вездесущи, что изучать распространенность явления совершенно излишне.

Что касается генезиса, оба автора полагают, что поворотный этап в женском развитии наступает, когда девочка осознает, что у нее нет пениса. Предполагается, что шок от этого открытия будет долго на нее действовать. Для такого предположения имеются два источника данных: выявляемое при анализе невротических женщин желание обладать пенисом или фантазии о том, что он когда-то у них был; и наблюдения над маленькими девочками, выражающими желание тоже иметь пенис, когда они обнаруживают, что он есть у мальчиков.

Этих наблюдений оказывается достаточно, чтобы построить рабочую гипотезу о том, что маскулинные желания того или иного происхождения играют роль в женской сексуальной жизни, и такая гипотеза может быть использована для объяснения некоторых невротических явлений у женщин. Следует помнить, однако, что эта гипотеза, а не факт, и что она даже как гипотеза не бесспорна. Когда же нам заявляют, что стремление к маскулинности является динамическим фактором первостепенного значения не только у невротичных женщин, но и у любой женщины, независимо от ее индивидуальности и места в культуре, нельзя не заметить, что в поддержку этого заявления данных нет. К сожалению, вследствие ограниченности наших исторических и этнологических сведений, нам почти ничего не известно о психически здоровых женщинах и о женщинах, живущих в различной культурной среде.

Таким образом, ввиду отсутствия данных о частоте, обусловленности и удельном весе наблюдаемой реакции девочек на открытие пениса, само предположение о том, что это – поворотный этап в женском развитии, побуждает к размышлениям, но едва ли может служить ключевым звеном в цепочке доказательств. Действительно, почему должна девочка превратиться в мазохистку, когда обнаруживает, что у нее нет пениса? Дейч и Радо доказывают это разным путем. Дейч полагает, что «активно-садистское либидо, до той поры привязанное к клитору, отражается от барьера внутреннего осознания субъектом отсутствия у нее пениса… и отражается чаще всего в регрессивном направлении, к мазохизму». Этот скачок к мазохизму – «часть женской анатомической судьбы».

Давайте спросим снова: «А где же факты?». Насколько я вижу, единственным фактом являются садистские фантазии у маленьких детей. Этот факт непосредственно наблюдается при психоанализе невротических детей (на что указывает М. Клейн) и реконструируется при психоанализе взрослых невротиков. Доказательств в пользу всеобщности этих ранних садистских фантазий нет, и интересно, например, присутствуют ли они у девочек американских индейцев и маленьких тробриандок. Однако, даже допуская эту всеобщность, требуется доказать еще три предположения, необходимых для полноты картины:

1. Что эти садистские фантазии генерируются активно-садистским катексисом либидо клитора.

2. Что девочка отказывается от мастурбации на клиторе в связи с нарциссической травмой, обнаружив отсутствие пениса.

3. Что либидо, активно-садистское до этой поры, автоматически разворачивается вовнутрь и становится мазохистским.

Все три предположения представляются мне в высшей степени спекулятивными. Известно, что человека может испугать его собственная враждебность и вследствие этого он предпочтет страдательную роль, но как катексис либидо органа может быть садистским и затем развернуться вовнутрь – остается загадкой.

Дейч хотела «изучить генезис феминности», под которой она понимает» «феминный, пассивно-мазохистский характер ментальности женщин». Она подтверждает, что мазохизм – основная составляющая женской ментальности. Нет сомнения, что часто это именно так в тех случаях, когда мы имеем дело с женщинами-невротиками, но гипотеза, утверждающая, что это психо-биологически неизбежно для всех женщин, неубедительна.

Радо более осторожен. Во-первых, он не начинает с попытки раскрыть «генезис феминности», а указывает на желание найти объяснение некоторым клиническим наблюдениям невроза у женщин и далее представляет ценные данные о различных видах их защиты против своих мазохистских побуждений. Более того, он не принимает желание обладать пенисом за факт, а признает, что здесь могут возникать вопросы. Напомню, что я уже поднимала этот вопрос, а впоследствии это сделали Джонс и Лампль де Гро. Предложенные каждым из авторов решения никоим образом не совпадают. Джонс, Радо и я согласны в том, что маскулинные желания или фикция маскулинности – эта защита. Однако Джонс предполагает, что эта защита от опасности афанизиса, а Радо и я – от кровосмесительных желаний по отношению к отцу.

4. Лампль де Гро считает, что стремление к маскулинности обязано своим возникновением ранним сексуальным желаниям по отношению к матери. Обсуждение наших разногласий вывело бы нас за рамки этой статьи. Поэтому, здесь я лишь скажу, что, по моему мнению, проблема еще не решена.

Радо предлагает следующую схему развития девочки в мазохистском направлении после открытия пениса. Он согласен с Фрейдом, что это открытие – неизбежный нарциссический шок для девочки, но он думает, что последствия его зависят от различных эмоциональных условий. Если открытие происходит в период раннего сексуального расцвета, то оно вызывает у девочки, согласно Радо, в дополнение к нарциссическому шоку, особенно болезненные переживания, так как она делает вывод, что мужчины получают от мастурбации больше удовольствия, чем женщины. Это переживание, думает Радо, так болезненно, что навсегда отравляет девочке удовольствие от мастурбации. Прежде чем мы увидим, как Радо выводит генезис женского мазохизма из такой предполагаемой реакции девочки, необходимо обсудить, каким же образом осознание возможности большего удовольствия другого может отравить доступное наслаждение, рассматриваемое в этом случае как наслаждение низшего ранга.

Как такое предположение соотносится с тем, что мы видим в обыденной жизни? Можно подумать, что мужчина, считающий недоступную ему Грету Гарбо красивее других женщин, в результате «открытия» превосходства ее очарования утратит все удовольствие от общения с доступными ему женщинами? Разве для того, кому нравятся горы, может испортить всю радость от них мысль о возможно еще более приятном морском курорте? Конечно, иногда такое случается, но только с людьми определенного типа – исключительно патологически жадными. Принцип, применяемый Радо, никак нельзя назвать принципом наслаждения, скорее этот принцип жадности, и он, как таковой, хотя и ценен для объяснения некоторых невротических реакций, едва ли будет полезен при работе с нормальными детьми или взрослыми, так как физически противоречит принципу наслаждения. Принцип наслаждения подразумевает, что человек стремится извлечь удовольствие из любой ситуации, даже когда для этого нет не только максимальных возможностей, даже когда возможности мизерны. За нормальное протекание такой реакции отвечают два фактора: 1) высокая адаптивность и гибкость нашего стремления к удовольствию, отмеченные Фрейдом как характеристика здорового человека в отличие от невротика и 2) автоматически реализуемый процесс сверки наших необузданных желаний с реальностью, в результате которого мы осознаем или бессознательно принимаем, что для нас доступно, а что нет. Допустим, что процесс сверки с реальностью замедлен у детей по сравнению со взрослыми, но мы видим, что девочка, любящая свою тряпичную куклу, хотя и может горячо возжелать пышно разодетую принцессу с витрины, тем не менее будет весело играть со своей, если увидит, что ту красавицу ей никак не заполучить.

Давайте, однако, примем на минуту предположение Радо, что девочка, до сих пор находившая удовлетворявший ее выход для своей сексуальности, с открытием пениса теряет удовольствие от мастурбации. Как это толкнет ее развитие к мазохизму? Радо рассуждает так: чрезвычайная ментальная боль, причиненная открытием пениса, возбуждает девочку сексуально и это доставляет ей удовольствие взамен утраченного. Лишенная естественных средств, она с этого времени имеет единственный путь извлечения удовольствия – через страдание. Ее сексуальные стремления становятся и остаются мазохистскими. Она может впоследствии, находя цель своих стремлений опасной, выстраивать различные защиты, но сами сексуальные стремления определенно и перманентно возвращаются в мазохистское русло.

Напрашивается один вопрос. Допустим, что девочка на самом деле жестоко страдает от представления о недостижимости грандиозного источника наслаждения. Но почему это должно возбуждать ее сексуально? Раз автор строит концепцию длящейся на протяжении всей жизни мазохистской установки на этой предполагаемой реакции, мы вправе ожидать доказательств ее существования.

Но так как мы пока не получили таких доказательств, попробуем сами проанализировать аналогичные ситуации, которые могли бы придать этому предположению Радо правдоподобие. Подходящим примером, в котором бы выполнялись все условия случайности открытия девочки, может стать внезапное исчезновение возможности обычной сексуальной разрядки вследствие какого-то трагического происшествия. Возьмем, например, случай мужчины, ведущего нормальную половую жизнь и вдруг попавшего в тюрьму под такой жестокий надзор, что все способы полового удовлетворения закрыты. Станет он мазохистом? Будут ли его возбуждать побои и издевательства, которые он видит, воображает или испытывает сам? Будет ли он фантазировать о том, как его преследуют и причиняют страдания? Нет сомнения, что бывает и такая – мазохистская – реакция. Но также нет сомнения, что это только одна из возможных реакций, и она наступит только у человека, имевшего мазохистские тенденции и прежде. Другие примеры приведут к тому же заключению. Женщина, брошенная мужем, лишенная источника непосредственного сексуального удовлетворения и не ожидающая ничего в перспективе, может реагировать мазохистски, но чем больше в ней здоровой уравновешенности, тем легче она перенесет временное лишение и найдет удовольствие в друзьях, детях, работе или других радостях жизни. Женщина отреагирует на такую ситуацию мазохистски, только если у нее и раньше обнаруживалась склонность к мазохистскому поведению.

Я осмелюсь предположить, что автор считает свое (достаточно спорное) предположение о реакции девочки самоочевидным из-за переоценки устойчивости и силы сексуальной потребности. Он словно приписывает этой потребности такую же нетерпеливую жадность, какая, как предполагается, присуща стремлению к наслаждению вообще; а говоря точнее, автор уверен, что если у человека перекрывают выход сексуальности, он немедленно должен хвататься за первую попавшуюся возможность для сексуального возбуждения и удовлетворения.

Другими словами, реакции вроде той, которую описывает Радо, конечно существуют, хотя они никоим образом не самоочевидны и не неизбежны; их возникновение предполагает, что мазохистские импульсы существовали и раньше, а сами реакции являются только выражением мазохистских тенденций, а не их основой.

Если следовать за ходом рассуждений Радо, то мы должны только удивляться тому, что мальчики не превращаются в мазохистов. Почти каждый маленький мальчик получает возможность заметить, что его пенис меньше пениса взрослого мужчины. Он воспринимает это как то, что взрослый – отец или кто-то другой – может получить большее удовольствие, чем он сам. Идея о доступности кому-то большего удовольствия должна отравить его наслаждение от мастурбации. Он должен бросить это занятие. Он должен жестоко страдать ментально, а это возбудит его сексуально, он примет эту боль как суррогатное удовольствие и с той поры будет мазохистом. Но это, вроде бы, не часто случается.

И последнее критическое замечание. Допустим, что открытие пениса причиняет девочке жестокие страдания; допустим, что идея возможности большего удовольствия портит впечатление от доступного; допустим далее, что душевная боль возбуждает ее сексуально и она находит в этом суррогатное сексуальное удовольствие, допустим даже справедливость этих спорных предположений, чтобы спросить: что побуждает ее искать удовлетворения в страдании постоянно? Здесь, как мне кажется, есть расхождение между причиной и следствием. Упавший на землю камень останется лежать, пока его не сдвинут. Живой организм, трамвированный в какой-то ситуации, приспособится к новым условиям. Когда Радо предполагает, что в дальнейшем женщина выстраивает защиту от опасности мазохистских побуждений, он не подвергает сомнению длительный характер самих стараний защититься, считая, что силы, мотивирующие это однажды возникшее стремление защититься, остаются неизменными. Одна из величайших научных заслуг Фрейда состоит в том, что он энергично подчеркивал прочность детских впечатлений; но, однако, психоаналитический опыт показывает также, что эмоциональные реакции, имевшие место в детстве, сохраняются на всю жизнь только если их продолжают поддерживать различные динамически важные обстоятельства. Если Радо заранее убежден, что один-единственный болезненный случай, не отвечая внутренним потребностям личности, может оказывать длительное влияние на нее, тогда он, конечно, может высказывать предположение, что, хотя шок миновал, якобы болезненный для девочки факт отсутствия пениса остается, с вытекающим отсюда следствием прекращения мастурбации и устойчивой переориентации либидо в мазохистское русло. Но клинический опыт показывает, что мазохизм у детей никак не связан с тем, мастурбируют они или нет[33], следовательно, разваливается и эта цепь возможных доказательств.

Хотя Радо не предполагает, как Дейч, что такое травматичное событие случается в ходе развития женщины неизменно и неизбежно, он утверждает, что оно не может не происходить «потрясающе часто», и что девочка может, по его предположению, только в виде исключения избежать уготованного ей отклонения к мазохизму. Договорившись до того, что женщина почти всегда должна быть мазохисткой, он сделал ту же ошибку, которую склонны делать терапевты, когда они пытаются объяснить патологическое явление на расширенной базе – а именно, на неоправданном обобщении ограниченных данных. Это, в принципе, та же ошибка, которую делали до него психиатры и гинекологи: Крафт-Эбинг, наблюдая, что мужчины-мазохисты часто играют роль страдающих женщин, говорит о мазохизме, как о роде чрезмерного усиления феминных качеств; Фрейд, отталкиваясь от этого же наблюдения, предполагает существование тесной связи мазохизма и феминности; русский гинеколог Немилов, под впечатлением страданий женщины при дефлорации, менструации и деторождении, говорит о кровавой трагедии женщины; немецкий гинеколог Липман, под впечатлением того, как часто женщины болеют, попадают в несчастные случаи, испытывают боль, предполагает, что уязвимость, раздражительность и чувствительность – основная триада женских качеств.

Таким обобщениям может быть только одно оправдание, а именно, гипотеза Фрейда о том, что нет фундаментального различия между патологическими и «нормальными» явлениями, что патология только отчетливее, как под увеличительным стеклом показывает процессы, протекающие у всех людей. Нет сомнений, что этот принцип расширяет наш умственный горизонт, но нужно осознавать, что и у него есть границы применимости. Это следовало, например, принять во внимание при изучении Эдипова комплекса. Вначале его существование и общий смысл были отчетливо увидены при неврозе. Это знание обострило наблюдательность психоаналитиков, так что они стали различать и более слабые указания на Эдипов комплекс. Затем было выведено заключение, что это универсальное явление, которое только заметнее у невротических личностей. Этот вывод остается достаточно спорным[34], так как этнологические исследования показали, что специфическая картина, обозначаемая термином «Эдипов комплекс», возможно, и не существует в широком диапазоне культурных условий[35]. Нужно, таким образом, сузить данное предположение до утверждения, что этот особый эмоциональный узор отношений между родителями и ребенком возникает только при определенных культурных условиях.

При исследовании женского мазохизма был использован тот же принцип. Дейч и Радо были поражены частотой, с которой они обнаруживали мазохистскую концепцию женской роли у женщин-невротиков. Я думаю, что любой аналитик может провести те же или даже более точные наблюдения с помощью метода Дейч и Радо. Проявления мазохизма у женщин теперь легко обнаруживают в результате наблюдения даже там, где они в ином случае могли бы пройти незамеченными: в социальных столкновениях женщин (полностью вне сферы психоаналитической практики); в изображении женского характера в литературе; при изучении женщин, придерживающихся каких-либо чуждых нам обычаев, например русских крестьянок, которые, по национальной поговорке, не чувствуют, что муж их любит, если он их не бьет. Перед лицом таких свидетельств психоаналитик приходит к выводу, что он столкнулся со всеобщим явлением, действующим на психоаналитической основе с постоянством закона природы.

Односторонность или позитивная ошибка в результатах происходит нередко из-за пренебрежения культурными и социальными условиями, в частности – из-за исключения из общей феноменологии женщин, живущих в иной цивилизации с иными традициями. На русскую патриархальную крестьянку при царском режиме постоянно ссылаются в спорах, чтобы доказать как глубоко врос мазохизм в женскую натуру. Однако эта крестьянка в наши дни превратилась в напористую советскую женщину, которая несомненно удивится, если о побоях заговорят как о признании в любви. Изменения же произошли в культуре, а не в личности женщин.

Вообще говоря, где бы ни возникал вопрос о частоте явления, он подразумевает социологические аспекты проблемы. Отказ психоаналитиков заниматься ими еще не исключает их существования. Отсутствие социологического подхода может привести к неверной оценке значимости анатомических различий и превращению их в причину явления, которое на самом деле частично или даже полностью обусловлено социально. Я думаю, что только синтез обоих условий позволит нам получить полное представление о природе явления.

Для социологического и этнологического подхода были бы уместны следующие вопросы.

1. С какой частотой встречается мазохистская установка по отношению к женским сексуальным функциям в различных социальных и культурных условиях?

2. С какой частотой по сравнению с мужчинами встречается мазохистская установка или проявления мазохизма в различных социальных и культурных условиях?

Если оба исследования покажут, что мазохистская концепция женской роли и решительный перевес общемазохистских явлений у женщин по сравнению с мужчинами имеют место при любых социальных и культурных условиях, тогда и только тогда будет оправдан дальнейший поиск психологических причин такого положения вещей. Если же такой вездесущий женский мазохизм не обнаружится, то от социолого-этнологических исследований хотелось бы получить ответы на последующие вопросы.

1. При каких особых социальных условиях мазохизм чаще связан с женскими сексуальными функциями?

2. При каких особых социальных условиях общемазохистская установка чаще встречается у женщин, чем у мужчин?

Задача психоанализа в таком исследовании – вооружить антропологов психологическими данными. За исключением перверсий и фантазий при мастурбации, мазохистские наклонности и их удовлетворение бессознательны. Антрополог не может их исследовать. Ему нужны критерии, с помощью которых он может идентифицировать и наблюдать внешние проявления, которые с высокой вероятностью указывали бы на существование мазохистских влечений.

По вопросу, касающемуся связи мазохизма с женскими сексуальными функциями, предоставить эти данные сравнительно просто. На базе психоаналитического опыта вполне резонно предположить мазохистские тенденции: – при высокой распространенности функциональных менструальных расстройств, таких как дисменорея и меноррагия; – при высокой распространенности психогенных нарушений при беременности и родах, таких как страх деторождения, беспокойство о нем, боли или применение искусственных средств, чтобы избежать боли; – при высокой распространенности негативной установки по отношению к половой жизни, подразумевающей, что это унижение достоинства женщины, ее эксплуатация.

Эти указания не надо принимать как безусловные, а скорее с двумя оговорками.

1. Кажется, стало уже обычным в психоанализе полагать, что боль, страдание или страх перед страданием обусловлены мазохистскими влечениями или имеют результатом мазохистское удовлетворение. Поэтому я считаю необходимым отметить, что такое предположение все еще требует доказательств. Ф. Александер, например, предполагает, что люди, карабкающиеся по горам с тяжеленными рюкзаками – мазохисты, особенно если есть автомобиль или железная дорога, которые гораздо легче доставят их на вершину. Может, это и так, но чаще причины таскать тяжелые рюкзаки самые прозаические.

2. Страдание или даже причинение себе боли у первобытных племен может быть выражением магического мышления, предназначенным для отвращения опасности и может не иметь ничего общего с индивидуальным мазохизмом. Следовательно, подобные данные можно интерпретировать только на базе достоверных знаний о полном содержании племенной истории.

Задача психоанализа по вопросу, относительно данных, указывающих на общую мазохистскую установку, гораздо труднее, потому что понимание явления в целом еще ограничено. Фактически оно еще не продвинулось дальше утверждения Фрейда, что мазохизм как-то связан с сексуальностью и нравственностью. Остаются открытыми вопросы: является ли мазохизм преимущественно сексуальным явлением, распространяющимся на сферу нравственности, или нравственным явлением, распространяющимся на сферу сексуальности? Являются ли нравственный и сексуальный мазохизм двумя отдельными процессами или только двумя видами проявлений одного процесса? А может быть, мазохизм – это собирательное название ряда очень сложных явлений? Считается оправданным применение этого термина к широкому ряду внешних проявлений, потому что все они обладают общими чертами: склонностью к содержащим страдание фантазиям и сновидениям на тему страдания; к подстраиванию в реальности ситуаций, включающих страдание, или склонность чувствовать страдание в ситуации, не имеющей такого содержания для среднего человека. Страдание может быть и физическим, и психическим. В нем достигается некое удовлетворение или облегчение, и поэтому к нему стремятся. Удовлетворение или облегчение может быть сознательным или бессознательным, сексуальным или несексуальным. Несексуальное назначение страдания может быть самое разное – это избавление от страха, искупление грехов, добывание позволения вновь согрешить, стратегия достижения цели, недостижимой иным путем, непрямые формы враждебности.

Осознание широты спектра мазохистских явлений больше ставит в тупик и вызывает желание поспорить, чем ободряет, и эти общие утверждения, конечно же, мало чем могут помочь антропологам. В их распоряжении, однако, будут более конкретные данные, если отбросить в сторону все научные тревоги об условиях и функциях и сделать базой для исследования антропологов только те видимые установки, которые наблюдаются у пациентов с отчетливыми и разнообразными мазохистскими наклонностями, проявляющимися в пределах психоаналитической ситуации. Для этой цели может пригодиться простое перечисление таких установок без подробного исследования индивидуальных условий, их породивших. Излишне говорить, что не все мазохистские наклонности одновременно присутствуют у каждого пациента, однако синдром в целом столь типичен (как признает каждый психоаналитик), что если некоторые из этих черт видны в начале лечения, можно уверенно предсказать картину в целом, хотя детали могут быть различными. Детали имеют отношение к последствиям явления, к удельному весу мазохистских черт и к особенностям формы и силы защиты, выстраиваемой личностью против своих мазохистских наклонностей.

Давайте рассмотрим, какие данные доступны для наблюдения у пациентов с мазохистскими наклонностями. Основные черты структуры их личности, как я их вижу, примерно таковы.

Существует несколько путей, которыми можно найти успокоение от глубокого страха. Самоотречение – один путь; запрет – другой; отрицание страха и оптимизм – третий путь; и так далее. Быть любимым – особый путь успокоить свой страх, используемый мазохистской личностью. Поскольку такой человек испытывает относительно беспредметную тревогу, он нуждается в постоянных знаках внимания и симпатии, а так как он никогда не верит в эти знаки дольше минуты, то его нужда в любви и дружбе ненасытна. Он, вообще говоря, очень эмоционален в отношениях с людьми, легко привязывается к людям, потому что ждет от них необходимого ему избавления от страха и легко разочаровывается в людях, потому что никогда не получает и не может получить от них ожидаемого. Ожидание или иллюзия «великой любви» часто играет важную роль в его жизни. Так как сексуальность – самый банальный путь к добыванию любви, он склонен переоценивать ее и держится за иллюзию, что в сексуальности – решение всех проблем в жизни. Насколько он сознает свое отношение к сексуальности или насколько легко он устанавливает сексуальные отношения, зависит от его запретов на этот счет. Если у него были сексуальные отношения или попытки их создать, то его история полна «несчастных любовной», его бросали, разочаровывали, унижали и плохо с ним обращались. Во внесексуальных отношениях проявляются те же тенденции: от беспомощности, действительной или придуманной, от самопожертвования и смирения до роли мученика, до унижений, реальных или вымышленных, до оскорблений и эксплуатации. В то время как сам он считает, что он и вправду бестолочь, или что жизнь и впрямь жестока, в психоаналитической ситуации мы видим, что это не факты, а лишь проявления упорной склонности видеть все именно таким образом. Эта склонность, более того, разоблачается в психоаналитической ситуации как бессознательная установка, мотивирующая его провоцировать нападения, чувствовать себя погубленным, опозоренным, разоренным, униженным без всяких реальных причин.

Так как дружба и доброе отношение других людей жизненно важны для него, он легко становится чрезвычайно зависимым, и эта сверхзависимость ясно видна также в его отношении к психоаналитику.

Причина, по которой он никогда не верит никакому реально хорошему к себе отношению (несмотря на то, что он держится за него, но не как за хорошее отношение, а как за страстно желаемое избавление от страха), состоит в его сильно заниженной самооценке; он чувствует себя ничтожным, абсолютно нелюбимым и не стоящим любви. С другой стороны, именно этот недостаток уверенности в себе заставляет его считать, что взывать к жалости и выставлять напоказ свою ничтожность, слабость и страдание – это единственное для него средство завоевать необходимую ему симпатию. Легко видеть, что снижение его самооценки укоренено в параличе того, что может быть названо «адекватной агрессивностью». Под этим я подразумеваю способность к работе, включающую следующие атрибуты: инициативу, приложение усилий, доведение дела до конца, достижение успехов, настаивание на своих правах, умение постоять за себя, формирование и выражение собственных взглядов, осознание своих целей и способность планировать в соответствии с ними свою жизнь[36]. У мазохистской личности обычно в связи с этим имеются разнообразные запреты, возникающие в целом из-за чувства своей незащищенности или даже беспомощности в жизненной борьбе и объясняющие последующую зависимость от других людей и предрасположенность искать у них поддержки или помощи.

Психоанализ раскрывает наклонность к отказу от любого соревнования как доступную наблюдению причину их неуверенности в себе. Их запреты, таким образом, являются результатом усилий поставить препятствие самим себе, чтобы избежать риска соревнования.

Враждебные чувства, неизбежно возникающие на основе таких саморазрушительных наклонностей, также не могут быть выражены свободно, потому что угрожают возможности избавиться от страха, связанной с тем, чтобы быть любимым, главного источника спасения от тревоги. Слабость и страдание, уже выполняющие множество функций, здесь, таким образом, служат еще и для косвенного выражения враждебности.

Мы рискуем совершить грубую ошибку, предлагая подвергнуть антропологическому исследованию этот синдром через доступные наблюдению психологические установки. Мазохистская установка не всегда проявляется как таковая, потому что она часто маскируется защитой и показывается на свет только после того, как защита снята. Так как анализ этой защиты несомненно выходит за рамки возможностей антропологического исследования, за ее проявления будет принято то, чем она выражается внешне (примут за «чистую монету»), и в результате такие случаи мазохистской установки неизбежно ускользнут от наблюдения.

Чтобы избежать ошибки, исследуя только доступную наблюдению мазохистскую установку, безотносительно ее глубинной мотивации, я предлагаю антропологам искать ответы на следующие вопросы: при каких социальных или культурных условиях мы чаще обнаруживаем у женщины, чем у мужчин: – проявление запретов на прямое выражение требования ли агрессии; отношение к себе, как к существу слабому, беспомощному или ничтожному и неявное или явное требование за это внимания к себе и особых преимуществ; – эмоциональную зависимость от противоположного пола; – проявление наклонностей к самопожертвованию, смирению; ощущению, что тобой пользуются, эксплуатируют; перекладывание ответственности на противоположный пол; – использование слабости и беззащитности как средства привлечения и подчинения себе противоположного пола[37].

Помимо этих формулировок, которые являются прямым обобщением опыта работы психоаналитиков с женщинами-мазохистками, я могу предложить некоторые обобщения причин, располагающих женщин к мазохизму. Распространенности мазохизма следует ожидать в культурной среде, где действуют один или более следующих факторов:

– выходы для сексуальности чувств и открытого проявления перекрыты;

– ограничивается число детей, так как рождение и воспитание детей приносит женщине различного рода удовлетворение: дает выход ее нежности, ее желанию чего-то достичь в жизни, поднимает ее самооценку; ограничение в числе детей влияет тем сильнее, чем более социальная оценка женщины зависит от числа ее детей и уровня их воспитания;

– женщина считается существом, которое в целом ниже мужчины, так как это ведет к снижению женской уверенности в себе;

– женщина экономически зависит от мужчины или семьи, так как это способствует эмоциональной адаптации путем зависимости;

– деятельность женщин ограничивается сферами, где все строится на эмоциональных связях: семьей, религией и благотворительностью;

– имеется избыток женщин брачного возраста, особенно, когда замужество предоставляет принципиальную или единственную возможность для сексуального удовлетворения, рождения детей, ощущения защищенности и социального признания[38].

Последнее условие имеет особое отношение к обсуждаемому вопросу, поскольку способствует (как и условия № 3 и № 4) эмоциональной зависимости от мужчины и, вообще говоря, не самостоятельному развитию, а подстраиванию под образцы и стандарты существующей мужской идеологии. Оно является существенным также потому, что привносит в отношения между женщинами особенно сильную установку на соперничество, отказ от которого – важный фактор в зарождении мазохистских тенденций.

Все перечисленные факторы частично совпадают. Так, например, ориентации на соперничество в сексуальной сфере между женщинами будет еще сильнее, если одновременно перекрыты другие выходы для стремления соревноваться, скажем, за высокий профессиональный уровень. Это позволяет предполагать, что мазохистские отклонения в развитии обусловливает не один какой-то фактор, а скорее их взаимодействие и взаимовлияние.

В частности, следовало бы обсудить возможность того, что если в культуре присутствуют некоторые или все перечисленные факторы, то в ней возникают определенные идеологические схемы, касающиеся «природы» женщины, такие, как доктрина о том, что женщина от природы слаба, эмоциональна, наслаждается зависимостью, имеет ограниченную способность к самостоятельной работе и мышлению. Возникает искушение включить в эту категорию и убеждение психоаналитиков, что женщина по натуре – мазохистка. Совершенно ясно, что функция такой идеологии – не только примирить женщину с ее подчиненной ролью, представляя эту роль, как единственно возможную, но также заставить ее поверить, что эта роль – именно то, о чем она мечтала, идеал, за который можно и нужно бороться. Влияние этой идеологии на женщин подкрепляется реально тем, что мужчины чаще выбирают женщин, обладающих этими специфическими чертами. Из этого следует, что эротические возможности женщин зависят от ее соответствия образу, который считается ее «истинной природой». Поэтому не будет преувеличением сказать, что в такой социальной среде мазохистские установки (или, скорее, мягкие формы мазохизма) поощряются у женщин и презираются у мужчин. Такие качества, как эмоциональная зависимость от противоположного пола («цепкость плюща»), погруженность в «любовь», запрет на открытое выражение чувств, на независимое развитие и т. п. считаются весьма желательными у женщин, но позорны и достойны насмешек у мужчин.

Очевидно, что подобные факторы культуры оказывают мощное влияние на женщин. Настолько мощное, что в нашей культуре женщине трудно найти выход и не стать хоть немножко мазохисткой от одного только воздействия культуры, даже без участия факторов анатомически-психологического характера, которые тоже имеют свойство давить на человека.

Некоторые авторы (и Хелен Дейч среди них), обобщив психоаналитический опыт работы с женщинами-невротиками, считают, что возникшие под влиянием культуры комплексы, на которые я здесь ссылаюсь, являются прямым следствием анатомически-психологических характеристик женщины. В общем-то бесполезно спорить с такими обобщениями, пока не проведены уже упомянутые антропологические исследования. Однако давайте рассмотрим особенности соматической организации женщин, которые действительно могут способствовать принятию мазохистской роли. Мне кажется, что почву для произрастания мазохистских явлений могут подготовить следующие анатомически-психологические факторы:

– мужчины в среднем физически сильнее женщин; согласно этнологическим данным, это различие между полами приобретенное, тем не менее, оно существует в наши дни; хотя слабость еще не тождественна мазохизму, осознание своей меньшей физической силы может способствовать появлению эмоциональной концепции мазохистской установки у женщин;

– возможность изнасилования также может вызвать у женщины фантазию о нападении, подчинении, получении ран;

– менструация, дефлорация и деторождение, поскольку это кровавые и болезненные процессы, тоже с готовностью служат реализации мазохистских устремлений;

– биологически обусловленная ассиметрия участия в половом акте также способствует формированию мазохизма; садизм и мазохизм не имеют в своей основе ничего общего с половым актом, но женская роль в половом акте (в женщину проникают) предоставляет больше возможностей для личных ложных истолкований (когда в них есть потребность) своей роли – как мазохистской, а мужской роли – как садистской.

Биологические функции женщины сами по себе не имеют мазохистского подтекста и не ведут к мазохистским реакциям, но если у женщины есть мазохистские потребности иного происхождения, то эти функции легко вовлекаются в мазохистские фантазии, что в свою очередь приспосабливает их для получения мазохистского удовлетворения. Сверх признания возможности некоторой подготовленности женщин к принятию мазохистской концепции ее роли, любые дополнительные утверждения, вроде сродства ее функций и мазохизма, гипотетичны; и такие факты, как исчезновение мазохистских наклонностей после успешного психоанализа или результаты наблюдений над женщинаминемазохистками (которые, в конце концов, существуют), предупреждают нас, что не следует эти элементы подготовленности переоценивать.

Подведем итог. Проблема женского мазохизма не может быть отнесена только к особенностям анатомических, психологических и психических характеристик женщины, но должна рассматриваться как во многом обусловленная культурой или социальной средой, в которой развивалась конкретная женщина-мазохистка. Точный удельный вес каждой из этих двух групп факторов не может быть оценен, пока мы не располагаем результатами антропологических исследований, использующих валидные психоаналитические критерии и проведенных в различных культурах, значительно отличающихся от нашей. Ясно, однако, что важность анатомических, психологически и психических особенностей была некоторыми авторами сильно преувеличена.

Невротическая потребность в любви

(Лекция на собрании Немецкого Психоаналитического Общества 23 декабря 1936 года)

Тема, которую я хочу сегодня предложить вашему вниманию, это невротическая потребность в любви. Я, возможно, не представлю вам новых наблюдений, так как вы уже знакомы с клиническим материалом, который многократно излагался в той или иной форме. Предмет столь обширен и сложен, что я вынуждена ограничиться только некоторыми аспектами. На описании имеющих отношение к этому вопросу явлений я остановлюсь как можно короче, и подробнее – на обсуждении их значения.

Под термином «невроз» я понимаю не ситуационный невроз, а невроз характера, который начинается в раннем детстве и захватывает всю личность, более или менее поглощая ее.

Когда я говорю о невротической потребности в любви, я имею в виду явление, с которым мы встречаемся в наше время в различных формах почти в каждом неврозе, в разной степени осознаваемое и проявляющееся в преувеличенной потребности невротика в эмоциональной привязанности, позитивной оценке окружающих, их советах и поддержке, также как и в преувеличенной чувствительности к фрустрации этих потребностей.

В чем разница между нормальной и невротической потребностью в любви? Я называю нормальным то, что обычно для данной культуры. Все мы хотим быть любимыми и наслаждаемся, если это удается. Это обогащает нашу жизнь и наполняет нас счастьем. В такой степени потребность в любви, или, точнее, потребность быть любимым, не является невротической. У невротика потребность быть любимым преувеличена. Если официант или газетчик менее любезны, чем обычно, невротику это портит настроение. Если на вечеринке не все настроены к нему дружелюбно – тоже. Нет нужды множить примеры, потому что это явление хорошо известное. Разница между нормальной и невротической потребностью в любви может быть сформулирована так: для здорового человека важно быть любимым, уважаемым и ценимым теми людьми, которых он ценит сам, или от которых он зависит; невротическая потребность в любви навязчива и неразборчива.

Невротические реакции лучше всего выявляются при анализе, так как в отношениях пациент – аналитик присутствует одна характерная черта, отличающая их от других человеческих отношений. При анализе относительное отсутствие эмоциональной вовлеченности врача и свободное ассоциирование пациента создают возможность наблюдать эти проявления в более ярком виде, чем это случается в повседневной жизни. Невротические расстройства могут различаться, но мы видим снова и снова, сколь многим пациенты готовы пожертвовать, чтобы заслужить одобрение аналитика, и как они щепетильны во всем, что может вызвать его неудовольствие.

Среди всех проявлений невротической потребности в любви я хотела подчеркнуть одно, весьма обычное для нашей культуры. Это переоценка любви. Я имею в виду, в частности, тип невротических женщин, которые чувствуют себя в опасности, несчастными и подавленными всегда, пока рядом нет никого бесконечно им преданного, кто любил бы их и заботился о них. Я имею в виду также женщин, у которых желание выйти замуж принимает форму навязчивости. Они застревают на этой стороне жизни (выйти замуж) как загипнотизированные, даже если сами абсолютно не способны любить и их отношение к мужчинам заведомо скверное. Такие женщины, кроме того, обычно не способны развивать или реализовать свои творческие возможности, даже если они талантливы.

Существенная характеристика невротической потребности в любви – это ее ненасытность, выражающаяся в ужасной ревнивости: «Ты обязан (а) любить только меня!» Мы наблюдаем это явление у множества супружеских пар, в любовных интригах и даже дружбах. Под ревностью я понимаю здесь не реакцию, основанную на действительных фактах, а именно ненасытность и требование быть единственным предметом любви.

Еще одно выражение ненасытности невротической потребности в любви – это потребность в безусловной любви. «Ты обязан (а) любить меня независимо от того, как я себя веду». Это очень важный фактор, который нужно особенно учитывать при начале анализа. В это время у аналитика может возникнуть впечатление, что пациент как бы провоцирует его, но не с помощью прямой агрессии, а, скорее, всем свои видом вопрошая: «Ты все еще любишь меня, даже несмотря на то, что я такой (ая) противный (ая)?» Такие пациенты реагируют на малейшее изменение голоса аналитика, как бы ища доказательства: «Вот видишь, все-таки ты меня не выносишь». Потребность в безусловной любви выражается также в их требовании, чтобы их любили, даже если они ничего не дают взамен: «Любить того, кто тебе отвечает взаимностью, не так уж сложно, а поглядим-ка, сможешь ли ты полюбить меня, не получая взамен ничего». Даже тот факт, что пациент должен платить аналитику, служит для него доказательством, что изначальное намерение терапевта вовсе не помогать: «Хотел бы помочь – не брал бы денег». Аналогичные взгляды обнаруживаются и в их отношении к собственной любовной жизни; их типичные представления: «Он (а) любит меня только потому, что получает от меня половое удовлетворение». Партнер обязан постоянно доказывать свою «настоящую» любовь, жертвуя своими нравственными идеалами, репутацией, деньгами, временем и т. п. Любое невыполнение этих всегда абсолютных требований интерпретируется невротиком как предательство.

Наблюдая ненасытность невротической потребности в любви, я спрашивала себя – добивается ли невротическая личность любви к себе или на самом деле всеми силами стремится к материальным приобретениям? Не выступает ли требование любви только прикрытием тайного желания что-то получить от другого человека, будь то расположение, подарки, время, деньги и т. п.? На этот вопрос трудно ответить однозначно. Существует чрезвычайно широкий спектр отношений: от действительно страстного желания дружбы, помощи, признания и т. п. до тех случаев, когда вообще отсутствует какая-либо заинтересованность в эмоциональных привязанностях, а налицо лишь стремление воспользоваться другим, вытянуть из него все, что только удастся. И между этими двумя крайностями – все виды переходов и оттенков.

Здесь будет уместно сделать такое замечание. Есть люди, которые сознательно не признают любви, говоря: «Все эти разговоры о любви – просто ерунда. Вы дайте мне что-нибудь реальное!» Как правило, эти люди очень рано столкнулись с жестокостью жизни, и считают, что любви просто не бывает. Они полностью вычеркивают ее из своей жизни. Верность этого предположения подтверждается анализом таких личностей. Если они проходят анализ достаточно долго, они иногда все же соглашаются, что доброта, дружба и привязанность действительно существуют. И лишь тогда, как бы изменяя соотношения в системе сообщающихся сосудов, исчезает их ненасытная страсть к материальным доказательствам чувств. Подлинное желание быть любимым начинает одерживать верх, сперва потихоньку, а затем все явственней и явственней. Существуют случаи, в которых связь между ненасытной потребностью в любви и общей жадностью очень хорошо просматривается. Когда люди с такой характерной невротической чертой ненасытности вступают в любовные отношения, а потом отношения рвутся по внутренним причинам, некоторые начинают очень много есть и никак не могут наесться, набирая за короткий период по двадцать фунтов и даже более. Но они же легко теряют лишний вес, заведя новые любовные отношения. И так повторяется снова и снова.

Другой признак невротической потребности в любви – чрезвычайная чувствительность к отвержению, которая так часто встречается у истерических личностей. Любые нюансы и в любых отношениях, которые можно было бы истолковать как отвержение, они воспринимают только так и отвечают на это проявлениями ненависти. У одного моего пациента был кот, который иногда позволял себе не реагировать на его ласку. Однажды, придя из-за этого в ярость, пациент просто шмякнул кота об стенку. Это достаточно демонстративный пример ярости, которую может вызвать у невротика отвержение.

Реакция на реальное или воображаемое отвержение не всегда настолько очевидна, нередко ее скрывают. В процессе сеансов скрытая ненависть может проявиться в недостатке «отдачи» от пациента, выражаться в форме сомнений в целесообразности анализа или в других формах сопротивления. Пациент может начать сопротивляться, потому что воспринял ваши интерпретации как отвержение. Вы думаете, что дали верное истолкование, а он не видит ничего, кроме критики и осуждения.

Пациенты, у которых мы встречаем непоколебимое, хотя и бессознательное убеждение, что любви не существует, обычно страдали от жестоких разочарований в детстве, которые заставили их вычеркнуть из своей жизни любовь, привязанность и дружбу раз и навсегда. Такое убеждение одновременно служит укрытием от реального переживания отвержения. Вот пример: у меня в кабинете стоял скульптурный портрет дочери. Пациентка призналась, что давно хочет спросить, нравится ли мне он. Я сказала: «Поскольку это изображение моей дочери, то нравится». Пациентку потрясли мои слова, потому что она – не осознавая этого – считала любовь и привязанность пустыми словами. В то время как одни пациенты защищают себя от реального переживания отвержения тем, что решают заранее, что их нельзя полюбить, другие защищаются от разочарования сверхкомпенсацией. Они воспринимают реальное отвержение как своеобразное выражение высокой оценки. Вот три недавних примера из моей практики. Один пациент нерешительно обратился в какое-то учреждение в поисках места, где ему сказали, что эта работа не для него – типичный американский вежливый отказ. Он воспринял это как то, что он слишком хорош для этой работы. Другая пациентка фантазировала, что после сеансов я подхожу к окну, чтобы проводить ее взглядом. Позднее она призналась в сильном страхе перед отвержением с моей стороны. Третий пациент был одним из тех немногих, к которым мне было трудно испытывать чувство уважения. В то время как у него были сновидения, которые ясно указывали на его убеждение в том, что я его осуждаю, сознательно он вполне преуспел в самообмане и считал, что ужасно мне нравится.

Если мы уже осознали, как велика невротическая потребность в любви, сколько жертв хотела бы невротическая личность принять от других и как далеко готов зайти невротик в своем иррациональном поведении, чтобы быть любимым и ценимым, встречать всеобщее одобрение, получать советы и помощь, то мы должны спросить себя теперь, почему ему так трудно добиться всего этого.

Ему никогда не удается достичь того накала любви, в котором он нуждается. И причина одна – ненасытность его потребности в любви, для которой – за редким исключением – всегда будет мало. Если мы пойдем глубже, то мы найдем и другую причину. Это неспособность невротической личности любить.

Любви очень трудно дать определение. Давайте здесь ограничимся общим и ненаучным определением любви, как способности и желания спонтанно отдаваться другим людям, делу или идее, вместо того, чтобы в эгоцентрической манере подгребать все под себя. Невротик к этой отдаче неспособен из-за тревоги и сильной скрытой и явной вражды к окружающим, которую он чаще всего приобрел очень рано и, обычно, из-за дурного с ним обращения. Эта враждебность в ходе развития становилась все больше. Однако невротик из страха перед ней вытеснял ее. В результате, то ли из-за страха, то ли из-за враждебности, он никогда не способен «отдать себя на милость победителя». По той же причине он никогда не способен встать на место другого. Он не задумывается над тем, сколько любви, времени и помощи может или хочет дать ему другой человек – он хочет только всего времени и всей любви! Поэтому он принимает за оскорбление любое желание другого иногда побыть одному или интерес другого к чему-то или кому-то еще, кроме него.

Невротик не отдает себе отчета в своей неспособности любить. Он обычно даже не знает, что он не умеет любить. Иногда, правда, этот факт до некоторой степени осознается. Некоторые невротики даже признают открыто: «Нет, я не умею любить». Однако гораздо чаще невротик живет иллюзией, что он величайший из влюбленных и способен на величайшую самоотдачу. Он будет уверять нас: «Мне легко все делать для других, я не умею делать этого лишь для себя». Но даже если это действительно так, это происходит не из-за природной склонности к материнской заботливости о других, как он считает, а по другим причинам. Это может быть обусловлено его жаждой власти или страхом, что другие не будут его принимать, если он не будет им полезен. Более того, у него может быть глубоко укоренившийся запрет на то, чтобы сознательно желать чего-нибудь для себя, или на то, чтобы желать быть счастливым. Эти табу в сочетании с тем, что по вышеупомянутым причинам невротические личности могут иногда что-то сделать для других, укрепляют их иллюзию, что они умеют любить и любят глубоко. Они держатся за этот самообман, так как он выполняет очень важную функцию оправдания их претензий на любовь. Именно этот самообман позволяет невротику требовать все больше любви от других, а это было бы невозможно, если бы он действительно осознавал, что на самом деле ему на них наплевать.

Эти рассуждения помогают понять иллюзию «великой любви», на которой я не буду сегодня останавливаться.

Мы начали обсуждать, почему невротическим личностям трудно достичь любви, помощи, привязанности, которых они жаждут. Пока мы обнаружили две причины: ненасытность желания быть любимым и неспособность любить самому. Третья причина – непомерный страх отвержения. Этот страх может быть так велик, что часто не позволяет им подойти к другим людям даже с простым вопросом или участливым жестом. Они живут в постоянном страхе, что другой человек их оттолкнет. Они могут бояться даже преподносить подарки – из страха отказа.

Мы имеем много примеров того, как реальное или воображаемое отвержение порождает усиленную враждебность в невротических личностях этого типа. Страх быть отвергнутым и враждебная реакция на отвержение заставляют невротика все больше и больше удаляться от людей. В некоторых случаях участие и дружелюбие облегчают на какое-то время его состояние. Более жестоко невротизированные личности уже не могут принять человеческое тепло. Их можно сравнить с умирающими от голода, которые могли бы взять еду, если бы руки не были связаны за спиной. Они убеждены, что их никто не сможет полюбить – и это убеждение непоколебимо. И проявляется не только в любовных отношениях, а в любой ситуации. Вот пример. Один из моих пациентов хотел припарковаться перед отелем, швейцар подошел ему помочь. Увидев, что к нему идет швейцар, мой пациент в страхе подумал: «Господи, я, должно быть, припарковался не там!». Когда какая-нибудь девушка проявляла дружелюбие и шутила с ним, он считал это сарказмом. Аналитики знают, что если такому пациенту сделать искренний комплимент, например, о его уме, он будет убежден, что вы действуете только из терапевтических побуждений и не поверит вашей искренности. Недоверие это может быть в большей или меньшей степени сознательным.

Дружелюбие может вызвать особенно сильную тревогу в случаях, близких к шизофрении. Мой коллега, имеющий большой опыт работы с шизофрениками, рассказывал мне о пациенте, который иногда просил его о внеочередном сеансе. Имея определенный опыт, мой друг каждый раз делал недовольное лицо, рылся в записной книжке и ворчал: «Ну хорошо, так и быть, приходите…». Он играл эту роль каждый раз, потому что знал, какую тревогу может посеять дружелюбие в таком человеке. Подобная реакция часто бывает и при неврозах.

Пожалуйста, не путайте любовь с сексом. Одна пациентка как-то сказала мне: «Я совсем не боюсь секса, я ужасно боюсь любви». И в самом деле, она едва могла выговорить слово «любовь», и делала все, что было в ее силах, чтобы держать внутреннюю дистанцию от людей, проявляющих это чувство. Она легко вступала в сексуальные отношения и достигала оргазма. Эмоционально, однако, она оставалась очень далека от своих мужчин и говорила о них с такой степенью отстраненности, с которой обычно обсуждают автомобили.

Этот страх перед любовью заслуживает более подробного обсуждения. По сути, такие люди защищаются от своего страха перед жизнью – их основной тревоги, поэтому они запирают все двери и сохраняют свое ощущение защищенности тем, что отказываются выйти наружу.

Часть проблемы – это их страх перед зависимостью. Так как эти люди действительно зависят от любви других и нуждаются в ней, как в воздухе, опасность попасть в мучительное зависимое положение действительно очень велика. Они тем более боятся любой формы зависимости, что убеждены во враждебности к ним других людей. Одна молодая девушка до начала анализа несколько раз завязывала любовные отношения более или менее сексуального характера, и все они кончались ужасным разочарованием. Всякий раз она была глубоко несчастна, погружалась в ощущение собственного ничтожества, чувствовала, что может жить только для этого человека и вся ее жизнь потеряна без него. На самом же деле она совершенно не была привязана к своим мужчинам и не испытывала к ним никаких особых чувств. После ряда таких переживаний ее позиция изменилась на противоположную, на сверхтревожный отказ от любой возможной зависимости. Чтобы избежать этой опасности, она полностью отключила свои чувства. Все, чего она хотела теперь – это получить власть над мужчинами. Иметь чувства или показывать их стало для нее слабостью и подлежало осуждению. Этот страх распространялся и на аналитика. Я начала работать с ней в Чикаго, потом я переехала в Нью-Йорк. Не было причин ей не отправиться со мной, так как она могла работать и в Нью-Йорке. Однако то, что ей пришлось отправиться туда из-за меня, так мучило ее, что она три месяца донимала меня, постоянно жалуясь, какое мерзкое место Нью-Йорк. Мотив был такой: никогда не уступать, никогда ничего не делать для другого, потому что это означает зависимость и потому опасно.

Есть и более важные причины, по которым невротику так трудно найти удовлетворение. Но я хотела бы прежде перечислить те типичные для него пути к удовлетворению, которые, думаю, хорошо вам знакомы. Основные средства, которыми невротик пытается достичь удовлетворения своей потребности в любви – это: привлечь внимание к своей собственной любви, воззвать к жалости к себе и… угрожать.

Первое означает: «Раз я так тебя люблю, то и ты должен любить меня» [что, как мы знаем, вовсе не является обязанностью – М. Р.]. Форма может быть разная, но занимаемая позиция почти общая. Это очень распространенная установка на любовь.

Все мы знакомы с их взыванием к жалости. Оно предполагает полное неверие в любовь и убежденность в базисной враждебности всех людей вокруг, поэтому невротик исходит из того, что только подчеркиванием своей беспомощности, слабости и жалкой участи можно чего-нибудь добиться.

Последний довод – это угроза. Как в берлинской поговорке: «Люби меня, а не то убью». Мы сталкиваемся с таким отношением достаточно часто, как при анализе, так и в повседневной жизни. Это могут быть открытые угрозы причинить вред другому или себе; сюда же относятся угрозы самоубийства, угрозы подорвать репутацию и т. п. Они могут быть замаскированными – выражаясь, например, в форме болезни – когда какое-то из любовных желаний не удовлетворено. Бессознательно реализуемые угрозы могут приобретать самые замысловатые формы.

Мы наблюдаем их бесчисленное разнообразие в любовных связях, браках и отношениях врач – пациент.

Как может быть понята эта невротическая потребность в любви с ее постоянной преувеличенностью, патологической навязчивостью и ненасытностью? Есть различные возможности истолкования. Многие считают, что это не более чем инфантилизм, но я с этим не согласна. По сравнению с взрослыми, дети действительно больше нуждаются в поддержке, помощи, защите и тепле – Ференци написал много хороших статей на эту тему. Это естественно, потому что дети беспомощнее взрослых. Но здоровый ребенок, растущий в доме, где с ним хорошо обращаются и он чувствует себя желанным, где по-настоящему теплая атмосфера – такой ребенок вполне сыт любовью. Если он упал, он пойдет к маме за утешением. Но ребенок, намертво вцепившийся в мамин передник, – уже невротик.

Можно подумать, что невротическая потребность в любви – это выражение «фиксации на матери». Это вроде бы подтверждается сновидениями, в которых прямо или символически выражается желание припасть к материнской груди или вернуться в материнскую утробу. История детства таких лиц действительно показывает, что они или не получили достаточно любви и тепла от матери, или что они уже в детстве были вот так компульсивно к ней привязаны. В первом случае невротическая потребность в любви – выражение упорно сохраняющегося желания во что бы то ни стало добиться материнской любви, которая не была в детстве предоставлена им свободно. Это, однако, не объясняет, почему такие дети не принимают другое возможное решение – удалиться от людей, а настойчиво выдвигают требование любви. Во втором случае можно подумать, что это прямое повторение цепляния за мать. Такое толкование, однако, просто отбрасывает проблему в более раннюю фазу, не решая ее. По-прежнему требуется объяснение, почему ребенку с самого начала это было так необходимо? Какие динамические факторы поддерживают в дальнейшей жизни установку, приобретенную в детстве, или делают невозможным уход от инфантильной установки? В обоих случаях вопрос остается без ответа.

Во многих случаях очевидным истолкованием кажется то, что невротическая потребность в любви – это выражение особенно сильных нарциссических черт. Как я указывала ранее, такие люди реально не способны любить других. Они настоящие эгоцентрики. Я думаю, однако, что слово «нарциссический» надо употреблять очень осторожно. Есть большая разница между себялюбием и тревожной эгоцентричностью. Невротики, о которых я говорю, имеют какие угодно, но только не хорошие отношения с самим собой. Как правило, они относятся к себе как к злейшему врагу и нередко открыто бранят себя. Как я покажу позже, они нуждаются в любви для того, чтобы ощутить себя в безопасности и поднять свою заниженную самооценку.

Есть еще одно возможное объяснение – это страх утраты любви, который Фрейд полагал присущим женской психике. Действительно, страх потерять любовь у женщин очень велик. Возникает, однако, вопрос, не нуждается ли в объяснении само явление такого страха? Я считаю, что оно может быть понято, только если мы узнаем, какое значение придает человек тому, что его любят.

Наконец, мы должны спросить, не является ли преувеличенная потребность в любви реальным либидонозным феноменом? Фрейд, несомненно, ответил бы утвердительно, для него сам по себе аффект – результат недостижимости сексуальной в своей основе цели. Хотя мне кажется, что эта концепция, мягко выражаясь, не доказана. Этнологические исследования указывают на то, что связь между нежностью и сексуальностью сравнительно позднее культурное приобретение. Если рассматривать невротическую потребность в любви как явление, в своей основе сексуальное, трудно будет понять, почему оно встречается и у невротиков, живущих вполне удовлетворительной половой жизнью. Более того, эта концепция неизбежно приведет нас к тому, чтобы рассматривать в качестве сексуальных феноменов не только стремление к дружеской привязанности, но также стремление получать советы, защиту, признание.

Если мы подчеркиваем ненасытность невротической потребности в любви, то все явление представляет собой, в терминах теории либидо, выражение «оральной эротической фиксации» или «регрессии». Эта концепция говорит о готовности свести сложнейший комплекс психологических явлений к физиологическим факторам. Я считаю, что такое предположение не только несостоятельно, но и затрудняет наше понимание психологических явлений.

Не говоря даже о валидности таких объяснений, следует признать, что все они страдают однобокостью, фокусируясь только на одной стороне явления, будь то стремление к привязанности или ненасытность, зависимость или эгоцентризм. Нам трудно при этом увидеть явление в целом. Мои наблюдения в аналитической ситуации показали, что все эти многосложные факторы – только разные проявления и выражения одного явления. Мне кажется, что мы сумеем понять явление в целом, если увидим в нем один из путей защиты себя от тревоги. Все эти люди, как правило, страдают от повышенной базальной тревоги, и вся их жизнь показывает, что их нескончаемый поиск любви – только еще одна попытка смягчить эту тревогу.

Наблюдения, проведенные в аналитической ситуации, ясно показывают, что увеличение потребности в любви наступает, когда на пациента давит какая-то особая тревога, и исчезает, когда он осознает эту связь. Так как анализ неизбежно пробуждает тревогу, пациент пытается снова и снова вцепиться в аналитика. Мы можем наблюдать, например, как пациент, находясь под прессом вытесняемой ненависти против аналитика, переполняется тревогой и начинает в такой ситуации искать его дружбы или любви. Я считаю, что большая часть того, что называют «позитивным переносом» и интерпретируют как первоначальную привязанность к отцу или к матери, на самом деле – желание найти защиту и успокоение от тревоги. Девиз такого поведения: «Если ты любишь меня, ты меня не обидишь». Как неразборчивость при выборе объекта, так и навязчивость и ненасытность желания становятся понятны, если мы увидим в них выражение потребности в успокоении. Я считаю, что значительной части зависимости, в которую так легко иногда попадает пациент при анализе, можно избежать, если выявить эту связь и раскрыть ее во всех деталях. По моему опыту, мы быстрее подойдем к реально волнующим пациента проблемам, анализируя потребность пациента в любви именно как попытку оградить себя от тревоги.

Очень часто невротическая потребность в любви проявляется в форме сексуальных заигрываний с аналитиком. Пациент выражает через свое поведение или сновидения, что он влюблен в аналитика и стремится к некоторого рода сексуальной вовлеченности. В некоторых случаях потребность в любви проявляется прямо или даже исключительно в сексуальной сфере. Чтобы понять это явление, мы обязаны помнить, что сексуальные стремления не обязательно выражают половую потребность как таковую – проявление сексуальности может также представлять вид ориентации на контакт с другим человеком. По моему опыту, невротическая потребность в любви тем охотнее отливается в форму сексуальности, чем тяжелее складываются эмоциональные отношения с другими людьми. Когда сексуальные фантазии, сновидения и т. п. появляются на ранних стадиях анализа, я принимаю их как знак того, что этот человек полон тревоги и его отношения с другими людьми никак не складываются. В таких случаях сексуальность – один из немногих, а может быть и единственный мост, перекинутый к другому человеку. Сексуальные стремления к аналитику быстро исчезают, когда их интерпретируют как потребность в контакте, основанную на тревоге, и это открывает путь к проработке тревог, которые и явились причиной прихода к аналитику.

Такое истолкование помогает нам понять некоторые случаи к злейшему врагу и нередко открыто бранят себя. Как я покажу позже, они нуждаются в любви для того, чтобы ощутить себя в безопасности и поднять свою заниженную самооценку.

Излагая проблему кратко, я лишь скажу, что люди, чья невротическая потребность в любви выражается через сексуальность, склонность вступать в одну связь за другой, как будто под принуждением. Они и не могут вести себя по-другому, потому что их отношение с другими людьми слишком разлажены. Поэтому они так тяжело переносят половое воздержание. Все, что я до сих пор говорила о людях с гетеросексуальными наклонностями, применимо и к людям с гомосексуальными и бисексуальными тенденциями. Большая часть того, что кажется гомосексуальными склонностями или интерпретируется таким образом, на самом деле нередко является выражением невротической потребности в любви.

И, наконец, связь между тревогой и преувеличенной потребностью в любви приводит нас к новому пониманию Эдипова комплекса. Фактически, все проявления невротической потребности в любви можно обнаружить в том явлении, которое Фрейд описал как Эдипов комплекс: привязанность к одному из родителей, ненасытность потребности в любви, ревность, чувствительность к отвержению и сильная ненависть в ответ на отвержение. Как вы знаете, Фрейд считал Эдипов комплекс филогенетически детерминированным в своей основе. Наш опыт работы со взрослыми пациентами, однако, заставляет нас задуматься над тем, насколько эти детские реакции, прекрасно описанные Фрейдом, обусловлены тревогой, возникающей уже к этому периоду времени. Этнологические наблюдения позволяют усомниться, что Эдипов комплекс – биологически детерминированное явление (учитывая факты, на который уже указывали Бем и другие). История детства невротиков, у которых особенно сильна привязанность к отцу или к матери, всегда полна таких обстоятельств, которые вызывают у ребенка тревогу. Чаще всего в таких случаях ребенка запугивают, а это пробуждает в нем враждебность и одновременно – снижает его самооценку. Я не могу сейчас подробно обсуждать причины, по которым вытесненная враждебность легко приводит к тревоге. В самом общем смысле можно сказать, что у ребенка возникает тревога, потому что он чувствует, что выражение его враждебных побуждений угрожало бы его безопасности и всему существованию.

Этим последним замечанием я вовсе не отрицаю существования и важности Эдипова комплекса. Я хотела бы только понять, насколько универсально это явление и до какой степени оно обусловлено невротичностью родителей.

И, наконец, я хочу кратко пояснить, что я понимаю под повышенной базальной тревогой. В смысле «тревоги живого существа» (Angst der Kreatur) – это общечеловеческое явление.

У невротика эта тревога преувеличена. Кратко ее можно описать как чувство беспомощности во враждебном и всесильном мире. По большей части, человек не осознает эту тревогу как таковую. Он отдает себе отчет в ряде тревог самого разного содержания: страх перед грозой, страх перед улицами, боязнь покраснеть, страх заразиться, страх перед экзаменами, страх перед железной дорогой и т. п… Эти страхи, конечно, жестко определяются спецификой каждого конкретного случая. Но если мы посмотрим глубже, мы увидим, однако, что все эти страхи происходят от повышенной базальной тревоги.

Есть различные пути защитить себя от базальной тревоги. В нашей культуре чаще всего встречаются следующие способы. Первый – невротическая потребность в любви, девиз которой, как уже упоминалось: «Если ты любишь меня, ты меня не обидишь». Второй – подчинение: «Если уступать, всегда делать то, что от тебя ждут, никогда ничего не просить, никогда не сопротивляться – никто тебя не обидит». Третий путь был описан Адлером и в особенности Кюнкелем. Это компульсивное стремление к власти, успеху и обладанию под девизом: «Если я всех сильнее и выше, меня не обидишь». Четвертый путь – это эмоциональное дистанцирование от людей как способ достижения безопасности и независимости. Одна из важнейших целей такой стратегии – стать неуязвимым. Еще один путь – это судорожное накопительство, которое в таком случае выражает не патологическое стремление к обладанию, а желание обеспечить свою независимость от других.

Очень часто мы видим, что невротик избирает не один путь, а пытается смягчить свою тревогу самыми различными путями, часто противоположными и даже взаимоисключающими. Чаще всего это в свою очередь приводит к новым неразрешимым конфликтам. Как мне представляется, одним из самых типичных невротических конфликтов нашей культуры является конфликт между судорожным, безумным желанием всегда быть первым и одновременно – стремлением быть всеми любимым.

Эта лекция основана на книге автора «Невротическая личность нашего времени» (1937).

Примечания

1

Перевод Ф. Миллера.

2

Парестезия – в данном контексте извращение полового влечения, то есть возбуждение половой жизни неестественными, неадекватными раздражениями.

3

Альфред Бине (1857–1911), фр. психолог. – Перев

4

Ты менее Макбета, но и больше.

Без счастья, но счастливее его.

Ты предок королей, но не король.

(Акт I, Сцена 3. Пер. Б. Пастернака).

5

Позже, в работе «Некоторые психические следствия анатомического полового различия» (1925, G.W. 14), Фрейд попытается вновь осмыслить эту первую фазу фантазии битья на основании недавно введенного в психоаналитическую теорию понятия «зависти к пенису», на которой основывается ревность вообще как черта женского характера: «Пока мне еще не был ясен этот источник ревности и я занимался рассмотрением фантазии „ребенка бьют“, столь часто встречающейся у девочек, я построил первую ее фазу, в которой ее значением было то, что другой ребенок, соперник, навлекающий на себя ревность, должен быть бит. Эта фантазия представляется неким реликтом фаллической фазы у девочки. Удивительная одеревенелость, которая столь поразила меня в монотонной формуле „ребенка бьют“, допускает еще одно особое толкование. Ребенок, которого бьют-ласкают, в конечном счете мог быть не чем иным, как клитором, так что на самом низком уровне это заявление будет содержать в себе признание в мастурбации, которая осталась связанной с содержанием этой формулы, начиная от ее истоков в фаллической фазе и вплоть до позднейшей жизни». (S. 26). – Перев.

6

Продолжение см. в работе «Распад Эдипова комплекса» (1924).

7

См. 29 Лекцию по «Введению в психоанализ» (М., 1989), с. 312. – Перев.

8

См. об этом в работе «Экономическая проблема мазохизма» (1924).

9

Ср. «Формулировки относительно двух принципов психического процесса» (G.W.8).

10

Фрейд возвращается к этой мысли в «Очерке психоанализа».

11

См. выше, раздел VI статьи «Ребенка бьют».

12

Любопытно, что Фрейд выделяет это «geknebelt sein», подчеркивая тем самым бессловесность мазохиста, точнее его инфантильность (лат. infans букв, «не обладающий даром речи»).

13

См. З. Фрейд. «Психология бессознательного». М., 1989, с. 173.

14

Ср. гл. IV «Я и Оно», а также гл. VI «По ту сторону принципа удовольствия».

15

Это выражение используется Фрейдом в поздней статье о «Конечном и бесконечном анализе» (1937), но еще в своем «Проекте» 1895 года он говорил об «обуздании» воспоминаний (часть III, раздел 3, в: Aus den Anfangen der Psychoanalyse, London, 1950).

16

Подробности о «смешении» (Vermisckung) и «расслоении» (Entmischung, англ. defusion) см. «Я и Оно» (гл. 3 и 4).

17

См. «Инфантильную генитальную организацию» (1923).

18

Ср. «Три очерка» в: З. Фрейд «Психология бессознательного», М., 1989, с 164–165.

19

Во втором издании «Толкования сновидений» Фрейд называет «духовными» («ideelle») мазохистами лиц, «которые ищут для себя удовольствия не в причиняемой им физической боли, но в унижении и душевном мучении» (1909, S. 114).

20

«Я и Оно» (1923), [гл. V].

21

Чувства «не совсем правильно» называть «бессознательными», см. «Я и Оно»: З. Фрейд. Психология бессознательного, М., 1989, с. 430.

22

См. «Я и Оно», гл. III.

23

Эта мысль намечена в статье «Невроз и психоз» (1924) (G. W. 13).

24

«Я и Оно» (1923).

25

О «категорическом императиве» Фрейд говорит также в «Я и Оно» (гл. III и V).

26

«Тотем и табу», раздел IV (1912-13).

27

Фрейд редко использует термин imago (впервые – в статье «О динамике перенесения» (1912, G. W. 8), где он указывает, что позаимствовал его у К. Г. Юнга, который сам ссылается на одноименную новеллу швейцарского писателя Карла Шпиттлера).

28

Ср. «Я и Оно»: «Чем больше человек ограничивает свою агрессию вовне, тем строже, т. е. агрессивнее, он становится в своем Я-идеале… чем больше человек овладевает своей агрессией, тем больше возрастает склонность его идеала к агрессии против его Я» (З. Фрейд. Избранное, London, 1969, с. 181). К этому парадоксу Фрейд возвращается в статье «Несколько добавлений к толкованию сновидений в целом», раздел В (1925, G. W. 1) и полнее обсуждает его в VII гл. работы «Нездоровье в культуре» (1930, G. W. 14).

29

См. VII гл. «Нездоровья в культуре».

30

Хорни, безусловно, умышленно примитивизирует существовавшие в раннем психоанализе схематические упрощенные представления, и делает это, по-видимому, отчасти в силу ее соперничества в области женской психологии с уже многократно упомянутой Хелен Дейч

31

Дейч X. «Женский мазохизм и его отношение к фригидности» Intern. Zeitschr. f. PsychoanaL, II (1930)

32

Радо Ш. «Страх кастрации у женщины». Psychoanalytic Quarterly, III–IV (1933)

33

Согласно сообщению Давида М. Леви, который приводит в пример клинические случаи девочек, фантазирующих о собственном избиении во время мастурбации. Он утверждает, что ему не известно ничего о прямой связи между мазохизмом и отсутствием генитальных манипуляций.

34

Автор имеет в виду полемику, существовавшую на период написания этой книги и связанную с публикацией упоминаемой ниже работы Ф. Бема

35

Бем Ф. «Об истории Эдипова комплекса». Intern. Zeitschr. f. PsychoanaL, I (1930)

36

В психоаналитической литературе Шульц-Хенке в работе «Судьба и невроз» делает особое ударение на патогенетической важности запретов в этом отношении.

37

Читателя-психоаналитика удивит, что, перечисляя все эти факторы, я не ограничилась теми, которые оказывают влияние только в детстве. Нужно принять во внимание, однако: – девочка вынужденно чувствует влияние этих факторов только опосредованно – через влияние, которое они оказали на женщин ее окружения; – хотя мазохистская установка (как любая невротическая установка) создается, в основном, в детстве, в среднем случае все определяют условия дальнейшей жизни, если, конечно, условия детства не были так суровы, что только они одни определенно ответственны за формирование характера.

38

Мне приходит в голову, что социальная регуляция, такая, как устройство браков семьями, сильно смягчила бы действие этого фактора. Это рассуждение также проливает свет на предположение Фрейда о том, что женщины, в общем, ревнивее мужчин. Утверждение, возможно, справедливо для немецкой и австрийской культуры, однако неубедительным кажется, что ревнивость женщин проистекает из чисто индивидуальных анатомически-физиологических источников (зависть к пенису). Хотя это и может быть именно так в частных случаях, но обобщение, сделанное независимо от социальных условий, вызывает те же самые, ранее уже приведенные, возражения.

Content

Зигмунд Фрейд, Карен Хорн и, Рихард фон Крафт-Эбинг
50 оттенков боли. Природа женской покорности

Рихард фон Крафт-Эбинг

Предисловие к первому изданию монументального труда психиатра «Половая психопатия»

Парестезия полового чувства (извращение полового влечения)

Садизм

Связь активной жестокости и насилия со сладострастием

Символический садизм

Мазохизм

Пассивное бичевание (флагеллация) и мазохизм

Символический мазохизм

Мысленный мазохизм

Попытка объяснения мазохизма

Мазохизм и садизм

Зигмунд Фрейд

«Ребенка бьют»: к вопросу о происхождении сексуальных извращений

I

II

III

IV

V

VI

По ту сторону принципа удовольствия

I

II

III

IV

V

VI

VII

Экономическая проблема мазохизма

Карен Хорни

Проблема женского мазохизма

Невротическая потребность в любви

Примечания